Татьяна Ставицкая

Хореограф

h-moll Amoroso. Ostinato[1].

* * *

Он сказал, что его окликнули. Назвали по имени. Даже если не назвали, то все равно он сразу понял, что пришли именно за ним, по его душу.

Я не сразу узнаю абонента – во взаимосвязи, в интонации. Это может быть кто угодно. Кто угодно, только не он – коллекционный экземпляр моей личной человекотеки. Но на дисплее – его имя. Значит, ошибка исключена. И в этом кроется занятный парадокс: мне не составит труда распознать его сценическую лексику, манеру, но сейчас я не узнаю его речь, слова не складываются в знакомый образ, потому что в моем представлении он – воплощение прочности: габбро, базальт, полнокристаллическая глубинная порода! Он – Марин Великолепный, взнуздавший удачу, погонщик тучных стад Фортуны! (Нагишом, два холста 220х175, масло, Ион Попеску, Тимишоара, частное собрание).

А теперь за ним пришли.

Минувшей зимой, в начале декабря, мы виделись в Париже, во Дворце Конгрессов. После спектакля он в радостном возбуждении фонтанировал энергией, был отменно остроумен и замечательно красив.

А теперь за ним пришли.

По его душу.

Все было диковинным в тот день: и то, что он говорил, и то, что сделал потом, и то, в чем он не захотел признаться даже самому себе.

Пожалуй, было непростительной ошибкой потерять его из виду на полгода. Однако жизнь моя полнилась разнообразными проектами, целиком занимавшими время и мысли, и поездка в Россию была посвящена подготовке международного конкурса артистов балета, информационным спонсором которого выступало наше издание. Плотный рабочий график включал серию консультаций и просмотров. Но он позвонил, и отказать ему было немыслимо. С коллекциями всегда так. Бывает, повезет встретить чудесную вещь вроде салфетницы лиможской эмали или веджвудского молочника эпохи Регентства на блошином рынке Бердмонси ранним утром в пятницу, но, к досаде, нет при себе наличных, и пока размышляешь, знак это или невезение, пока решишься и найдешь банкомат, находки уплывут в руки перекупщиков и будут втридорога перепроданы на Портобелло. И вот я уже переношу запланированные визиты, рассыпаясь в извинениях, отговариваясь внезапным нездоровьем ради встречи с редким экземпляром, с предметом моего увлечения, пока он не достался вместе со своим телефонным биполярным расстройством кому-нибудь другому.

Мы встретились в кофейне, как было условлено. В белой хлопковой рубахе без воротника – на восточный манер, в пестрых шальварах и кожаных сандалиях с тонкими тиснеными союзками, с амулетом на шее и «фенечками» на тяжелых запястьях, он производил впечатление транзитного пассажира индийских авиалиний, бог весть как и зачем занесенного в вечернюю Москву. Мне показалось, что облик его таит в себе подвох, как любая публичная декларация: долю вынужденной лжи, наивно-спасительной полуправды, потому что все эти легкомысленные наносы слишком очевидно контрастировали с его настроением. Подозрение мое не замедлило оправдаться. Вдруг оказалось, что выбранное место совсем не к случаю: его нервировало звяканье посуды, тарахтение кофемолки, возбужденный летучий говорок посетителей. Он был напряжен и мрачен. Никогда прежде мне не случалось видеть его в таком состоянии. От него всегда веяло силой, заставлявшей внимать ему и повиноваться. Впрочем, он не злоупотреблял. Но все, что с некоторых пор происходило в его жизни, творилось его волею и под его контролем. А тут его накрыло (раздражение ли? беспокойство?), и он не мог справиться с собой. Пришлось покинуть заведение, унося в ноздрях пряный аромат боливийской арабики – единственный трофей, в личной таре.

Мы побрели в сторону Большой Ордынки – где-то там он приткнул свой автомобиль. Уличные фонари освещали высокий свод его бритой головы с татуировкой дракона за ухом, длинные ноги выносили вперед, и мне никак не удавалось поравняться с ним. Казалось, он погружен в свои думы и едва ли помнит о моем присутствии за своей спиной. Хотелось крикнуть ему, Гулливеру, лилипутское «Гекина дегуль!», но то ли голос подвел, то ли самомнение возразило, что-де лилипутского во мне ничего и нет. Разве что место в ранжире статусных персон.

Конечно, возникнуть в прайм-тайм в общественном месте, зиять там своей внутренней растерзанностью с налетом костюмированной драмы было, на мой взгляд, опрометчиво. Публичность – тяжкий крест, на котором распята твоя репутация. Ежемоментно ты рискуешь стать посмешищем или изгоем. Общество строго надзирает за твоей моралью и бесконечно провоцирует. Тебя припрут к стенке по какому-нибудь вздорному поводу и мордуют, мордуют, изничтожая тонкое, восприимчивое, чем работает творческий человек. И все силы уходят в наращивание брони. Потому что ты не принадлежишь обществу. Ты стремишься к уединению ради внутреннего тока мыслей и подробного переживания чувств. Ты – семя Космоса, из которого должен пробиться пурпурный благоуханный цветок.

На этой патетической ноте мои размышления были прерваны.

– Скажи, тебе когда-нибудь приходилось испытывать запредельно сильное влечение?

Говорят ли об этом вот так: на ходу, без возможности перевести дух, заглянуть собеседнику в лицо? Нуждался ли мой спутник в ответе на самом деле? Наша встреча была для меня желанной, хоть и неожиданной, но мне и в голову не могло прийти, что поводом к ней может послужить столь интимный предмет. Во мне зрело беспокойство, но теплилась надежда, что все обойдется, и речь пойдет о вещах профессиональных. Но он ждал. И мне пришлось добывать из себя какие-то осторожные слова, чтоб не попасть впросак, ошибившись в контексте.

– Скажем так: мне случалось влюбляться. Но ты же не обо мне собирался говорить?

– Я хочу быть правильно понятым.

Ах, вот оно что! Кажется, он оговаривал условия сделки, не поинтересовавшись моим желанием участвовать в ней!

– Видишь ли, я не знаю, что в твоем понимании правильно, поэтому не могу ничего гарантировать.

Наверное, это была не та степень лояльности, на которую он рассчитывал. Какой выразительной сделалась его спина! Словно всю тяжесть предстоящего разговора он нес в гору на своих плечах. Он опасался быть неправильно понятым! А кто может похвастаться пониманием, даже самыми близкими? Я не могу. Мелькнула трусливая мысль сбежать под благовидным предлогом, чтобы не услышать нечто такое, что может в дальнейшем помешать мне искренне улыбаться ему при встрече. Мы ведь никогда не были близкими друзьями. Общение наше следовало отнести скорее к разряду деловых: несколько удачных интервью, дюжина вдумчивых рецензий на его спектакли в европейской прессе и что-то общее в эстетическом восприятии мира – вот и все мои заслуги перед ним. Но, быть может, человек, усердно и кропотливо вникавший в творчество хореографа и его мотивы, не успевший разочаровать близким знакомством, вызывал доверие и питал его надежды на понимание и сочувствие. Но как удалось ему загнать меня в роль истца и ответчика одновременно?

Мы познакомились лет десять назад, когда он только начинал свое восхождение. Уже тогда он был личностью яркой, незаурядной, но в превосходной степени вменяемой – всегда точно знал, чего хочет, и добивался своего. И это ему почти ничего не стоило. Ему повезло: в забрезживших лучах иллюзорной свободы он в одночасье стал остромодным, о нем заговорили. Нет, дело, конечно же, не только в благоприятных обстоятельствах. Ему, несомненно, была присуща некая пассионарность, за ним шли с восторгом, ему верили безоговорочно. И он находил это справедливым и закономерным. Одним своим присутствием он повышал статус и рейтинг любого места и мероприятия, будь то международный конкурс, фестиваль или телешоу. Тем не менее, в его речах никогда не звучал апломб «звезды» или пафос «творца». Он просто и буднично говорил, что служит в театре, и чувствовал себя уверенно и комфортно в своей профессии и на той планке, до которой смог подняться.

Мне казалось, что я хорошо его знаю. Его человеческой натуре были свойственны изысканные излишества барокко, чувственность Ар-нуво. (Мне попадались его изящные, пикантные мадригалы, опубликованные возбужденным и польщенным адресатом). Тем неожиданней выглядела откровенная плакатность его творчества, подчеркнутая супрематической сценографией. Меня восхищала его уверенность в своей правоте. Он был не из тех художников, которые трудно живут, терзаются в каждый момент своей жизни от невозможности выговориться до конца, от сомнений в правомерности того, что делают, от ужаса перед тем, что лезет изнутри на люди. Он был свободен от подозрений в несовершенстве всего, созданного им.

Вместе с тем что-то не давало мне покоя в его творчестве – в содержании, объеме и ценности понятия, обозначаемого этим термином: что-то, в чем не удавалось разобраться и уличить его. Быть может, меня смущали его «подпорки» из классических сюжетов, перелицованных и сдобренных буффонадой. В его спектаклях отсутствовала какая-то важная составляющая. Попытки вычленить существенное и значительное всякий раз приносили лишь своеобразие языка его пластики. Не возьму на себя смелость утверждать, что это абсолютно новый язык (на этом языке уже несколько десятилетий говорят хореографы на Западе), но все же присутствует в его постановках некий индивидуальный акцент, который и делает его манеру узнаваемой. И это – немало. Тем не менее меня не покидало ощущение манипуляторства и производности. Памфлет и феерия с примесью эротики, не оправданной собственной авторской идеей хореографа. Впрочем, дело могло быть не в нем, а во мне, в моем извечном коллекционерском стремлении иметь только подлинники и остерегаться подделок, в опасении обмануться изделием ловкого имитатора. Следует признать, мой интерес к нему отчасти и объяснялся именно желанием понять, что с ним не так.

Я попробую пояснить свою мысль на примере. Совсем недавно на одной из европейских площадок мне довелось увидеть по-настоящему шокирующее зрелище. То, что поначалу воспринималось глубочайшим моральным падением, граничило с величайшим гуманистическим прорывом – снятием запретов с табуированных на сцене тем. Автор постановки нашел смешное в трагическом, поколебал устои. Обнаженные (если не считать черной кожаной «сбруи»), пленительно прекрасные танцовщики обоего пола с «парализованными» конечностями и прочими «отклонениями от физической нормы», минималистичная сценография со специфическим реквизитом – пародией на секс-игрушки в виде шестов, торчащих из паха, свисающие с колосников конструкции из черной кожи и металлический турник на сцене – все это являло андеграундную психосексуальную субкультуру, воплощенную так чувственно, ярко, смешно и филигранно, что у зрителей (свидетелей) через некоторое время пропало желание протестовать. Постановка выглядела эстетской дружеской подначкой, и персонажи – не изгои, парии и маргиналы, а принятые в общий людской круг равноправные его члены. Если допустимо подшучивать над здоровыми, то почему в этом отказано людям с физическими особенностями? В этом не было намерения оскорбить. Спектакль как раз напоминал, что какими бы ограниченными ни были физические возможности человека, ему присущи те же потребности, в том числе сексуальные, что и здоровым людям, со всеми сопутствующими фантазиями на этот счет. Это было мощно. Сумасшедший гротеск и какой-то другой, запредельный, уровень взаимоотношений хореографа с миром. Допустимость этого, его право на существование определялось не социальными институтами и мнением общественности, не государственными органами надзора, а исключительно мировоззрением и решимостью творца. Его личной свободой выбора. И это неизбежная моральная проблема, потому что сохранение творческой индивидуальности заставляет талантливого режиссера или хореографа каждый раз решать для себя вопрос: «быть или не быть?».

Но вернемся к нашей истории. По всей видимости, хореограф пытался оценить, гожусь ли я на роль благонадежного слушателя. И, возможно, отсутствие всяких гарантий с моей стороны он истолковал как искреннее участие без привкуса праздного любопытства. Вдруг поинтересовался, есть ли у меня с собой диктофон (есть ли у меня с собой диктофон!) и, получив утвердительный ответ, позвал к себе домой.

Что ж, я люблю рассматривать чужие дома. Человек «проговаривается» своим жилищем, его оформлением и предметным рядом: уликами тайных пороков и страстей, приметами странных увлечений или простительных слабостей – и зачастую оказывается совсем не тем, кем хочет казаться и за кого себя выдает. Возможно, мне посчастливится понять о нем что-то важное из контекста его личного пространства. Но свидетельства его драмы, такие очевидные для меня теперь, когда я все знаю, не были мною опознаны несмотря на то, что маркеры возникали повсюду. Даже свежая побелка стен с холодком мнимой влаги не задала нужное направление моим мыслям. Возможно, чем больше мы оснащены теоретическим инструментарием, тем меньше способны видеть суть. Мы производим замеры, систематизируем в таблицы и карты, но живое ускользает от нас.

Квартира оказалась съемной, позволявшей очередной раз начать жить с чистого листа, без предательских следов былых мытарств и обманутых надежд (если таковые случались в его жизни), и даже без наград – овеществленных подтверждений триумфа. Отсутствие хлама, накопленного оседлой жизнью, так же много говорит о человеке, как и накопления. Например, о нежелании укореняться.

Белёные, лишенные декора стены обозначали условные границы временного бытования – линию одностороннего размежевания личности с обществом. Здесь не было ничего, нанесенного случаем или модой. Всё отвечало личным потребностям обитателя без заботы о стилистической целостности, без намерений произвести впечатление на пришельца: очень специальное, любовно отобранное, призванное служить. Точно так, по моим наблюдениям, хореограф относился и к окружающим его людям – любовно отобранным, а затем призванным служить ему.

Сюжетно все функциональное нутро обращено было к couchette замысловатой барочной формы. Смысл этой конструкции состоял исключительно в том, чтобы подчеркнуть ее одноместность. Да и черт знает, как на ней следует сидеть, чтоб было удобно! Только прилечь а-ля князь Гагарин в парадном неглиже в ожидании визитеров: в курительной шапочке, атласном шлафроке, посасывая мундштук кальяна.

– Место сброса, – пояснил хореограф, не вдаваясь в подробности.

Что он сбрасывал тут? Какое-нибудь специфическое электричество, возникавшее от трения с людской средой?

Стереосистема премиум класса соседствовала с тонконогой консолью, увенчанной фигуркой многорукого Шивы, танцующего на поверженном асуре. Бронзовая статуэтка, несмотря на очевидный сувенирный характер, навеяла вопросы: как именно поклоняются экзотическим божествам в центре Москвы? Возносят молитвы? Приносят жертвы? На какие алтари? Есть у меня подозрение, что предмет культа на самом деле – никогда не сувенир. Это церковный мерч и ритейл, но при том еще и метка, и ловкое приобщение к культу посредством коммерции и туризма. Мне случалось встречать в домах предметы культа доколумбовой Америки – вывезенные из Мексики или Перу в качестве сувенира богато инкрустированные, не распознанные покупателем страшные орудия жертвоприношений вроде ритуального ножа Туми, которым отсекалась голова жертвы. Любой выбор, на мой взгляд, не случаен, а чем-то продиктован, пусть даже сиюминутным увлечением вещью, на которую отозвалось что-то внутри. Я полагаю, что каждая вещь, к которой потянулась рука, есть наше неосознанное откровение. Что принесет хореографу его многорукий бог?

Рядом с Шивой отливала бледной зеленью китайская селадоновая вещица, о назначении которой судить не берусь, с крышечкой, подглазурной росписью и признаками архаики. Внутри оказалась плоская створка ракушки – ничего особенного, чем-то памятная пустяковина, быть может, подобранная под настроение. Людям отчего-то бывает свойственно хранить материальные свидетельства счастливой поры. У меня тоже найдется пара каштанов с одной приятной прогулки по осеннему Риму. Я люблю перекатывать их в руке подобно китайским массажным шарикам, кои в случае необходимости и при должном умении могут послужить смертоносным оружием.

На журнальном столике, попирая счета за комфортный быт, теснились неровным строем фотографии в рамках – вероятно, с его недавней, пропущенной мною премьеры. Он брал их в руки, всматривался, выверяя безупречную геометрию поз (отношений). Быть может, думал уже о следующей постановке, надеясь превзойти в ней саму безупречность. Он ведь никогда не возвращался к выпущенному в мир спектаклю с целью что-то подправить. Он заболевал новым.

Сквозь стеклянные дверцы книжного шкафа проглядывали знакомые корешки изданий, выдававших художественные предпочтения человека профессии, его свободные воззрения и особый вкус. Над единственным креслом – массажным, высокотехнологичным, как космический тренажер, помещался портрет хореографа, подаренный труппой к минувшему, пока еще совсем скромному юбилею – сорокалетию. Выполненный не с натуры, а с известной черно-белой фотографии, растиражированной интернет-изданиями, он странным, почти мистическим образом превратил человека в раздумьях в человека, замышляющего что-то. Не исключаю, что этому способствовал авторский экспрессивный широкий штрих, вносивший динамику и некоторую нервозность.

Человек в кресле и его портрет отражались в старинном зеркале глубокой синевы, приобретенном, он уточнил, не только ради насущных нужд, но и за волнующую параболу модерна в обрамлении. И той, удвоенной зеркалом, пары достаточно было ему для бесед и внутреннего диалога. Таким беседам, надо полагать, в немалой степени способствовал бар из массива андаманского падука, заряженный неплохой коллекцией вин, сложенный по всем правилам, с пониманием и уважением к процессу – предмет в доме бесспорно уместный, превращающий рядовую пьянку в достойное с эстетической точки зрения занятие.

Он следил за моими перемещениями, как следят за рукой хирурга при пальпировании живота: в ожидании острой боли в найденной точке. Возможно, его приглашение отнюдь не подразумевало столь тщательный осмотр, а было продиктовано лишь желанием поговорить в комфортной обстановке. Мне пришлось закруглиться, подведя вполне ожидаемый промежуточный итог: весь представший передо мной антураж свидетельствовал о подчеркнутой обособленности хореографа, его рациональном эгоизме – базисном жизненном и ценностном выборе – возможно, ради сохранности индивидуального, личностного. Хореограф был в этом смысле бесконечно дорог себе.

Миновав закрытую дверь спальни (я очень скоро пожалею, что мне не хватило дерзости открыть ее в поисках источника неуёмного, почти маниакального стремления хореографа каждой постановкой превращать сцену в эрогенную зону), мы осели в ухоженной кухне, относящей в Прованс парой-тройкой цитат: мятным цветом стен, потертостями и кракелюрами на крашеных белых фасадах мебели, льняными занавесками – как будто принадлежащей совсем другому дому и другим людям. Некоторое время он не мог собраться с мыслями и приступить к рассказу. Отвлекался на несущественное, словно пытаясь оттянуть начало болезненной процедуры. Угощал чилийским мерло, говорил, как мне помнится, что квартира эта принадлежит его знакомым, которые обустраивали ее для себя, да вдруг сорвались в ветреный город Сан-Франциско – жить набело. Там морские львы греются на старых причальных мостках и из них не устраивают цирк. На заданный из обывательского любопытства вопрос, планирует ли он обзавестись, наконец, собственной квартирой, он отвечал, что квартирам предпочитает замки, и один у него уже есть – родовой. И еще обмолвился, к моему удивлению, что содержит в замке некую группу лиц и почитает это своим долгом прошлому. Откуда мне в тот момент было знать, что «замок с группой лиц» окажется двойным дном его творчества? А может, и… дикой фантазией? Но это – к слову. Речь пойдет о другом.

В открытое окно вваливался густой аромат цветущей во дворе липы. На столе лежал диктофон, укоризненно светил зеленым глазом. Хореограф разливал по чашкам кофе, производя много лишних движений, оглядывался в поисках чего-то (ложек, сахарницы, спасения?), руки – беспомощные… Он походил на глыбу, зацепившуюся за край скалы, готовую сорваться. Как тут не подтолкнуть?

– Марин, не вибрируй, приступай.

Он усмехнулся – быть может, из-за неверно выбранной мной интонации.

– Ты не поверишь, но – совершенно клинический случай! Даже не знаю, с чего начать.

Прозвучало как отказ от ответственности, как внезапное желание отстраниться, дистанцироваться, превратить свою историю в анекдот. Ах, какая досада! Но его вымученная улыбка разъехалась в гримасу, сделав вдруг таким незнакомо некрасивым, каким он никогда не позволял себе быть на людях: шумерским человеком-ящером с отвисшей тяжелой челюстью. Похоже, он уже плохо себя контролировал.

– Ччерт! Я не думал, что это будет так тяжело… Совсем как тогда. Когда я понял, что совсем пустой. Что от меня ничего не осталось. Когда я весь растворился в нем, а он ушел! И унес меня в каждой своей клетке. В клетках! Как скопище диковинных зверей. Моих зверей! Передвижной зверинец гастролирует!

Ему было жаль своих «уехавших диковинных зверей»? Он стремился выкарабкаться из постигшего его творческого кризиса? Или дело было совсем в другом – в том неназванном, который ушел?

– Ну, уехали одни звери, заедут другие. Я уже слышу отдаленный рык.

Моя наивная попытка свести потерю к пользе успеха не имела. Он выругался, снял свои щегольские очки, ополоснул под краном лицо, не вытирая, сел за стол напротив меня и наконец заговорил. Старательно восстанавливал последовательность событий, пытался дословно воспроизвести разговоры и даже истолковать их в свою пользу, возможно, переосмысливая заново наверняка уже не впервые. Мне хотелось расцепить его руки, чтобы он сделал глубокий вдох, чтобы речь без наскоро возведенных плотин зазвучала свободно под напором его внезапно прорвавшихся чувств. Но, к моему удивлению, он на каждом повороте сооружал новую запруду, будто боялся, что его захлестнет и он утонет, не успев завершить начатое. «Запруды» эти показались мне более поздними его рассуждениями и доводами, не тогдашними, и встроенными в рассказ вместо тех, спонтанных, – возможно, жалких и неубедительных, которые ему хотелось подменить продуманными, чтобы сохранить лицо (перед кем?) или придать своей роли в той истории дополнительный вес или вовсе иной окрас.

– В общем, с меня впервые в жизни спросили по-настоящему. И я оказался не готов. Я ведь думал, что ничего никому не должен… Только себе. Я должен был состояться в наилучшем для себя качестве! И все! Нет, даже не так. Я хотел заниматься любимым делом, тем, что я умею, и получать за это хорошие деньги. Чтобы жить так, как я хочу! Чтобы никто не посмел… Чтобы уехать, если прижмет. Ты не думай, что дело только в нем. Но он… он вытолкнул меня… голого… на люди. Образно говоря. Ты знаешь, когда у меня появился свой театр, я еще не совсем понимал, как со всем этим управляться, и страшно напортачил. Я даже подумал, что меценат, который взялся содержать театр, пожалел, что вложился именно в меня. Поставил на меня. И тогда отец дал мне книжку, где автор рассказывал, как определяется цена капитана дальнего плавания. Сказал, что это применимо к любому руководителю. Так вот, однажды, находясь в иностранном порту, он услышал, что хороший капитан стоит три миллиона долларов, и заинтересовался, откуда взялась эта цифра. И оказалось, что она складывается из опыта аварийных ситуаций. Из опыта крушений и спасения. Фактически – из суммы ущерба! Представляешь? Меня это потрясло! То есть! Человек, ни разу не переживший крушение – личное или профессиональное – вообще ничего не стоит! Я в тот раз смог вырулить. Не без потерь, конечно. Но это был полезный опыт.

– Ты уже чувствуешь себя дорогим капитаном?

– Нет. Я чувствую себя разбитым кораблем. Обломками. От слова «облом». Из-за личного крушения.

Мне было неловко от вида его мокрого лица и побелевших костяшек сцепленных пальцев, от всей этой фантасмагории зверинцев и кораблей, а главное, от того, что он посвящал меня в свои интимные переживания. Он извлекал вонзившиеся в память осколки угодившего в него снаряда: слова и словечки, жесты, интонации, оттенки эмоций – все эти подробности были ему бесконечно дороги и еще горячи. Иногда он бросался уточнять сказанное, и приоткрывалось то, что он аккуратно обходил прежде, закладывая сомнительные виражи. Хотел ли он моего сострадания или только благожелательного внимания? Временами его повествование обрастало излишками смыслов, и во мне зрела уверенность, что на самом деле все было проще, грубее, физиологичнее.

К утру мы оба устали, сидели в наполненной новым ощущением тишине, не глядя друг на друга. И тогда он попросил меня написать об этом книгу, ничего не меняя, кроме имен. Представьте, не биографию – историю взлета, творческое кредо и жизненный меморандум (что было бы уместно, своевременно и логично), а вот эту странную историю своего умопомрачения.

– Господи, зачем тебе это? – вырвалось у меня недоуменное и бестактное.

– Послушай, – сказал он, – послушай, мне надо как-то отделить это от себя. Вынуть из себя и сложить в книгу, чтобы оно зажило отдельной жизнью, не имеющей отношения ко мне. Потому что я хочу вспомнить, кто я. Освободить место для себя. И мне необходим энергетический ресурс на новое воплощение, на трансляцию нового себя!

Меня поразили эти слова. Чего он точно никогда не делал, так это не «транслировал себя»! Надо было что-то решать. Да он и не оставил мне выбора. Он уже сделал его за меня, избрав своим духовником. Однако это не лишало меня творческой самостоятельности и возможности поставить условием, что я покажу ему книгу уже изданной. И он согласился. Какой же это соблазн – чужое доверие! Мне так хотелось поделиться своими многолетними наблюдениями за ним, тем, что по соображениям морально-этическим не следует помещать рядом с его настоящим именем в прессе, но представляет собой именно тот биомеханизм, который рождает художественный замысел и вдыхает в него жизнь. И вот представился случай! Да, он не был для меня близким человеком. Он был объектом моего пристального внимания, профессионального интереса, а теперь еще и заказчиком.

Мне пришлось уплотнить рабочий график и еще несколько вечеров посвятить нашим встречам, теперь уже на летней площадке тихого кафе. К ногам липли пыльные клочья свалявшегося тополиного пуха, на столики пикировали воробьи, заглядывали в опустевшие чашки, клевали край недоеденного киша, кося круглыми настороженными глазками. Поваренок в фартуке и колпаке выпекал на уличной печке оладьи, источавшие запах ванили – городская идиллия в мягких лучах затяжного невзрачного московского заката. А мне предстояло писать о в кровь разорванном горизонте под барабанный бой. Помилуйте, мне не знакомы такие страсти! Я в этом смысле – по другую сторону рампы!

– Вот и хорошо. – сказал он. – Я хочу посмотреть на это со стороны. Понять хочу, в словах ли дело или в том, что происходило вне слов.

Отчего-то мне слабо верилось в успех возложенной на меня миссии. Это было слишком откровенным, совсем свежим, не перебродившим еще, не настоявшимся. Израненное чужое нутро, живое, пульсирующее – не дотронуться, а предстояло тщательно препарировать, изучать под микроскопом и складывать в слова то, не уловленное диктофоном, человеческое – отчаянное и бессильное – что он порой выражал больными глазами, мрачной усмешкой.

Меня смущал повышенный гормональный фон всей этой истории и противоречия в суждениях хореографа, раздражал высокопарный временами слог, беспокоила необходимость пересказывать, о чем думали и что чувствовали герои, все эти «он спросил, он ответил». Не нравились жаргонизмы, но, возможно, они несли эмоцию нужного градуса, наиболее близко и полно выражали отношение героев к происходящему. Прямая речь выпадала из чувственного контекста, но он требовал сохранить ее до последней буквы – надеялся когда-нибудь найти в ней разгадку, потому что язык тела обещал совсем другое. Он ведь был профессиональным знатоком и толкователем языка тела! Помнил ли он в тот момент, что этот язык, как и любой другой, может не только выявить смысл, но и скрыть его? На этом языке тоже можно лгать. И еще из-за этической невозможности задать прямой вопрос любые попытки пересказа казались мне бессмысленными. Разве не правильней было бы написать такую книгу самому?

– Да пойми ты! За меня сейчас думает больная обезьяна! Так не должно было случиться! И писать – это пережить еще раз. Я не смогу.

Он объяснял, что ему даже пришлось поменять всю свою парфюмерию – с запахом накатывало, говорил, что ему тогда показалось, что они разбились друг об друга, а потом сложили себя заново, по кускам, плохо пригнанным, с кривыми трещинами, из которых сочится и сочится какая-то дрянь – не то гной, не то сукровица, и каждый вышел из этой истории совсем другим, не таким, каким был прежде. И спрашивал меня, заглядывая в глаза:

– Или это произошло только со мной? Со мной одним? Это я разбился об него?

Мне захотелось сказать ему что-то в утешение.

– А может, эти трещины – твое расширение? Как «Expansion» Пэги Брэдли.

Это прекрасное творение было нашим общим с ним воспоминанием и грандиозным впечатлением, когда мы однажды случайно встретились в Нью-Йорке, в бруклинском парке. Оно озаряло уверенностью, что внутренний свет человека, личности, способен преодолеть условности, помочь вырваться за пределы очерченного обстоятельствами круга. Мы были буквально контужены мощью идеи и эстетикой ее воплощения! Позднее скульптура канула в частную коллекцию. Есть в этом что-то, по моим меркам, преступное: изъять из общечеловеческого достояния, лишить надежды и воли к преодолению. Но тогда, под сильнейшим ее воздействием, мы весь вечер не могли наговориться и расстаться. А теперь он только усмехнулся.

– Скажи, сквозь мои трещины лучится яркий свет?

И вдруг вскипела затаенная обида.

– Почему он решил проделать этот фокус именно со мной? Маленький говнюк… гадкий клоун… Он прошел через меня… И перемолол… Я до сих пор чувствую себя фаршем.

Ох уж эти творческие личности… Умеют же себя накрутить! Раз за разом они проверяют себя на разрыв. Им непременно надо раскачать свою нервную систему, как дворовые качели, довести амплитуду своих эмоций до пиковых значений – такова их природа.

В облаке своих крепких духов, в чаду своих переживаний хореограф цеплялся за привычные метки наружного мира. Взгляд его застревал в знакомом пейзаже, где жил своей островной жизнью Храм Вознесения Господня у Никитских Ворот, как створный знак в устье Бульварного кольца, где изо дня в день старушка-прихожанка отвоевывала у сорняков грядку за оградой храма Феодора Студита, а мимо проносился нескончаемый поток автомобилей тех, кому не до храмов, не до старушек, не до грядок и не до драм именитого хореографа. И была в картинке некая послойность непересекающихся плоскостей. Сегодня он неминуемо напьется – под любимую музыку, один на один со своим правильным баром, в своем космическом кресле, весь сосредоточенный на себе, всецело принадлежащий самому себе. Быть может, это принесет ему облегчение.

Он провожал меня мокрым после дождя бульваром. Шел молча, наблюдая за цветной бумажкой, которую ветер, будто дразня, волочил перед нами по асфальту – какой-то рекламный постер (точнее, половина разорванного постера), слетевший, должно быть, с неположенного места, куда его наклеили самочинно, смытый коротким яростным летним ливнем или сорванный ответственной рукой и брошенный в наказание за самоуправство под ноги прохожим – чтоб затоптали. Впрочем, мне не было никакого дела до печальной судьбы чьей-то афишки, но Залевский вдруг поднял ее, неловко отряхнул и сказал:

– Возьми. Это он.

В моих руках оказалась правая сторона разорванного лица. Кому и чем мог досадить музыкант, с которым так немилосердно обошлись? В этом нервном разрыве мне почудилась чья-то торопливая преднамеренность, как будто левая сторона лица была совсем другой, и тогда некая (быть может, метафизическая) асимметрия могла разоблачить человека, сделав тайное явным. Например, фрагмент капюшона популярной молодежной куртки мог оказаться островерхим шлемом храмовника – тайного потомка тамплиеров, унаследовавшего не злато, а десятивековую идею и повинность – необходимость борьбы за свой храм, и тогда под шлемом вспыхнет яростным блеском дамасская сталь пронзительного взгляда. Или капюшон обернется облачением монаха, и живая мерцающая голубизна беспредельно ласковых глаз вдруг превратится в сизые тени под потухшими глазами. Или капюшон окажется красным клобуком палача. Или вовсе приключится какая-нибудь чертовщина.

Можно сказать, что наша история в тот момент обрела полудокументальный визуальный ряд и половину имени, о котором мы все-таки умолчим. К тому же хореограф велел мне оставить героя совсем без имени.

– Есть такая теологическая трактовка, – сказал он, – дать имя означает спасти. Но, чтобы дать имя, сначала надо познать объект, потому что знать имя объекта означает знать его сущность. А если ты знаешь истинное имя объекта, ты можешь его подчинить.

– Что-то вроде «не познан, не назван – не существует»? А скажи, я правильно тебя понимаю: ты не стал его спасать, потому что не смог … э-э-э… подчинить?

Он смотрел в сторону, будто не хотел больше видеть меня, словно то, что содержалось теперь в моей памяти и моем диктофоне, инфицировало меня и представляло для него опасность рецидива. Его организм так и не выработал антитела. И он задраивал люки перед погружением в новую жизнь.

– Я до сих пор не знаю, кто он. – сказал хореограф. – И ты никак его не называй. Родители всех как-то называют, а настоящее имя надо заслужить самому.

Ну, что ж, как там у Рильке?

«…Его метаморфоза

жива в природе. И не надо знать

иных имен. Восславим постоянство.

Певца зовут Орфеем…»

Прежде, чем расстаться, мне захотелось уточнить кое-что, показавшееся вдруг важным.

– Марин, почему ты остановил свой выбор на Шиве? Почему не Будда? «Пламенеющий лингам»? Секс-символ индуистского мира? Это и есть причина?

– А зачем мне Будда с его аскезой? Шива танцует, источая радость и веселье. Но в конце танца может запросто разрушить Вселенную.

Миром правят амбиции! И в творчестве в том числе. Каждый постановщик полагает, что в своем спектакле он создает мир с нуля. По своему образу и подобию. И продает на него билеты.

Ощущение какой-то внутренней погрешности в исповеди хореографа вскоре заставило меня искать других участников тех событий. Беседовали они со мной то неохотно, то вдруг горячо оправдываясь, сведениями делились скупо, но все же, из уважения к моему заказчику, приоткрыли некоторые обстоятельства, сделавшие картину полной. Или почти полной. Во всяком случае, история зазвучала более объемно и полифонично. Не удалось поговорить только с главным героем, поэтому противовесом рассказу хореографа служили лишь эмоциональные пояснения подруг юноши, более похожие на попытку защитить его.

Хореограф… Стоило ли заблуждаться на его счет? Он, конечно же, лукавил. Но писал свое полотно кистью собственного гипертрофированного эстетизма, что до некоторой степени искупало его прегрешения перед истиной. Впрочем, он никому не должен правды, даже себе. Быть может, он выстраивал свою версию, подгонял под нее событийный ряд, стремясь найти оправдание себе. Но так ли важна правда событий, если есть правда чувств? И если бы не принципиальная нестыковка в его рассказе, ломавшая логику, обусловленную социальным опытом, история, вероятно, и не заслуживала бы внимания. Мне же остается только сожалеть, что ему не хватило смелости написать от первого лица, без моего стороннего взгляда и интерпретаций. К тому же мне мешал постер, потому что на нем был человек post factum. И мне было отчаянно трудно принять на веру кое-что из услышанного и почти невозможно остаться беспристрастным хронистом.

И вот еще что: какой-то мотив раз за разом вплетался, но быстро таял в его горячечном рассказе. Это не давало мне покоя. И вдруг ускользавшая, тонувшая в любовных перипетиях тема при расшифровке записи сделалась, наконец, различимой и… убийственной для хореографа.

1

Почему бы не начать с Парижа – города во всех смыслах мужского? Париж у каждого свой, и в восприятии хореографа он всегда был определенно мужским. Гендерная принадлежность города не исчерпывалась его эрегированным Эйфелевым символом (в каждом городе найдется какой-нибудь достопримечательный елдак, вроде исторического столпа), а относилась скорее к человеческому его насыщению. Вдали от делового Дефанса праздные мужчины Парижа проводят время в кафе. Из года в год там циркулируют одни и те же разговоры: за кого голосовать на предстоящих муниципальных выборах, как уберечься от агрессии обдолбанных подростков-иммигрантов, кто из легионеров PSG не оправдал ожиданий. Будничные опасения и привычные беспокойства имеют здесь вкус охлажденного шабли, аквитанского овечьего сыра, деревенского паштета с хрустящей корочкой, etc. Мужской Париж умеет производить впечатление и бездельничать со вкусом. Но Залевский был уверен, что думы молодых парижан, например, вон тех парней за длинным столом у окна, в отличие от разговоров, наверняка, были иного свойства: где взять деньги, как произвести нужное впечатление на кредиторов, чтоб отсрочили, на соседку, чтоб дала за одни только влажные глаза, на хозяев съемной квартиры, чтоб не выгнали за долги и не пришлось искать другую – в совсем уж криминогенном районе; на торговца подержанными авто и мотоциклами, чтобы добиться дисконта, и опять – где взять деньги, если их нигде больше не дают. Молодым нужны деньги.

Хоть и не был этот город отправной точкой нашей истории, но благодаря своему вкусу и колориту должную роль в ней сыграл – внезапной вспышкой в памяти и принятым решением. Итак, беглый, почти пунктирный очерк героя в декорациях буржуазного и относительно спокойного Семнадцатого округа – Батиньоль-Монсо.

Пасмурным декабрьским утром Марин Залевский проверил содержимое портмоне и отсчитал несколько купюр. Разбудив уличного музыканта, накануне (по дороге с банкета) обаявшего его влажными глазами и ироничным напевом электроскрипки, выразил скромную благодарность и деликатно, но категорично выставил красавца за порог. Он улыбнулся, вспомнив, как убеждал своих артистов непременно взять скрипача с собой в Москву, чтобы тот играл на сцене, да что там! – поставить балет о парижском уличном музыканте! И скрипач, сложив свой реквизит, потащился за ними в отель, едва ли понимая, сколь блистательные уготованы ему перспективы, и охотно поднялся в номер Залевского. Был ужасно мил.

Окна номера выходили на узкую рю Лежандр, казавшуюся сонной и малолюдной. Здесь, спускаясь в табачную лавку на углу, Марин не встречал туристов, поэтому все вокруг выглядело ортодоксально парижским, органичным, побуждало пропитаться атмосферой, чтоб проступало наружу от одного только внутреннего импульса. Ему, космополиту с тремя паспортами в кармане, хотелось вжиться в Париж, примерить его на себя – по размеру ли – и, возможно, когда-нибудь связать с этим городом свой новый творческий виток.

Гастроли выдались нервными. Прокатчик торговался, экономил на всем: от авиабилетов эконом-класса до второразрядной гостиницы с репутацией клоповника (к счастью, не подтвердившейся), с футболом нон-стоп на широкой плазме в лобби и бессменным симпатягой-алжирцем за стойкой. При входе несли вахту гостеприимства не швейцары в ливреях, а вазоны с торчащими из них кустиками неузнанных растений, попрысканных по случаю приближающегося Рождества пенопластовым «снегом» (какая в том Париже зима?) Компанию вазонам составляла неустойчивая цилиндрическая пепельница и оглушительно зеленый мусорный контейнер. Залевский мог бы, конечно, истребовать для себя пятизвездочные апартаменты, но считал необходимым находиться рядом с труппой, контролировать и подстегивать своих артистов, нагнетать атмосферу, делиться своей жизненной энергией. Он принадлежал к редкой породе людей, обладающих врожденной способностью абсорбировать из внешней среды энергии больше, чем это требуется только для личного, и насыщал ею пространство вокруг себя. К тому же, весь набор удобств, потребный цивилизованному человеку, присутствовал и в этом отельчике, а декларация статуса и прочая пыль в глаза были хореографу чужды. Как и любому, чей родовой титул, а также ранг в профессиональной иерархии столь высоки, что отпадает необходимость совать их в нос общественности по любому поводу.

Перед скромным гостиничным завтраком (кофе с молоком, круассан, джем, можно повторить) Залевский нежился в ванне, приправленной снадобьями и присадками, сулящими телу молодость и пригожесть. Он умел и любил заниматься своим телом. Содержимое ванны выглядело именинным пуншем: пузырились солевые «бомбочки», радужно мерцали на поверхности воды пятна косточковых масел. Средь стружек имбиря и сушеных апельсиновых колец, охотно отдававших свой аромат, дрейфовали лепестки, собранные с роз, которыми его одарила публика. В голове еще не отзвучали медь оркестра и звон фужеров триумфальной ночи, что задавало настроению бравурность, а телу – вибрацию. Пожалуй, ничто не вдохновляло, не побуждало его к творчеству так сильно, как ухоженное, хорошо вылепленное тело.

Перед погружением в ванну хореограф придирчиво осматривал себя в зеркале в поисках свежих следов безучастного времени – свидетельств полураспада: надеялся, что на сей раз вышла поблажка. Но щетина на крутом подбородке лезла с проседью, лучики морщин вокруг глаз наводили на мысль о необходимости инъекций, как бы он ни относился к таким вещам ранее, а овал лица напоминал о незыблемости закона земного притяжения. Подступало время неравной борьбы публичного человека с возрастом за подобающий вид. И когда-нибудь (конечно же, еще не скоро) ему потребуется много мужества, чтобы прекратить завороженно и с ужасом год за годом наблюдать порчу собственной плоти и достойно принять неизбежное. Это в человеческих силах? Впрочем, с чего бы ему волноваться на этот счет так рано? Он вступил в красивую пору зрелости, несуетных осмысленных деяний, продуктивного труда. Такие вещи долго держат творческого человека в хорошей форме.

Изменения происходят медленно. Ослабленное зрение длит иллюзии. Он догадывался, что уже образовалось нечто неуловимое, что отличало его тело, хоть и тренированное, но сорокалетнее, от молодого тела: некие визуально читаемые отметины длительной амортизации. Несколько сожалел об утраченной четкости очертаний, что, впрочем, милосердно прощал себе, понимая, что уходит счастливое беззаботное время, когда, глядя в зеркало, не требуется ничего себе прощать.

Ухоженное тело по-прежнему исправно служило ему, легко преодолевая нагрузки. И не было никакой трагедии в том, что он сейчас одинок. Недавние отношения исчерпали себя и уже не приносили ничего, кроме физического удовлетворения. Не искрило. И нечего было переливать в творчество. Два прекрасных тела остыли друг к другу, а сцена требует повышенной температуры. Творчество, считал Залевский, это вообще пограничное состояние. То, что благовоспитанный обыватель (потребитель изысканных зрелищ) не позволяет себе на людях, творческий человек стремится вызвать в себе всеми средствами – накрутить себя до высокого эмоционального градуса, до истерики, до нервного срыва. Потому что творить можно только кипящей кровью! Так что длить эту скуку не было никакого резона, как когда-то и его абсурдный ранний брак, когда он вдруг понял, что не создан для семейной жизни, и его потребности выходят далеко за ее границы и не исчерпываются одной женщиной, да и одними только женщинами. Он был всеяден. Он многое в жизни делал исключительно ради расширения своего чувственного опыта, менял рамки допустимого. Секс с мужчинами он любил за его откровенную брутальность, за преодоление, за первый вдох от первого прикосновения, за все особенное, за вспышку ярости и ощущение борьбы, за внезапную податливость партнера и его смирение – до желания прильнуть к груди словно в мольбе о пощаде, за безусловное подчинение партнера. За modus vivendi и status quo – он любил прекрасное, но в личном желал располагать той степенью свободы, которая не накладывала на него обязательств.

Поборник и ревнитель красоты во всех смыслах и сферах, истинной красоты, а не мнимой, он сеял и возделывал красоту везде, где ему случалось задержаться на время, достаточное для процесса сева, возделывания и вызревания прекрасного. В первую очередь, прекрасным надлежало быть человеку. И он создавал прекрасных людей. Вылущивал их, жертвенных и ярких, из суетной людской среды, совершенствовал и украшал. И присваивал получившихся его стараниями людей себе – он ведь столько вложил в них, так щедро напитал собой! Будь его воля, он после каждого спектакля, после каждой репетиции собственноручно отмывал бы их тела от едкого, но праведного пота, натирал ароматическими маслами, заворачивал в нежнейший шелк, складывал в старинный сундук с железным переплетом, выстланный изнутри карминным бархатом, и запирал на замок. Все это он проделывал бы исключительно с той целью, чтобы его творения не изнашивались, не расходовались понапрасну вне сцены, не портились от соприкосновения со всем этим убогим транспортом, дешевым фаст фудом. Чтобы не заражались некрасивостью, неухоженностью и тихим благополучием от других людей, простых, тех, кого наспех создал другой Творец для совершенно неведомой цели. Или вообще без всякой цели, а просто потому, что запущенная им когда-то система была самовоспроизводящейся. И всякому было очевидно, что Тот Творец к своим созданиям равнодушен. А некоторых так и просто откровенно не любит.

Хореограф имел собственное представление о прекрасном и вполне допускал, что оно кардинально отличается от общепринятого: он видел, что в общепринятом мало жизни, да и смерти, пожалуй. Истинная же красота распознается лишь в динамике и в чрезвычайных обстоятельствах. Например, в перетекании чувств и мыслей в пластику тела в момент отчаяния или эйфории. И, возможно, самое прекрасное выявляется лишь на эмоциональной границе, уже не подвластной разуму. Общепринятое прекрасное можно легко определить словами. Истинная же красота должна быть ускользающей и определяемой не вербально, а только млением сердца, перехваченным дыханием, поверхностным ознобом кожи, бессознательным напряжением мышц живота и внутренней дрожью.

В училище и самом начале его сценической карьеры, не задавшейся, к слову, Залевскому выпадали исключительно роли злодеев классического репертуара. Но уже тогда его манила глубинная физиологическая правда человеческого бытия и произрастающие из нее пороки. Истинные пороки, а не мнимые, придуманные порочными же людьми. Ведь именно потому, что человек есть вместилище пороков, мир не знает покоя и равновесия.

Получив академическое образование, он со временем укрепился в мысли, что суть классического балета противоположна его творческим устремлениям. Хореографа тяготила избыточная регламентированность форм, рисунка и построений – каноны и догматы. И он принялся создавать другой балет, в котором не было места высокомерной рафинированной классике с ее величавой отчужденностью, а была сама жизнь, явленная в пластических образах. Впрочем, Залевский знал примеры, когда появление на академической сцене сексуально привлекательного исполнителя, закрытого и недоступного, но дерзкого, делало классику вновь востребованной. И взволнованная публика валом валила на зрелище. Но сам он давно был отравлен модерном Бежара и мечтал найти свою свободомыслящую авангардную «Бельгию». И однажды он решился уйти в свободный полет.

С тех пор его жизнь обладала плотностью и в какой-то мере предугаданностью. Он наслаждался полетом собственной творческой мысли, мышечными усилиями, приводившими его тело в потребный тонус, и, конечно же, непосредственным соприкосновением с прекрасным. Он обожал свои творения, будь то танцовщик или танцовщица. Он любил их отточенные тела с натруженными мышцами и стертыми до кровавых волдырей стопами. Они были податливым материалом в его руках, легко воспламеняемым. Да, он воспламенял их! Лютовал на репетициях, высекая из них подлинные страсти, но баловал после: развлекал в аквапарке или в ночном клубе – благодарил за экстаз сотворчества.

Его питомцы утешались тайным знанием: их грозный мэтр вне работы становился совершенно плюшевым и нестрашным, буквально душкой – славным, трогательным и чуть-чуть смешным. Его можно было брать голыми руками. И они брали – висли на нем гроздьями, передразнивали его высокий, чуть визгливый смех, подшучивали над ним.

Хореограф же знал о своих танцовщиках главное: они не совсем люди. Они – неопознанные существа другого порядка с единственной физиологической потребностью – испытывать боль и экстаз. (Иногда он даже сомневался, нужны ли им деньги). И эти существа даны ему. Ему дозволено пользоваться ими. Он ведь долго искал правильное ощущение себя в танце. И не нашел. Прислушивался к своему телу – и оно молчало. А теперь у него есть они – его возлюбленные психи! Он не брал в труппу уравновешенных людей. Только психов. Его изумляло их желание рвать себя для публики, напоить собой. Трогало, как они плакали после спектакля – то ли от боли, то ли от нервного перевозбуждения. И он скармливал их зрителям ради зрелища, которым упивался сам. Он был уверен: их священный долг – убиваться о подмостки, взрываться от чудовищного напряжения.

Увы, у него, как и у Творца, не все творения получались достаточно прекрасными. Мало обрести красоту, ее надо еще научиться выражать. Некоторым, как он ни бился, не хватало выразительности. Такие артисты обременяли его чувством вины, и он спешил расстаться с ними, досадуя о своей неудаче. Но те, которые удавались хореографу в полной мере, доставляли ему невыразимое наслаждение.

Истинные эмоции, полагал Залевский, можно выразить только языком тела, жестом, движением. В поисках новых изобразительных возможностей человеческого тела он наблюдал за пластикой обычных людей и даже фиксировал ее специально приобретенной для этой цели камерой: женщин, развешивающих белье во дворике провинциального городка, в который его занесло на гастроли, рыночных торговок и грузчиков, девушек, выбирающих платья в торговом центре. Хореограф с интересом следил за рабочими, занятыми своими повседневными строительными или ремонтными делами, а потом переводил их сдержанную пластику на язык танца, доводя до гротеска, создавая тем самым художественный образ. Его всегда удивляло, до чего скупы обычные люди в движениях. Никакой амплитуды! Они затрачивают ровно столько мышечных усилий, сколько требуется для достижения утилитарного результата, и нисколько – для красоты.

С азартом и скрупулезностью старателя вглядывался он в накопанную руду в поисках золота. Как выразительна и полноречива была левая рука французского таксиста, выписывающая в открытое окно оскорбительные кренделя в адрес слаломщиков-байкеров! Но чемпионами по разговору телом, руками были, конечно же, итальянцы и израильтяне. Вот разъяренный Винсенте или Джованни предупреждает оппонента, покачивая влево-вправо развернутой вверх ладонью с прижатым большим пальцем: te le do – сейчас ты у меня получишь! Израильское «Рэга! Рэга!» – и пальцы, собранные в щепотку, тыльной стороной резко и угрожающе летят в нос собеседнику, но не достигают его. Залевский давно собирался выяснить значение этого слова у своего финдиректора Алтухера, который под горячую руку грозился свалить, из года в год начинал изучение иврита, но бросал и не сваливал из трусости, находя отговорки. «Что я там буду делать, ответь мне? Мести их сдерот Ирушалаим? Эти мотэки не подпустят меня рулить их шекелями!»

Почему разговорный язык жестов состоит из одних только угроз, оскорблений и насмешек, а для ti amo жеста не придумали? И хореограф вынужден сам сочинять язык любви. Язык угроз бесконтактен, а жесты любви – всегда прикосновение.

Южане – жаркие! Не то, что в северных широтах: всё плавно и мучительно у женщин: певучие гласные – ооо-ииии – рука, вкрадчиво черпающая из нутра, своего или чужого. Грубо и утробно у мужчин – ыыы-ууу – напрягают жилы, заталкивают в глотку рвущуюся наружу диафрагму. И обиженное лузерское – ля-я-я-ядь! – пятка, выкрученная вперед от мучительной судороги-неудачи.

В своих постановках хореограф никогда не стремился воспарить над обыденностью ни в прямом, ни в переносном смысле. Он стал в некотором роде певцом обыденности, находя в ней и привнося в нее собственное мироощущение, собственную эстетику. Его эстетизм был особенным, сложновывернутым. Он не имел ничего общего с изящными формами. Он был, напротив, того свойства, что и его мысли, и чувства – возведенным в степень натурализмом. Он дразнил публику, сбивал ее ровное дыхание – делал все, чтобы не позволить ей остаться холодной. Человеческие отношения на сцене были откровенны, контактны, напитаны соками и влагами тел, упрощены им до знаков, усложнены до символов и собраны в парадигму в виде личной ментальной модели. Он, как плуг, вспахивал сценическое поле острым лемехом своего эго, переворачивая пласты зрительского сознания. Ни о каких полетах он никогда и не помышлял. Только в человеческом месиве, грубом и приземленном, находил он остроту и пламень чувств, которые хотелось воплощать. Он интриговал публику, подводя ее к самой границе опасной разгадки, но никогда не переступал ее. Он делал все, чтобы спектакль стал для зрителей не поводом для пересудов о скрытых неврозах его автора, а чтобы они унесли на своих телах горячий оттиск произведения его искусства – тавро его отары.

Ему нравилось наблюдать за зрителями из-за кулис. Особенно за теми, кто впервые попал в его театр. Он выявлял их безошибочно. Новички с первых же минут пугались действа – его силы и откровенности. Досадовали, что обманулись в своих ожиданиях. Украдкой поглядывали на соседей по партеру, удивляясь напряженному вниманию на лицах одних и экстазу – других. И тогда, наморщив лоб, не контролируя собственное лицо, они начинали всматриваться в происходящее на сцене, словно в текст на странице совсем не той книги, которую намеревались снять с полки: собирались полистать почтенную классику, а в руках оказался эротический роман, полный натуралистических сцен. Он видел приоткрытые рты и понимал, что оказывает этим людям неоценимую услугу – он напитывает их эмоциями. Вскармливает. Они голодны. Они нуждаются в нем. Они тратят на него свое время, которое и есть жизнь, и свои деньги, которым могли найти иное применение – материальное. Но они покупают эмоции. И для этого вникают в язык хореографии Залевского, в его склонения и падежи.

Все это попахивало провокацией, но было подано так вкусно, так мастерски сервировано, что публика давилась, но глотала. Хореограф мог бы сравнить ее ощущения с собственными, когда он однажды распознал ореховый вкус личинок и карамелизированной саранчи – ординарный, как семечки, продукт народов Юго-Восточной Азии, но извращение для европейца. Впрочем, европейцы, выезжая за пределы отечества, позволяют себе самые разнообразные извращения.

2

В дом напротив отеля входили неброские парижские мамы с детьми, а выходили уже без них. Хореограф наблюдал, как в освещенных окнах второго этажа, расположенных как раз вровень с окном его ванной, малышей принимали женщины, склонялись к ним (поклон с приветствием – уважение к грядущему или заискивание перед ним) и уводили в глубь помещения. Вероятно, это был частный детский сад, напомнивший Залевскому образ мадам Розы и взятых ею на попечение детей женщин, «боровшихся за жизнь». Детей он не хотел никогда. Просто не представлял, что с ними делать. Дети не встраивались в его жизнь, в ее логику и философию.

Он вдруг вспомнил. Впрочем, отчего же – вдруг? Из его головы уже несколько дней не выходил человек, которого он увидел в московском ночном клубе, где развлекал свою труппу перед парижскими гастролями. Воспоминание возбуждало, и он не исключал, что именно это возбуждение он транслировал своим артистам в эти гастрольные дни. Хореограф смежил веки и тщательно, во всех деталях, принялся восстанавливать в памяти тот вечер.

Он не заметил, как оказался в центре зала. Кожей ощущал волнующие токи. Колыхался вместе с толпой и обмирал, захваченный неожиданным эротизмом зрелища: на сцене ярким фальцетом, полным силы и страсти, пел юноша. Он был в том возрасте, в той нежной стати, когда природа словно еще раздумывала, кем следовало отдать его миру – мужчиной или женщиной. И весь он был так по-цветаевски «тонок первой тонкостью ветвей», но голос его, текучий и пылающий, пробуждал безотчетные желания, проникал в Марина так ощутимо физически, что по телу его пробегала дрожь. В нем были нерв и надлом. И это было тем самым, настоящим, чего Залевский добивался от своих артистов – тонкая грань красоты и смерти: раскрывшимся цветком разверзнутая грудь. Сиюминутная подлинность открытого переживания.

Что он делал? Господи, что он делал с собой? Каким мощным человеческим ресурсом работал! Откуда он у юнца? У всего этого должна быть и, несомненно, есть глубинная причина и побуждающий мотив. Он знает, зачем восходит на сцену. Он пришел отдать. И не потому, что должен, а потому, что это надо ему самому. Марин помнил его лицо на грани саморазоблачения. Этому нельзя научить. И не поддается этот феномен исследованию. Где-то он читал, что натуральные алмазы не отображаются на рентгеновских снимках. Кристально чистая магия!

И еще у парня были необыкновенно красивые руки. Эти немыслимые руки черпали из глубин и возносили ввысь – музыка продолжалась в кончиках пальцев, наполняя пространство пьянящим звуком.

Хореограф испытывал острое, почти болезненное наслаждение от сопряжения звуков, от интонации. С ним что-то делали. Что-то делали с его телом. Его увлекали и затягивали. Этот невозможный малый своими обморочно красивыми руками втаскивал хореографа в свою жизнь, вторгался в него, резонировал с его внутренней частотой, голосом и руками касался его сердцевины. Организм Залевского реагировал на артиста эндокринной системой. Оказывается, голосом можно прикасаться!

И тут в тщательно выстроенном системном восприятии хореографа возник сбой. Актерство, считал он, это изощренная игра с самим с собой. Игра на выбывание. При условии, что ты азартен, что ты вживаешься в каждый образ, а не носишь его на отлёте, на руке, как куклу-перчатку, поглядывая на созданный персонаж со стороны. Это расстояние в условную «руку» есть не что иное, как способ предохранения себя, своей психики. И в этом случае он не ждал от драматического актера рождения чего-то живого. Но в череде бесконечных подмен человека образом хореограф угадывал грядущую драму потери артистом себя, потери человеческого личного «я», когда, проснувшись утром, артист не сразу вспоминает, каков он сам, и из него лезут заимствованные манеры и повадки. Когда-то хореографа потрясла история известного артиста: вжившись в своего хромого героя, он целый год после съемок не мог преодолеть психосоматическую хромоту.

Но с этим парнем всё было иначе. Впрочем, он и не был драматическим актером, а что и как происходит с музыкантами было для хореографа загадкой. Юноша вынес на сцену ночного клуба себя самого, а не образ. Виделось в этом акте что-то от добровольного жертвоприношения – радостного и истерического самопожертвования, дерзкого обнажения, непристойного покаяния. Залеского затягивала физическая, физиологическая составляющая исполнительского процесса. Та, что при должном уровне мастерства не видна зрителю, слушателю, но так очевидна, так понятна ему, ощутима нутром. И теперь он не мог оторвать взгляд от кадыка, от фронтальной картинки вздымающейся груди и видел процессы глубинные, как будто снимал слой за слоем покровы и трепетал от колебаний гортани, диафрагмы, подбирался к органам секреции, ощущал волнующий запах секрета.

И вдруг он увидел своих артистов на танцполе. Юноша легко подчинил их себе, слово дирижер – симфонический оркестр, словно шейх – свой сераль! Он властвовал своим магнетизмом над их телами. С последним догоревшим звуком они обвалились в неловких позах на пол, как будто кукловод отпустил нити. И поднять их, вновь вдохнуть в них жизнь сможет только этот голос! Его труппа доиграла парня до конца. Радость и трепет от естественного и точного взаимодействия танцоров с певцом наполнили хореографа и окрылили идеей!

Залевского окружили, дергали. Чьи-то рты открывались… Зачем эти рты, если из них исходит не тот волшебный звук? Он же запретил эти никчемные рты! Стряхнул с себя докучливые руки, вырвался за пределы круга… Что-то обрушилось… И – полетели! Глухой шершавый баритон, словно укутанный в войлок чугунный шар – гиря-баба – сносящий стены, с веселой яростью прокатился поверх голов, и публику накрыл низкочастотный комканый дабстеп – с запилами и острыми летучими словами. От парня лично – миру и пиплу! И взлетала над тонкими плечами копна светлых волос, и билось в такт живое заведенное тело! Провокация чресл и воздетый над головой напряженный палец, пронзающий целостность пространства над сценой. Мощным зарядом, собственной взрывной волной вызывал он вибрацию разгоряченной толпы. Хореограф давно не видел такого фейерверка! Требовательным жестом – от публики к себе – направлял поток ее энергии. Он брал то, что принадлежало ему по праву. И Залевский готов был отдать! Но теперь всё: низкий голос, пластика и энергетика – выдавали несомненную и необратимую маскулинность. Жадный до сцены, до энергетики возбужденной толпы, готовый отдаться ей, склонился перед публикой, благодаря ее за «ответку», за щедрый встречный поток.

Хореограф был опьянен и опален! Но все же недоумевал и даже сердился: его, кажется, ловко провели и буквально совратили! Это какой-то мастерский обман! Этот парень – та еще штучка! Но возможно ли обмануть сразу все органы чувств? Возможно ли обмануть нутро? Нет, это – живое и настоящее!

Марин рукоплескал поверх головы, и мальчишка задержал на нем взгляд – узнал. Еще бы не узнать! Портретами топового хореографа полнился бумажный «глянец» и гламурные интернет-издания. Он же – «икона стиля»! Хотя какая к бесу икона? Он никогда не думал о внешнем – в московском светском понимании. Так ему казалось. Он и без внешних атрибутов был элитарным в своей профессии и богемным в смысле шарма. Но при этом неизменно называл себя пролетарием хореографического труда.

Залевскому вполне хватало того, чем наделила его природа, и чего достиг он сам – в первую очередь, осознания внутренней полноценности. Он был яркой личностью и чувствовал себя совершенно свободным от каких бы то ни было обязательств перед социумом и уж тем более перед мировыми брендами. Запросто мог вырядиться копеечную, но непременно натуральную этническую рубаху или в шерстяную кофту hand made – до крайности дурацкую, но уютную и веселенькую – не из протеста вовсе или с намерением эпатировать, а из одного только стремления к веселенькому уюту. Он отдавал должное профессионализму стилистов, одевающих его для фотосессий и телешоу, но за кадром стремился привнести в свой облик долю осознанного обормотства, желая компенсировать пафос «глянца». Однако с недавних пор в нем возникло тяготение к ярким акцентам, к тому же он увлекся украшениями (говорил, что зашифрованной в них символикой), и пул светских журналистов воспринимал такой поворот как готовность к сближению, как пароль «Free», что, впрочем, соответствовало текущему моменту жизни хореографа. Получалось слегка либерти, а он не любил этот стиль за избыточность форм, за досадную трансформацию ар-нуво в барочную вычурность и, как следствие, утрату чистоты линий. Но в то же время он находил в этом стиле разрешенную смелость эмоций. И позволял себе. Он повязывал кобальтовый или пунцовый шелковый шарф с рисунком «пейсли». Перстень с крупным прозрачным камнем, шатлен с короной и саблей на лацкане и мальтийский крест на шее образовывали треугольник власти и силы. Но в тот момент Залевский оказался бессилен перед соблазном и не властен над своими эмоциями.

Очнувшись от наваждения, он испугался, что артист сейчас исчезнет, растает в лазерном дыму! Ему захотелось коснуться рукой. Его вынесло к сцене, прибило к ней мощной приливной волной. Кто-то, быть может, тайно влюбленный, уже успел одарить артиста кроваво-красными розами. Его длинные белые пальцы оплели букет. И это было зрелище! Дал же бог руки! Марин потянулся к юноше. Касание – и дрожь неожиданно большой, чуть влажной (нервы!) ладони передалась ему, словно по проводам – венам на тонком запястье. Эта дрожь сказала хореографу всё. И сразу возникли какие-то принципиально иные соотношения, некий тайный диалог между ними, вне произносимых слов.

– Могу я попросить автограф? – спросил Залевский, осознав физическую невозможность разрыва контакта.

– В обмен на ваш, – улыбнулся артист и крикнул куда-то в толпу низким голосом с «песком»:

– Варя!

Послышалось: «Марин!» – и прокатилось по коже теплым ласковым рокотом.

Залевский вглядывался в его лицо, которое было теперь совсем близко. Искрящийся взгляд серых глаз. Или голубых? (Чертов клубный свет!) Марину почудился в них вопрос. Какой-то непростой вопрос, адресованный ему лично. Наверное, из-за того, что он никак не может отпустить его руку. Рот с выразительно очерченными, скульптурного рельефа губами тронула улыбка. Или усмешка? Пусть так! Залевский вдруг подумал, что имеет право на эту руку – чтобы вести за собой. Или увести к себе. Но упрямый подбородок с ложбинкой выдавал личность решительную. Или двуличную? Стоит ли считать личины артиста? Пустое занятие! Артисты, они же сразу всё: женщина, мужчина, животное, птица, рыба, ангел, демон, святой и продажный! На высоком челе мальчишки под слоем сценического грима угадывался трогательный bouton. И в этом его пограничном возрасте и тонкости, в легкой неправильности черт, нежности и неожиданно проступающей взрослой мужественности хореографу виделась и прелесть, и волнующая драма. Он даже не мог определить, красив парень или нет – в партикулярном смысле, вне образа. Привычные критерии не годились. Впрочем, это уже не имело значения – это было чем-то иным. Он знал: именно такие сногсшибательные харизматики с безмерным чувственным обаянием становятся настоящими и любимыми артистами. Если им повезет выжить, удержаться на сцене. Если их подхватят и понесут.

Сам Залевский был вполне хорош собой. Высокий, с рельефным торсом атлета и лицом истинного интеллектуала, он нравился себе, публике, телекамерам. Это была красота вдохновенной зрелости. Он находил свое лицо, преображенное знанием и опытом, более интересным, чем в юности – безмозглой, как ему теперь казалось, прожитой в кругу таких же, как он, необузданных до скотства приятелей, азартно злоупотреблявших радостями богемного промискуитета. Наверное, он с каждым годом будет все больше и больше умнеть лицом.

К сцене сквозь заслон облепивших ее зрителей протиснулась дева с гладкими длинными руками арфистки – так почему-то подумал о ней Марин, подала флаер с фотографией артиста и маркер. Подружка? Администратор? Пока парень писал, поглядывала на Залевского с любопытством, одобрением и благодарностью. Ну и правильно. Толковые ребята, они понимают, что сейчас, в этот эпический момент, Залевский под вспышками камер как самая пышная свита «играет короля». Притом совершенно искренне! Завтра таблоиды напишут, что именитый хореограф был так впечатлен неизвестным артистом, что взял у него автограф.

Интересно, за какие гонорары он работает, размышлял Залевский. То, что он делает, – очень дорого! Марин терпеть не мог бессменных корифеев отечественной эстрады именно за отсутствие духа и бестрепетность, за вранье и дешевое кривляние на сцене. Он давно перестал понимать, за что эти люди без конца награждают друг друга на пышных церемониях. Пресыщенным и благополучным нечего вложить в творчество. А этот мальчик одухотворен и голоден! Но цена в этом мире редко соответствует ценности.

– Оставь свой номер телефона – есть тема, – бросил Марин.

Парень глянул на него из-под взмокшей челки. И вдруг как-то тесно стало дышать. Вот же заноза! Как можно так смотреть? Не просто глазами, а всем существом. До самого дна смотреть, до корней и кишок! Залевский растерялся и попытался спастись бегством. Он вывалился из клуба, бросив свою неверную труппу – хотел побыть один, собраться с мыслями. Что ж он так растекся? Отчего так заметался внутренне? Вечер казался пронизанным дрожью: словно предстартовой – внутри, помноженной на дрожь огней вокруг. В Залевском плескалось возбужденное море! И было не унять. Он нащупал в кармане пачку сигарет, подкурил у кого-то и отправился домой, чтобы в одиночестве разобраться в себе и понять, что с этим делать.

Ноги несли хореографа знакомым бульваром. Он ощущал на себе звездную пыль хвоста пронесшейся кометы. Хрупкая одинокая фигурка, каким-то непостижимым образом заполнявшая все пространство сцены, с выразительной пластикой, чувственным вокалом, с особой энергетикой – все это, собранное воедино в одном человеке, воспринималось как изысканный перфоманс с долгим шлейфом, с терпким послевкусием, как он любил. Ах, каким же он был завораживающим! Каким откровенным! От него невозможно было оторваться.

Хореограф переживал восторг встречи, догадывался, что в его жизни произошло что-то важное. Ему захотелось упасть лицом в снег, или лучше – рухнуть навзничь, раскинув руки, и смеяться, глядя на звезды, которые сошлись сегодня так удачно. Но Москва была тщательно выскоблена от снега в соответствии с предписанием, а звезды перекрывал ближний свет фонарей и витрин.

Марин давно собирался воплотить на сцене некий статичный элемент как центр притяжения, вокруг которого вращается вся эта взволнованная кутерьма с центростремительной силой желаний. Противопоставить завораживающую статику бессмысленному безотчетному движению, какой иногда казалась ему суета жизни. Только ему никак не удавалось отыскать настолько притягательный объект. В балете объект притяжения условен, потому что назначен. А ему нужен настоящий, истинный. В Париже ему показалось, что это мог быть уличный скрипач, а теперь – юный певец с голосом страстным и нежным. Он притягивает окружающих своим волшебным голосом. Словно на карусели вращаются вокруг него на все готовые барышни на стойках-пилонах, плененные дамы в расписных колясках, парни-гусары на лошадках, сановные господа на слониках, тянутся к нему. Дионисийская мистерия! Но жесткая конструкция карусели, механика порабощающего сознание монстра, не дает им приблизиться к объекту их желаний. И тогда центробежная сила отчаяния выбрасывает их всех, и они пытаются реализовать свои желания вне карусели, но манящий голос вновь заставляет их вернуться на круги своя. Потому что желания – движущая сила жизни, их реализация – ее логическое завершение. Да-да, хорошо бы сфокусироваться на идентичности, на примате свободы воли, и как следствие в несвободном обществе, в отсутствие истинного гуманизма – на изломе психики и разрушении личности героя.

Залевский понимал, что в подтексте этой карусели гипнотический Хорхе Донн колдует на красном столе под Болеро Равеля в окружении мужчин и женщин. И ему нужно непременно удалить, выдернуть, как скатерть из-под сервировки этот подтекст. Черт! У Бежара даже название этого балета – «История желания». Как это он забыл? Но одно неоспоримое преимущество было у Залевского перед его кумиром: он был жив. А значит, мог сделать рывок и еще успеть создать что-то новое и значительное.

Переступив порог дома, не спеша переоделся в домашнее, уютное, зачем-то постоял у окна, всматриваясь в собственный силуэт на фоне ночи. Обрадовался вдруг повалившему медленному снегу – совсем как он хотел – и только потом устроился на кушетке, подоткнув под себя подушки, и достал флаер с автографом. То, что Залевский прочитал, ему не понравилось:

«Гению танца с искренним почтением от…»

Всё в этой короткой фразе выдавало подчеркнутую мальчишкой разницу в возрасте. Марину даже почудилось глумление: зачем писать слово «искреннее»? Результат употребления слова «искренний» – ровно обратный подразумеваемому. Как при любом пережиме. И до чего же паршиво звучит слово «почтение»! «Старикам везде у нас почет». Черт, одна фраза, а столько подтекста! Или он по причине малолетства не понимает, что пишет? Кстати, сколько ему? Марин, пожалуй, впервые задумался о своем возрасте, о том, как его могут воспринимать со стороны. Он ведь простодушно полагал, что находится в поре расцвета! Но те, кто отставал от него почти на целое поколение, могли видеть в его облике другое: возможно, некий физический отпечаток душевной изношенности.

Кто он, этот человек с двумя голосами? Удивительный переход из фальцета в баритон, как смена пола или возраста. Хореограф вглядывался в лицо на флаере: его многоопытный глаз искал знаки, сулившие перспективы. И находил их. Ну и штучка! Он был заинтригован и взволнован, как никогда. Вдруг осознал, что этого парня нельзя никому показывать! Одни не поймут и не разделят его восторгов, другие… другие поймут слишком буквально. А он не готов объясняться. И по этой причине он не сможет никого пригласить на его выступление. Он вообще в последнее время избегал говорить со знакомыми о своей жизни и ее коллизиях. Он перенес этот разговор в область творчества, объяснялся с миром в своих спектаклях – от лица персонажей, в каждом из которых была капля его самого – Марина Залевского.

Нашел артиста в сети, рассматривал фотографии – любительские, сделанные из зала, заставшие его возвышенным и вдохновенным. Наткнулся на откровенные сэлфи, транслирующие определенному кругу некие сигналы – хорошо известные Залевскому, вполне читаемые, понятные и обнадеживающие, подтвержденные прямым взглядом в объектив. И изумился догадке: тогда, после выступления, когда он никак не мог отпустить его руку (живое свидетельство реальности происходящего), в глазах парня был не вопрос, а вызов!

Той снежной ночью, желтой от света фонарей, он спал или не спал, и в нем звучал завораживающий голос, как будто не человеческий даже, а голос реки, несущей его к океану. Водоверти, стремнины и тонкая корка льда, смыкающаяся за ним… И надо успеть, и есть надежда, что голос вынесет его в океан до того, как он вмерзнет в надвигающийся лед… Но это – обман. Орфей, зовущий с собою в ад, сын фракийского речного бога, любовник Аполлона…

Все это, взволновавшее, происходило несколько дней назад, до гастролей. А теперь вновь нахлынуло. Справившись с томлением плоти, Марин Залевский умастил тело кремами, лоснящийся и ароматный покинул ванную и приступил к сборам. Вечером он будет дома и завтра обязательно разыщет парня. Потому что то, что случилось с ним тогда в клубе, уже нельзя было изменить.

3

Хореограф восседал на троне средь трафаретных «восточных ковров» и привезенных с грузинских гастролей бараньих шкур, выкрашенных теперь под ирбиса. Его Коломбины-Арлекины втайне уповали, что эти шкуры можно будет каким-то волшебным образом изъять и нашить из «ирбиса» стильные дохи и шубки. Они носили реквизитору взятки в виде подаренных зрителями конфет и коньяков и подавали сигналы, глазами обещая небывалые услады. Залевский не сомневался, что артисты могли бы просто украсть эти шкуры, не стоящие на балансе – дар поклонника (хорошо, что шкуры, а не бараны), но не крали по той единственной причине, что сложно было бы потом утаить шубку. Прижимистый реквизитор жаловался Залевскому, и Марин раздал бы им эти меха, но он приходил в ужас, стоило ему только представить это крашеное стадо.

В отличие от эклектичного и функционального убранства квартиры кабинет Залевского, нашаманенный реквизитором, выглядел разбойничьей пещерой с сокровищами восточных владык, ограбленных крестоносным отребьем. Таинственный Магриб. Али Баба и сорок разбойников. На саржевых рубиновых драпировках мерцали всполохи ламп, отраженные медной утварью, душно и сладко пахло дынным табаком для кальяна. Помещением пользовались все, кому не лень. Здесь витал привычный душок секса, и хореограф находил сексуальные потребности свои артистов необходимыми и похвальными. В любом раскладе.

Хозяина здесь можно было застать нечасто. Рабочий день он проводил на сцене или в репетиционном зале. Но сегодня обитатель бутафорского логова раз за разом пересматривал одну из найденных в сети видеозаписей – новое сокровище пещеры. Он был здесь не один. На сваленных в углу шкурах лежал некто в сером длиннополом пальто, похожем на офицерскую шинель времен Первой Империалистической, и с видимым удовольствием нарушал постановление о запрете курения в помещении театра. Залевский никак не мог вспомнить его имя, а спрашивать было неудобно. Присутствие гостя не беспокоило Залевского. Если человека пускает охрана, значит, у него есть пропуск. А если у человека есть пропуск, и он позволяет себе запросто являться к главному человеку в театре и валяться в его кабинете, значит, он имеет на это право, возможно, выторгованное когда-то в нештатной ситуации – Залевскому было недосуг рыться в памяти. Какие-нибудь полубогемные сборища с глупостями должно быть, когда все уже накачались и лезут друг другу в трусы. Или это был какой-то бессмысленный спор, где на кону стояло исполнение желания. Возможно, ему тогда показалось, что желания их совпадают, и он в любом случае ничего не теряет. Но человек иногда приходил к нему в кабинет и курил его кальян, лежа на шкурах.

Наконец хореограф оторвался от лэптопа и позвонил администратору – бывшей хористке оперного театра, прагматичной и расторопной, оставившей ради должности сцену.

– Рита, зайди.

Рита внесла себя в святая святых торжественно и смиренно, грузно опустилась на стул.

– Посмотри, пожалуйста, и скажи мне что-нибудь по этому поводу.

Администратор внимала прилежно, ни разу не задержала дыханье, не обомлела.

– Хорош, – начала она осторожно, прикидывая, чего от нее ждут на самом деле, – есть манера, приятный тембр, артистичность, музыкальность.

Выжидающе посмотрела на босса.

– Дальше!

– А дальше есть вопросы к диапазону, ты же видишь: верх – фальцет.

Почему она произнесла «фальцет» так, будто речь шла о физическом недостатке, о протезе, а не о феномене, о достижении? Ведь фальцет, как понимал хореограф, – это особая техника, это не каждый может.

Заметив напряженное внимание на лице начальства, администратор осмелела.

– Видишь ли, концепция его исполнения на уровне физиологии – она не вокальная. Вот те мышцы, что он использует, они созданы для жевания, глотания, а не для пения, поэтому такая манера имеет свой потолок развития. Более того, при активной работе может даже пойти деградация голоса, стирание тембра. Тут уже вопрос запаса прочности организма.

ПрОчнОсти Организма… Услышал вдруг: пОрОчности. Залевский смотрел на ее округлый рот меж пухлых щек, наблюдал за избыточной артикуляцией, за прихотливыми извивами эластичных губ, подпертых гладким катышем кукольного подбородка, и удивлялся долетавшим до него звукам, как цирковому трюку. Какая-то мнилась ему трубочка в ее голове, ведущая от ушей прямо к ротовому отверстию, минуя органы чувств. Но про «запас прочности» он все понял. Он называл это внутренним человеческим ресурсом, который можно однажды направить в цель, как пушечное ядро.

– Ну, это, правда, в большей степени касается академистов, а эстрадника спасает микрофон, ибо ревер за него тянет, кнопка громкости дает звук. Убери ревер – и все будет печально: гласной нет – значит, нет резонанса. А хороший певец всегда поет на резонансе, опоре – это основа качественного пения.

А хороший певец… А хороший певец… К чему это «А»? «А» – это противопоставление. Совершенно не уместное.

– Это вечная беда: хороший вокалист мыслит гласными, которые переходят друг в друга, создавая то самое качественное звуковедение, когда звук льется сам – "говорит, словно реченька журчит", а не хороший – согласными, отталкивается от них, и на выходе имеем бры-мры-гры.

Вокалист мыслит гласными… Что, б…, серьезно? Выходя на сцену, артист мыслит гласными? Удавиться можно. Чем живут люди с отключенным регистром чувственного восприятия? Хороший – нехороший… Что она несет? Она стерильна, эта администраторша? Или видеозапись до такой степени крадет эффект живого присутствия? Какие еще гры-мры? Кому и на кой сдалась эта «реченька журчит»? Он помнил свой озноб от спетой сквозь зубы фразы. Да он едва выжил тогда, в том клубе!

– Но таким харизматичным все прощают, – закруглилась экс-хористка на позитивной ноте.

– Постой, ты хочешь сказать, что он не профессионален?

– Нет-нет! Он как раз очень профессионален, техничен. Только делает что-то свое. Как-то по-своему. По-особенному.

Залевский сухо поблагодарил администратора с особой, завершающей неприятный разговор, интонацией. Это был тревожный знак. Рита сочла правильным и своевременным ретироваться.

Едва за администраторшей закрылась дверь, из угла послышался раздраженный голос:

– Где их делают, этих куриц? Она точно в опере пела? Фальцет она услышала… Нет там фальцета!

– Как нет? – переспросил Залевский, пораженный не только безапелляционностью утверждения, но и тем, что человек наконец подал голос. – А что там есть?

– Фальцет по определению не может быть богат обертонами, а реально интонирование здесь есть! Высокие ноты он голосом берет. Это его рабочие октавы! Да и это – не важно.

Нет-нет, конечно же, это фальцет, был уверен Залевский. И да – он интонирует в фальцете! Фальцет в восприятии хореографа был чем-то сродни обману, «фальшивым», ненастоящим голосом, специально выработанным для того, чтобы удивлять и морочить слушателя, интриговать! Хитрым маневром, предназначенным отключать сознание и включать что-то другое, подкорковое – инстинкты. Поэтому Марин и не помнил, как его вынесло к сцене. Поэтому и хотят все докопаться, понять, что с ними сейчас сделали, понять, как: обертонами ли, интонированием, рабочими-не рабочими октавами… Расслабьтесь! Просто ему так надо, вы не виноваты.

Человек выбрался из шкур, в крайнем раздражении счистил с пальто налипший бараний ворс и вышел с разочарованным выражением лица. Черт, надо, наконец, выяснить у охраны, кто это. Ему совершенно не с кем поговорить о парне!

И вдруг по легкой хромоте он узнал человека: однажды Залевского привезли к нему в гости – в старый «немецкий» дом с дощатыми полами, широким подъездом, пропахшим бездомными кошками. Квартира – жилье и мастерская одновременно: вдоль стен – струганые стеллажи с картонами, гипсовыми головами и инструментами. Представили поэтом и художником. Поэт (породистый профиль на фоне окна, ясные глаза, тихий голос) чистил морковку и варил на древней электроплитке с открытой спиралью куриный бульон. Чувствуя свою неуместность, излишнюю нарядность и несвоевременность, Марин от неловкости попросил его почитать что-нибудь и тут же устыдился своей просьбы. Но человек с морковкой, не смутившись, стал читать свои стихи – не наизусть, а из потрепанного дешевого блокнота. И стихи оказались на диво хороши, другие, невозможные, как будто до него в мире не было поэтов. И поэт был застенчив (при своих беззастенчивых стихах), но воодушевлен просьбой. Впечатленный хореограф, вероятно, предложил тогда поэту приходить к нему запросто. И тот приходил. И, наверное, чего-то ждал.

– Постой! – закричал Залевский, – я хочу еще кое-что выяснить о нем!

– Только не у меня. Черт, я так и знал, что ты рано или поздно нарвешься на него!

Откуда он знает мальчишку? И как странно: этот человек думал о каждом из них и об их возможной встрече. Кто-то думает о Залевском как о человеке и о его жизни вне сцены! Что-то вертит в своей голове. Быть может, он даже написал стихи о Марине? В каком ключе?

Поэт ушел, оставив Марина в тревоге и недоумении. Что кроется за этим «нарвешься»? Их встреча таит в себе опасность? Господи, да что ему может угрожать?

В тот день расстроенный Алтухер скорбно известил Залевского о провальных продажах ближайших гастролей в каком-то восточно-европейском захолустье, рабочие сцены потребовали прибавки к жалованию, и подала заявление об уходе прима, так и не сознавшись, кто ее переманил. Прошел слух, что она собирается батрачить на американском круизном лайнере – там артистам прилично платят. Да. А тут – неприлично.

Вечером хореограф имел продолжительный и печальный разговор с меценатом относительно таявшего финансирования, и, покинув театр, решил вознаградить себя за все пережитое. Он набрал номер, записанный на флаере. Мальчишка ответил, но голос его долетал сквозь сильный фоновый шум.

– Алло! Ты говорить можешь? – закричал Залевский.

– Да, с двух лет, – беспечно обронил абонент.

После секундной заминки Марин засмеялся.

– Ты где? Ты занят?

– В каком-то смысле. Мы висим в «Монокле».

Залевский не знал, радоваться или огорчаться: это было одно из мало известных широкой публике заведений столицы, овеянное флером греховности. Как он туда попал? Что он там делает? Просто развлекается? Но ему даже спиртное не продадут. Ищет спонсора, как все эти мальчики, мечтающие о славе? Или «торгует лицом» в надежде получить приглашение поработать? Наверное, их встреча будет выглядеть со стороны, как минимум, подозрительной и породит слухи. Там любят сплетни, живут сплетнями, без конца перемывают друг другу кости. Действительно, что может связывать этих двоих, кроме сексуального влечения? И тем обидней и опасней будут эти слухи, чем правдивей их основания, витающие почти зримо. А ведь не исключено, что парень – самый обыкновенный, и Марин – единственный адепт этой веры или ереси, которую сам создал и готов был в нее впасть. Голос? Он слушал тишину. Трубка умерла. И нет никакого голоса. Просто села батарея. И эта пустота вдруг сделалась невыносимой, и кто-то жалкий внутри затосковал, заскулил, потребовал немедленно выпить.

– Черт!

Он махнул рукой проезжавшему такси, зачерпнул ботинком грязной каши подтаявшего снега у бордюра, уселся, кляня про себя всех скопом таксистов – человеконенавистников. Ехал по вечерней Москве, щурясь от бивших в глаза огней, и думал о том, что не надо торопиться. Следует все же присмотреться, прислушаться. Кто он, этот странный человек, чья внешность показалась ему столь обманчивой?

4

Картина не имела ничего общего с ожиданиями. Мальчишка сидел за столиком в центре зала, весь на виду, облепленный роскошными длинноногими девами, одну из которых он крепко прижимал к себе. Именно так: рука его не лежала безвольно, а держала женщину. И то, как это выглядело, совершенно исключало вольные трактовки их отношений. От цепкого профессионального взгляда хореографа не укрылась внутренняя сосредоточенность девушки на этой его руке, она чувствовала ее – позвонками, лопатками, всей кожей, всеми сочленениями – и не могла совладать с собой, оттого смех и голос ее звучали несколько ненатурально, вопреки происходящим в ней процессам, которые она желала скрыть. Вот так дела! Впрочем, странно было бы рассчитывать, что пацан при таких гормональных бурях постится. Барышни были как на подбор: калиброванные кобылицы, сложенные в соблазнительные формы, с пышными молодыми гривами и лучистыми глазами, чуть взрослее его. Малец дурачился, а его подружки смеялись и как бы невзначай касались его… Просто рук оторвать от него не могли, черт возьми! Откуда такой роскошный гарем? Залевский был задет.

На секунду он представил, что мальчонка сейчас начнет изображать перед подружками «звезду», которую почтил своим вниманием известный деятель искусства. Залевский терпеть не мог быдловатых юношей с гонором. Молодые, преисполненные собственной значимости, ведут себя как полные придурки. И первое, что делал хореограф, если взятый в труппу артист позволял себе нечто подобное, – нещадно ломал. Но парень поднялся ему навстречу, смотрел на Марина с неподдельным интересом, искренней радостью и, если уж быть честным, с легкой чертовщиной в глазах.

Завершив процедуру знакомства с барышнями, как оказалось, консерваторками, Залевский сел спиной к прочей публике, чтоб не светить медийным лицом, и заказал для всех спиртное. Неожиданно почувствовал себя своим в этой милой компании: предложил обращаться к себе на «ты», не скупился на комплименты, смешил недавними гастрольными курьезами, позволил себе парочку непристойных анекдотов – в общем, совершал давно не свойственные ему маневры. И всем отчего-то было легко и весело.

– Какой у тебя розарий, однако! – Марин беззастенчиво обшаривал взглядом девичьи изгибы и выпуклости, рвущиеся наружу из подчеркнуто тесных одежд.

– Эй-эй, полегче! Это мои девушки! – для порядка возмутился парень.

– Все? И что ты с ними делаешь? – засмеялся хореограф.

– Видишь, я из них блондинок понаделал! – похвастался мальчишка.

Хореограф ни на миг не усомнился, что подружки готовы исполнять его волю, потворствовать его желаниям, потакать его вкусам. Он и сам ощущал легкую взвинченность и отдавал себе отчет, что она обусловлена не алкоголем, а присутствием рядом этого странного человека, модуляциями его голоса, исходящими от него токами.

Как только консерваторки удалились по своим дамским делам, Залевский спросил:

– Ты ждал мой звонок?

Вопрос застал парня врасплох, был неудобным и вогнал его в краску. Ждал, обрадовался Марин. Еще как ждал! Не хочет признаваться. Он и рассчитывал поставить собеседника в некомфортную ситуацию, проверить спонтанную реакцию, посмотреть на эмоции другого рода, а не те, в которых он купался на сцене. То был миг его триумфа, сам Залевский стоял у его ног и просил автограф! Ну, что ж, он вполне насладился желанным зрелищем – драгоценным, как все настоящее. Улыбался снисходительно и даже потянулся то ли потрепать парня по щеке, то ли погладить по голове, то ли похлопать по плечу. Но тот, как бы случайно, отстранился, и, чтобы его желание избежать панибратства не выглядело слишком демонстративным, переключил Залевского:

– Слушай, откуда такое имя – Марин? Это – сценическое?

Дипломат! Хореограф усмехнулся. Ему определенно нравился этот малый! Простил собеседнику намеренную бестактность, сам разрядил ситуацию.

– Мне сказали, что я с этим именем родился, – охотно подхватил он тему. – Одна из версий такова: мама зачала меня посреди моря. Средиземного. На борту белоснежного лайнера. Не то от албанского, не то от македонского контрабандиста. Его арестовала в ближайшем порту итальянская полиция. Мама вернулась домой, через положенный срок родила меня и назвала Марином – в память об обстоятельствах. А может, это просто одно из семейных преданий.

– А отец? Ты рос без отца?

– Когда мне было три года, мама вышла замуж. И у меня появился отец. Это было большим облегчением и радостью.

Он помолчал, а затем удивил собеседника неожиданной ремаркой:

– Есть и другая версия моего происхождения. Но я придерживаюсь этой.

– Что значит – придерживаешься?

– Другая версия похожа на триллер и приходит ко мне во сне. Когда-нибудь расскажу. Если будет случай.

Парень не настаивал. Его мысли были заняты другим.

– Ты нашел отца в три года, а я потерял.

– Он умер?

– Нет, он нас бросил. Помню, мы с мамой и сестрой часто таскались на почту. Я почему-то думал, что должна прийти посылка с подарками от папы. И только спустя много лет понял, что мама тогда всё ждала алименты. Как он мог нас бросить? Мы что – вещи?

Ах ты, боже мой… Он хочет, чтобы его пожалели? Но у Залевского давно атрофировалась железа, вырабатывающая обезболивающий секрет. Просто за невостребованностью.

– А твой отчим не обижал тебя?

– Нет, что ты! – удивился Марин. – Он очень любил маму и меня. И всегда поддерживал. Он был математиком, никогда не выгонял меня из кабинета, в котором репетиторствовал. Я пробирался туда втихаря и слушал необыкновенные слова. В детстве мне нравилось оставаться с ним, когда мама уезжала на гастроли – она была балериной, сейчас уже преподает. Мама часто брала меня с собой в театр. Я помню, за кулисами от полноты чувств целовал и обнимал всех балетных тётенек. А отец много читал мне. Мы обсуждали книги. Он формировал мою библиотеку, сильно повлиял на мои музыкальные вкусы, привил интерес к классике, к опере. Он знал наизусть множество стихов, читал мне вечерами нараспев. В те времена вернулись на книжные полки из небытия многие поэты, пусть и посмертно. Их стихи стали фетишем интеллигенции.

– Мне кажется, посмертные почести – подлость и ёбаный стыд.

Залевский попытался осмыслить услышанное, решил, что парень говорит о чем-то своем, чему он нашел еще одно подтверждение. Наверное, опасался не получить сполна при жизни.

– Возможно. Но хорошо ведь, что люди не просто почести им воздают, а стихи их читают. Я сам много наизусть знаю. Благодаря отцу…

Залевский оборвал свой панегирик, заметив, что мальчишка помрачнел. Его развеселое настроение улетучилось, и он скатывался куда-то в свои тяжелые мысли и горестные воспоминания. Ого, а пациент – нестабилен!

– Послушай, ты в самом деле думаешь, что, если бы рядом был отец, твоя жизнь повернулась бы по-другому? Сложилась бы лучше?

– Нет. Но, я думаю, он уберег бы меня… – парень замолчал.

Что там у него в анамнезе? Мальчишеские секреты? Чуть не проболтался, усмехнулся Залевский. Не доверяет ему. Ничего, он его приручит. Пока нельзя давить, нельзя лезть в душу. Главное – приманить. Чтобы был рядом. Чтобы он, Марин, слышал его голос.

– Не думай об этом. Всё так, как есть.

– Так что за тема? – напомнил собеседник.

– Рано еще. Вызреть должно. Но чем бы это ни было в смысле сюжета, я хочу, чтобы ты пел в моем спектакле. Фактически, это будет главная роль.

– Главная роль? В балете? – мальчишка был взволнован.

– Подожди, я не готов сейчас обсуждать. Это пока на уровне ощущений. Что-то о природе человека. О его потребности быть собой.

– Да, это актуально, как никогда, – усмехнулся юный собеседник. И Марин замер от неожиданности и предвкушения. – Кстати, может, взять «Пер Гюнт»? – осенило Залевского.

Мальчишка смотрел на него удивленно.

– Я не понял: что значит «взять «Пер Гюнт»? У него же автор есть. Он что-то свое вложил… При чем тут ты? Или я?

– Видишь ли, – объяснил хореограф, – я беру за основу известный материал, но в постановку вкладываю свое. Так легче удивить зрителя. Люди идут на знакомое, а я им преподношу совершенно другое прочтение! Прием такой, понимаешь?

– Постой, а разве какой-нибудь собственной истории у тебя нет? Ты что, просто движения сочиняешь?

Залевский задохнулся от такого простодушного и немыслимого допущения! Так его еще никто не оскорблял. Он ведь даже не понял, что сказал, этот паршивец!

Но тут вернулись барышни, продолжая язвительно-шутливую пикировку (слегка на публику, напоказ), в которой Залевскому не все было понятно – очевидно, какие-то «внутрячки» – и хореограф представил (внезапно не без удовольствия), что эта милая компания на данном жизненном этапе – его круг.

– Ну что, старухи, домой догребете? – дружелюбно осведомился мальчишка. – Взглянул на Марина и отругал себя: – фу, грубятина!

Марин был несколько удивлен и его резко меняющейся риторикой, и намерением отправить не совсем трезвых подруг ночью пешком по домам. Он хотел сказать, что сам вызовет девушкам такси и оплатит их поездку – ему не терпелось остаться с парнем наедине: всмотреться, вслушаться. Но они потащили Залевского куда-то за собой, сквозь ночной мегаполис, непрерывным гулом заглушавший их голоса, подгоняемые мальчишкой – «я сейчас обоссусь», и вскоре оказались в большой, хорошо устроенной квартире, которую, очевидно, снимали вскладчину. Усадили гостя в кухне, и пока парень извлекал из холодильника остатки их беспорядочных трапез, консерваторки ринулись в покои устранять привычный будничный кавардак.

Для Залевского стало полной неожиданностью, что все они жили вместе. Он теперь понимал подмеченные странности и противоречия в поведении мальчишки: немного манерный, вдруг – глазки, гримаски, вдруг – шажочки, сладковатый привкус внезапной радости, как будто неискренней, напускной. Момент – и взрослый ироничный взгляд. И совершенно отрезвляющий собеседника низкий голос и властный жест. Он, очевидно, всегда был окружен сонмом барышень, вертлявых и жеманных. Что он с ними делал? Дружил в женском понимании? Или использовал для своих мужских надобностей? Хореограф заметил, как они млели в его присутствии, несмотря на его грубоватые шуточки. И как нежно опекали при этом. Как будто старались сберечь его для чего-то грядущего, непростого. Когда он останется совсем один.

Мальчишка, по всей видимости, упрощал отношения с подругами, потому что жить на одной территории, в близком каждодневном контакте, и при этом разводить политес он, должно быть, находил излишне обременительным. В ходу была дружеская бесцеремонность и шутки на грани фола. И все в этом доме крутилось, конечно же, вокруг него. Эти потоки и завихрения то затягивали Марина в воронку отношений, то выбрасывали на мелководье внезапно свернутой темы. Что-то странное витало в этих стенах. Болтали возбужденно, пили, ели вчерашние роллы из пластиковой коробки, хрустели чипсами. Руки порхали над столом, словно птицы, выклевывающие куски из брошенной булки.

– Они были совершенно дикими! Помойными и блохастыми! – делал страшные глаза мальчишка. – Я их одомашниваю!

– Неправда! Я была домашняя! А ты меня испортил! – бросала обвинения Варя.

– Я тебя улучшил, дура! И не пырься на чипсы! Ты жирная! У тебя диета! Ты же после полуночи не ешь! – С деланым возмущением жаловался Залевскому: – Они у меня хавчик отжимают, прикинь! Поэтому я такой худющий! Иди отсюда, жиробас! – смеялся и выпихивал подружку. – Сидит тут, хомячит!

– Сделай мне больно! Ущипни до синяков! – подалась к нему Варя пышной грудью, ничуть не обидевшись.

Мальчишка деловито осмотрел фронт работ и посетовал:

– Не могу – у меня пальцы в еде.

В жестких оскорбительных шуточках, в их обманчиво простодушной «домашности» Залевскому почудилась преднамеренность. Ему показалось, что парень ревнует его к своим подружкам. И в борьбе за внимание Марина он не считается со средствами. Дурачок, улыбнулся хореограф. Конечно же, Залевский здесь исключительно ради него. А девушки – всего лишь неожиданная пряная приправа к деликатесу!

И все же что-то настораживало его. Легкий наигрыш напоказ? Неужели этот грубоватый дуралей, веселый шкодник и коварный ревнивец может быть таким глубоким, таким чувственным на сцене, удивлялся Марин. Не померещилось ли ему тогда в клубе, не простоват ли парень на самом деле? Но Залевскому было легко с ним и его компанией, не возникало необходимости «держать лицо», блюсти имидж статусной персоны. Можно было отпустить себя, дурачиться, как с самыми близкими. Да и остались ли в его кругу такие? И вдруг ему показалось, что это игра. Они играли с ним в какие-то свои молодые игры, возможно, привычные, а может, и жили так – легко, играя людьми. И потом смеялись, вспоминая, как ловко подсадили человека на крючок и подсекли, как плотву. Игра как часть жизни, гость как завершение французского ужина – дижестив.

И вот уже фотографируют. Как же нынче без этого? Успеть порадоваться себе, налюбоваться собой! Залевский притянул к себе мальчишку. Ему вдруг отчаянно захотелось присмотреться к их парному портрету, проверить на какую-то совместимость, сочетаемость с этим человеком. Совместимость еще не «формулы крови», но хотя бы в реакциях. Потом снимались всей компанией, плотно прижимаясь друг к другу, чтобы поместиться в кадр, или от внезапного желания слиться в единый, фантастически прекрасный ком.

Впервые Залевский был в недоумении относительно того, как ему следует вести себя с человеком, как строить отношения с ним и чего от него ожидать. Он только чувствовал, что оторваться от него не в силах. Из всего калейдоскопа метаморфоз того вечера в сознание врезалось юное лицо и нервные мужские руки. Руки музыканта и завоевателя. Очевидный диссонанс ломал мозг. И этот человек по-настоящему волновал его. Он мог бы научить его танцевать, поставил бы корпус, что-то сделал с плечами… О чем это он?.. У мальчишки была на редкость хорошая осанка. Нет-нет, он понимал, что учить парня двигаться – только портить. И в его случае выразительно и драматично можно даже просто стоять. Но что-то хотелось с ним делать. Несомненно.

Прощаясь, Залевский пригласил всю компанию на свой спектакль. В назначенный день встретил лично у входа, проводил в гостевую ложу. И был ошеломлен: они не подошли к нему после окончания. Просто как-то растаяли вдруг в толпе. И он испугался, что им не понравилось, что они учуяли пустышку (им же было с кем сравнивать – с тем, от которого мороз по коже). Ускользнули, чтобы он не увидел их разочарованные лица, их усилия скрыть неловкость в необходимости отвечать на вопрос «ну как вам спектакль?». Чтобы он не услышал их откровенные и обидные реплики, на полуслове прерванные его появлением. Может быть, они чего-то не поняли? Или наоборот: поняли что-то такое, чего не понимает он сам, что по каким-то причинам не доступно его пониманию? Глупости! Не надо переоценивать совершенно сырой молодняк! И незачем себя накручивать. Просто он задержался за кулисами, а они, возможно, куда-то спешили. Но ему предстояло еще придумать, куда бы деться этой ночью от непрошенных мыслей и тошнотворного чувства унижения.

5

Утром проснулся все с той же мыслью, с которой уснул накануне: почему парень не подошел? Спектакль был, пожалуй, не самым простым для восприятия новичком. Марин следил за ним из-за кулис: парень грыз ногти. И это было странным, и, казалось, совершенно не характерным для него. А может, Залевский еще плохо его знал. Но подойти, поблагодарить… Или он не считает нужным проявлять обычную вежливость? Стоит ли вообще ожидать от этого человека учтивости? Вероятно, он вырос не в той среде, где она в ходу. Если бы он подошел, Марин объяснил бы ему что-то, хоть и не делал этого никогда. Но этому парню объяснил бы. Пригласил бы куда-нибудь посидеть, поговорил бы с ним о знаках и символах. Или парень все понял, и ему это не понравилось? Он его толком не знает. Точнее, совсем не знает. Видимая доступность отчего-то казалась обманчивой. Как и его показная простоватость. Но то, что творила с этим мальчиком сцена, делало его для хореографа неподсудным.

И еще вдруг всплыл застрявший где-то в подсознании вопрос парня: «А своя собственная история у тебя есть?». Тогда он показался ему наивным, дилетантским, а теперь вдруг задел. История? Своя? Никаких драм он припомнить не мог. Эпизоды его жизни не складывались в фабулу. Однажды к нему пришел меценат с царским подарком: предложил деньги на создание авторского театра. Счастье! Однажды его пригласил в проект ведущий телеканал – счастье, потому что это давало возможность засветить свой театр на огромную аудиторию. Но никакие перипетии не тянули на достойный сюжет, даже на хоть какой-нибудь. Не было интриги, драмы. Река его жизни не имела порогов и бурлила лишь постоянной занятостью.

Залевский дотянулся до лэптопа, приладил его на живот поверх одеяла и пустился на поиски, которые принесли ему нечто неожиданное: на сайте мальчишки был вывешен их парный портрет: артист хвастался поклонникам своим новым звездным другом – не устоял перед искушением. Они прильнули друг к другу щеками и улыбались в объектив. Только в глазах мальчишки плескались радость и озорство, а в его собственном взгляде сквозила напряженность и даже плотоядность. Марин поморщился: матерый хищник и его простодушная, доверчивая жертва.

И вдруг глаза хореографа выхватили комментарий, оставленный парнем под снимком: «Я и мой папа». В чем дело? Что за глупость? Или не глупость? Быть может, он предвидел истинные намерения Залевского и упредил попытку их реализации? Интриговал? Или это было наивно завуалированным желанием мужской дружбы, мужского покровительства? Мальчишка адресовал эту подпись ему или поклонникам, пытаясь предотвратить возможные кривотолки? Спасал репутацию, свою и Марина? Хореограф испытывал досаду и даже раздражение. Не желая мучиться догадками, он набрал номер телефона.

– Почему ты так подписал наше фото?

– Тебя напрягает? Могу убрать, – услышал он хриплый голос.

Похоже, разбудил парня.

– Нет, ничего… – усмехнулся Марин. – Пусть остается. Просто захотелось узнать, в чем прикол.

– Пьян был… и меня жестко распёрло. Башка – у-ля-ля…

– Понятно, – не поверил Залевский. – Ты сегодня занят?

– Представь, я сегодня абсолютно свободен! Хочешь сводить меня в зоопарк? – усмехнулся мальчишка.

– Не хами, – обиделся Марин. – Я хотел пригласить тебя позавтракать.

Вот ведь странность какая! Он давно позабыл, как это – обижаться. Да и кому бы пришло в голову обижать именитого хореографа? Кто мог позволить себе?

Из дома близ Никитских ворот хореограф любил спускаться к Арбату Мерзляковским переулком с его цветными рустованными фасадами некогда доходных домов. В нем гнездился музыкальный колледж, выпиравший в русло переулка угловым входом. Состоял колледж при Московской консерватории, и Марину порой случалось зачерпнуть на ходу волшебного бельканто и даже донести его звучание до шумного проспекта. А тут вдруг еще солнце ярко выбилось, растворив мутную пелену московской зимы, и такая образовалась радостная ясность, будто неспроста, а как бы со смыслом – со знаком одобрения правильно сделанного выбора. И оттого шагалось легко, и предвкушалось чудесное.

В тихое кафе на Арбате Залевский вошел с мороза – с алеющими щеками, в вязанной цветастой шапочке луковкой, обмотанный поверх куртки полосатым шарфом.

– Ты похож на собор Василия Блаженного.

Этот голос заставил бы его повернуться в любой толпе – от моментально вздыбленной шерсти на загривке. Колдовство какое-то. Любовный напиток. Кстати, чем не тема? Тем более что вся труппа Залевского уже пала к его ногам. Он же помнил ту оргию в клубе… И оперу Доницетти можно нарезать подходящими для балета ломтиками. Чтобы коротко, вкусно и необременительно. U-u-u-u-na-a furti-i-i-iva Lagrima-a-a-a… Он сможет это спеть? Нет, это партия тенора, а не баритона, и уж точно не для фальцета. Фальцетом про слезу украдкой будет жалобно, как на паперти.

На сей раз парень обошелся без эскорта. Вот теперь все будет по-взрослому, один на один, обрадовался хореограф. Устроился напротив – не касаться, а рассматривать: откровенно, подробно, прицениваясь. Навалился грудью на край стола, чтобы ближе, обстоятельней. Навис с хищным интересом. Жадно впитывал его глазами, ушами, носом, ощупывал внутренним чутьем, словно зондом чужую планету. И что же? Он опускает глаза, он позволяет себя рассматривать. Хорошо, ах, как хорошо. И вдруг без замаха – короткий ближний бой:

– Ты будешь меня есть или пить?

– Ты у меня сегодня на горячее, – засмеялся хореограф, оценив смелость и пикантность рискованного паса.

Заметил: без привычной свиты мальчишка чувствовал себя некомфортно. Немного нервничал. Боялся разочаровать? Был насторожен, напряжен и ничем не напоминал давешнего шалопая, баловня прекрасных дев. Бледное лицо, накануне казавшееся гладким и округлым, сегодня осунулось, заострилось, проступили тени, обозначив припухлости под глазами, выявив следы божьей лепки, отпечатки пальцев Создателя – штучная работа. Или то – последствия бурной ночи? Не выспался? Но из-под пряди светлых волос поблескивал живой острый взгляд, выдававший заинтересованность. Как же мешали Залевскому эти ниспадавшие на лицо пряди – не случайные, а специально уложенные определенным образом! Мальчишка словно прятался за ними. Пытался скрыть то, что показалось ему изъяном? Внешние данные артиста подлежат тщательному учету и постоянному контролю. Рука Марина вознеслась, проплыла над столом, преодолев разделявшее их, уплотнившееся вдруг пространство, и отвела завесу, обнажив лицо. И в этом его медленном и неотвратимом жесте было столько авторитарного всевластья, что визави за несколько мгновений успел смириться с надвигавшимся вторжением: не отшатнулся – позволил.

Портрет был исполнен в пастельных тонах. Молочной белизны кожа без сценического грима отливала перламутром в неверном зимнем свете, сочившемся из окна. Белесые ресницы и брови нуждались, по мнению Марина, в дополнительной прорисовке, но напряженный взгляд звал к взаимодействию. Над левой бровью темнела родинка – крапленой картой сулила счастье и успех. Или одно из двух. Что предпочитаете, сударь?

Хореографу хотелось провести рукой по носу достойной лепки, по выраженной ложбинке под ним, ведущей к необыкновенно чувственным губам, охватить ладонью упрямый подбородок – ощутить пальцами эту архитектонику редкого сорта орхидеи. Кажется, этот малый был из тех людей-орхидей, что обладают необыкновенной сексуальной одаренностью – сплошной непрерывный соблазн! Уловки их столь изощренны, что шмель-простак, так и не распознав во всех этих запахах, формах и ворсинках подмены пчелы, опылит цветок, охваченный сладострастным зудом.

И все же была в его облике некая шалость природы: черты его как будто требовали уточнений, и оттого казалось, что на этом лице можно выписать любой лик: будь то ангельский или дьявольский. Спектр впечатлил Залевского сценической перспективой.

Ухоженный, источающий остро читаемый с мороза карамельный аромат: возможно, творение знаменитого японского парфюмера-мистификатора – соблазнительный и обманчивый запах игры. Каков! Залевский производил тщательный осмотр. Быть может, чтобы спровоцировать парня. Он оценивал расстановку сил как выигрышную для себя. Ему было свойственно позиционное чутье шахматиста. Побеждает только нападающий. Он имел значительный перевес по всем позициям, а владеющий преимуществом не только имеет право атаковать, но и обязан, иначе он рискует растерять свое преимущество.

Залевский перевел взгляд на грудь парня: на джемпере красовался квадрат со значком в центре.

– Упаковку презервативов напоминает, – не удержался он от замечания – не потому, что хотел задеть, а из стремления к хорошему вкусу во всем, что его окружает. С некоторых пор хореограф взял за правило избегать общения с людьми дурного вкуса. Он давно заметил, что дурновкусие – вещь коварная и агрессивная. И видимая его часть есть отражение внутреннего дурновкусия – взглядов, манеры общения, выражения чувств, да и самих чувств. Все это, конечно же, не имело отношения к его собеседнику. Просто Марин, вероятно, что-то упустил в текущих модных тенденциях. А впрочем, и не следил особо.

– Если на принте презерватив, значит, я – перец, – заявил мальчишка.

– А если упаковка, то – гондон. Логично?

– Слушай, попробуй соскочить с навязчивых дум о гондонах. Может, еще какие-нибудь мысли в голову придут?

Хореограф усмехнулся: карамелька оказалась с перцем. Но решил дожать – наказать за дерзость.

– Так можно узнать, что это?

– Не знаю. Товарный знак, наверное.

– Рекламной площадкой работаешь?

– Да, человеком-бутербродом. Там еще на спине принт. Получается булочка-мяско-булочка.

Где там булочка, где мяско? Худой пацан, ведущий явно не самый здоровый образ жизни, с раздражением подумал Залевский. Дерзит нахально. Тем не менее, ему пришлось признать, что у мальчишки оказалась неплохая реакция – Марин ведь сам нарывался, вполне сознательно. В общем, дурацкий выходил разговор. Не о том. Все-таки трансформация чувств в слова – непредсказуемый процесс!

На лице юного собеседника читалось разочарование: его пригласили на завтрак, состоящий из него самого. Им даже не угощались. Его беззастенчиво употребляли – по-дружески, на эмоционально положительном фоне. Юноша еще не умел прятать огорчение за подобающим выражением лица, и хореографу тягостно и досадно было осознать себя тому причиной. Залевского наполняло раздражение: все шло не так, и он не мог найти какой-то рычажок, способный задать разговору другое направление. Позднее он спросит себя: почему он решил, что им предстоит сражение, шахматная партия? Почему парень вдруг показался ему в тот момент противником? Интуитивно угадал будущее противостояние? Или приступ холодного высокомерия был его реваншем за разницу в возрасте, которую он ощущал с досадой? Откуда он такой, этот мальчик-орхидея, посреди стылой Москвы – милый малый, жесткий перец?

– Ты же не москвич? Откуда ты?

Марин, пожалуй, не удивился бы, услышав название какого-нибудь экзотического архипелага.

– Я в Москве уже два года. Это важно?

– Нет, совсем нет! Сравнение с собором насмешило. Москвичу в голову, пожалуй, не пришло бы. Чувствуется свежесть впечатлений от столицы.

В серых глазах визави плавали льдины. Залевский решил пожертвовать пешку: свое немосковское, хоть и столичное (без уточнений) происхождение – гамбит для обострения игры и быстрейшего ее развития. Усыпить бдительность партнера.

– Я тоже издалека. Просто люблю Москву иногда. Не только за возможности. Вот за такие места, например, – раскинув руки, пояснил Залевский.

Кафе, устроенное в здании начала прошлого века, хореограф находил милым и уютным, чему немало способствовали диванчики, торшеры с мягким светом, все эти баночки притворно домашних варений и солений на подоконниках.

– Сто лет назад здесь располагалась кофейня табачного торговца, а теперь проходят литературные вечера, кинопоказы, – объяснял выбор места Залевский. – Мне напоминает домашние посиделки с друзьями моих родителей.

– Здорово, – сказал парень.

Продолжать светскую беседу не имело смысла. Собеседник не видел ничего вокруг, думал о чем-то своем и подстраиваться под настроение Залевского намерен не был. Казалось, он чего-то ждал от Марина.

– Тебя что-то беспокоит?

– Ну, ты так и не сказал, как тебе мое выступление. Ты тогда в клубе так смотрел на меня… – парень улыбнулся.

– Ты заметил? – удивился Залевский и обрадовался: вот он – заветный рычажок.

– Конечно. Я же вижу публику. Каждого.

– И как я на тебя смотрел?

Хореограф примерно представлял, как это выглядело со стороны. Он хорошо помнил свои ощущения в тот момент и теперь надеялся, что в постигшем его тогда состоянии сладостной идиотии у него хотя бы рот был закрыт.

– Ты спалился, – засмеялся собеседник и вновь нетерпеливо вернул Марина к вопросу, – так как тебе?

Конечно, он хотел это услышать. Он ждал слов. Именно от него, от Залевского. Ведь в первую их встречу, в дурашливой нетрезвой болтовне, в возбуждающем присутствии девушек он не мог спросить о самом важном для артиста.

– Ну, что тебе сказать? Я был… взволнован.

Мальчишка поднял бровь и улыбнулся. Он рассчитывал на что-то другое. На искреннее признание должно быть. Неужели Марин откажет ему в этом?

– Да, меня накрыло. Ты окрутил меня коварно: тембрально, интонационно. Но было кое-что еще… Ты – особенный… Ты удивительно чувственен и потрясающе сценичен. Ты поразил меня.

– Я сейчас заору…

Мальчишка зажал рот ладонями. Глаза его лучились счастьем.

Какой он живой и забавный, усмехнулся хореограф. И сразу стало легче и теплее, возникло желание делиться. Исчезло ощущение шахматной партии.

– Я даже вспомнил, где тебя видел раньше: на талант-шоу. Ты исполнял что-то такое… мощное, я не большой знаток современной эстрадной музыки…

– «Кач» или «медляк»? – засмеялся собеседник.

– Ну, не до такой степени не знаток, – расстроился Залевский, в котором взыграли задетые профессиональные струны. – Ты же понимаешь, что хореограф должен быть музыкально образованным человеком? Настолько, чтобы понимать в деталях структуру произведения, элементарные основы музыки: длительность нот, метр, темп, тональность. А кроме того, мне необходимо знать и держать в голове огромное количество произведений.

В глазах парня читался неподдельный интерес, подкупивший хореографа, и он развил свою мысль.

– Вот, например, как поставить «Петрушку» можно понять именно из музыки, если увидеть, услышать в ней образ тряпичного шута, который своими глумливыми каскадами арпеджио выводит из терпения оркестр, который в свою очередь угрожает ему фанфарами. В общем, не все так просто в моей профессии, как тебе кажется. И это – только один слой. Но я хотел сказать о тебе. Я помню, что в тот момент, когда я смотрел на тебя, мне пришло в голову слово «неистовый». Ты так яростно брал зал, как будто имел на это безусловное право… Пел, как… последний раз в жизни.

Что-то произошло с парнишкой. Погас взгляд? Или ему показалось?

– Любой раз мог и может оказаться последним, – ответил он. – Я очень хотел, чтобы они успели меня полюбить.

– Да, я понимаю, набравший мало голосов вылетает с шоу. Тем не менее, твой образ на шоу показался мне скорее романтическим. Но потом меня увлекла новая работа, и я забыл о тебе. А после твоего выступления в клубе меня перемкнуло дня на три. У меня гастроли в Париже, а я… Но ты со времен телеэфиров изменился. Что-то в тебе появилось такое… даже не знаю… затрудняюсь пока определить.

– Если бы я остался тем романтичным мальчиком, каким пришел в проект, я бы не выжил, – усмехнулся собеседник.

Это заявление не стало для Залевского неожиданностью. Он был уверен, что все эти мальчики рано или поздно прозревают. А некоторые готовы к этому изначально и рано начинают торговать своим телом. И находят в этом не только выгоду, но и определенное удовольствие, если попадут в терпеливые и умелые руки. Но что-то мешало ему в тот момент выказать свой плотский интерес, да и спешить было некуда – ему хотелось вычерпать поверхностное, слизнуть пенку с этого варенья, прежде чем погрузиться в его сладость.

– Я просто таким запомнил твой образ. Не в упрек вовсе.

– Это был не образ. Мне сейчас немного стыдно за мою тогдашнюю наивность. Иногда кажется, что это был другой человек. Очень самоуверенный. Мне казалось, выйду на сцену – порву зал! И порвал! Ты же видел! Я могу! Ты до конца досмотрел? Они же кричали! – Парень с волнением посмотрел хореографу в глаза. – Ты думаешь, наша встреча не случайна?

– Как тебе сказать… так звезды сошлись. В прямом и переносном смысле, – засмеялся хореограф и, стараясь преодолеть волнение, задал, наконец, вопрос, который мучил его со вчерашнего вечера:

– А тебе наш спектакль понравился? Ощущения свои помнишь?

Понял, что сказал не «мой», а «наш», подсознательно желая разделить с труппой ответственность. Оказалось, что ему нужны, просто крайне необходимы слова и ощущения именно этого человека.

– Жуткий дискомфорт, – помолчав, признался мальчишка. – Нервничал очень. Но оторваться не мог. Ты прости, что я не подошел после спектакля. Мне надо было дух перевести. Я чего-то так разволновался – говорить не мог. Я еще пойду.

– Буду рад, – облегченно выдохнул хореограф.

Это, конечно же, ничего не объясняло в поступке его новых друзей, а было, скорее всего, наспех придуманной отговоркой, но все же до некоторой степени спасало чувство собственного достоинства хореографа. И он был благодарен мальчишке за проявленный гуманизм.

– А скажи, как ты подбираешь музыку для спектаклей? – спросил юный собеседник.

Марин вдруг насторожился – отчего-то не поверил в искренность его интереса, заподозрил парня в неуклюжей попытке быть любезным, в показном внимании к собеседнику, в холуйском желании ему потрафить. Был огорчен и почти разочарован.

– Вопрос первокурсника журфака, который притащился на интервью без подготовки и с легкого бодунца, – нахмурился он. – Но я отвечу. Я слушаю много разной музыки, как ты догадываешься, наверное. В музыку мне надо сначала влюбиться. И вдохновляет та, которая открывает мне внутренний мир человека, ее создавшего. Я очень чуток к личному, – сказал Марин и рассердился на себя за вынужденную высокопарность. Но что ж поделаешь, если это были именно те слова, которые отвечали его представлениям о предмете.

Взгляд мальчишки неожиданно потеплел, будто слова хореографа растопили остатки недоверия. Он все заметил и все понял. Обрадовался, что они совпали в чем-то важном. Возможно, в самом важном для него. И для взаимопонимания не потребуется заключать никаких конвенций.

– Внутренний мир – это прекрасно. А у меня сплошная внутренняя война, – улыбнулся он.

Идентификация «свой – чужой», похоже, завершилась для Марина успешно – мальчишка признал его своим. Убедился, что они – одной крови. Обрадовался, что обязательно будет не только оценен, но и понят. К тому же он сам обмолвился о своей «внутренней войне». И Марин решил, что настал подходящий момент для открытого разговора.

– Расскажи о себе. Я же ничего не знаю.

Залевский догадывался, что, погружая парня в воспоминания, причиняет ему боль. Но он хотел измерить глубину этой раны, чтобы понять, сколь сильны его переживания, сколь полно он сможет вложиться в уготованную ему роль: будет ли это ярко, пронзительно и исчерпывающе. Хватит ли его боли как жертвы, возложенной на алтарь искусства? Хореограф привык докапываться, доискиваться рубцов в душах своих артистов, улавливая тончайшие нюансы эмоций, проникая глубоко в расчете растравить больное или стыдное и влить туда порцию яда или целебного бальзама собственных творческих секреций – в зависимости от текущей творческой задачи. В результате танец становился для них опытом самопостижения. В нем появлялась глубина. Ведь эти мальчики и девочки идут танцевать от жгучего желания делать что-то со своим телом. Пусть даже через физическую боль – такова цена профессии. Но сцена – дьявол. Она коварна и ненасытна: ей мало одного только тела, она требует большего.

Юноша взглянул на Залевского, как бы оценивая, стоит ли вываливать ворох своих переживаний на голову новому знакомому, который в этот момент безмятежно потягивал глинтвейн. Не испортит ли он ему настроение? Но интуиция подсказывала ему, что хореографа интересуют именно переживания.

Марин умел слушать. Из отрывочных историй, рассказанных мальчишкой с юмором и грустной иронией, он сложил картину почти трагическую в эмоциональном смысле. А ведь парень и жил эмоциями. Именно они делали его выступления такими необыкновенными и страстными. Они были главной составляющей его жизни. В этом хореограф не мог ошибиться.

– Просто я взрослел сам. Один. Понимаешь?

Возможно, юношу впечатлило, что кому-то до него есть дело, до его терзаний, невзгод, вообще до его жизни. Ну, что ж, чисто умозрительно Залевский видел картину хрестоматийной безотцовщины. Как осознать и принять, что тебя бросил отец? Он долго и тяжело болел своей брошенностью и ненужностью, и теперь еще мучительно жалел себя – маленького. Зато рано понял, что рассчитывать ему не на кого. Он давно отвечал за себя сам, с самого детства. Возможно, ему хотелось вверить себя кому-то сильному, кто разделит с ним эту ношу. Потому что устал, потому что это невыносимо тяжело – отвечать за себя. В силу возраста и наивности, свойственной юным, он, наверное, думал, что взрослым это дается легче, что взрослые уже обучены справляться с жизнью – они получили надлежащий опыт и иммунитет от своих родителей.

Все это не было произнесено напрямую, но угадывалось хореографом. По правде говоря, его немного забавляло, с каким жаром мальчишка делился с ним своими переживаниями. Временами ему стоило труда удерживать подобающее случаю выражение лица. Он отмечал его волнение, досаду, злость, раздражение, затаенную грусть и вспышки надежды – производил ревизию его чувств, составлял подробный реестр.

Залевский посоветовал парню отыграть ситуацию со знаком плюс. Да он просто не понимает своего счастья! Бог отпускает в мир каждого младенца с мешочком приданого. Только не каждому суждено им воспользоваться. Быть может, мальчишке как раз повезло. Он не был сломлен прихотью среды. Его не приспосабливали, не подгоняли под свои удобства родители и социальные институты, не давили тяжестью возлагаемых надежд. То, что он был никому не нужен в детстве, сыграло ему на руку: он оказался нужен себе. Он нашел себя, обнаружил в себе свой дар и обрадовался. Ведь чтобы найти тот мешочек, надо суметь глубоко заглянуть в себя. И еще… надо пережить много болезненного, чтобы всегда саднило. Чтобы было, чем работать.

Завершив свои наставления, он заметил на лице собеседника вежливое внимание. Подумал, что так слушают занудных родственников, от которых ждут наследство. Почему-то почувствовал себя неловко и предложил продолжить разговор после завтрака, хоть и опасался, что настроение визави переменится. Но мальчишка, покончив с едой, не остыл, рассказывал, как прорвался в проект. Он верил, что попадет туда, и попал. Черт знает, за что зацепились тогда организаторы шоу, но взяли. Хореограф прекрасно понимал, что именно пленило телевизионщиков – невыразимо волнующая картинка, которой он их околдовал. Они же – профи. И они не устояли. И не ошиблись в нем – единственном, взятом «с улицы». Именно этот мальчуган «сделал» тот эфир, который волею случая попался на глаза Марину. Именно в нем сосредоточилась вся драма борьбы и эйфория победы. Но все когда-нибудь кончается. В том числе и звездный час.

– И тебе говорят: дальше ты пойдешь один. Ну, не дословно, а по смыслу. Смешно… Можно подумать, кто-то меня привел туда за руку! Я всегда был один. Никто меня не вел и не подпирал с тылу. Я помню, в тот момент, почувствовал себя расходным материалом для телешоу. Хотя и понимал, что мне дали шанс засветиться на огромную аудиторию. Ты знаешь, как трудно вернуться в реальную жизнь после проекта? Я просто не мог понять: меня уже знает каждая собака или все уже смотрят следующий сезон шоу, а меня забыли? Я ведь думал, что уже все удалось, и я – там, внутри, я – часть этого праздника жизни. И мне остается только творить, только петь! Но оказалось, что это не праздник вовсе, а рынок. И меня даже на прилавок не выложили. А я ведь уже в какой-то степени публичный человек. Я не могу понижать планку – бесплатно петь на акциях в торговых центрах или вообще кричать «свободная касса!». Оттуда не выбраться. Капкан!

– Так надо ковать, пока совсем не остыло, вкалывать!

– Да я стараюсь! Меня иногда еще на улице и в метро узнают. Ты знаешь, я хотел бы делать шоу с балетом, с компьютерной графикой на экранах, но это мне пока не по карману. Никто же не стоит с котлетой денег у порога, никто ничего не предлагает. И я барахтаюсь в пустоте, вылезаю, где только получается, чтобы меня видели и слышали – боюсь проср… упустить какой-то случайный шанс. У меня состояние такое – легкой паники… Меня же бросает из крайности в крайность, я иду на любые контакты и готов ввязаться в любую аферу! В балет, в цирк, в кулинарное шоу, лишь бы на широкую аудиторию. Но если я получаю отказ за отказом, я испытываю разочарование, и начинается какое-то самоуничтожение. И это самое страшное во всей моей потешной истории.

– Хуже не бывает… – усмехнувшись, посочувствовал Марин.

– Бывает, бывает, я оптимист, – засмеялся юноша. – Просто я как-то остро воспринимаю некоторые вещи. Это же моя жизнь.

– Что еще?

Парень молчал и, наверное, уже жалел, что обрушил на едва знакомого человека свои терзания. Но ответил.

– Помнишь, ты в клубе сказал что-то о потребности быть собой? Так вот, оказалось, что быть собой, быть при любых обстоятельствах искренним – слишком большая роскошь. Люди видят меня только на сцене. И они меня себе придумывают. А я – разный! И они бесятся, если я вдруг где-то проговариваюсь и не вписываюсь в понятные им рамки. Да что они во мне понимают, чтобы судить меня?!

Он поставил на столик фужер с глинтвейном, и Залевский заметил, что у него дрожат руки.

– А тех, кому я могу открыться в жизни, – единицы. Да и того меньше. И это – только девушки. А все мои взаимоотношения с мужчинами, парнями – это цепь предательств. И первый предатель – мой отец.

У него не было шансов сойти в компании парней за своего, быть понятым и оцененным, думал Залевский. Он слишком другой. Иначе пахнет, двигается, говорит. По-другому ведет себя. У него другие интересы, другие мысли и стремления. Они не чуяли в нем своего. И он понимал, что никогда не сможет довериться им в полной мере. Даже тем, кто подошел близко – оказался в ближнем кругу. Наверняка вызывал у парней смешанные чувства: от влюбленности до зависти и злобы. Как будто он делал на сцене что-то такое, в чем стыдно признаваться «настоящим пацанам».

– У тебя нет друзей среди парней?

Мальчишка смотрел в окно, провожая глазами прохожих.

– Как тебе сказать… Мне есть, кому позвонить, но нет желания. Так что, у меня есть только я сам. – Он помолчал, словно взвешивая это свое «я», и твердо подвел итог: – Но это – не так уж мало.

Как это было знакомо Марину! Его друзья и сокурсники – соратники по студенческим бесчинствам – не ожидали, что однажды он взлетит так высоко. Ну, еще бы! Они ведь помнили его партии, которые никак нельзя было назвать блистательными, видели, как тяжело ему таскать по сцене свое двухметровое тело, как тяжело справляться с ним, поднимать на такую высоту партнерш. Они общались с Марином, интеллектуалом и эрудитом, охотно, но снисходительно. И Залевский догадывался, что кому-то из них, своих бывших товарищей, обязан он теперь слухами и сплетнями о себе. Именно тем, кто знал его близко. Странно только, что подобное происходит с мальчишкой так рано. Очевидно, он хотел быть окруженным любящими его людьми и, в то же время, тяготился ими. Люди слишком другие. А он не желал и не мог ни под кого подстраиваться. Он терпел возле себя лишь тех, кто готов был подстраиваться под него, прощать ему талант и известность, мириться с его выходками, перепадами настроения и фанфаронством.

– Может, ты слишком остро чувствуешь свою индивидуальность?

– А бывает – не остро?

– Некоторые вообще не чувствуют. Людям чаще хочется примкнуть и влиться. Быть с большинством – так комфортней. Не торчать над толпой, не привлекать излишнего внимания. Спрос с них меньше. Или вообще никакого. А ты когда-нибудь боролся за то, чтобы быть собой? У человека ведь только одна жизнь. Почему бы не прожить ее так, как тебе комфортно?

Мальчишка смотрел на Залевского с легким раздражением.

– Слушай, к чему вообще эта трепанация черепа?

– Это часть моей работы, часть процесса, – не стал юлить хореограф.

– Да можно быть самим собой, но проблема в том, чтобы тебя таким приняли. И с кем надо бороться за это право? Со своими? С чужими? Ты просто вываливаешься из их представлений. С их представлениями надо бороться? Это только хирургически возможно. Мозги другие вставить. А-то ведь если ты не такой, как я, значит, ты урод. И принять тебя могут только те, кто по-настоящему любят. А другие… Я пытался… и нарвался. Люди используют твои откровения тебе же во вред. Как только ты открываешься, тебя начинают жрать. И я понимаю, что, если сожрут, никто по мне даже не заплачет. Скажут только: ну вот и сдулся, слабак. А мы так много от него ждали…

– А ты хочешь, чтобы по тебе заплакали?

– Я сам иногда по себе плачу. Но сдуваться не собираюсь. Только мне приходится платить за то, что делился с кем-то мыслями, чувствами… Ну почему я не могу удержаться?

Наверное, мальчишка хотел поведать о себе миру, чтобы мир узнал, что он пришел – такой новый, такой яркий и чувственный, чтобы мир принял его, обрадовался ему и обласкал. Как же это наивно – довериться миру!

– Я сначала рассказывал им о себе и хорошее и плохое.

Этого Марин понять не мог. Зачем разговаривать с обществом о себе?

– Ну, просто чтобы они понимали меня! Чтобы понимали, о чем я пою… Я не стесняюсь своих темных сторон… Пока ты стыдишься себя, ты замурован.

Какие еще «темные стороны»? Что он себе напридумывал? Да любой человек весь соткан из темных сторон! Это же – канва человеческая, думал Марин, и каждый вышивает по ней, что ему вздумается. Людской мир – темный фон, на котором так отчетливо виден редкий контур личности светлой. А этот маленький казнится за накопанное в себе, так остро переживает, хоть и хорохорится. Так бьется за право иметь «темные стороны»!

– Слушай, это мазохизм какой-то. Люди идут к тебе на концерт за эмоциями. Ты поешь, и этим выражаешь все, что у тебя на душе. Представь, ты приходишь к врачу, а он вместо того, чтобы лечить, начинает тебе рассказывать, где он учился, какие у него были преподаватели, в какой больнице проходил интернатуру. Тебя это излечит?

– То есть я как личность никого не интересую? Пресса же пишет не о концертах, а о личной жизни артистов. Значит, люди ею интересуются.

– А ты уже личность? – усмехнулся хореограф и почувствовал, что его слегка занесло. Сам он не мог припомнить, когда он вдруг осознал себя личностью. Наверное, когда его впервые пригласили поставить балет заграницей. Когда к нему обратились как к автономной творческой единице и подразумевали именно его индивидуальную манеру. Но сейчас это прозвучало несколько жестковато. Впрочем, ничего страшного, парню в его спектакле предстоит вообще забыть о себе и стать чужим замыслом. Пусть привыкает. Он справится? У него есть такой опыт? Или он только себя воплощать умеет?

Юноша смотрел на хореографа с недоверием, как будто услышал неверно взятую ноту, испортившую звучание их дуэта. Он же рассчитывал на понимание. Но Марин вовсе не считал себя обязанным оправдывать его расчеты.

– Вообще-то, я с самого детства воспринимал себя как личность. Просто всегда находится что-то, что делает тебя виноватым.

– И как ты с этим справляешься? – заинтересовался Залевский.

– Да никак. Иногда хочется немножечко сдохнуть. Я очень тяжело выхожу из депрессняка. Я стараюсь, правда! Я же очень работоспособный, я могу сутками в студии работать! Но… когда у меня все хорошо, когда меня приглашают выступить, мне кажется, что уже поперла масть, и я устраиваю какую-нибудь феерическую хуйню. И не спрашивай зачем и почему. Я бы сам спросил, но некого. Меня просто выносит. И они кричат, что это – звездеж. Что я зазвездился. А я просто жопой в тот момент думал! Я уже не помню, почему так сделал! Но это мое право. Потому что это тоже я. Я такое существо.

Залевского удивило, что можно так носиться с собой, так жестко быть зацикленным на себе. Так остро переживать отношение к себе чужих людей.

– А твои «маленькие феечки»?

– Они – мои. Они меня любят. Наверное.

– Послушай, никто ничего нам не должен. Каждый человек поступает так, как ему удобно. Как он находит логичным поступить в той или иной ситуации. Каждый руководствуется собственными мотивами, – сказал Залевский.

– Я думал, что дружба и взаимная открытость влияют на мотивы.

– Людям вообще не следует доверять. Рано или поздно даже самые близкие тебя предадут. Не со зла. А просто к слову придется в задушевном разговоре. Или не вынесут тяжести чужих секретов – разболтают. А некоторые – и со зла. В людях, увы, много зла. На самом деле, даже в дружбе, даже в любви и в семье каждый все равно одинок. Отдельная частица мироздания, отдельная Вселенная.

– Черт, я надеялся… Хотя бы в любви. А ты знаешь, – вдруг встрепенулся мальчишка, – устройство Вселенной было первым моим потрясением! Когда я понял, что все случайно и непрочно, и человеку не дана возможность контролировать процессы во Вселенной, мне стало страшно. Я помню, как всматривался в небо, и мне казалось, что какая-нибудь заблудившаяся комета уже летит навстречу Земле. Тыдыщщщ!!! И все превратились в ничто. И никто ничего не успел! Я очень боюсь не успеть.

– Почему боишься? Тебе нравится переживать страх? Тебя это заводит?

– Э-э-эм… Я просто о своем восприятии Вселенной говорю.

– В твоем восприятии Вселенная – источник угрозы. А ты попробуй взглянуть на нее иначе. Например, в индуистской мифологии Вселенная представляет собой Сеть Индры. Вертикальные линии Сети – это время, а горизонтальные – пространство. Представил? И в каждом месте пересечения этих линий, в каждом узелке этой Сети находится бриллиантовая бусина – символ одиночного существования. И сверкающая поверхность каждой бусины отражает не только каждую другую бусину, но и каждое отражение каждого отражения каждой другой бусины. Как свеча в зеркальной комнате. И эти отражения повторяются до бесконечности.

Мальчишка выглядел совершенно зачарованным. Марин улыбался снисходительно. Он открыл собеседнику нечто особенное, в один момент изменил его картину мира. Пусть живет теперь с этой красотой в душе…

– На интернет похоже. И даже названием. Сеть Индры – это интернет!

Что за поколение! Неужели они настолько невосприимчивы к красоте идей?

Залевский еще не решил, как поступит с парнем. Он только чувствовал, что отпускать его нельзя. Он должен быть где-то рядом, в поле зрения, в пределах досягаемости.

– Спасибо за подарок, – улыбнулся мальчишка. – А теперь твоя очередь «колоться».

Залевский недоуменно поднял бровь.

– Ты обещал мне поведать альтернативную версию своего происхождения! Забыл?

– Ты думаешь, что другого случая не представится? – беспечно спросил Марин и наткнулся на внимательный взгляд собеседника.

– Я этого не знаю. Просто есть печальный опыт внезапных потерь.

Ну, это уж – дудки! Этот парень цеплял его тысячами крючков. Пожалуй, он стоил специального проекта!

– Хорошо, – кивнул Залевский. – История выглядит примерно так: итальянскую танцовщицу соблазнил контрабандист, его преследовала полиция, и они бежали в Валахию. Там осели. Родилась девочка-красавица. Танцевала на площади. Восхитительно танцевала, потому что более никак не могла выразить красоту – она была немой. Однажды ее похитил и увез в свой замок валашский князь. И в нее влюбился сын князя. Влюбленные бежали. Сын князя отказался от титула и наследства, чтобы жениться на ней. Она учила его объясняться на языке танца. Выступали с бродячей труппой. У них родился мальчик. Они научили его танцевать. А потом погибли. На железнодорожном переезде их машину вытолкнул под поезд грузовик с отказавшими тормозами. Мальчика забрал к себе дед – князь. Он был стар, поэтому нашел ему других родителей, чтобы у него были мама и папа, как у всех детей. Они отдали его учиться в хореографическое училище. Он танцевал в столичном театре. Потом князь умер. Юноша приехал в унаследованный замок, который вернули деду в девяностых согласно закону о реституции. Замок был пустым, гулким. С прекрасной акустикой. Он решил устроить там свой авторский театр. Пригласил в замок танцоров. Только они ему не вполне удались. Точнее, совсем не удались. Он пытался избавить артистов от засевших в их головах табу. Но они были слабыми и не позволили себе. И он стал стыдиться их, потому что они были свидетельством его профессионального провала.

– И что он сделал?

– Он… оставил их в замке.

– Э-э-э… в каком смысле?

– В прямом. Понимаешь, от недостатка опыта он набрал танцовщиков, руководствуясь лишь их техническими данными. И хотел их подправить, чтобы они научились телом выражать чувства. В общем… он лишил их возможности говорить. Но это не помогло. Зато теперь он создал театр, который вполне ему удался. В общем, свой первый профессиональный позор он спрятал в замке, оставив на попечение слуги отца. Все стыдятся себя – раннего.

– История – чистой воды «заливное», – засмеялся собеседник. – Я тоже много чего про себя сочинял, когда перестал понимать, что я делаю в этом доме, в этом городе. Рассказывал воображаемому другу небылицы – одна другой увлекательнее. Только я не стыжусь себя «раннего». Скорее, жалею и умиляюсь. Иногда пересматриваю старые кустарные записи, смешные. Пел и скакал на городских праздниках по всей сцене, на месте не мог устоять. Весь в угаре от того, что могу петь и пою. Знаешь, сейчас на этих видео я кажусь себе собственным ребенком.

Боже правый, как это? Что он такое говорит? Сам себе отец, сын и дух святой… Залевский задержал дыхание от пронзительного смысла фразы, от вспучившейся в сознании эпичной, почти мифологической и одновременно трагической фигуры. Его внутренний постановщик искал и не находил аналогов возникшему образу. А образ цеплял. Только на ум ничего не приходило из известных сюжетов. Зевс родил из бедра сына – Диониса. Но чтобы сын выносил в себе своего отца – до такого не додумались даже олимпийские боги!

Хореограф второпях делал пометки в блокноте, с которым не расставался. Старался уловить скользкие рыбьи хвосты мыслей. Отметил, что и Дионис, бог вдохновения и экстаза, должен быть близок этому парню – спектрально, корреляционно, во взаимосвязи случайных величин: этот человек понимает, какую роль играет в жизни боль, экстаз и травматический опыт. И еще он подумал, что нимфы так же спасали Диониса где-то в землях израилевых, в Нисе, как мальчишку – его консерваторки здесь, в Москве! Как всё переплелось в нем! Он – не случаен. Он – воплощение. Но чьё? Эх, хорошо бы иметь компьютерную программу вроде той, что создает музыку, которая писала бы либретто на основе имеющихся данных и экстраполяций. Но на настоящую интригу способен только изощренный и порочный человеческий ум.

– Но я буду биться за себя. Сколько смогу, – сказал мальчишка.

Сколько сможет. А что потом, когда кончаться силы и вера, когда упрется в стену? Ах, как хорошо! Как замечательно, что ему с первого раза удалось нащупать болевые точки! Так надо. Этого требует его профессия. Ведь если парень согласится стать частью его постановки, он, хореограф, будет знать, на какие точки давить, чтобы вызвать нужный эффект. Акупунктура может быть лечением и даже анестезией, а может причинять боль. Вот такой он ловкий мануал! Ничего личного. Глиняную форму отправляют в печь, но получится ли в итоге чаша – решает Космос.

– У тебя сейчас много работы? – сменил тему Залевский. Он видел, что на парня накатила тоска, но не имел ни малейшего желания впадать вместе с ним в минор.

– Нет. Иногда просыпаюсь утром и понимаю, что вставать незачем. Некуда идти. Нигде не ждут. Но это – временно, – спохватился он. – Просто эмоционально не могу собраться. А хочется, чтобы это было честно. Так что выступаю редко, и мне это очень тяжело дается.

– А тот концерт в клубе? – удивился хореограф.

– А на том концерте я пел специально для тебя, – засмеялся парень. – Я еще перед выходом на сцену заметил тебя за столиком, и меня это завело. И штырило весь вечер! Я делал это для тебя. Я старался для тебя.

Он улыбался Марину.

Вот так новость! Залевский был сражен. Они тогда в клубе, оказывается, зажглись, словно чиркнув друг о друга. И оба горели. А теперь еще это трогательное признание. Есть ли что-то более сексуальное, чем эта фраза: «я старался для тебя»? Он просто не мог припомнить, кто и когда делал что-то для него. Старался для него. Дарил и посвящал себя ему! И отдавался этому так страстно. Тело его наливалось горячим, он понимал, что пламенеет лицом, и не сопротивлялся, не пытался подавить возникшее чувство. Только видел он перед собой двоих: попеременно – то мальчика, то мужчину. И кто-то из них был наваждением. Кто?

– А почему, почему ты так на меня прореагировал? Мы ведь даже не были знакомы.

Марину хотелось говорить о них двоих, хотелось выпытать что-то, что даст ему еще один драгоценный повод длить это блаженное состояние. Какое-нибудь новое откровение.

– Ну, ты же известная персона. Мне захотелось тебя… удивить.

Удивить или заполучить? Залевский не рискнул уточнять. Он не любил игру в поддавки – моментально терял интерес. Ему необходимо было самому ощущать себя хищником: подкрасться, как лис к куренку, ухватить за шейку и унести за далекие горы, за широкие реки, в дремучие леса своей внезапной страсти. И никогда не называть вещи своими именами. Потому что слова не имеют никакого отношения к действию. У всего слишком много имен. На каждом языке – свое. А язык тела понятен всем. Всем посвященным.

– Слушай, мне сейчас хочется, чтоб все прежнее отболело уже и отвалилось. Зарядиться чем-то новым надо, – услышал он собеседника. В сознание Залевского полезли невероятной манкости картины, и он на миг предался грезам.

– Я еду в Индию. Хочешь, возьму тебя с собой? Я бываю там иногда – там живет мой старый школьный друг. Насовсем перебрался. Ну, или пока не надоест одной из сторон – ему или Индии.

– Ты возьмешь меня с собой? – переспросил мальчишка.

– А что? Тебя что-то смущает?

Он и сам смущен был своим порывом. Погружение в Индию было для него процессом интимным. Индия приносила ему ощущение абсолютного счастья. Он всякий раз брал туда с собой кого-нибудь, но все равно оставался с Индией один на один и впитывал ее, чтобы потом вложиться яркими впечатлениями и переживаниями в творчество. И он так мало еще знал этого парня, и таким непонятным он представлялся сейчас Марину. Но он уже подозревал, что и в Индии будет думать о нем. А значит, все равно не сможет испытать блаженство, за которым туда ездил.

– Ну, как бы, с одной стороны, я не привык быть в роли багажа, чтобы меня с собой брали. А с другой… мне ужасно приятно! – Глаза мальчишки сияли.

Хореограф осознал некорректность формулировки. Надо было пригласить к совместной поездке, а не предлагать брать его с собой. Или, наоборот, он сформулировал очень даже удачно? Это ведь вышло спонтанно, а потому – абсолютно искренне. Впрочем, Залевский озвучил ровно то, что собирался сделать: именно взять этого юношу с собой. Он уже чувствовал себя Зевсом в предвкушении похищения Европы, и вдруг поймал на себе внимательный взгляд.

– Я только хочу, чтобы ты знал, так, на всякий случай: все мои переживания остаются во мне навсегда. Я не могу их отпустить. Не получается, – сказал мальчишка, глядя ему в глаза. И добавил: – Иногда я даже устаю чувствовать.

Услышал ли его хореограф или был уже поглощен думами о поездке? Ему предстоял миттельшпиль – самая сложная, но и самая живая и непредсказуемая часть партии: атака и защита, позиционное маневрирование, комбинации и жертвы. Останется ли он расчетливым гроссмейстером в этой партии?

Залевский был по-настоящему взволнован – настолько, что пропустил роковую сосредоточенность летящей в цель стрелы.

6

Аэропорт – прекрасная сценическая площадка. Реальная драма расставания в скупой пластике. Плотно прижатые к бокам локти – не просунуть ладошку, и она отчаянно тычется, как рыбка в непроницаемое стекло аквариума, ищет лазейку: а вдруг пожалеют, передумают и возьмут с собой? Рядом – наигранная драма, с повышенной аффектацией жеста: руки лгут невнятное, как бы оправдываясь, главное – не встретиться взглядом. Расставание с плохо скрытым облегчением: последний кофе, суета с багажом, бесстрастный голос объявляет посадку и… никто никуда не летит. Опять никто никуда не летит. Куда улетишь от себя?

Залевский сердился: едва они поднялись на борт самолета, парень надел наушники и прикрыл глаза. На вопросы отвечал односложно, чаще просто кивал. Хореограф решил не учить его хорошим манерам – он еще успеет, а выспаться наконец, если удастся принять удобную позу. Но колени упирались – как обычно, некуда было девать длинные ноги. Желанный сон не приходил. Он поглядывал время от времени на спутника, но тот был погружен в свою музыку, а может, и дремал. Марину почему-то казалось, что парень должен был заглядывать ему в глаза, поминутно приставать с расспросами, проявлять любопытство и нетерпение, свойственные юноше, впервые отправляющему в столь далекое путешествие. Но ничего подобного не происходило. И это было так не похоже на него, с его возбужденным состоянием на грани психоза в последние предотъездные дни, когда оформляли документы и ожидали визы. Неужели перегорел? Или успокоился наконец?

Оживлялся спутник, только когда подъезжала тележка с едой. Контейнер с горячим обедом открывал с таким выражением лица, как будто рассчитывал найти там новенький гаджет. Марин украдкой наблюдал, как он ест – с аппетитом, без суеты. Усмехнулся: даже это действо выглядело в его исполнении на удивление эротично. Иначе с чего бы это он так завелся?

Вольно или невольно мысли хореографа устремлялись к спутнику. Он вспомнил обидную подпись «Я и мой папа». Но если посмотреть с другой, не такой обидной, стороны, у него есть слабое место – мечта о мужском покровительстве, размышлял Залевский. Возможно, он готов из мужчин творить себе кумиров. Или ищет в них отеческое тепло и опору. И как бы ему ни казалось, что он – сам себе хозяин и делает только то, что сам считает нужным, он подвержен их влиянию, как никто. Именно из-за сыновней тяги к ним. Но только к авторитетным, каким мог бы быть отец. Каким бы он хотел его видеть. И по этой причине он тянется к персонам статусным, ярким.

Хореограф рассматривал ситуацию со всех сторон, обстоятельно и отстраненно, оценивал как фактор влияния с точки зрения весомости и глубины его переживаний, потребных ему на сцене. И в то же время просчитывал возможные перспективы лично для себя. Ведь теперь юнец открыт к тем, чье слово, чьи речи покажутся ему мудрыми, новыми, участливыми. Он готов довериться тому, от кого повеет теплом. И тогда тот, к кому он потянется за советом и покровительством, сможет делать с ним все, что пожелает: захочет – раскрутит на любовь (или просто секс), найдя правильные слова или поманив карьерными перспективами, захочет – обратит в любую веру. Образно говоря.

Впрочем, Залевский сомневался, что одно только сиротство могло так повлиять на него. В безотцовщине нет ничего исключительного. Что-то еще было в его жизни, разочаровавшее жестким опытом и, возможно, едва не погубившее. Что? Захочет ли рассказать? Доверится ли Марину? Ему ведь необходим настоящий рычаг – самый болезненный, чтобы сделать артиста полностью управляемым и чтобы предложить публике настоящий эмоциональный деликатес. Хореограф смотрел на кисть его руки, лежавшую на подлокотнике кресла, и откровенно любовался ею: кисть пианиста, она выглядела одновременно сильной и нежной. И вдруг прямо у него на глазах эту руку – скульптурных линий, фарфорового оттенка – подсветил первый солнечный луч, заглянувший в чрево самолета. Она наполнилась живым теплом и стала почти прозрачной. Чуть подрагивала, словно крыло птицы, вздумавшей упорхнуть. Нет, нельзя! Он уже не отпустит. Марин накрыл кисть спутника своей горячей ладонью, увидел его медленную улыбку и почувствовал, как семя, занесенное в какую-то потаенную расщелину его жизни, проклюнулось упругим ростком и прорастает в его подреберье.

– Эй, отрок, открой глаза! Я знаю, что ты не спишь!

– Я боюсь. А вдруг это все – неправда?

Значит, он все-таки ждал волшебства. От путешествия или от Залевского?

Наконец, самолет пошел на посадку, и парень прилип к иллюминатору.

– Снимай свои наушники! Слушай Индию! – воззвал Залевский, ступив на бетон посадочной полосы аэропорта Даболим. Он надеялся окунуть мальчишку в море звучащих красок, чтобы тот услышал в них новую музыку. Хотел побыть для парня чародеем – дарить ему красоту. От себя лично.

Пройдя на удивление дотошный паспортный контроль и дождавшись багажа, они вышли из здания аэропорта. Залевский выгреб из портмоне остатки прошлогодних рупий и купил в дорогу упаковку воды.

– Я тебя потом научу пить, не касаясь губами емкости, – пообещал он спутнику. – И не покупай тут ничего, пока не загоришь. С новеньких дерут вдесятеро.

Мальчишка улыбался раннему утру, разноцветью ландшафта и напористым таксистам, осаждавшим прибывших путешественников. Марин провел переговоры со знанием дела, и вскоре они уже ехали на север штата, тряслись с легким дребезжанием на поворотах и колдобинах по загруженной трассе, увиливая от раздувшихся автобусов без боковых зеркал и от лихих байкеров: каждый ехал, как умел и как ему хотелось. Неожиданно возникшее зрелище целого моря придорожных лачуг, антисанитария, вонь испражнений и гниющих фруктов шокировали мальчишку.

– А что ты хотел? Жизнь тут примитивная и безыскусная в бытовом смысле. Многие наши даже подсаживаются. Но там, где мы будем жить, там почище. Я в прошлый приезд кондиционер купил. Надеюсь, он еще жив, – утешил спутника Залевский.

К Панаджи дорога постепенно сужалась, и накал дорожных страстей возрастал. Происшествия мгновенно обрастали толпами зевак, словно проводящих время у дороги в ожидании зрелищ. Образовавшаяся пробка нетерпеливо гудела, толпа гомонила. Начинало припекать. И уже давали себя знать последствия долгого сидения в самолете и в машине. Хотелось размять затекающие ноги и спину. А до Арамболя был еще час пути.

– Скоро уже, – обещал хореограф извертевшемуся спутнику и воображал с тайным ликованием, чем же обернутся для них индийские каникулы, чем наполнится его жизнь. Он примерно догадывался, но предвкушал (с неожиданным для себя волнением) что-то особенное. Его все-таки не покидало ощущение, что это никакой не совместный вояж, а он именно везет с собой этого парня в свою собственную Индию, в свой насиженный дом на берегу, в Индию, обустроенную так, как он всегда хотел – подальше от любопытных недобрых глаз, чтобы предаваться чистой радости и потреблять без оглядки все доступные удовольствия. В Индии, по-детски простодушном и удивительно мудром, непритязательном, но роскошно декорированном раю, где всего было чересчур – цвета, света, неги – на Марина непременно обрушивалась истерическая радость бытия, свободы делать все, что заблагорассудится, баловать себя.

Залевский поглядывал на спутника, изводимый соблазном и внезапным чувством вины за то, что должно было неминуемо случиться. Откуда взялось это непонятное и странное чувство вины, совершенно не свойственное ему, неуместное вовсе?

– Айо! Намасте! – хозяин гостевого домика, господин с брюшком и лоснящимся лицом цвета черешневого дерева, вышел им навстречу.

– Что он сказал? Так здороваются здесь?

И, не дождавшись ответа, повторил «намасте!».

– Он сказал: кланяюсь тебе, как божественному существу, – засмеялся Залевский, и с удовольствием отметил досаду на лице спутника.

Первым делом Марин проверил кондиционер. Тот работал исправно. Что же до самого жилища, то оказалось, что господин с брюшком не слишком озаботился его подготовкой к приезду гостей. Даже постельное белье не сменил.

– Жесть… – констатировал мальчишка, всерьез расстроенный увиденным. – Слушай, ты уверен, что нам надо жить именно здесь? Я брезглив до ужаса! Если ты думаешь, что у меня не хватит денег на отель, то не переживай, я вполне потяну стандартный сингл. Я смотрел в интернете.

Сингл никак не вписывался в планы Залевского.

– Успокойся, – усмехнулся он, – жилье оплачено, а тебе будет, на что потратить деньги. К тому же, здесь даже в «пяти звездах» не так уж чисто. И если мы поселимся в гостинице, ты не поймешь и не почувствуешь страну. В чужой стране надо жить так, как живет ее население.

На самом деле хореограф знал, что ему так и не удалось проникнуться ментальностью этого народа, постичь его. Он все равно был здесь пришельцем, туристом, а они, как и все аборигены популярных туристических мест, обслугой, которую он подозревал в разнообразных мелких кознях с целью нажиться и получить некое моральное удовлетворение, которое испытывает Третий мир при оплошностях Первого, хоть и зависит от него, как любой бедный труженик от богатого нанимателя.

– Разве все население так живет? Давай жить как те, кому повезло!

– Так и будет. Те, кому не повезло, живут в трущобах. Ты же видел по дороге из аэропорта. К тому же отели – на юге. А хорошие пляжи – здесь. На такси больше просадим. Здесь можно найти отличный, почти дикий пляж. Еще оценишь. Я терпеть не могу весь этот курортный набор: приставучих пляжных торговцев, лежбища неприглядных тел…

– Неприглядных тел? – тихо переспросил мальчишка.

– Кстати, надо еще воды купить. Ты не вздумай тут пить из-под крана. Фрукты можно есть только те, с которых снимается кожура. И в заросли не заходи: там водятся змеи и крысы.

На этом экспресс-инструктаж был завершен. Он говорил об Индии так, словно сам ее изобрел для личных надобностей и теперь жалел о некотором несовершенстве, вполне простительном, полагая, что красота искупает все прочее. Но мальчишка был не на шутку раздосадован.

– Ё-ё-ё… Куда ты меня затащил?

В дверь робко постучали, и на пороге, как по волшебству, возникла отроковица лет двенадцати – темноликая, с медовыми глазами. К груди она прижимала флакон дезинфицирующего средства.

– Всем надо жить, – объяснил Залевский спутнику и впустил фею чистоты. – И хозяин предпочитает, чтобы за уборку апартаментов платили отдыхающие. Пойдем, прогуляемся, пока барышня наведет тут порядок.

– Мы будем эксплуатировать детский труд? – смешно поднял бровь парень.

– Она и ее семья счастливы будут заработать на нас. А-то можешь сам.

– Нет-нет! Я предпочитаю держать для этих целей личного раба, – засмеялся он. – А пятна на стенах? С ними что делать? Не включать свет?

– Вечером увидишь, – отрезал уставший объясняться Залевский.

Спустя некоторое время, потраченное с пользой и удовольствием на первую индийскую трапезу в ближайшем ресторанчике, мальчишка вновь с огорчением оглядывал свежевычищенное жилье – чуда не случилось.

– Ну и рухлядь…

Гостиная с продавленным, видавшим виды диваном и резным колченогим столиком из пальмового дерева отнюдь не располагала к сибаритскому досугу. В просторной спальне распласталась низкая тахта с вылинявшим покрывалом некогда ориентальной расцветки. Стены носили особый оттенок охры, как будто в краску была подмешана оранжевая уличная пыль. Мутное зеркало в изголовье тахты, оправленное в старую раму, сохранившую местами следы голубой краски, множило светильники и окна, влекло отражением двух потусторонних мужчин, бледных странников, преодолевших тысячи километров в поисках рая. Весь уют этого дома сосредоточился в кресле-качалке с цветными подушками и резным изголовьем ручной работы. Отсутствие респектабельности до некоторой степени искупала веранда с окрашенными бирюзовой краской опорами навеса.

– Тут даже стиральной машины нет! А у меня не слишком много одежды с собой.

– Не нервничай. Мы в раю! – провозгласил Марин.

– Я не нервничаю, я немного, сука, злюсь.

Злится – это хорошо, подумал Залевский. Это намного лучше и продуктивней, чем предаваться печали.

– Послушай, когда у нас кончится чистая одежда, мы просто купим местную. В этом тоже есть удовольствие. И еще можно отдать вещи в стирку местным. Здесь все по-другому. Позволь себе быть неприхотливым.

– И горячей воды нет! – закричал мальчишка из ванной, покрутив кран.

– Оставь, пусть немного стечет. Пойдет теплая. Зато есть кондишн и вай-фай! – отозвался Залевский, раскачиваясь в кресле. – Боже, я только сейчас понял, до какой степени устал! Буду неделю так качаться.

– А потом?

– Потом настанет шанти.

– Что за шанти?

– Наверное, умиротворение. Долго объяснять. Поживешь здесь – сам поймешь. Или не поймешь. Настоящее понимание придет, если впустишь в себя это состояние. – Залевскому захотелось «перекодировать» парня, сбить его лихорадку, с самого начала задать правильный ритм и настроить на здешнюю волну. Ритм волн – накатывающих и отбегающих – самый размеренный и безупречный. – Индия, друг мой, – это опыт, кардинально меняющий отношение к жизни. Здесь иные ориентиры у людей. Здесь время течет по-другому – как сам захочешь. Мы с тобой здесь – гости, а у тех, кто перебрался сюда с концами – длинный тормозной путь. Здесь им открылось, что для счастья надо совсем немного. И ты ничего не должен этому миру. Никто ничего от тебя не ждет. Так что запомни, парень: никакой суеты!

7

Дальний пляж, обнаженный отливом, окаймляли черные валуны и пористые красные наплывы вулканической лавы. Место действительно выглядело почти необитаемым. Только к вечеру стекутся сюда из окрестных гест-хаусов те, кто решил пережить зиму в теплых краях, подальше от своих заснеженных и обледенелых городов. Единственной рукотворной вещью в пейзаже была рыбацкая лодка, выглядевшая декором, а все остальное было божьим. Если не считать ресторанчика, подпиравшего склон.

Расстелив на песке прихваченную опытным Залевским подстилку, парень расставил по углам сланцы, чтобы ее не сдуло бризом, и остался вполне доволен содеянным. Марин бросил на подстилку полотняную торбу и разделся. Мальчишка, не скрывая восхищения, рассматривал на его рельефное тело.

– Раздевайся. Чего застыл? – буркнул Залевский.

Мальчишка снял майку, стянул шорты, почувствовал, как плотный влажный воздух касается открытого тела, и улыбнулся. Марин достал из торбы фотоаппарат.

– Ты что?! Не снимай! Дай хоть загореть! – прикрыв руками тело, закричал юный путешественник, показал в объектив средний палец и бросился к воде.

Что? «Фак»? Ему, Марину?

– Палец сломаю! – крикнул вдогонку Залевский.

Неужели парень сейчас с разбегу бросится в воду, подняв веер брызг и сломав тихую зеркальную гладь, не поверил Марин. И оказался прав: мальчишка замер у кромки воды, глядя сквозь нее на песчаное волнистое дно с рачками-отшельниками и шныряющими вправо-влево мелкими рыбешками, пробовал ногой – примет ли его это новое море, пустит ли в свои объятья притихшая стихия, будет ли дружелюбна и добра? Они как будто примерялись друг к другу – мальчишка и стихия. Марин схватил камеру.

Невысокий, тонкий, легонький, скроенный по каким-то небесным лекалам… Откуда только берется тот шероховатый, карябающий нутро баритон? Хореографа вдруг осенило, что мальчишка не в ладу со своим щуплым телом. Не может ужиться с ним. Не прощает телу, что оно так подводит его. Залевский с досадой вспомнил, как ляпнул накануне про неприглядные тела. Черт! Он совсем не имел в виду мальчишку! А ведь у него, похоже, комплекс на этой почве. Напрасно! Он строен и гармоничен. И первозданно гладок. Не костляв, а изысканно тонок. Прямые плечи, чуть приоткрытые к позвоночнику лопатки, в которых так явно виделись ему зачатки невоплощенных крыльев. По-женски высокая талия, удлинявшая линию бедер (что-то отвлекло Создателя? Или это был его хитрый умысел? Он слишком много хотел вложить в это свое творение), и безупречные полусферы ягодиц, выявленных эластичной однотонной тканью плавок. И это, вдруг осознанное, зрелище удивительных податливых линий принесло Марину не эстетский восторг, а душную волну желания. Щелкнул затвор камеры, запечатлев картинку, на которую так однозначно и бурно откликнулось тело. Его копилка пополнилась, нет, обогатилась зрелищем, способным вызвать настоящую реакцию. Впрочем, на вкус хореографа, ему не помешал бы некоторый рельеф. Ах, какая досада, что он отнес слова Марина к себе!

Залевский поднялся с подстилки, одернул на бедрах длинные свободные купальные трусы в красных и желтых цветах и подошел к берегу. Некоторое время он смотрел, как парень плывет, а затем отправился следом. Вынырнул, отфыркиваясь словно лошадь, прямо перед его лицом.

– Только не топи. Я этого не люблю, – предупредил мальчишка, щурясь от солнечных бликов на воде.

– Правда? Почему? – развеселился Марин.

– Не терплю насилия. Даже в шутку.

Интересно, было ли это следствием домашних телесных наказаний, уличных драк или только теоретическим неприятием насилия, подумал Залевский.

– А ты знаешь, что здесь водятся какие-то твари… Одного нашего туриста укусили за живот, он еще смог выбраться на берег, но все равно умер. Я в интернете читал.

Мальчишка в ужасе схватил Марина за плечи.

– Быстрее! К берегу! – скомандовал он.

Залевский плыл брассом, широко и осторожно, чтобы наезднику было удобно. А тот погонял:

– Быстрее! Мне кажется, что меня сейчас кто-то схватит за ногу и утянет на глубину! – кричал он и молотил ногами по воде.

Чертов лягушонок! Мы так не договаривались, пенял своему рассудку Залевский и чувствовал себя в этот момент отцом-разведенкой на воскресной прогулке в зоопарке. Обидная шутка парня не забылась.

Оказавшись в безопасности, мальчишка со щенячьим восторгом (чуть наигранным) носился по пляжу, наслаждаясь его первобытной прелестью, карабкался на валуны, примерялся к лодке, собирал и рассматривал ракушки, нашел «куриный бог» и глядел на хореографа сквозь дырочку в камне. Он умудрился заполнить собой всю картинку от края до края, всё отпущенное ему пространство, оставив Залевскому жалкий клочок размером с подстилку. Точнее, в восприятии хореографа он был центром притяжения в любой части пейзажа (авансцены, мизансцены). Марин лежал на животе, поджав под себя руки, наблюдал за ним сквозь еще дрожавшую на ресницах соленую каплю, отчего картинка искрилась и расплывалась. Он ругал себя за этот экспромт с привкусом пикантной горечи. Конечно, у него будет масса поводов отвлечься: он покажет мальчишке здешние достопримечательности, побалует в ресторанчиках экзотическими яствами и… займется своими делами.

Все дальнейшее выглядело в его воспоминаниях странным, если иметь в виду, что оно предполагало совершенно другое развитие событий. Заскучав без компании, парень принялся глумиться над Марином: уверял, что подрумянившаяся до поджаристой корочки тушка хореографа уже вполне готова к употреблению, закрывал его своей тенью («Я оставлю на тебе свой след, свой светлый образ!»). Быстро утомился стоять на солнце и стал выкладывать мелкими ракушками и горячими камешками на спине хореографа какое-то слово – вряд ли цензурное, догадывался хореограф. Поплескавшись у берега, на мелководье, он вдруг улегся, мокрый, на горячую спину Залевского – «проверить, будет ли шкварчать». И Марин боялся шелохнуться под его тяжестью. Он закрыл глаза, и в голове его сделалось темно и гулко.

– Эй! Может, ограничишься светлым образом? – пробормотал он, исчерпав возможность делать вид, что ничего особенного не происходит.

– Бонус! – объявил мальчишка.

– Спецпредложение? – уточнил Залевский.

– Акция «Лови момент!» – продолжал паясничать парень.

Мелкие шалости или приглашение? Язык, как помело. Он чувствовал нарастающее раздражение.

– Распродажа неликвидов?

– Что такое? – засмеялся мальчишка и, перегнувшись через плечо Марина, заглянул ему в глаза. – Ты хочешь обидеть меня?

Да, он хотел как-нибудь выбраться из этого. Он защищался. Этот человек вел себя так, будто уже заполучил Марина в свое распоряжение, в свое безраздельное личное пользование. Смотрел на него непочтительно, мешая Залевскому наслаждаться своим превосходством. Он вдруг оскорбился этой непочтительностью.

– Какой же ты борзый! – Залевский поднялся с подстилки. С него, как с горы посыпались мальчишка, камешки, ракушки.

К чему весь этот нелепый балаган? Что он вытворяет с Марином? Никогда раньше его не терзали думы об отношениях. Его вообще не занимала теория вопроса. Он предпочитал практику. Брезгуя разного рода содержанками обоего пола, он предпочитал иметь дело с равными свободными партнерами, ну, разве что чуточку слабее себя, настолько, чтобы ощущать свое превосходство, которое отнюдь не влекло за собой необходимость оказывать покровительство. Иногда возникали отношения вовсе случайные, вспыхнувшие внезапной страстью – без утомительных обязательств и продолжения, чреватого скорым разочарованием.

Хореограф с огорчением и даже невольной обидой (на себя или на спутника?) предался раздумьям о совершенной им ошибке. Парень вел себя, на его взгляд, странно: намеренно демонстрировал детскость, которая при его скудном теле читалась таковой и отталкивала Залевского, повязывая внутренними запретами, и в то же время провоцировал, как будто еще не выбрал, каким ему выгодней предстать перед хореографом. Но при этом он излучал такую независимость и подспудную силу, которыми наделены бывают только сильные личности. Ну что ж, он, пожалуй, отпустит ситуацию. Вольному – воля. Кому из них двоих достанет воли?

После пляжа посетили базарчик, растянувшийся под пальмами на обочине грунтовой дороги. С трудом нашли пару комплектов белого постельного белья – Залевский терпеть не мог цветное. Потолкавшись у лавок с традиционным разномастным тряпьем – отрадой туристов, хореограф выбрал несколько шелковых полотнищ сари, рассматривая их на просвет, чем удивил торговцев, вызвав в их среде горячие споры относительно использования покупки, и набрал десяток с перебором оформленных картинок, выторговав приличную скидку и не поддавшись наивно-откровенному надувательству.

Мальчишка охотно включился в процесс, предложил Залевскому обзавестись новым покрывалом для тахты, плотного хлопка с набивным рисунком – фаллосом, заключенным в традиционный орнамент.

– Если здесь так обозначают «М», то интересно посмотреть, как выглядит картинка «Ж».

Мальчишка шагал рядом, торжественно неся свой первый трофей. Выражал уважение к целостному и бескомпромиссному восприятию мира индийцами и недовольство прочими народами, которые «прикидываются целками» и графически обозначают пол человека треугольниками, развернутыми вершиной вверх и вниз, а не естественными, пусть даже графическими, если они такие эстеты или трусы, признаками пола.

– Есть такое понятие, как культура, – оправдывал Марин проштрафившееся перед мальчишкой человечество.

– А что некультурного в физиологии? Смотри, как красиво. – Он развернул покрывало. – Что естественно, то не безобразно. Не я придумал.

– Тебе не кажется такой подход к культуре человеческого общества несколько примитивным? Есть понятие ментальности каждого народа, понятие традиционных ценностей, которые имеют соответствующее им наглядное выражение.

– Примитивным? – Собеседник в показном (как подумалось Марину) недоумении почесал нос. – Мне кажется, что культура как раз и начинается с тела. С отношения к своему телу. Тело – точка отсчета. Оно постоянно с тобой, постоянно напоминает о себе так или иначе. Каждый уже к семи годам все у себя нашел и даже придумал, что с этим делать. И мне представляется, что в какой бы традиции ни был воспитан человек, чем бы его мозги ни нафаршировали, он не перестает быть человеком в физиологическом смысле. Разве нет? И он либо уважает в себе физиологического человека, либо предает его и жертвует им в угоду моралистам, не способным к плотской любви. Секс – это тоже культура. Часть культуры, питающая, в том числе, и искусство. Особенно здесь. Ты же не будешь с этим спорить? И если эту часть культуры не развивать, если запрещать человеку доставлять и получать телесное удовольствие, то он не сможет полноценно раскрыться, реализовать свой природный дар, останется в этом смысле ущербным.

Залевский напрягся. Что с ним сейчас сделали? Щелкнули по носу? Уличили в лицемерии? Исследованный и почти уже идентифицированный объект, будто случайно проговариваясь, на его глазах превращался в субъект, наделенный безусловными полномочиями интерпретации бытия у порога свободного выбора. Впрочем, хореограф подозревал, что со свободой выбора в принципе что-то не так, хотя и не задавался никогда целью четко сформулировать, в чем, собственно, состоит досадный подвох. Он хотел отшутиться, но счел первую пришедшую в голову мысль не стоящей, расстроился и сердито молчал всю дорогу, обдумывая источник и перспективы этого внезапного «мастер-класса».

Вернулись в дом, и Марин занялся декорированием интерьера, который обрел под его руками восточный дух и колорит (немного Boho) и напоминал теперь шатер – чистая театральщина и развод приезжих. Многометровые сари были обмотаны вокруг вентилятора на потолке, а концы полотнищ прикреплены к стенам картинками на гвоздях. Залевский подумал, что не стал бы делать этого для себя. Он старательно вил гнездо для своего спутника. Очень хотел, чтобы ему здесь понравилось. Думал также о контексте пространства, динамичного взаимодействия его с человеком, способностью пространства – естественного или правильно организованного – влиять на ощущения и побуждать к действию.

– Чувствую себя под юбкой, но обманутым в ожиданиях, – смеялся мальчишка, глядя вверх на притаившиеся в шелках лопасти вентилятора.

Вдвоем стелили на тахту новое белье – молча, излишне деловито, не глядя друг на друга, в одиночку противостоя гипнозу белых простыней. Торопливо скрывали их под новым покрывалом.

8

Нет занятия блаженней, чем сидеть на веранде лицом к закату, провожая солнце за кромку моря. Зимняя, обделенная солнцем Москва утомляла Залевского вечной сыростью, туманной монохромностью пейзажей и к марту вгоняла его в глухую тоску. До спазмов сосудов, до головной боли и тошноты ненавидел он это мартовское – «грачи прилетели». Черные птицы вернулись из райских мест и кричат: зачем мы здесь?! Как нас опять сюда занесло?! И от ужаса совершенной ошибки загаживают подтаявший снег под деревьями. Но до этого кошмара есть еще пара месяцев белой за городом зимы. А потом земля захлебнется половодьем околоплодных вод и в муках исторгнет из себя новую жизнь – листья, травы, злаки и цветы. Чтобы уже через несколько месяцев схоронить все это в белом саване и скорбеть до следующих родов. Какое насилие – эти ежегодные роды и похороны…

Ритмично били в барабаны на берегу – традиционная в здешних местах увертюра к закату. Такой насыщенный выдался год – с ума сойти от этого ритма! Еще недавно он был на подъеме. Из него перло и выплескивалось! С утра уходил в работу, как в запой. Не ждал, когда к нему с дарами пожалует муза. Музы, считал он, – выдумки ленивых бездарей. Приходил в репетиционный зал, видел свою труппу, молодые вдохновенные лица, молодые прекрасные тела, готовые подчиняться его воле, и это заводило его. Он нашел свой стиль, свою лексику, свой способ выражения чувств. И воплощал все это посредством тел и душ своих артистов. Он дарил им новые ощущения, но требовал сотворчества, желал, чтобы они удивляли его, чтобы можно было перетекать друг в друга эмоциями. Он взламывал их. Заставлял открываться. И каждый из них отчаянно жаждал его внимания, прикосновений его властных рук. Заполночь отключался, сраженный «усталости последним поцелуем», и видел сны – всегда выпуклые, цветные, волнующие иносказанием и незавершенностью сюжета. Просыпался с ощущением явленных ему откровений.

Страсти человеческие – главный корм искусства! Ах, эти податливые тела! Эти фейерверки эмоций! В нем бурлило плотское, не отягощенное чувствами. Но не в этот раз. Этот человек – нов и прекрасен. Его гладкость-уязвимость, проницаемость, без каркаса натруженных мышц… Солнечное затмение, его личное.

Хореограф вспомнил, как тогда в клубе напряженно вглядывался в лицо невероятного артиста, в естественную мимику, идущую не от осознания себя на сцене, а из глубокого погружения в собственные переживания, в свой яркий и возбуждающий эмоциональный опыт. Парень словно забыл, что стоит перед публикой. Эдакий неконтролируемый душевный стриптиз. Как это верно подмечено Симоной де Бовуар: нагота начинается с лица. Быть может, ему все-таки удастся подпитаться этим юношей, бросить его в топку своих страстей и своего творчества? А если вдруг все-таки случится страшное – Господь отнимет у него свои дары, он сможет нежиться в новых красках эмоций этого человека. Да, следовало признать, что он стал повторяться. И когда Залевский понял это, он испугался – ощущения пустой формы, гиблой полости. Неужели он иссяк?

Работа – его главный поршень. Он благодарен судьбе за то, что так востребован и почитаем, что столько ему привалило счастья – даже завидовать некому. Путешествия – отдых или гастроли – калейдоскоп впечатлений. Секс? Утоление жажды. Всплеск эмоций. Зарядка аккумулятора. Пусть где-то рядом. Не вплотную, не каждодневно. Чтобы не пресытиться. Чтобы не утратить новизну и трепетность прикосновений. Чтобы иметь личное пространство. Он легко получал желаемое и так же легко отпускал, стоило только желанию остыть. И вновь чувствовал жизнь, ее ликование и острый вкус. Никто не обижался. Впрочем, он не проверял. Просто терпеть не мог, когда за него цепляются, особенно буквально – держат за руку в самолете или прижимаются в другом людном месте. Он ощущал себя фигурой круглой, гармоничной, равно выпучившейся во все стороны, не оставляющей никому шанса комфортно встроиться в его жизнь. Он был доволен своей жизнью, которая благоухала и осыпала его дарами. Возможно ли отыскать в мире человека счастливее Марина Залевского? Иногда его посещала тревожная мысль: а не идиот ли он? Только идиот может быть так полно и окончательно счастлив. Быть может, все вокруг сговорились и играют в «великого хореографа» миру на потеху? Нет, конечно же, он не идиот. Он везунчик! Баловень Фортуны! Должно же хоть кому-то в этом мире везти? Просто ради статистики в теории вероятностей.

Временами эта бочка меда становилась столь приторной, что возникало непреодолимое желание добавить в нее перца и быть объятым внутренним жаром. Чтобы полыхало и корчило в невыразимой муке! Но не долго, а ровно столько, сколько потребно, чтобы завести его двигатель внутреннего сгорания. Буквально, искру.

Входить как нож в масло ему с некоторых пор наскучило. Он желал ощущать трение – до искр. Отсутствие сопротивления, противодействия среды действовало разлагающе, постепенно притупляло страсть, коварно, исподволь ослабляло защиту. И он опасался, что в таком состоянии однажды может пропустить роковой удар: например, потеряет финансирование и вместе с ним утратит свой театр. Или его в конце концов затопит скука. Другое дело – мальчишка: молодой, на азарте, на нервах работает. Ему нечего терять. А Залевскому все трудней заводить себя, добывать из себя огонь. Мысли, идеи есть, а желанный огонь едва тлел. Но над ним витал ореол неуязвимости. Его нельзя было убрать со столичной сцены, из эфиров центральных телеканалов. Потому что он еще не превратился в прижизненный памятник, не покрылся патиной. От него ждали – удивительного совместного полета в неведомое туманное, всегда граничащее с грешным, плотским – всего того, что они не смогли себе позволить в жизни. Творческого человека не забывают, пока от него чего-то ждут. И пока он в состоянии удивить.

Хореограф испытывал нетерпение и в то же время беспокойство. Он нервничал оттого, что ему предстояло остаться один на один с волновавшим его человеком. Что-то было в этом парне не прочитанное или неправильно понятое. В нем таилась какая-то ошибка. Или она существовала в самом условии задачи. Чем-то надо жить. Никогда еще его жизнь не была так ощутимо и мучительно пуста, как в тот момент. Залевский не надеялся. А теперь ему предстояло как-то это пережить. Включить какие-то внутренние тормоза, чтоб не разбиться об эту стену из огнеупорного кирпича – о доверчивое простодушие человека, который вольно или невольно искушал его. Из чего состоит теперь его картина мира? Из карамельного запаха вишневой жвачки, очерка чувственных губ, счастливых глаз, обращенных к нему. В нем по-прежнему звучит его голос, смех. Нет, жизнь его не пуста. Она уже не пуста. Она полна желаний, химер и миражей.

Он качался в старом кресле с резным изголовьем, пил прихваченный в duty free виски и смотрел на хрупкую фигурку на берегу. Мальчишка, кажется, собирался искупаться, но почему-то медлил. Возможно, тоже был впечатлен красотой заката. Залевский вспомнил, как тащил его на себе к берегу, и это была просто игра – двое мужчин баловались. Или парень был действительно напуган? Эпизод утреннего совместного купания и больше ничего. Но тело его помнило. И от нахлынувшего воспоминания, от молниеносно вспыхнувшего ощущения его рук на плечах и последующего «бонуса» Марина бросило в жар. И в этот момент парень обернулся, словно услышал зов, подхватил полотенце и зашагал к дому. Он шел размеренным шагом, спокойно и уверенно, как идут знакомым маршрутом, не озираясь по сторонам, не обращая внимания на окружавший его пестрый балаган, как будто выключил его для себя или выключился из него сам. Марин тоже умел так – выключаться из любого балагана, когда звучал внутренний призыв. Парень шел, как идут в одиночку, не отвлекаясь на сопровождающего, как идут именно домой. Думал ли он в тот момент, что его ждут?

Как странно… Хореограф держал в своих руках множество прекрасных тел. Каждая репетиция проходила в тесном контакте, в крутом замесе: он гнул тела артистов против физиологически возможного, закручивал и выворачивал, ощущая их своей собственной периферией – продолжением себя. А этот – вон какой, отдельный, не принадлежащий Залевскому. И те прикосновения – как сигнал, как маленький шажок навстречу. Ближе, еще ближе. Но… это раньше Марин был нетерпелив, несдержан, а теперь он про это уже кое-что знает. И не спешит. Пусть это будет медленный танец. Мужской. Пожалуй, он сделает попытку. Быть может, он даже спросит: ты позволишь мне любить тебя? И насладится его смущением и трепетом, растерянностью и замешательством. Он опустит глаза и вспыхнет застенчивым румянцем. Как-то так. Да. И еще раз: ты позволишь мне любить тебя? И смущение, и трепет, и румянец…

Сумерки не принесли прохлады. Воздух сгустился, обволакивал киселем, насыщенным ароматами сандалового дерева, моря и специй, миазмами скотного двора, вплывал вонью свежих экскрементов из зарослей папоротника, сладковато-тошнотворным запахом тления всего, почившего за этот день и разлагающегося в ожидании перерождения. Вот бы с каждым случалось то, во что он верит! Залевский затащил кресло в дом и включил кондиционер.

Юноша вошел, швырнул на спинку стула полотенце и рухнул навзничь на просторную тахту. Наверное, был под завязку сыт впечатлениями первого дня. Надо бы мальчишку покормить, подумал Залевский.

– Ты голоден?

Мальчишка молчал, глядя в потолок, и хореографу показалось, что в подступавших сумерках парень слышит музыку. На его белых, не успевших загореть, лодыжках Марин заметил песок, в раскрытой ладони – ракушку. Повинуясь внутреннему безотчетному порыву, приблизился к тахте и опустился на колени. Легкими движениями отряхивал он песок с босых ног мальчишки и чувствовал себя в этот момент библейским персонажем. «Возвращение блудного сына». Хореограф словно со стороны наблюдал за движением своих рук, видел себя стоящим на коленях перед распростертым юношей. Это могло быть выразительно, сценично. И вдруг заметил, что тело юноши до смешного точно вписалось в границы фаллоса, изображенного на покрывале. И в этом протоиероглифе было столько невыразимого совершенства и столько непристойности, сколько могло возникнуть только в самых смелых фантазиях хореографа. Что это, если не знак? И так ясно, так очевидно открылось ему: это то, чего он хочет больше всего. Он даже готов еженощно замаливать свои старые грехи, лишь бы дозволен, лишь бы дарован был ему этот.

Неожиданно мальчишка сел и посмотрел Залевскому в глаза. А в следующее мгновение обхватил его за шею и потянул на себя.

– Черт! Что ты делаешь… – задохнулся Марин и, утратив равновесие, повалился на него.

– Ты же этого хочешь… – не то сказал, не то спросил мальчишка.

– А ты… ты хочешь? – выдохнул хореограф и услышал в ответ:

– Я тебя люблю…

Или ему послышалось? И прозвучали какие-то другие – бесстыдные – слова?

Что ему со всем этим делать?! Обрушить на это юное тело лавину ласк, которыми он грезил? Никто лучше него не может ласкать так умело и сильно, доводя партнера до полуобморока. Уж он-то знал толк в настоящем, изысканном, разнообразном сексе! Но дело же не только в телесном. Он вдруг понял, что дорожит этим человеком – таким новым, незнакомым и чувственным. Сколько же накопилось в нем невысказанного, горячечного! Ему так долго удавалось маскировать свои истинные желания, держать в тугой узде свои вздыбленные чувства! Он был уверен, что удавалось. Но юноша не только все понял. Он помог Марину. Сам Залевский, возможно, так никогда и не решился бы. Или со временем перегорел.

Он приник к Марину всем телом.

– Ты – мой!

Неужели?.. Неужели этот человек такой ценой хочет «застолбить» его, привязать к себе? Его – взрослого состоявшегося мужчину, в котором, возможно, он мечтал видеть друга, покровителя и даже отца? Неужели он готов платить такую цену? Неужели он не понимает, что близость – это нечто, не подлежащее возврату? После близости между ними будут невозможны никакие другие отношения. И разве он не знает, что дружбу, как и любовь, дарят? Так чего он хочет на самом деле, этот божественный андрогин, готовый за любовь покупать дружбу?

– Не бойся, я хочу этого… – услышал Залевский ответ на свой, так и не прозвучавший, вопрос.

У него помутилось в голове. С другими это было чем-то иным: плотскими утехами, свободным сексом… Никто из них не выражал свои чувства словами. И никогда его не настигало в этот момент чувство ответственности за партнера, не накрывала теплая волна нежности и трепета до сердечного мления. Внутри у него все дрожало и полнилось благодарностью. Он будет терпелив и бережен. Он познает его тайну и кротость… Этот парень никогда не забудет его ласку – сладкую, сильную и изощренную, как сам Восток.

Он не ожидал такого самозабвенного порыва, таких наивно горячих ответных ласк! Схлестнулись телами, утратив контроль… Марину хотелось кричать. Но из груди вырывался только сиплый рык.

Залевский проснулся, сжимая в объятиях подушку. Прекрасный сон дотлевал в его сознании. Или это был не сон? Его тело помнило каждое прикосновение, каждое напряжение мышц, нежнейшую текстуру кожи под руками. Химеры и миражи. Его вдруг потрясло открытие: все, чего он так страстно желал, дано было ему, словно в насмешку, во сне. Явью оказалась пустая постель и брошенная ракушка. Ее бесстыдно-розовое атласное нутро сделалось зрелищем невыносимым и породило в нем тихий отчаянный стон.

Ощущая песок под босыми ногами, Марин отнес ракушку в свою сумку. Когда все закончится, она будет напоминать ему эти блаженные дни. Вечера. Ночи. Или сон на закате. Как это его так сморило?

Внезапно до него донесся смех. Так неуместно он ворвался в его переживания! Залевский вышел из спальни и увидел, что мальчишка курит, сидя на корточках на пороге дома, и заигрывает с девчонкой, убиравшей их жилище. Зачем она здесь? Ей нравится этот белый парень? Или он позвал ее?

– Она еще маленькая, – не узнавая своего голоса, произнес Марин, скорее с целью привлечь внимание, чтобы заглянуть мальчишке в глаза, нежели предупредить его об опасности связей с местными феминами.

– Я же не собираюсь тащить ее в постель. – Он оглянулся на Залевского. – Хотя, я так понимаю, они тут ранние.

– Есть много нюансов, – обронил Марин и ушел в ванную.

Долго умывался, стараясь избавиться от наваждения. Было или не было? Неужели подсознание способно выстроить все так тщательно, так подробно и ярко воплотить томившие его желания? Или он уснул уже после? Тогда почему – одетым? Садистская игра воображения…

– Мы ужинать сегодня будем? Мой живот играет готик-рок.

В дверях стоял мальчишка. Так близко, что Марин уловил исходящий от него слабый запах спиртного.

– Ты уже где-то бахнул? – спросил он.

– Да, какую-то дрянь из банки.

– Что ж ты так себя не бережешь? Спиртное должно быть как минимум качественным. А лучше – элитным. Впрочем, как и всё остальное, что употребляешь и чем пользуешься.

Марин вышел из ванной и увидел на полу возле кресла почти порожнюю бутылку виски. Значит, он приговорил ее в одиночку, под расплавленное зрелище аравийского заката. Стоит ли удивляться снам? Впрочем, он ощущал себя досадно трезвым.

– Элитным? Ты – сноб? – прозвучало за спиной.

Залевский обернулся и поймал на себе удивленно-насмешливый взгляд.

– Нет, это вопрос отношения к себе. А зачастую – и вопрос безопасности. Не есть «сухой корм» вроде чипсов, не пить дрянные напитки. Есть такая популярная формула: ты есть то, то ты ешь. Слышал?

– Краеугольная колбаса какая-то, – усмехнулся мальчишка. – Мне жаль того, кто так считает. Я – это мои мысли и чувства. А употреблять внутрь я при этом могу что угодно.

– Ты меня услышал? Не смей тут пить без меня! И вообще ходить куда-то без меня!

– Э-э-э… вот прямо – «не смей»? Я с тобой еще не так близко знаком, как с собой. Даже не знаю, с кем безопасней.

Что такое? Щенок скалится? Но он вынужден опекать его здесь! Учить правилам выживания несмотря на то, что тот умудрился при очевидном их несоблюдении дожить почти до восемнадцати лет. И не просто дожить, а чего-то достичь. Хотя, кто знает, чего это ему стоило? Хореограф знавал тех, кто не дожил, кто погиб от неразборчивости и невоздержанности. Остальным же просто повезло. Иногда его посещала мысль, что с целью сохранения популяции молодняк до самой зрелости следует выкармливать специально разработанными сбалансированными кормами, как кошек и собак. И только окрепнув, они могут вкусить излишеств.

9

Их было двое: мальчишка напротив и его тень на стене веранды ресторанчика на берегу. И вели себя они по-разному: реальный визави был лиричен, а тень фиглярничала: показывала Марину то вдруг удлинившийся нос, то рожки отброшенных рукой прядей. Тень была подвижной, графичной и напомнила хореографу марионетку яванского театра теней.

Курили в ожидании заказа, сидя на широких диванах, познавших за сезон множество тел. Хореографа удручала сложившаяся тональность их общения, дерзость и неожиданная суверенность спутника. Он опасался, что парень вновь пуститься насмешничать, сам Марин будет опять выглядеть глупо и нелепо, беседа выйдет дурацкой и обидной, окончательно развеет волшебство его фееричного сна. Поспешив задать безобидное направление неизбежному разговору, обратился почему-то к тени.

– Ты сам-то пишешь музыку?

– Пишу, чаще в депрессняке. Чтобы ты состоялся как музыкант, ты должен нести свою музыку.

– И много уже нанес?

– Нет, пока тяжело дается. Слишком много всего во мне звучит! Когда слышу чей-то хороший музыкальный материал, завидую люто – кому-то удалось что-то вычленить, сфокусироваться. Но это очень особенная работа, – тень встрепенулась, взмахнула крылом, – когда пишу все партии сам, сразу понимаю, что хор, инструмент, диапазон, который развивал, – все не зря! Только нужен хит. Чтобы ты звучал в эфире. Без хита – никуда. Я все время думаю об этом. Я ведь могу писать только о своем. О себе. Понимаешь, – завелся мальчишка, – самым лучшим, самым настоящим, самым хитовым хитом будет песня, совпадающая с ритмом мира! На ритм человека ориентироваться нельзя, потому что у каждого свой ритм. А вот поймать ритм мира – это было бы реально круто! Какой-то внутренний его бит. Попасть в унисон! Есть же у мира пульс, сердцебиение? Что там в нем реально бьется?

Голос с хрипотцой, будто надтреснутый. Шмыгает носом. Организм не успел приспособиться после заснеженной Москвы.

– Фантазер, – усмехнулся Залевский. – «Пульс мира» – не более чем фигура речи.

– Ну и пусть! Чтобы стать коммерчески успешным, мне нужно уловить что-то общее, чтобы меня слушали миллионы.

– Единственное общее у миллионов – это иллюзорная надежда на лучшую жизнь. Вот она и стучит в головах. И это – единственный бит мира.

Визави отвернулся, устремив взгляд к морю, в непроглядную тьму. Наверное, шум волн в тот момент показался ему более существенным и заслуживающим внимания, чем сентенции хореографа, и даже тьма влекла сильнее лица собеседника. Уловил фальшь? Залевский и сам удивился. Куда его понесло? Что за дело ему, успешному человеку, до чьих-то растраченных иллюзий, зачем он увел разговор от единственной, моментально пришедшей на ум, картины: мир сотрясает ритм секса. Вся планета совокупляется. Каждой твари по паре. Он был уверен, что подтекст любой музыки – секс, с той лишь долей разнообразия, которая присуща разным партнерам. Он всегда чутко различал музыку, написанную, несомненно, телом, от обилия секса или в предвкушении его, излившуюся на нотный стан из постели животворящим семенем, и музыку, созданную отсутствием такового в жизни композитора. Во второй было существенно меньше жизни, зато много жалости к себе, псевдо-значительных умствований и тщательного формотворчества. Недавно он вновь обращался ко Второму концерту Рахманинова и ясно слышал в этом низком тестостеронном фа контроктавы, в нарастающей динамике аккордов тему влечения и обретенной плотской любви! Во второй части – удовлетворение и блаженный длящийся покой. С бокалом вина, быть может, в еще подрагивающей руке. Восстановление сил. И третья часть: слияние звонов, стремительно летящих скерцо, плясовых и маршевых ритмов – раз за разом все ярче и ярче – беспечная радость обладания и изысканное баловство… Музыканту в тот год – двадцать восемь. И что бы ни писали в официальных либретто, все эти грозовые раскаты и шум зеленых дубрав, степь и ковыли, колокольный набат и хрустальная свежесть морозного утра, былинность и отголоски народности (в дворянском переложении, ха-ха) – лишь приличествующие драпировки истинных переживаний композитора. Хотелось вовлечь собеседника в тенета звучащей в нем самом темы, но ему показалось, что еще не пришло время, не найден комфортный для обоих язык. А может, Марин был просто задет тем, что собеседник отвернулся, предпочтя его светлому лику безликую тьму. И он продолжил, удерживая до поры безопасную дистанцию.

– Прислушивайся к себе, ищи индивидуальное звучание.

– А если моя музыка окажется никому не нужна?

– Главное, чтобы она тебе была нужна. А погоня за коммерческим успехом – незавидная доля. Тараканьи бега. Посмотри свой номер на спине: он же – шестизначный.

– А ты не гонишься за коммерческим успехом?

– Я? Нет. Я делаю только то, что хочу делать, – с апломбом заявил Залевский и мысленно поблагодарил своего мецената. Подумал, что все-таки меценаты – это высокий уровень культуры: они дают возможность талантливым людям своей эпохи формировать ее культурное наполнение – делать по-настоящему значительные вещи, которые останутся знаковыми, определяющими свое время. – Но я хотел тебе сказать о другом, хотел сказать, что зависимость от успеха ежесекундно губит артиста. Борьба между тем, как ты чувствуешь, и тем, чем хочешь угодить публике, это борьба между подлинным и притворным. Публика видит в художественном результате лишь то, что победило, и не догадывается о том, что могло победить, но погибло.

Сказал и увидел, как муторно сделалось собеседнику, как изменилось его лицо, как вспорхнули тонкие руки в попытке протестовать, защититься.

– «Погибло» – это же что-то окончательное. Но я же – не окончательный. Я расту, меняюсь, еще долго буду меняться. Возможно, до самого конца. Вот, скажи: ты всегда одинаковый? Тебе важно, чтобы тебя узнавали в твоих спектаклях? В смысле авторства. К примеру, люди видят по телевизору миниатюру, и сразу узнают в ней твою хореографию.

– А тебе важно, чтобы ты был узнаваем в своей музыке?

– Конечно! Моя музыка – это и есть я, в любом случае. И если она похожа на чью-то еще, значит, я не смог найти собственное звучание. Заразился чужим. Я боюсь этого. Я пока только ищу свое. Не могу себя распознать. Индивидуальное не могу поймать.

– Ну, купи себе хит и не мучайся, – посоветовал хореограф.

Юноша внимательно смотрел на Залевского, как будто хотел понять, слышит ли его собеседник.

– А ты не думал, что у каждого человека – своя песня? Образно говоря. Это его чувства и мысли, тревоги, сомнения, страсти, его способ выражения их. А?

– Нет. Я о песнях вообще не думал и не думаю. И вряд ли буду.

Случайно или намеренно свел он ответ к песне, не приняв заявленный мальчишкой широкий смысл вопроса? Вероятно, он сделал это интуитивно.

– Ну, это же не только к песням относится. Но и к спектаклям. Нет? Я много думаю об этом. Зачем петь чужие чувства, если свои распирают? Глупо как-то.

Залевскому не нравился такой поворот в разговоре. Он не собирался оправдываться и вообще говорить о себе.

– Слушай, может, ты напрасно живешь в наушниках? Я не понимаю, как может зазвучать в голове свое, если ты в прямом смысле по уши в чужом.

Но собеседник не давал ему выскользнуть с ринга увенчанным лаврами.

– А ты не смотришь чужие балеты?

– Смотрю, чтобы сверить координаты. Но вдохновляюсь другими вещами, не имеющими прямого отношения к балету. Музыкой, мыслью, вещью, природой… Бывает, что поразившими формами чего-либо, человеком, книгой, строчкой из книги, жестом, снами. В чужом есть опасность. Когда я стал пробовать себя как хореограф, я был уверен, что способен сделать что-то новое. Пересмотрел в тот год все, что было доступно из авангардного. И в какой-то момент испугался, что все уже придумано до меня. Но постепенно мне открылось, что дело совсем не в форме, а в идее, из которой и рождается новая пластика. Я не о либретто. Пока ты не сформулировал для себя, что ты хочешь вложить, вынести на люди, ничего не сработает. После всех этих бесконечных просмотров я понял, что мы отстали непоправимо, окончательно! И на этом поле работают игроки высшей лиги. Как с ними можно тягаться? Но широкая публика у нас в те времена не видела эти постановки. И это оставляло мне крошечный шанс. Только времени для разбега у меня не было. Надо было прыгнуть с места. Вот тут мне и пригодилось все, что вкладывал в меня отчим. Потому что на пустом месте только сорняки растут.

Ветер с моря порывами доносил запах водорослей, шелестел сухими ветками пальм над рестораном. Лодка оказалась не декором, а самой настоящей, и рыбаки грузили сети, стаскивали ее в море, чтобы выйти за ночным уловом. У них такая работа и такая жизнь. И притягивала картинка, и невозможно было оторвать взгляд от этой сцены, пока персонажи не канули во тьму.

Говоря о чужих балетах, хореограф не упомянул, что мог зажечься от кого-то, а потом тщательно скрыть за вариациями первоисточник. Он замечал, что этим в той или иной мере грешит каждый автор. Но находил это не плагиатом, а заботой о том важном, что следует сохранить. Он брал на себя роль преемника: подбирал оброненное зерно на чужой скошенной пашне, чтоб оно не потерялось, не засохло и обязательно дало всходы в его постановках. Он делал это ради сохранности прекрасного. Ради сохранности. Правда, в итоге мог получиться неубедительный подстрочник Бежара. И тогда он понимал, что продукт его творчества оказался вторичен. И опасался, что искушенный зритель непременно уличит его. Да где он – искушенный зритель?

– Но это никогда не бывает прямым перенесением на сцену, – продолжил он свою мысль, – спектакль рождается из конфликта с этим моим внутренним переживанием. Я его на сцене никогда не возношу, не показываю своего личного отношения, восхищения, а напротив, демонизирую. Даже травлю, глумлюсь, убиваю, и тогда оно становится таким же переживанием для тех, кто смотрит.

– Слушай, в этом есть что-то гадкое. Нет? Замучить, убить, чтоб возлюбили? И не ново, кстати. Старая история: чтобы возлюбили Христа, его замучили и убили. То есть, каждая твоя постановка в каком-то смысле – это, типа, новое «убийство Христа»?

Залевский усмехнулся.

– Молодец. Налету ловишь.

– Кажется, я понял, что меня так напрягло в твоем спектакле. Ты врешь, потому что боишься проговориться о своих страстях. Ты на сцене глумишься над тем, что исповедуешь сам.

Залевскому вдруг стало неудобно сидеть – он вымел из-под себя руками песок, дотоле не беспокоивший его, дважды переменил позу. Почему-то не находились сигареты, к тому же светил в глаза фонарь…

– Публика – потребитель. Я не обязан кормить их собой.

– А чем ты их кормишь?

– Искусством. Спектакль – это метафора, художественный образ.

Тень вытянулась в вибрирующую струнку и вдруг проросла руками. Они словно искали в пространстве опору, но не находили.

– А я что делаю? Работу работаю?

– А ты как раз кормишь собой. И публика тычет вилочками, пробует, оценивает на вкус: нравится или не нравится поданное блюдо. Просто нравится или не нравится. Не пытается понять, не ловит волну. Тебя оценивает, а не то, что ты поешь. Ты же себя им подал? Грубо говоря, торгуешь собой.

Он хотел – грубо. Он же сам именно купился. Но как могло с ним быть иначе? Он – гурман, а блюдо оказалось редким изысканным деликатесом. Он даже ревновал парня к музыке, к тому, что он так страстно отдается ей, так жарко и безоглядно увлечен ею.

– А тебе разве не случалось собой барыжить? – тихо спросила тень.

– Нет. Бог миловал. В меня вкладывают деньги именно для того, чтобы я делал искусство.

Тень застыла.

– Кстати, о музыке, – продолжил Залевский, – мне однажды попалась парадоксальная фраза из проповеди Мустафы Сабри, выдающегося персидского проповедника двадцатого века. Ты знаешь, что шариат запрещает музыку?

– Я даже не очень хорошо представляю, что такое шариат.

– Если кратко, то это комплекс религиозно-правовых норм, которым должен следовать мусульманин. Так вот, фраза звучала так: музыка – это бесполезное занятие, поскольку она есть состояние пассивности. Удовольствие от музыки означает глубокое порабощение страстью.

Несмотря на теплынь, руки визави от коротких рукавов до кистей покрылись «гусиной кожей», вздыбившей поросль светлых волос. Реакции на физиологическом уровне Марин не ожидал. Он лишь собирался уйти от личного в отвлеченно-интеллектуальную беседу. Впрочем, когда-то хореографа и самого поразила эта мысль, и теперь он с исследовательским интересом наблюдал за произведенным эффектом.

И тут с тенью что-то случилось – она улетучилась вслед за дымом сигареты. Как будто хозяин ее скурил. Наверное, кто-то закрыл собой фонарь. Перед Марином остался только мальчишка.

– Хорошо, что у нас не шариат. – Он потянулся за салфеткой и вытер нос. – Он слушал. А другим запретил. Как и прочие страсти, которым предавался сам. Зачем они делают это с людьми?

– Они хотят, чтобы люди работали, не покладая рук.

– Я бы не смог так жить. Музыка – это то, что меня возбуждает… как-то… особенным образом… Что ты на меня смотришь? Ты представь, что тебе запретили ставить балет, вообще отлучили бы от балета. И сказали, что теперь ты будешь собирать картонные коробки.

– Почему – коробки?

– Ты что-нибудь еще умеешь?

– Я бы собирал коробки, а в уме ставил спектакли. Поверь, собирая коробки, никто не думает о коробках. Ты же не думаешь о картошке, когда ее чистишь?

– Когда мне приходится чистить картошку, я психую, – огрызнулся мальчишка.

– Если бы родители не отдали меня в балет, я бы стал, наверное, математиком. Или физиком. Меня до сих пор увлекают естественные науки. Сейчас, конечно, не потяну уже. Развилка дорог давно пройдена, теперь осталась одна ровная дорога.

Залевский вдруг подумал, куда деваются все те, кто не смог зацепиться, кого не подхватили. Вот этот желавший большой сцены молодняк. Кем работают? Дают мастер-классы? Частные уроки? Или вынуждены были уйти из профессии? Мало выбрать профессию артиста, существуют еще некоторые обстоятельства, вынуждающие вновь и вновь делать выбор, но уже другого рода: чем ты готов поступиться. И одного желания сцены становится мало. Дальше твоей движущей силой станет только настоящая одержимость. Потому что каждая развилка ведет не к цели, а к новой развилке. И на каждом распутье у тебя что-то отнимают: здоровье, честь, достоинство, семью, детей… Ты всё ещё идешь? А тогда отдай последнее – то, что прятал глубже всего – себя самого. И стань до конца своих дней кем-то другим. И не пытайся вернуться к себе – там уже никого нет.

– Я не знаю, как это бывает у других. Я – о себе. Как сказал твой проповедник, я «глубоко порабощен страстью». Скажи, ты сильный?

– В каком-то смысле, – пожал плечами Залевский. – Во всяком случае, я давно перестал работать из соображений кому-то что-то доказать и не стремлюсь непременно всем понравиться. Я научился ценить свое время и не тратить его на людей и вещи, в которые не верю. Могу себе позволить.

– Ну, тут я пока ровно на другом конце отношений. На меня тратят или не тратят время. А мне нужно, чтобы на меня тратили не только время, но и деньги. То есть, поверили в меня!

Говорил он, с трудом проталкивая слова через гортань. Неужели заболел, досадовал Залевский.

– Посиди, я сейчас.

Марин поднимался по осыпающейся под ногами тропинке к дому, освещая свой путь фонариком, и думал о том, что собеседник, против ожиданий, впал в неуютную, неудобную искренность. А сам он изрядно кривил душой. И парень пытался выпрямить кривизну его, Марина, души.

Когда Залевский вернулся с каплями от насморка, на столе уже красовалось живописное блюдо с грудой морской членистоногой нечисти. Мальчишка был в неописуемом восторге.

– Возьми, закапай в нос, – сказал Марин.

– Ммм… Орга-а-азм!!! – завывал и закатывал глаза парень, поедая ужин. И, бросив настороженный взгляд на Залевского, спросил озабоченно: – Я надеюсь, креветки – совершеннолетние?

Даже когда он говорил, а не пел, его низкий голос переворачивал всё внутри, подпирал гортань – не выдохнуть. Иногда хореограф спохватывался и усилием воли старался придать своему лицу сколько-нибудь пристойное выражение. Сидел ли юноша на диване, поджав ногу, ел ли, извлекая длинными пальцами нежное мясо из хитиновых панцирей, курил ли, устремив взгляд в темноту, он был ошеломительно изыскан, как юный патриций времен расцвета Империи, и с тем же оттенком порока во взоре. Хореограф смотрел прямо перед собой, охватывая картину целиком, с подсвеченным фонариками ландшафтом и человеком на фоне, и уплывал куда-то вместе с этой ночью. Было что-то мистически притягательное в неправдоподобно ускользающем лике этого человека. Картинка туманила сознание. Чудилась ему в парне некая томность и даже манерность, что разительно отличало его образ от утреннего, когда он резво носился по берегу. И теперь все его жеребячество на пляже казалось Марину напускным. Во всяком случае, оно совершенно сбивало Залевского с толку. И за этот обман хотелось сделать ему немного больно. Немного больно.

Его взгляд, его повадки таили в себе что-то особенное. Он заподозрил в парне опыт – сексуальный, чувственный – концентрированный опыт, которого хватило бы на три жизни. Залевский сделал открытие: он обижен на многоопытность собеседника. Он сожалел, что этот опыт парень получил не от него. Он искренне недоумевал, зачем этот человек, уже познавший физическую близость, что придавало остроту и накал их отношениям, вместо того чтобы принять любовь, обогатиться новым опытом, пережить волнующие чувства, избрал такую сложную и тонкую игру, которая исключала первый шаг со стороны Залевского. И от непроизнесенности, невысказанности желания, от пронзительного обещания в его улыбке зрело напряжение.

Все это, вероятно, читалось на лице Залевского, и мальчишка усмехнулся, состроил страшную рожицу, свесив набок язык. Неужели им никогда не стать ближе, чем сейчас, думал Марин.

Разморенный едой сотрапезник растянулся на диване.

– Эй, – окликнул его Залевский, – я тебя не вижу!

Парень засмеялся и пояснил, что так он предметнее чувствует себя на психотерапевтическом сеансе.

– Представь, что я твой воображаемый друг. Ты меня поклеточно изучаешь. Зачем тебе это?

– Мне надо на это смотреть. Ты заряжаешь меня.

Собеседник был явно польщен, но из-под стола не вылез.

– Марин, если друг – воображаемый, значит, ты беседуешь сам с собой. Понимаешь? Вот скажи, что ты любишь в балете?

– Да все. Саму атмосферу…

– А больше всего?

– Ты что-то конкретное хочешь услышать? Ну да, наверное, тела, умные тела.

– Послушные, ты хотел сказать? Тебя это заводит?

Кажется, мальчишка вернул ему его вопрос.

– Слушай, кто кого тут лечит, и кто кого исповедует? – рассердился хореограф. Он не видел собеседника, заподозрил его в коварной провокации, чувствовал, что не готов к открытому разговору с пустым местом, посторонним насмешником. И тогда он решил удивить его неожиданным поворотом.

– Конечно, красивое тело заводит. Но оно так же не познано до конца, как любое космическое тело. Потрясающе сложный и тонко отлаженный механизм. Можно пытаться познать, но все равно рано или поздно упираешься в нечто, первоначально данное природой, что невозможно определить и создать. Представь крохотный эмбрион. Откуда его молекулы знают, что часть их должна сформировать клетки печени, другая часть – различные мышечные ткани, в том числе сердечную мышцу или желудок, мозг в конце концов?

– Ну, наверное, это генетическая информация?

– Я знаю, как выглядит носитель, к примеру, цифровой информации – флэшка, диск, любой гаджет. Я знаю, как выглядит бумажный носитель. Информация на этих носителях – это тексты, изображения. А теперь представь, что молекула – носитель информации о живом существе. И не просто носитель, а строитель живого существа. Ну, то есть, крохотная клетка создала тебя с нуля. Такого сложного, со всеми твоими руками, ногами, причудами и выкрутасами. Ничего не перепутала. В ней была заархивирована вся информация о тебе. Что такое в этом случае ИНФОРМАЦИЯ? Кто ее изначально передал или записал?

– Круто! Я никогда об этом не думал. А ты заморачиваешься такими вещами? – собеседник сел и смотрел теперь на Марина с интересом.

– Я тебе больше скажу. Существует теория «эгоистичного гена», из которой следует, что эволюция не связана с выживанием вида. Она связана исключительно с выживанием индивида – носителя этого эгоистичного гена. У эгоистичного гена выше способность к выживанию, чем у гена-альтруиста. Ты только вдумайся: для эволюции человечества важен индивидуум, а не популяция в целом, не общественность с ее моралью и всем прочим. Я сейчас очень грубо и примитивно излагаю. Но ты можешь сам почитать книги Докинза.

Залевский вдруг пожалел, что ушел от вопроса о послушных телах. Он содержал в себе желанные перспективы.

– Доедай! Это белок. Тебе массу набирать надо.

– Знаю. Но не могу. В меня не помещается. – Мальчишка сложил руки на животе. – Я вообще мало ем.

– Я заметил. Почему не можешь?

– Мало ел – желудок сократился. Так мне объяснили, – беспечно сказал он и потянулся за сигаретами.

– Тебя дома плохо кормили?

– Дома? Я так давно живу не дома… – пожал плечами парень.

– Почему мало ел? – недоумевал Залевский.

Мальчишка смотрел на Залевского, дивясь непониманию таких простых и очевидных вещей.

– Слушай, ну просто не всегда была еда. Не всегда были деньги на еду. Так бывает. Ты разве не знал?

– И что ты делал?

– Что-что… Не ел. Или тырил еду в супермаркете. У меня была подружка-оторва, – засмеялся парень, – мы с ней вдвоем ходили на дело. Такие два ангелочка…

– Ты беспризорничал, что ли? – изумился Залевский.

– Нет, я учился. Просто жил не дома.

Марин пробовал на вкус столь неординарное обстоятельство из жизни своего юного друга. Сам Залевский был благополучным во всех смыслах и чурался зараженной неблагополучием среды. Он придерживался неписаного правила существования в социуме: не понижай уровень. Элитный дом, интеллигентные, умные и талантливые друзья родителей. В детстве и юности его опекали близкие люди, и никто не позволил бы ему голодать. Он сам пытался сокращать рацион, чтобы поддерживать форму – профессия требовала. Человек, которому в магазине никогда не приходила мысль украсть еду, потому что он всегда мог позволить себе купить ее, или попросить у родителей, смотрел на мальчишку, которого вынудили к этому обстоятельства.

– Как ты на это решился?

– Все просто. Надо понять: умру я от этого или нет. И если с предательством можно как-то жить, то от голода можно умереть. Хотя предательство больнее, чем голод.

– А работать?.. – аккуратно поинтересовался хореограф.

– Да я работал, когда брали. Мне же тогда четырнадцать лет было. В караоке-баре пел по ночам.

– Тебя так ни разу и не поймали на горячем?

– Поймали.

– И что?

– Нашлось, кому отмазать меня. Но в «обезьяннике» посидел.

– Почему же ты домашним не сказал, что голодаешь? Дикость какая-то!

– При чем тут домашние? Я же сам принял решение уехать из дома. Дома учиться было негде, пришлось уехать.

– Решение четырнадцатилетнего пацана? – не мог взять в толк хореограф. – А девочка эта, подружка твоя, она тоже одна жила?

– Нет, она жила в семье. Она со мной за компанию воровала. Просто по-дружески. Это она меня и подбила, кстати. Классная была деваха! Мы с ней еще проституток мне искали. А с одним мальчиком дружили, потому что у него дома всегда была еда. Прихожу к нему в гости – он вываливает из коробки своих роботов-трансформеров, типа, давай играть! Играть, прикинь! Я намекаю: может, сначала перекусим?

Жизнь, полная подвохов и реальных угроз. Ах, как это отлично, как замечательно, что он такой – хлебнувший тягот. Он пережил, испытал, ему есть, что вложить в свое творчество, вдруг обрадовался хореограф. В нем удивительно развит инстинкт самосохранения. Наверное, в нем вообще были обострены инстинкты, потому что назвать все это банальным здравомыслием никак нельзя. На это надо было решиться. И еще мизансцена с ворующими ангелочками вдруг показалась ему славной.

Собеседник неожиданно разволновался, что предстал перед Залевским неудобным, чужеродным. Болтун, ругал он себя. Он легко мог рассказывать о своих приключениях подружкам, с шуточками и стебом, так, что у них не возникло бы ни одного повода жалеть его. Но взрослый человек воспринял его рассказ слишком остро. Не следовало грузить человека на отдыхе такими вещами. А впрочем, пусть знает. Скрытность способна развалить любую дружбу.

– Слушай, не парься, – улыбнулся он Марину, – это было весело!

Из-за соседнего столика ушел кто-то, перекрывавший фонарь, и Залевский вновь увидел тень. На сей раз это была утка, образованная согнутой в локте рукой.

– Да я просто пытаюсь представить: ты в столь юном возрасте решал такие серьезные проблемы: где жить, на что…

– Скверно, конечно, что есть хочется каждый день. И надо где-то жить – спать, мыться и все такое. Физиологические моменты – это не те обстоятельства, которые можно отменить, а изначальное божье западло. Здесь полностью отсутствует свобода выбора. Ты не можешь выбрать «не есть» или «не спать». Ты просто кончишься.

Формулировка была корявой, но доходчивой: отсутствие свободы выбора – «божье западло». Унижение, заложенное природой. Неотрезанная пуповина, связывающая человека с природой. Будь ты хоть философ, хоть хореограф, хоть китайский император, ты повязан своей физиологией. Это открытие пришло к парню в отрочестве в самом практическом смысле. А Залевский, оказывается, даже в теории до сих пор не очень-то продвинулся. Наверное, именно по причине отсутствия такого рода практики в его жизни. Впрочем, чертова физиология компенсировала это унижение другими процессами, суть которых – наслаждение. Необходимое равновесие для устойчивости данной формы жизни.

– Но, если ты знаешь, что в итоге хочешь получить, кем и каким стать, приходится сделать выбор: что ты готов за это отдать. Вот это – настоящая проблема. Особенно, если этот выбор за тебя делает кто-то другой – назначает цену и взимает плату. И хорошо еще, если отнимают только иллюзии… У меня бывали потери покрупнее.

– Знакомо, – кивнул Марин. – В свое время я тоже стоял перед выбором. Именно так: чему стоит посвятить свою жизнь несмотря на то, что вроде бы все обстоит благополучно. Я рад, что решился на перемены. Они мне дались почти бесплатно. Во всяком случае, меня не гнетет груз потерь. Я просто стал сильным. И теперь я многое могу себе позволить. Например, жить в удовольствие.

Собеседник молчал с забытой на лице улыбкой, смотрел на Залевского, приподняв бровь, как будто сравнивал цену, которую каждый из них заплатил за свой выбор. Хореограф заподозрил, что, кажется, сморозил очередную пафосную глупость (одной больше, одной меньше), и был благодарен за вновь проявленное великодушие: парень не стал развивать скользкую тему цены.

– Я тоже когда-нибудь стану сильным. Скорее бы… Научишь?

– Только не сегодня, – взмолился, подняв руки, Марин. Пришла пора завершать этот бесконечный день сюрпризов.

Пока мальчишка выбирался из-за стола, тень-мартышка отвесила балаганный поклон и показала Марину фривольный жест.

10

На обратном пути спутник с трудом передвигал ноги и буквально засыпал на ходу.

– Давай ты будешь меня тянуть! Или толкать! – смеясь, приставал он, поднимаясь по тропе и цепляясь за Марина, за его майку и штаны, оттягивал резинку, и хлопал ею Марина по спине.

Залевский вспомнил, как в детстве возвращался с родителями с новогодних гулянок, «из гостей». Объевшись до икоты и наигравшись с другими детьми до одури, просился на руки, и отец нес его, засыпающего, поскальзываясь на обледенелом асфальте, боясь уронить свою ношу. От папиного шерстяного шарфа пахло табаком и Шипром, еще алкоголем и немножко мокрой псиной из-за таявших снежинок. Мама, семеня, забегала вперед и пыталась оправить задравшуюся курточку сына, обезопасить от мороза тонко белевшую беззащитную полоску кожи между курткой и выбившимися из-под брючек трусами. И папа перехватывал руки иначе, подпирая его коленом. Этот эпизод на отцовских руках был, пожалуй, единственным зимним детским воспоминанием, хотя можно было при необходимости припомнить какие-то санки, горки, елки, тесно связанным с отцом.

Марин тянул парня за руку, подталкивал в спину, ругая за отсутствие физической выносливости, угрожал отвести в Москве в спортзал.

– Где ты будешь спать? – спросил он дома и «со значением» заглянул мальчишке в глаза.

– Могу на диване, – беспечно пожал тот плечами, унес на диван свой комплект новеньких постельных принадлежностей и отправился в душ.

Его невозмутимое отделение потрясло Залевского. Не потому, что это было нарушением неписаных правил, а потому что он больше не владел ситуацией. Он просто не ожидал, что этот вопрос будет решать не он. Он и задал-то его из ритуальных соображений. Вопрос был завуалированным приглашением и должен был послужить прелюдией к прикосновению и ко всему, что за этим должно последовать. Спросил, чтобы насладиться сиюминутной живой реакций, откровенными словами, взглядом. У него ведь теперь на этот случай имелись сразу два возможных варианта развития событий: с трепетным румянцем или с бесстыдными словами. Его устроил бы любой. Но он был наказан за бездарную игру, все меньше напоминавшую шахматы и все больше – рулетку. Его шарик закатился на зеро. Возможно, этот человек прав, и Залевский все еще имеет дело с воображаемый другом. Воображаемый – исходная печаль в условии задачи.

Хореограф долго не мог уснуть, мучился видениями худенького аккуратного мальчика, сидящего в вонючей клетке с грязными бомжами, решившего во что бы то ни стало выжить, потому что его ждала музыка. Он как бы издалека видел его бледное лицо, расчерченное тенью решетки. И совсем не обязательно городить клетку на сцене. Чтобы показать состояние несвободы, достаточно начертать решетку на лице. А потом пришел некто, возможно, завсегдатай или администратор, а-то и владелец караоке-бара, и выторговал мальчишку. У него был взрослый друг? Покровитель?

С внутренней свободой сложнее. Образ обретения внутренней свободы – человек, стирающий, соскребающий решетку со своего лица. Или срезающий ее вместе с кожей. И тогда на месте решетки, прочерченной углем, возникают кровавые борозды. То ли свобода, оплаченная кровью и плотью, то ли вечное заточение. Образы внутренней свободы и несвободы не давали ему покоя, пока теплая и влажная ночь не коснулась его отяжелевших век.

Но вскоре Залевский был разбужен тычком в бок – рядом с ним, свернувшись клубочком, посапывал забитым носом мальчишка. Наверное, он замерз под кондиционером и перебрался со своего дивана к Марину. Черт, не надо было ему лезть под холодный душ. Укрыть парня, кроме тонкой простыни, было нечем, и Марин прижался к нему своим горячим телом и накрыл рукой. И понял, что пропала ночь. Ему никогда в жизни не доводилось согревать своим телом юношу. Тот спал беспокойно, подрагивая то руками, то ногами, словно щенок, которому снится игра или погоня. И вся эта диковинная ситуация одновременно изумляла и волновала хореографа.

Почему два прекрасных тела, две яркие харизматичные личности не могут слиться в упоении и экстазе? Разве они не созданы друг для друга, для взаимной любви и наслаждения? Почему не порочней в глазах общества выглядит малоэстетичное слияние тел разнополых, но расплывшихся, бесформенных, когда по большому счету уже не отличить мужчину от женщины? Дело было отнюдь не в табу, которые хореограф привык легко преодолевать. На самом деле он просто никак не мог понять: было между ними что-то или не было. Обстоятельства его пробуждения говорили о том, что не было. Но уж слишком реалистичным представлялся ему тот сладкий сон. Вплоть до звучания голоса. Или он, в силу присущего артистическим натурам развитого воображения, нафантазировал? Погрузил сам себя в желаемое? И еще он не знал главного: примет ли этот человек его мужскую любовь.

Залевский касался губами его теплого темени, вдыхал запах его волос и кожи. Так пахнет молодость, ее живительные соки. А сам он даже в Индию прихватил свою элитную парфюмерию, особо крепкую. Ему вечно мерещился запах пота – побочный эффект его работы.

Согревал и не смел тронуть. Чувствовал, как под рукой бьется его сердце. Обнюхивал, словно щенная сука свой приплод, приткнувшийся к ее молочному брюху в поисках корма, тепла и защиты. Еще немного и начну его вылизывать, усмехнулся Марин. Вдруг вспомнил, что макушку как высшую точку тела человека буддисты считают местом, где обитает его душа. И вообразил, что целует его душу.

И все же… Он пришел? Но к мужчине за любовью приходят не так. Не сворачиваются клубочком, не сопят под мышку. Как странно. Он думал, что давно решил для себя этот вопрос. Но сейчас что-то мешало ему поступить так, как он хотел, как он привык поступать. Мальчишка своим доверием сковал его руки и перенаправил в другое русло его мысли. Или все это он, Марин Залевский, с успехом проделал с собой сам? Но чьим бы это ни было замыслом или ошибкой, все, что он теперь мог позволить себе, – это вдыхать его и любоваться им. И нашептывать спящему любимые строки из Заболоцкого:

«День прошел, и мы с тобой —

Полузвери, полубоги —

Засыпаем на пороге

Новой жизни молодой.»

11

Проснулся в несусветную рань, когда солнце еще не взошло, но уже на подходе, и мир вокруг – нежный, расслабленный и беспомощный. Но вот завозился, расцвел, заиграл всеми красками утра, зазвучал разноголосицей деревенского двора – квохтаньем кур, надрывным лаем собачьих разборок, птичьим щебетом. Марин обнаружил, что лежит без подушки на самом краю тахты, вытесненный ночным пришельцем-захватчиком. Такая вот аннексия с контрибуцией.

Под окном кто-то на повышенных тонах на незнакомом языке выяснял отношения, не сложившиеся, должно быть, с ночи. Марин полюбопытствовал. Под верандой размахивали руками два парня с рюкзаками, и по вдруг узнанному «рэга!» и характерному жесту Марин догадался, что это израильтяне. Алтухер рассказывал: постармейский релакс. Прилетели на отдых и ищут своих. Он улыбнулся, вспомнив, как в прошлом году стал свидетелем забавного зрелища: специальные люди из специальной службы собирали по пляжам и притонам своих застрявших в этих краях дембелей, приводили их в чувство и увозили на родину.

– Эй, мотеки (сладкие – любимое обращение Алтухера)! Your pals are over there! – крикнул он, махнув рукой в южном направлении, где кучно селились их соотечественники и висела на дереве огромная стилизованная ладошка с молитвой.

Сколько чудес таит в себе каждое новое утро, сколько надежд рождает его перламутровая нагота и безмятежность! Хореограф наслаждался свежестью раннего часа. Улыбался, представляя, как заглянет сейчас в глаза своего спутника, спросит о чем-нибудь, услышит его голос. Жизнь на отдыхе состоит из таких приятных пустяков! Потянулся, ощутил свое тело, проделал несколько упражнений из комплекса у-шу, вдруг заметил местную чумазую ребятню, с интересом наблюдавшую за его эскападами, и сбежал под сень шатра.

– Это ты меня сюда притащил? – услышал он глумливый голосок.

– Еще чего! Я тебя тут ночью обнаружил.

– Да ладно… – куражился наглец, – ты еще скажи, что я сам себя твоей рукой накрыл!

– Ты меня разбудил хуком в печень, – оправдываясь, проворчал Залевский, вдруг рассердившийся на себя за ночную мелодраму, в которую впал под воздействием беседы и последующей неожиданной находки в своей постели.

– Ты же не спящая царевна, чтоб тебя поцелуем будить, – смеялся мальчишка. – Хотя… хм… надо будет попробовать!

И в Марине взыграло, заискрилось: он наслаждался его веселой дерзостью, испытывал ощущение легкости и новизны.

– Дрыгался всю ночь, спать не давал… Что тебе снилось?

– Я удирал от какого-то звероящера!

– Удрал?

– Ага!

– Ошибаешься! Я твой звероящер! На пол! – скомандовал хореограф с мстительной ноткой в голосе. – Будешь отжиматься! Каждый день!

Он не стал бы этого делать – отдых должен быть всеобъемлющим, но ему захотелось придать форму, рельеф тонкому телу парня. Чтобы он полюбил свое тело, распоряжался им с удовольствием и пользой и не стыдился обнажаться.

Свободный и своенравный мальчишка – его приключение, его остров сокровищ – каким-то непостижимым образом «включил» Марина. Это было как обещание новой жизни. Дом на берегу океана становился обителью метаморфоз.

Пляж принес новое беспокойство: на парне были белые плавки. Явно дорогие, отнюдь не случайные, они никак не вязались со здешним простецким образом жизни, который привык позволять себе Марин. И это выглядело как-то слишком. Слишком откровенным, слишком очевидным. Он не мог оторвать взгляд.

– Почему белые? – не удержался от вопроса.

– Белый цвет – чистота и невинность, – засмеялся мальчишка.

– А черный? Грязь и порок?

– А черный – бездна-а-а! Потому что ты начинаешь домысливать то, чего не видишь. Я просто честен с тобой!

Никогда Залевский не чувствовал себя объектом столь откровенных насмешек и удивлялся своему терпению. Но еще не накатила полуденная жара, и так хорошо было лежать рядом на песке, повернувшись лицом друг к другу, ласково и изумленно смотреть в его глаза, вдруг туманящиеся поволокой истомы, улыбаться блаженно, распустив нечаянно губы, ощущать на своем лице его щекотное дыхание и знать, что это не сон. Вертелось на языке вдруг наново переосмысленное:

«Взгляни, как солнце обольщает

Пересыхающий ручей

Полдневной прелестью своей…»

Быть может, именно этот малый являлся в прошлой жизни Ходасевичу «полдневной прелестью своей» (юноши? девушки?) и питал его пересыхающий ручей? Быть может, он в каждом перерождении своем приходит к поэтам, художникам, музыкантам и вдохновляет их. В каком обличии? Он теперь будет искать его лицо на всех портретах всех времен – от эллинских до нынешних.

Залевский зажмурился от наслаждения и острого желания сохранить картинку.

– Все, ты проиграл! – заявил мальчишка.

– А мы разве во что-то играли?

– Конечно! Нельзя безнаказанно смотреть в глаза. Кто моргнул, того съели!

В глаза! Смешно… Каких трудов, какого самообладания ему стоило отвести взгляд от белых плавок!

– Не подавишься? – усмехнулся Марин.

– Ладно, я только укушу, – согласился его спутник и, примерившись, лениво прихватил зубами плечо Залевского.

Ощущение оказалось совершенно новым для хореографа – его еще никогда не кусали. И теперь он не знал точно, как к этому следовало отнестись. Ему, пожалуй, было приятно, но действовало совершенно парализующе, как будто из слюнных желез этого неведомого существа в кровь Залевского попал нервнопаралитический яд.

Не дождавшись сопротивления, продолжения игры, не приглашенный разделить внутренний диалог хореографа с воображаемым поэтом, мальчишка потерял интерес и поднялся. Он стоял у кромки воды, продавливая теплую песчаную жижу между пальцами ног. Заметив, что Марин его фотографирует, влез на валун и принялся позировать, принимая позы картинные, лики отрешенные. Наверное, уже представлял, как станет баловать снимками своих поклонников и удивлять «желтую» интернет-прессу. Он слонялся по пляжу, писал что-то своими длинными пальцами на плотном влажном песке. Поглядывал на Марина при этом.

Мальчишка был одновременно угловат и грациозен, искренен и смущен. И весь калейдоскоп эмоций и настроений, вся его живая, свежая и ломкая пластика с резко взлетающими руками, словно швыряющими восклицательные знаки в конце фраз, необыкновенно увлекли хореографа. Только ему хотелось чуть более длинных и медленных линий, уверенных точек в конце строки. Но линии были рваные, а точки – внезапные, на полуслове. Казалось, его конечности не сопрягались, а жили какой-то отдельной жизнью. Это настораживало Марина, как всякая попытка обмануть. Хореограф был убежден, что между движением рук человека и свойствами его натуры существует самая тесная связь. Движение рук – это жест, а жест – эмоционально-смысловое проявление личности. А для вокалиста это еще и часть профессии, исполнительского мастерства. Хореограф подмечал, как руки певцов управляют их голосом: внешний жест формировал внутреннее чувство лада, чувство музыкальной формы. Движение, считал он, создает ткань реальности. Тела – челноки… И этот необыкновенный малый ткал для него какую-то новую реальность. Своими необыкновенными руками он приручал Залевского. Хореограф подмечал, как менялись его жесты в зависимости от места. На пляже он словно стремился заполнить собой бескрайнее пространство – руки летали резко, хаотично, аритмично, а в доме его жесты становились более упорядоченными и содержательными, в них появлялась воля, энергия, направленность и смысл. Они содержали вопрос, иронию, мысль. Они включали щелчком, давали старт. Такими руками рассыпать бы жемчуга. Колдовать. Ласкать в конце концов. А не подкреплять ими свой рассказ про «град размером с крысиное яйцо».

Сам же Залевский ловил себя на скрещенных на груди руках, и никак не мог открыться. Ему казалось, что, если он ослабит защиту, разведет руки, в тот же момент чужой хаос ворвется в него, выпотрошит нутро и поселится там, как хищный зверек в объеденном остове жертвы.

– Почему ты меня все время снимаешь?

Марину почудилось в его вопросе кокетство.

– Я коллекционирую пластику, мимику. Ты мне очень интересен в этом смысле.

– Только в этом?

– Ну, не только, – усмехнулся хореограф. Ему нравилось дразнить парня, откровенно напрашивающегося, как Залевскому показалось, на комплементы.

Мальчишка, не дождавшись пояснений, спросил в лоб:

– А в человеческом смысле я тебе не интересен? Только в профессиональном?

Хореограф рассмеялся его трогательному дознанию, почувствовал закипающую веселую злость и отработанным приемом перекинул истца через голову. Приземлившись на ноги, тот рассвирепел и бросился на Марина. Упредив движение противника, Залевский выбросил вперед руку и остановил его ладонью. И вдруг мальчишка накрыл его кисть своей рукой – прижал ее к сердцу. Это была совсем не та реакция, которую ожидал Марин, и он по инерции повторил трюк. Его охватил азарт! Ему казалось, что этот человек наконец-то в его власти. Мальчишка сорвался в немую истерику. Каждый его наскок хореограф, забавляясь, превращал в трюк. Наслаждался своей властью, своим физическим превосходством над ним, над его телом, испытывая чувство сладкой мести. Только старался не смотреть ему в лицо, потому что заметил, что у парня стал слегка косить глаз. Кажется, он распсиховался. Злился, но не отступал, словно щенок, вцепившийся в брючину. Опасаясь, что мальчишка всерьез завелся, что все это может закончиться плачевно, хореограф сгреб его в охапку и отнес в море.

– Остынь!

Парень неловко плюхнулся в воду, вынырнул и, не оглядываясь, поплыл прочь от берега. Этот неожиданный и, казалось бы, немотивированный всплеск злости насторожил Залевского. Что он сказал или сделал такого, что могло обидеть? Или не сделал? Не сказал? Чего он ждет от Марина? Каких «человеческих» проявлений? Нет никаких абстрактных человеческих! Он не знаком с абстрактным человечеством. В его жизни все предельно конкретно. Есть определенные чувства, которые возникают у одного человека к другому, считал он, и продиктованные этими чувствами отношения! Вопрос только в том, готов ли один принять чувства другого, готов ли к отношениям. Совпали два человека в чувствах или нет. И, похоже, у них – все наперекосяк. Он, может быть, тоже хотел знать, как парень относится к нему, что чувствует, но полагал, что некоторые вопросы не следует задавать. Надо дать ситуации дозреть, и тогда ответ станет очевиден.

Расстроенный Залевский брел вдоль берега и вдруг застыл над взрывшей песок надписью:

«Я немножко счастлив?»

Эти слова, их смысл, несомненно, имеющий отношение к нему, и глубокий изогнутый окоп вопросительного знака привели Марина в смятение. Раз за разом пробегал он взглядом слова и увязал в этом знаке. Неужели он все испортил? Зачем ему понадобилась демонстрация собственного превосходства и бездумная попытка унизить парня? Что на него нашло? Нет, ничего такого у него и в мыслях не было! Или было? Да он просто играл с ним! Забавлялся. Увы, забавы сильных часто оборачиваются унижением слабых. И теперь этот волнующий субтитр выглядел полноценным кадром – напрасным шрамом, процарапанным на теле их общей Индии. Он упустил возможность ответить на этот вопрос, и вообще, он, похоже, упустил что-то важное и тонкое в их отношениях. Они оба могли бы испытать невероятное блаженство от взаимопроникновения – физического, психологического, духовного, а вместо этого он напоролся на надменную независимость юнца вкупе с неврастенической требовательностью.

Марин опустился на колени и тщательно выровнял песок ладонью. Он бездарно пропустил свой ход. Смотрел на свои руки. Вот они, его руки – сильные, умелые и ласковые. И в них нет ничего. Несколько минут назад этот человек уже был в его руках и даже не вырывался, как будто вдруг поверив в несущие его руки, доверившись им, но Залевский выбросил его в море, как щенка-выбраковку.

Хореограф обернулся и увидел, что мальчишка заплыл слишком далеко. Псих, разнервничался он. Это при его-то фобии! Где этот его инстинкт самосохранения? Детская месть: я умру – вы пожалеете! Он знал, что Аравийское море ведет себя, как океан. Очень сильно затягивает отходящая волна. Необходимо все время чувствовать дно под ногами. Куда его понесло? Что за нервный припадок? Придется как-то возвращать. Ах, да! Он же не терпит насилия… Но хорош был бы хореограф, если бы не смог совладать с психанувшим мальчишкой! Вот только излюбленные приемы в этом случае, пожалуй, не годились. Они вызывали стойкое сопротивление и нешуточную обиду.

Море сделалось неспокойным, увлекало свою добычу все дальше от берега. Залевский почти летел, мощно рассекая руками захлестывающие волны, боясь не успеть, потерять из виду и вообще потерять. Но ему удалось – он догнал беглеца. Молча плыл рядом, потом обогнал и развернулся к нему лицом. Увидел его покрасневшие глаза. От соленой воды? Или он плакал? Вспомнил глупо пропущенный жест – его ладонь, прижатая мальчишкой к сердцу. Как же так? Неужели ему в тот момент важнее было отыграться? Все-таки внутренняя борьба – самый травматичный вид единоборств.

Маневр удался – он отвернулся от Марина и направился к берегу. И море, наигравшись, успокоилось. Залевский двигался следом, чуть в стороне, стараясь не выглядеть конвоем. Как он намерен был возвращаться, если бы не Марин? Похоже, выбился из сил. Залевский подплыл ближе, подставляя плечо, но парень шарахнулся в сторону – не принял помощи. Он был теперь не один, и этого было довольно: его отпустило паническое состояние, утихла внутренняя истерика. А Залевскому уже виделось, как он выносит этот мягкий податливый комок страданий из пучины.

– Я буду звать тебя Му-му. Моя Муму, сиквел «Спасение», – пообещал он парню.

– Только попробуй.

– И что ты сделаешь? – усмехнулся хореограф.

– Точно утоплюсь. Или язык тебе отрежу. Будешь объясняться танцем. С кем на цыпочках, с кем вприсядку.

Залевскому показалось, что его поймали на горячем, на таком горячем, какому и названия нет.

– Лучше утопись, – ответил он. – И черт с ним, с сиквелом.

Выбравшись на берег, мальчишка обессилено рухнул на подстилку. И только теперь Марин заметил его кровоточащую сквозь налипший песок ступню. Принес в сложенных горстью руках морскую воду и вылил ее на ногу. На своде стопы обозначился порез.

– Что это? Меня укусила какая-то хрень? Нога начнет гнить и отвалится? – спросил юноша нарочито грубо, как показалось Залевскому, стараясь выглядеть невозмутимым.

– Не думаю. Скорее всего, ты порезался ракушкой. Кожа слишком нежная.

Хореограф ловко закинул парня на плечо и понес в дом.

– А-а-а!!! Мне неудобно! – кричал мальчишка. И в этом его крике не было протеста. В нем звучало плохо скрытое ликование: его несли сильные мужские руки.

И оба как будто боялись поверить в происходящее, будто спугнуть севшую на раскрытую ладонь птицу.

– Всем удобно, а ему – нет… – ворчал хореограф. – Нормальная поддержка. Не виси, как тряпка. Разогнись, напрягись, тянись.

– Я ж тебе не балерина!

Дома чувствовал, что руки еще полны им, еще не ушло ощущение его тяжести и тепла, а от обращенной к нему медленной улыбки уже ухало в подвздошье, сотрясая тело. Как ему переключить свой мощный агрегат, вырабатывающий любовь?

Марин дезинфицировал рану, оказавшуюся не глубокой.

– Дуй, дуй! – вопил пострадавший, и Марин дул изо всех сил. Но кровь продолжала сочиться. Залевский давно не видел таких не истерзанных, таких гладких ног. И по этой влажной гладкости текла кровь. И он стирал ее своей рукой. Почему ему никогда не приходило в голову воплотить на сцене образ текущей крови? Рана… от безжизненной створки уже мертвой ракушки-пустышки, от сущей безделицы, вспоровшей живую плоть без всяких намерений, без корыстной цели поживиться… Избавление от боли: дуть изо всех сил. Всем вместе. Образ, вполне возможный на сцене, вполне читаемый… Все дуют на умирающего, чтобы облегчить его страдания… Нет, глупость. Слишком лобово. На сцене в этом эпизоде невозможно воссоздать интимность, которую он остро ощущал в эту минуту: он вдыхал в открытую кровоточащую рану свою любовь. Хотя…

– Эй! Что ты делаешь? Куда тебя унесло? – мальчишка заглядывал Марину в лицо, щелкал пальцами перед его носом и улыбался.

– Переклинило, – очнулся хореограф и помотал головой. Стало быть, он, Залевский, досадно оплошал, приняв его вопли за чистую монету. А мальчишка просто хотел, чтобы о нем заботились.

Парень приложил к порезу обрывок салфетки.

– Подожди, я пластырь найду, – сказал, поднимаясь с колен, Залевский.

Когда он вернулся с аптечкой в руках, кровь уже перестала сочиться.

– Только в детстве мы кусочек газеты приклеивали, салфеток под рукой не случалось, – пояснил мальчишка. – Ну, а теперь придется отрабатывать поддержки! – засмеялся он, потирая руки. Взобрался Марину на закорки и велел нести себя в шек – пришло время обеда.

Ногу все-таки заклеили и забинтовали от греха подальше. Залевский знал, что здесь легко можно было подцепить любую заразу – Индия входила в печальный список тех немногих стран, где еще оставались больные лепрой.

Первая в жизни «заграница» сильно разочаровала юного туриста. Он пенял Залевскому, что даже в его провинциальном городе всё намного приличней.

– За приличным надо было ехать в Европу, – ворчал Марин и выслушивал обидное «какого же черта мы приперлись сюда?»

– «Приличному» надо соответствовать, – объяснял Залевский, – а я езжу расслабляться. И вообще, здесь легко.

– Ну, в этом смысле да. Здесь даже с соткой баксов ты король, тебя облизывают.

– Тебе важно чувствовать себя королем?

– Конечно. Я хочу, чтобы меня облизывали.

– Я думал, ты мир посмотреть хочешь.

– Знаешь, я сейчас подумал, что в Европе мне каждый официант казался бы королем. А я себе – нищим лошарой.

– Ты так озабочен статусом?

– И статусом и деньгами. Как все. Богатым и знаменитым обслуга не хамит. А мне хамит всегда. Я поэтому не хожу один в кафе. Только с кем-нибудь.

– Улыбайся обслуге, искренне улыбайся, дружелюбно, – посоветовал Марин. – Уверенные в себе люди улыбаются. Таким не хамят. Хамят понтярщикам, которые строят из себя господ. К тому же официант – это большей частью место работы студентов. Ребята параллельно учатся в университетах. И через пару-тройку лет станут инженерами, юристами, архитекторами. Перейдут в разряд господ. И будут дружелюбно улыбаться заступившим на их места студентам.

– Я – король, – сказал парень, и Залевский не стал возражать.

На шахматной доске и должны быть два короля. Только в этой партии он держал своего спутника за кого-то другого.

– Я иногда думаю, какого черта у детей такие разные возможности изначально. Кто-то родился в Москве, в состоятельной семье, а кто-то в глухой провинции, живет в нищей неполной семье. Я понимаю, что люди не могут родиться одинаковыми, но разве человечество не может договориться о равных стартовых условиях для всех детей? Хотя бы в богатых государствах, – поделился наболевшим мальчишка.

– А может, в этом и состоит божий замысел – в разных условиях и, следовательно, разном опыте? Может, именно разным опытом люди и интересны друг другу?

– А может, отсюда и войны, убийства, грабежи? Чисто из интереса друг к другу.

– Ну, искусственно созданное материальное и социальное равенство всех не есть панацея. Всегда найдутся более талантливые или более амбициозные. Захотят стать королями. И чтоб другие их облизывали. Кстати, я заметил, что провинциалы с опытом выживания, приехав в столицу, добиваются значительно большего, чем расслабленные москвичи. Землю роют, чтобы пробиться.

– А вот когда ты это заметил, ты не подумал, чего им стоил этот опыт выживания?

Думал? Да он им пользовался, обращая их к своему болезненному прошлому и извлекая из него нужные эмоции. Но мальчишке об этом знать необязательно.

12

Его стегали кнутом. А он, связанный, не мог оглянуться, чтобы увидеть своего мучителя. Но смутная догадка зрела в его сознании – это он. Наказывал за вероломство, за стыд, за обман. И был прав. И Марин принимал удары смиренно и безгласно, надеясь заслужить прощение безропотностью. Так и проснулся от звука ударов кнута.

В оконное стекло билась какая-то мелкая тварь, пока ни убилась совсем и ни рухнула с противным стуком на пол. Жук видел волю, простор и знакомые деревья, но не мог преодолеть невидимое препятствие. И не понимал, что отделяет его от вожделенного.

Залевский вышел на веранду и увидел, что парень прыгает через скакалку, резко бьющуюся об пол. Какая насмешка! «Унтер-офицерская вдова сама себя высекла». Но в чем его вина? В мыслях? Ему не в чем каяться, не за что извиняться. Ни за плотские желания, ни, тем более, за сердечные порывы. Напротив, ему казалось, что те желания и порывы порождали в нем доброту и терпение, делали его чище, добрее. Как странно начинается этот день!

Взятый напрокат понтовый, затюненный под гонки, байк таил в себе какое-то безумное количество лошадиных сил, о чем его хозяин уведомил клиента раз примерно сто пятьдесят. Залевский уверял хозяина, что не просто польщен, а буквально вне себя от свалившегося на него счастья, чувствовал себя засватанным и мечтал поскорее завершить утомительный обряд.

– Ты рисковый парень? – спросил Марин, протягивая спутнику шлем.

– Нет. Я не могу себе позволить глупый риск – я еще ничего не успел. Ты же не станешь лихачить?

А вчера очень даже позволил себе. Что это было? Быть может, ему было так больно, что он пошел наперекор инстинкту?

Итак, сегодня он факир! Какое наслаждение – дарить юному другу чудеса! Откидывать занавес и… вуаля!.. являть фантастические зрелища! Удивлять! И видеть всплески восторга на лице неофита.

– Это же настоящий «Лабиринт Фавна»! – восхищался мальчишка древней анфиладой некогда грандиозного сооружения. – Стой! – он схватил Залевского за руку, – если отсюда смотреть, то этот сквозной проход напоминает эффект направленных друг на друга зеркал. А?

– Да, действительно! А что за лабиринт Фавна? – поинтересовался Залевский.

– Ты что, не знаешь? Это же фильм ужасов! Фэнтези! Куча «Оскаров»! Посмотри обязательно!

Какое еще «фэнтези»? Хореографа уже несло куда-то в «нагие пропасти зеркал», и он со всей страстью ринулся просвещать: наделять проверенным мерилом, посвящать в собственный культурный код. В его природе было – вести за собой, приобщать, заставлять любить то, что любит он сам. Ему захотелось развить в юноше особое художественное чутье к настоящему, научить распознавать его. Экий соблазн – заточить под себя! Пройтись изогнутым резцом, выравнивая форму, убрать лишнее, отшлифовать. А потом… потом расколошматить к чертям! Потому что это будет уже кто-то другой – до скуки узнаваемый. Но все же не удержался от отповеди.

– «Оскар» за ужасы – это что-то! Вот ты знаешь, к примеру, что в Индии по сей день существуют человеческие жертвоприношения – теперь уже тайные? Богиня Кали требует крови девочек. И находятся любители, которые платят огромные деньги, чтобы им показали это зрелище. А ты говоришь – фильм ужасов!

Спутник смотрел на него с плохо скрытой неприязнью, и Залевский прикусил язык, хоть и не понимал причину перемены его настроения. Ведь все это страшное не касалось того благословенного места, которое облюбовал Марин. Той Индии, которую для себя выбрал и обустроил. Ужасы происходили вдали от туристских троп и не предавались огласке.

Он испытывал странную зависимость от этого клочка свободы, обжитого им, исхоженного, изъезженного, не похожего на всю страну. Сюда сбегал уже лет десять, как в тайное убежище, как когда-то на каникулах в свой детский шалаш, устроенный под раскидистым кустом бузины возле витой ограды какого-то учреждения, примыкавшего к двору его дома. Там он съедал припасенные сладости и листал найденный в шкафу у родителей шведский журнал. А вечером строгий мамин голос за семейным чаепитием вопрошал: кто сожрал весь рахат-лукум? А как его не сожрать, если он такой тепло-мучнисто-оранжевый, будто подсвеченный изнутри – болгарский, с маминых гастролей? И папино патетичное: надо иметь мужество признаваться! Хорошо, что про журнал не знали. А с учетом содержания журнала смешно выходило: и эти люди требуют от него мужественных признаний в неумеренном поедании сладостей! В Индии с ним происходило в каком-то смысле то же самое. В смысле сладкого и запретного.

Залевский заметил, что на мальчишку странным образом действовали древние артефакты. Он, казалось, не столько увлекался внешней причудливостью страны, сколько искал внутреннего совмещения с новыми, открывшимися ему вещами. Словно примерял их, применял все, что видел и слышал, к себе, как будто все, происходившее здесь в незапамятные времена, имело к нему какое-то отношение сейчас, в его жизни – приметы, знаки судьбы. Еще на дальних подступах к кафедральному собору Святой Екатерины, построенному португальцами, они услышали неимоверной красоты колокольный звон. Казалось, что колокол огромен и звон его способен исцелять миллионы душ. Спутник, сняв наушники, ускорил шаг. Шел, как будто на звук, ничего не видя вокруг. Но выяснилось, что колокол, за красоту звучания названный золотым, размеров был отнюдь не гигантских. Мальчишка усмехнулся:

– Золото звучания достигается не размером.

Хореограф подумал, что он говорит и о себе, и внутренне согласился.

В соборе парень вдруг обратился в Залевскому:

– Послушай, мне кажется, им нравилась колонизация. Как ты думаешь, это – от слабости? Они хотели прислониться к сильному? Чтобы кто-то отвечал за них? Они продолжают ходить в храмы своих бывших колонизаторов, молиться их богу.

О чем он? Неужели просчитывает последствия своей собственной «колонизации» Залевским?

– Ты бы хотел прислониться к сильному, чтобы он за тебя отвечал? Ты готов за это молиться его богам? – пошутил Марин и не заметил первую реакцию парня, а также то, чего ему стоило взять себя в руки и увести разговор.

– Я думаю, не важно, какому богу ты молишься. Важно, как ты живешь. Поэтому я вне религий.

Марин не имел ничего против такого подхода, но позволил себе уточнить:

– Они могли подчиняться своим правителям, а не колонизаторам. Так оно и вышло в конце концов.

– Наверное, это в каком-то смысле еще хуже. Когда свои правят своими. Внутрисемейно чморят. Касты эти… Человек только родился, ничего плохого не сделал, а уже – неприкасаемый. Беззащитный абсолютно. Говновоз пожизненный.

– Ну, не обязательно говновоз. Пойдем, я покажу тебе «растущий крест».

На правах бывалого Залевский повел экскурсанта в одну из капелл собора, рассказывая по пути легенду: в семнадцатом веке один пастух решил вырезать для себя деревянное распятие. И пока орудовал тесаком, к нему явился сам Иисус Христос. О чем они говорили, история умалчивает. Но после этого случая христиане поместили крест в часовню. И – о чудо! – крест стал расти! Размерами он уже сопоставим с крестом Голгофы.

– Так оно и бывает, наверное: каждый старательно вырезает свой крест, взваливает его на себя, несет его всю жизнь, рассчитывая на помощь и защиту, а крест день ото дня только растет. И приводит человека на Голгофу. И тебя на нем в конце концов распинают, – сказал мальчишка и заглянул в глаза Залевскому. Хотел услышать опровержение? Не дождавшись от Марина утешений и заверений в возможности иного исхода, взял его за руку и потащил к выходу. – Не води меня больше в храмы. Мне и так со всем этим непросто.

Он вел хореографа за руку, и это было так необычно, что стало невозможно идти молча, потому что думалось только об этом.

– Почему ты утащил меня из храма? – спросил Залевский.

– Я тебя не утащил. Мы просто ушли.

– Я привел тебя в храм, а ты меня увел из него, – настаивал хореограф.

– И что это значит?

– Наверное, что-то значит. Только дьявол боится храмов, – засмеялся Залевский. Ну, конечно, мальчишка же был его искушением. Искусителем. Хоть и невольным. Ведь даже в том сладком сне Марин воскликнул «черт!», а не «о, боже!».

– Марин, – парень был серьезен, как никогда, – я думаю, что бог и дьявол – одно неразрывное целое. И оно – в каждом. И нет одного без другого. И церковь тут не при чем.

Вот эту фразу про единство бога и дьявола в каждом должен был однажды сказать Залевский. Как старший и опытный. Но откуда этот опыт у мальчишки? Какими своими грехами терзался он и как договаривался с собой?

– Так это и не секрет. Бог устами одного из четырех ветхозаветный пророков – Исаии произнес: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это». А ты разве не обращаешься в трудную минуту к богу, чтобы помог? Ты не говоришь: Господи, помоги мне?

– Говорю, конечно. Мне хочется, чтобы кто-то сильный мне помог. Чтобы кто-то был за меня. Но мне все равно в эту минуту кажется, что я обращаюсь к чему-то в себе. И никто больше не за меня.

Он посмотрел на Залевского. Чего он ждал в этот момент? Чтобы хореограф сказал, что будет теперь за него? У Марина не повернулся язык – выполнять божью работу, быть ангелом-хранителем ему не с руки. У него театр, проекты, артисты…

– А ты? Ты разве не просишь? – спросил мальчишка.

– Я чаще благодарю бога, чем прошу. Так сложилось в моей жизни. А знаешь, боги даже в индуистской мифологии побеждают асуров, благодаря умению соединять противоположные качества в одно целое: добро и зло, героизм и коварство. Зло и коварство употребляют во благо. Коварно убить асура в борьбе за господство – это, по-божьи, добро.

– То есть, добро вершится при помощи зла?

– Добро и зло – относительны. Каждый считает добром то, что ему во благо. Ну, и по-своему они правы. Когда я приехал сюда впервые, меня так потрясло все окружающее, что я полез в мифологию. И даже задумал поставить балет. Но оказалось, что трудно вычленить какой-то один сюжетный фрагмент. Все взаимосвязано, и каждая история имеет корни и развитие, нуждается в колоссальном количестве пояснений, отсылок. В общем, сломался. К тому же, для передачи индийской мифологии мне представляется наиболее аутентичным индийский язык танца, хотя он больше похож на сурдоперевод. Эдакий этнический наив, я бы сказал. Я вообще не использую этнику на сцене, это другой жанр.

– А кто такие асуры?

– Ты хочешь учиться «с рук»? Не читая, не углубляясь?

– Ну, хоть вкратце. Ты же углублялся?

– Хорошо, но с условием, что ты сам потом почитаешь. Асуры олицетворяли необузданные естественные жизненные силы. К тому же им принадлежали несметные сокровища. Они тоже были богами, только обладали, в основном, отрицательными качествами. То есть, скорее, демонами. Да, асуры – это демоны. И вот, возгордившись своим могуществом и мудростью, асуры исполнились зла и были низвергнуты богами с неба.

– Ты не находишь, что «возгордиться своей мудростью» звучит как-то абсурдно? И вообще, у чуваков все было: могущество, сокровища, жизненная сила. Что там еще? Мудрость. И они от всего этого взяли и исполнились зла? По-моему, их оклеветали. Из зависти, наверное. На самом деле, боги просто коварно замочили асуров, чтобы ограбить. С сокровищами-то понятно. А как можно присвоить себе чужую жизненную силу, мудрость?

– Хм. Как-то упрощенно у тебя получилось, – удивился Залевский. – Там много разных битв, и не таких однозначных, хотя, возможно, упрощение до схемы выявляет суть. Очищает от камуфлирующей патетики первопричину – совершенно человеческие страсти: зависть, ревность, борьбу за власть. И тогда становится очевидным порожденный ими банальный криминал – убийства и разбой.

– Мне кажется, никому и никогда не удастся договориться о том, что есть зло, а что есть добро. Каждый, по мере надобности, будет выдавать одно за другое. Я бы за асуров болел. Чем-то они мне импонируют, – засмеялся мальчишка.

Залевский вдруг подумал, что впервые, находясь в Индии, интересуется не окружающим ландшафтом и всем ассортиментом доступных удовольствий, а исключительно своим спутником. Он был до краев полон им. И весь этот дивный экзотический край представлял собой лишь статичный фон к ежеминутно меняющемуся портрету его друга. Друга?

13

Грохот падающих в раковину предметов разбудил Залевского. Мальчишка выскочил из ванной крайне взволнованный – увидел в зеркале, что в мочке уха нет серьги.

– Да и шут с ней, – пожал плечами Залевский, – было бы, о чем горевать. Или там были бриллианты? – спросил он, видя отчаяние на лице парня.

– Да при чем тут?!…

– Слушай, ну купишь себе новую, в конце концов. Хочешь, я тебе куплю?

– Нет, мне нужна эта.

– Почему? – поинтересовался Марин. – Почему именно эта?

Его вдруг неприятно кольнула мысль, что парню дорога серьга, потому что дорог человек, ее подаривший. Кто он?

– По кочану, – огрызнулся мальчишка.

На нем не было лица. Словно от этой серьги зависела его жизнь. Жизнь на кончике серьги, серьга – в яйце, яйцо – в курице, курица – в утке, утка – в зайце, заяц ускакал…

– Перетряхни постельное белье, – буркнул Марин, обидевшись на грубость. Кто же подарил ему серьгу? Что в ней такого? Да самая обычная, он видел такие у своих артистов. Ничего особенного. Она очень шла мальчишке, конечно. Но это же не повод? Начинаются тайны. А он уже так привык, что мальчишка распахнут настежь! Да вообще без всяких дверей! Идешь, как сквозь вчерашнюю анфиладу «лабиринта Фавна». И вдруг оказывается, что это не череда открытых всем покоев, а эффект зеркал, направленных друг на друга. Поэтому, куда бы ты ни повернулся, как далеко ни углубился, ты всегда видишь только самого себя. И кто там Фавн? Тот, кто таится в зазеркалье? Или ты сам? Идея показалась хореографу весьма плодотворной.

Парень нашел серьгу под подушкой и, наконец, обратил внимание на нестерпимый зуд кожи по всему телу – ночью его жестоко покусали кровожадные москиты.

Залевский наносил на места укусов мазь, ворча, что надо было своевременно воспользоваться репеллентом.

– Интересно, а почему они тебя не покусали? – недоумевал мальчишка.

– Они любят молодую кровь. Кусают самого младшего в помещении. Я специально тебя прихватил, чтобы меня не кусали, – ухмылялся хореограф.

– Ты взял меня сюда на съедение комарам? Чтобы обезопасить себя? – ужаснулся пострадавший.

– Я вообще взял тебя на съедение, – зловеще рассмеялся Залевский, дразня парня. Тот обернулся и уставился на лоб Марина, словно на него были нанесены концентрические круги мишени. Провел пальцем по рассекавшей переносицу складке.

– Что это у тебя? Это старость?

– Это опыт и зрелость.

– Нет, это морщины и старость!

Месть? Глумится? Черт бы его подрал с этими сатанинскими шуточками. Знает ведь, что обижает. Не щадит. Залевскому оставалось только улыбаться, покорно принимая правила игры.

И вдруг его осенила догадка:

– Эй, пацан, ты боишься старости?

– Боюсь. Старость отвратительна… стыдна.

Ну конечно! Он ведь тоже приглядывался к Марину! Украдкой. Словно исследовал на предмет симптомов, изучал, с чего человек начинает портиться. Как подкрадывается этот ползучий неотвратимый недуг – старость. И был намеренно бестактен (бравада от страха перед неотвратимостью) и снисходителен – от осознания своей молодости и свежести – причина ощущения собственного превосходства. Но, парень! Сорок лет – это зрелость, а не старость! Или Марин не заметил, как переступил этот порог? А как быть со свежестью и новизной чувств? Они оба – на пороге. Еще чуть-чуть – и этот малый расцветет и станет, быть может, секс-символом своего поколения. Еще чуть-чуть – и Марин пожухнет, и от его сексуальной привлекательности останутся лишь воспоминания.

К своему сороковому дню рождения он получил фирменный балетный дружеский удар под дых: кто-то из бывших сокурсников прислал ему старое его фото в балетном белом трико. И он увидел себя семнадцатилетнего. С изумлением обнаружил, как потрясающе, неосознаваемо хорош был, темнокудрый, с одухотворенным лицом и напряженным взглядом, с точеным статным телом, с выгнутой тугим парусом грудью и с упругими безупречными ягодицами, так невозможно хорош, что хотел бы обладать собой, семнадцатилетним. Как долго он был совершенством? Почему ему никто не сказал тогда, в юности, как он хорош? Даже близкие. Почему он не видел, не осознавал этого сам? Он спрятал фотографию куда-то в книгу, намеренно не глядя на обложку, чтобы забыть, чтобы не сравнивать.

– Пусть бы люди, старясь, не превращались в морщинистых, скрюченных и жалких, а постепенно, день за днем, год за годом делались все более прозрачными, – сказал мальчишка. – И в конце концов становились невидимыми. А если хочешь, чтоб тебя видели, обращали на тебя внимание, вообще принимали в расчет, то ты мог бы намазаться тональным кремом – и пожалуйста, позорься. Ради внимания к себе. Если ты думаешь, что все еще что-то значишь в жизни. В чьей-либо жизни. Мне иногда даже неловко делается, когда узнаю, что кто-то из «звезд», из легендарных артистов еще жив и старенький. Я сразу представляю, во что они превратились.

– Не переживай, простейшим организмам удается избежать старения путем деления на два новых организма, – сказал Марин, ловко увернулся от тумака и продолжил на безопасном расстоянии, – это же вопрос осознанного выбора: жить на виду у всех – не каждый выдержит. Тут сильная мотивация нужна. Но если ты ничего не делаешь публично – не высказываешься, не выступаешь, то очередь желающих чморить тебя постепенно рассасывается. Выбор за тобой. Ты проживаешь свою жизнь. Ты выглядишь и ведешь себя так, как позволяют тебе обстоятельства. Не как они тебя заставляют, а как ты можешь себе позволить.

После полудня, утомившись жарой, брели с пляжа, шаркая сланцами, прикладываясь то и дело к бутылкам с водой. Солнце догоняло, хватало горячими лапами за открытые плечи, лопатки и голени. Парень смотрел под ноги, отталкивал Залевского (не наступай на мою тень!), и Марин наступал – теперь уже умышленно, мстительно. Ловко выстреливал длинной ногой, припечатывая тень подошвой, поднимая пыль, и пыль возносилась над тенью, словно отлетающая душа. Мальчишка отскакивал, отталкивал Марина от себя и своей тени. Со стороны это выглядело, наверное, варварским танцем. Что-то было в этом, что следовало обдумать, какое-то зерно, которое можно употребить.

Дома сидели на тахте, скрестив ноги, остужая разгоряченные тела под кондиционером. Мальчишка сжимал ладонями щеки Марина – делал из него «уточку» (сложи губы в «пю»!), требовал при этом цитировать великих, что выходило, по его определению, «пюёво»; душил со зверским выражением лица, растягивал уши Залевского, веля при этом заложить язык за нижнюю губу, чтобы получилась «большая белая обезьяна». Убеждал, что приматов можно обучить всему, кроме речи – даже танцам. Фотографировал это форменное издевательство – в общем, проделывал все то, что можно проделывать только со своими, очень близкими людьми. А Залевский, разламывая надрезанный по всем правилам плод манго, скармливал мальчишке истекающую соком мякоть. Подставлял ладонь, приоткрывая непроизвольно рот, как мать, кормящая с ложечки дитя. И не обижался на нахальное: «закрой рот, дура».

Мальчишка прикасался к нему – мог себе позволить. Он ведь дурачился. Залевский цепенел и жмурился от его прикосновений. А если бы Марин вознамерился коснуться его? Он остро желал тактильных впечатлений, потому что зрительные совершенно сбивали его с толку. Но он был уверен: все можно изменить! Как только руки Марина прикоснутся к его телу, все изменится. Потому что это будут не просто руки. Это будет нежная сила – любящая и подчиняющая. И он доверится Марину.

Вечером Залевский просматривал электронную почту, а его друг мрачно пялился в свой телефон.

– Не успел уехать – они уже на ком-то другом висят. Вот же негодяйки… Еще и фотографируются! Нашли мне замену…

– Наверное, твои «маленькие феечки» скучают по тебе.

– Да конечно! И поэтому эти лошади поперлись без меня в клуб… – злился мальчишка, – вместо того, чтобы в стойле ждать.

– Прости их. Они хотят веселиться.

– Нет! Приеду – накажу!

– Я хотел тебя спросить… если не секрет… У тебя… отношения с Варей?

– Да. Она мой личный раб. Шучу. Она единственный человек, которому я могу довериться.

– А Инне можешь?

– Я не знаю, как объяснить. Например, девушка хочет, чтобы ты принадлежал ей полностью, телом и душой. А ты так не можешь. Если между людьми есть секс, это всё усложняет. В сексе ты открываешься, как ни в чем другом. И становишься уязвимым.

– Оба становятся в этом случае уязвимыми. Это уравнивает шансы.

– А в любви?

– Даже любовь ничего не гарантирует, – поделился личным опытом Залевский, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, завис, пытаясь представить себе, как именно происходит у мальчишки этот самый секс с его женщиной. Сцена в скомканных простынях… Успевают ли они вообще добраться до спальни, или все начинается прямо в прихожей? Нежен он или груб? Что делают его руки с ее долгим и гладким телом? Что делает с ним она? Почему она с ним? Почему ее не смущают его возраст, хрупкость и все это оленячье дрыгоножество? Или это поверхностный взгляд? И он – что-то другое? А все это нервно-нескладное – специально для него, для Залевского? И на самом деле он охотник, расчетливый и хитрый? Охотник приманивает зверя, выходя с подветренной стороны ему навстречу, повторяя его повадки. Зверь принимает охотника за своего… и становится добычей. Залевский, разуй глаза! Присмотрись к нему. Быть может, ты, как глупый подслеповатый лось, доверчиво идешь на манок? И вспомнил, что cantante в итальянском языке имеет два значения: певец и манок. Стоит ли удивляться?

– Твои подружки старше тебя…

– Ну, должен же мне кто-то спиртное и сигареты покупать.

– М-м-м… э-э-э… м-м-м…

– Шучу. Мне с ними легко. Они уже знают, почем жизнь, и понимают меня, – объяснил свои предпочтения парень.

Этот простодушный мотив прекрасно укладывался в пригрезившуюся Марину картину охоты. Он вспомнил фото в квартире мальчишки и его компании: Инна сидела на траве у расставленных ног мальчишки, а он держал рукой ее золотую гриву, победно задрав подбородок. Властелин и повелитель! И какая-то смешная надпись маркером. А он, Залевский, нянчится здесь с ним. Да он водит его, Марина, за нос, морочит! Он затеял свою игру! Мухлюет и передергивает карты! Шулер! И в его колоде – одни тузы!

14

На его молочно-белой коже высыпали яркие конопушки и придали лицу задорный вид. Парня, казалось, наконец-то охватила нега, и он перестал копаться в себе.

Бродили по окрестностям. Разглядывали тростниковые бунгало, сквозь плетеные стены которых проникало внутрь солнце; выкрашенные в яркие цвета гостевые каменные строения – шафранные, бирюзовые, коралловые – эстетика примитива, простодушное желание добавить красоты в красоту с целью нажиться на ней. Впрочем, яркие рукотворные пятна в ландшафте дарили веселье, как пестрые бабочки, севшие на нос. Этот край охотно подстраивался под туристов, ложился под них, ничем не жертвуя, а напротив – обогащаясь и развиваясь. Здесь царила атмосфера особой свободы – тотальная необязательность. И еще особая деликатность. Как будто тебя никто не видит и не мешает, за исключением тех случаев, когда от тебя хотят денег.

Поначалу Залевский шагал размашисто и стремительно, как привык ходить один. Но вскоре спохватился, стал притормаживать, приноравливаясь к спутнику, крутящему головой во все стороны. Юноша оказался слишком заметен здесь, слишком выбивался из общего человеческого ряда – не только местных жителей, но и туристов – чем-то неуловимым. Его беззастенчиво и простодушно разглядывали взрослые, сплевывая красную от жевания бетеля слюну (очевидно, вид парня повышал у них слюноотделение), и совершенно зачаровано смотрели на него дети. Залевский уже чувствовал себя при нем бодигардом. Ему казалось, отвернись он на мгновенье, и на мальчишке повиснет детвора, или его выхватят и утащат взрослые, чтобы возвестить о нисхождении белой аватары Кришны – всепривлекающем мальчике-божестве. Увьют цветами и будут поклоняться ему, идеальному возлюбленному, герою-воину. Каким еще может быть их индийский бог? Конечно, идеальным возлюбленным! Они станут множить его изображения, петь, танцевать и ждать чудес. Возникшее видение было столь ярким, что Залевский задумался над покупкой трости, чтобы в опасный момент отогнать ею посягнувших на его спутника.

По дороге к храму парень шарахался от внезапных коров, бредущих навстречу по своим священным делам, с восторгом фотографировал печальные морды запряженных в повозку белых буйволов с раскосыми глазами, жанровые сценки, мужчин и женщин в этнических одеждах. У дороги сидела высохшая старуха, раз за разом пыталась пристроить острые локти на тощие колени, чтобы подпереть кулачками голову. Этот фокус ей не давался, локти соскальзывали с колен, но она улыбалась в нацеленный на нее объектив. Парень покопался в рюкзачке и бросил несколько купюр в складки ее юбки. Марин никогда этого не делал. Во-первых, опасался, что набежит стая охочих, и будет не отбиться – оберут до нитки, во-вторых, считал, что все в мире должно идти своим чередом. Не следует вмешиваться. Здесь все так думают.

Набрели на небольшую колонию отверженных, которая возникала время от времени в курортном местечке, пока ее грубо и безжалостно не сметала полиция, чтоб не портили благодушное настроение туристов. Залевский не собирался глубоко вникать в особенности бытования индийцев. Однажды на северо-востоке Индии, в Варанаси, он стал свидетелем истинно индийской картины: на гатах, ступенчатых каменных набережных Ганга, один человек справлял большую нужду прямо в реку, ниже по течению другой человек чистил зубы, женщина полоскала белье, а мимо них проплывал обугленный труп. Концентрация подлинной физиологической индийской жизни на двадцатиметровом отрезке побережья потрясла хореографа. Ему показалось, что он в одночасье достиг просветления. И предпочел адаптированную версию Индии – версию Гоа.

– Я не брезгливый парень, но моего просветления хватило ненадолго, – поделился он воспоминаниями.

– А я очень брезгливый, – предупредил на всякий случай мальчишка. – Слушай, я пытаюсь это осмыслить: они рождаются, проживают жизнь в дерьме и умирают. Ничего не совершив, никем не став, не испытав радости… Как это? Они ничего не хотят? У них между рождением и смертью что-то есть вообще, кроме физиологических процессов? Или они рождаются и живут ожиданием смерти? У них совсем никаких возможностей нет? Или они сами выбирают такую жизнь, чтоб не напрягаться? Почему они не построят себе мало-мальски пригодное жилье? Шел-шел, хуяк! – кусок пластика валяется, хуяк! – насадил на палки, воткнул в землю – дом готов. И почему они все улыбаются? Они же – беднота, голь… На помойке живут!

– Это они тебе улыбаются.

– Нет, правда… У них же нет будущего…

– Ты, вроде, сам жил в нужде не так давно, – напомнил Марин.

– Мне есть, ради чего жить. И я никогда не жил так, как они. Чего бы мне это ни стоило.

Интересно, чего ему это стоило, думал Залевский. Что он счел менее унизительным и опасным, чем оплачивал пристойное существование?

– Видишь ли, не опускаться можно по-разному. Эти люди принимают себя и свои обстоятельства. И в этом нет стыда. Просто в их положении «хотеть большего» – означает страдать от невозможности реализовать эти желания. Поэтому они не хотят большего, следовательно, и не страдают понапрасну.

– То есть, они – счастливы? Всё так просто?

– Да они и не надеются на счастье в этой жизни. Их религия примиряет человека с выпавшей ему долей. Единственная мечта этих людей – завершить цепь перерождений и больше никогда не приходить в мир с его страданиями. Потому что в каждой последующей реинкарнации человеку приходится отрабатывать карму предыдущей. То есть, плохим быть невыгодно – в следующей жизни придется опять мучиться. А если ты в этой жизни сделал всё правильно, то больше ты не родишься. Да они вообще о своей жизни не думают. Они думают о Высшем Промысле и посвящают ему свою жизнь. Они живут сердцем и всех любят. Даже когда обманывают, все равно любят.

– Я понял, понял. Буддизм-лайт. Версия для «чайников», – кивнул парень. – Наверное, мне не подойдет. Я, пожалуй, помучаюсь. Потому что у меня очень много желаний.

– И какое из них – главное?

– Ты – золотая рыбка? – мальчишка смотрел в глаза хореографу то ли с надеждой, то ли оценивающе.

– Пока просто интересуюсь.

Некоторое время парень, вероятно, пытался решить для себя, что означает это «пока просто». Достаточное ли это основание для дальнейшего разговора.

– Я хочу «пончик всевластия».

– Я же серьезно, – обиделся Марин.

– Значит, у тебя нет пончика?

Шли молча, и Марин догадывался, что собеседник ушел от вопроса. Но вдруг услышал:

– Я хочу стать настоящей звездой. Почувствовать это.

Об этом не говорят, хотел предостеречь хореограф. Эта мантра звучит внутри каждого артиста и никогда не произносится вслух. Тема, табуированная суеверием. Он пожалел, что не остановился на пончике.

– Ты хочешь, чтобы о тебе услышали все?

– Я хочу, чтобы меня услышали, а не обо мне.

В окружении творческого человека не так много людей, которым можно рассказать о своих амбициях без риска быть осмеянным. И еще неизвестно, в каком случае человек больше подставляется: когда признается в том, что воровал, или когда открывает свою заветную мечту. Мечта – на то и мечта, чтобы выходить за пределы доступного. Залевский испытал неловкость от его признания. Оправдывать чье-то доверие – ноша не из легких. Это была не та тема, о которой стоило говорить на ходу. И в хореографе взыграл мятежный дух противоречия.

– Ну, услышат. Дальше что? Скажи просто, что хочешь заработать кучу денег. Это очень понятное желание.

Парень завелся.

– Это что – плохо? Я однажды понял, что нет прямой зависимости между тем, что ты делаешь, и тем, что получаешь в итоге. За труд ни черта не воздается! Зато сила желания может многое. И какие-то вещи приходят только тогда, когда ты их страстно желаешь! Мне нужны деньги, потому что у меня очень дорогостоящие планы!

– Тогда вернемся к вопросу: так чего ты хочешь в конечном счете? Реализовать свои дорогостоящие планы?

Он остановился и смотрел Залевскому в глаза.

– Ты видел когда-нибудь живой концерт Майкла Джексона? Ты публику видел? Я хочу, чтоб меня вот так же… без памяти, до обморока, до оргазма! Чтобы чувствовали то же, что и я! Экстаза хочу! Эйфории! Я хочу испытать все это.

Вот оно что! Залевский делал свое дело, потому что оно ему нравилось. Он получал удовольствие от процесса и результата. А этот ждет всеобщей любви. До оргазма. Залевский ощущал почитание и находил это единственно возможным откликом аудитории. А любовь… Разве можно любить деятеля искусства? Это другая категория отношений. Странный он все-таки, этот малый… Любовь толпы – это утомительно. Обременительно. И даже небезопасно.

– Ну, в моем случае публика должна полюбить мое произведение. И моих артистов.

– А я сам свое произведение, – тихо сказал мальчишка. – И свой артист. Он помолчал и подвел итог: – Я сам себе – всё.

И в этой самопризванности, в мощном желании воплотиться, в не расчете на помощь извне, виделась Залевскому грядущая драма. Он еще пацан, думал Марин, амбиций много, возможностей мало. Неуверенность в том, достижимо ли то, что он хочет. Ему необходим прорыв, именно прорыв, с опытным и уважающим его продюсером, с тем, кто поймет его потенциал и рискнет. Ему нужны цели краткосрочные, поэтапные. Ему нельзя сидеть на месте или топтаться на ограниченном пятачке. Хорошо, что у него такой настрой. Но, похоже, что он сам себе и продюсер.

– А ты? У тебя есть цель? – спросил собеседник.

Хореограф пожал плечами.

– Нет. Я наслаждаюсь процессом. И хочу, чтобы он длился как можно дольше. Я получаю деньги за то, что занимаюсь любимым делом.

– Эм-м… Это и было твоей целью?

– Видишь ли, парень, жизнь наша – случайна и конечна. И единственное, что мы можем попытаться сделать с ней к собственному удовольствию, это наполнить ее радостью.

– А как же Будда? Он отказался от удовольствий, а стал божеством. Не знаю, правда, много ли в этом радости… Кстати, меня удивило: почему люди поклоняются человеку, оказавшемуся не способным ни к чему, кроме аскетизма? Жизнь прожил – не нашел себе дела.

– Зато он нашел призвание. И платил за него аскетизмом. Люди поверили человеку, отказавшемуся от богатства ради просветления духа. Ты бы поверил богатому и сытому, призывающему к аскетизму?

– Я не понимаю, зачем вообще нужен этот аскетизм. Неужели правильней сидеть под деревом и голодать, а не пытаться реализовать себя, свои таланты… Они ведь для чего-то даны?

– Ты еще не познал всех удовольствий этого мира. Ты голоден в этом смысле. А он, если ты имеешь в виду конкретно Гаутаму, был сыт и богат. Но отказался от познанных удовольствий ради духовной жизни. И создал учение, которое облегчило восприятие жизни его голодающему народу. Он их убедил, что нищенское существование – не катастрофа, что им есть, ради чего жить, даже в таких, казалось бы, невыносимых условиях. И их каторжный труд – не наказание, а предназначение. Он дал мир и покой их душам.

– Наверное, я не очень понимаю, что такое «духовная жизнь». Мне казалось, что то, чем я занимаюсь, – это тоже духовная жизнь.

– Ты живешь в других условиях. Зато теперь ты знаешь, что, если условия изменятся, то это еще не приговор. Но я желаю тебе все-таки получить радость от этой жизни. Ты нашел свое призвание. И если оно приносит тебе материальные плоды, потрать их с пользой – на удовольствия.

– Я думал, ты скажешь: «на учебу и развитие», – засмеялся мальчишка.

– Умный человек учится всю жизнь, – ответил Марин.

Очень довольный своими складными речами хореограф посмотрел на парня снисходительно и вдруг понял, что тот черпнул «отеческих наставлений», в которых отнюдь не нуждался на самом деле. Он и сам все прекрасно понимал, но лукаво склонял Залевского к беседам, обращенным к нему с участием; втягивал в разговор, старательно и трепетно внимая старшему – восполнял пробел в своих «беседах с Сократом». И хореограф в который раз усомнился, что годится на отведенную ему роль в этом любительском спектакле «Отцы и дети». Он не был отцом, не претендовал на его роль, и не нуждался в сыне.

– Ты прав: если настанет совсем край – я буду знать, что мне делать. Только климат у нас не тот, чтоб под деревом сидеть. Поеду куда-нибудь в тропики, на острова, стану там проповедовать, как перестать переживать по поводу голода и начать жить духовной жизнью на пустой желудок.

– Ну, голод они утолят тобой. Так что миссионер из тебя выйдет одноразовый, – усмехнулся Марин, решив больше не поддаваться на уловки мальчишки.

Возвращались домой той же дорогой, и Залевский издали заметил сборище зевак в том месте, где сидела тощая старуха. И точно понял, что она уже выдохнула свое последнее дыхание и теперь должно быть видит Предвечный Чистый Свет. Он взял своего спутника за плечо и развернул к бреши в застройке улицы, повел тылами торговых палаток, где склон был завален гнилыми фруктами с зудящим атакующим роем мух над ними.

Дома мальчишка вглядывался в снимок, искал в облике старухи признаки скорого конца. Там, на пыльной дороге, он все понял, хоть они и не сказали друг другу ни слова об этом, и был признателен Залевскому за трогательную заботу о нем, за то, что тот постарался уберечь его от печального зрелища чужой смерти, за взрослую уверенную руку, которая отвела от него печаль. И, может быть, когда-нибудь отведет от него беду и даже поддержит при восхождении и не даст сорваться и упасть. И теперь он сидел рядом, с нахлынувшей нежностью касался крепкого округлого плеча Марина своим тонким плечом, а еще виском, щекой, что оправдывалось совместным, немного стыдным интересом к фотографии.

– Наверное, смерть ее была легка, раз она так улыбалась накануне, – сказал Марин.

Мальчишка поцеловал Залевского куда-то в основание шеи (куда смог дотянуться, не вставая), туда, где «билась жилка», где хвост дракона своим стреловидным окончанием цеплялся за яремную вену, и ушел спать. Марин улыбался, закрыв глаза, старался удержать ощущение поцелуя, хоть и понимал прекрасно его характер – благодарность. И эта причина его подсознательно тяготила, потому что в жесте своем он сам увидел нечто «отцовское» и не исключал, что парень расценивает его подобным же образом. Но, может быть, чужая близкая смерть своей наглядной внезапностью придала жизни острый вкус, разбудила в парне смелость жить безоглядно, наслаждаться всеми красками настоящего? Неужели понадобилась чья-то смерть, пусть даже безвестной старухи, чтобы острее почувствовать жизнь, чтобы решиться изменить ее, расширить свой чувственный опыт?

Потом думал, что у него редко случались столь занятные собеседники. Он просто не мог припомнить таких живых и наполненных эмоциями бесед (и с таким неожиданным финалом). Он вдруг осознал, как мало разговаривал в последнее время вне работы. В том смысле, что вел беседы. Иногда ему казалось, что он уже все сказал, что можно сказать словами. Да и с кем ему было беседовать? О чем? Если случайно встречался со старыми знакомыми, то неизбежно всплывали кверху брюхом дохлые рыбы общих воспоминаний – их хотелось тут же зарыть поглубже, чтоб истлели уже, наконец, и не отравляли чистую реку текущей жизни невозможностью подправить прошлые огрехи. С новыми знакомцами обычно хватало дежурного набора любезностей – с самого начала становилось ясно, что они временные, прохожие, и не займут значительного места в его жизни и думах. Он давно уже ни с кем не разбирал на составляющие свое творчество, суеверно воздерживался от оценок чужого, не делился впечатлениями от прочитанной книги или увиденного спектакля – раскладывал по собственным закромам. Если доводилось иметь дело с личностями масштабными, то удивлялся и досадовал большей частью, убеждаясь, что масштабные личности выглядят таковыми лишь издалека. Вблизи же становились различимы разного рода пятнышки и щербинки их характера. Они как будто подозревали, что он может не уважать их, или того хуже – обокрасть, воспользоваться плодами их трудов в личных корыстных целях. Въехать в рай на их творческом горбу. Почти все они носили на себе отпечаток генетической несвободы. Обижались на его незаслуженный (в их понимании) ранний взлет, на свободу выражения в творчестве и не прощали ему предстоящие долгие годы радости. Они были гнетуще асексуальны в своей суете, в своих обидках. Другие, напротив, поражали удивительным цинизмом и оскорбляли необязательностью. Все это делало общение с масштабными личностями невыносимым. А сейчас он впервые за долгое время обсуждал с человеком самые разные вещи, вникал в обстоятельства чужой жизни, искренне переживал.

Ночью Марин складывал в своем сознании картину: юноша, похожий на девушку, сидит со скрещенными ногами, с гирляндой из цветов на шее, с павлиньим пером в льняных волосах. Такого они себе придумали бога. Такого можно не бояться, а любить. Он обязательно подарит парню «Махабхарату». И, наверное, уже совсем скоро дождется его.

15

С утра мальчишка мучился животом. Бледный, несчастный и злой, – уйди! – кричал Залевскому, содрогаясь в конвульсиях над унитазом. Было и жалко его, и в то же время раздражало безответственное отношение спутника к своему здоровью, вынуждавшее Марина исполнять роль няньки. Хореограф непроизвольно отмечал, как вело себя в спазмах его тело: как выгибалась спина, поднимались плечи. За этим занятием и был застигнут внезапно обернувшимся мальчишкой. Нехорошо получилось. Поэтому простил ему неприличный жест в свой адрес.

День полнился унынием и страданиями, портя картину их общего отдыха. Залевский велел парню выпить пару бутылок воды – промыть желудок, оставил на видном месте таблетки и поплелся на пляж, обдумывая закравшуюся мысль: способен ли этот человек позаботиться о самом Марине, если что.

Он настроился побыть в одиночестве, сосредоточиться на творчестве, повертеть кое-что в голове – какие-то картины, идеи. Но мысли под солнцем разбегались, шныряли в тень и темноту, как стремительные многоножки из-под поднятого влажного камня. Ужаснувшись пришедшим в голову сравнениям, обиделся за свои, такие мелкие, мысли. Зрела где-то и крупная, но не давалась, расплывалась дрожащим пятном, будто слегка не в фокусе. Поднялся и вошел в теплую, не освежавшую воду – просто ради заведенной последовательности процедур. Некоторое время изучал свое преломленное водой тело и чувствовал себя волнорезом.

Обедал скучно, ловил на себе заинтересованные взгляды бесформенного субъекта – смутно знакомое лицо. Вероятно, просто не обращал на него внимания раньше. Среди немудреных приветствий расслышал: neighbor. Сосед, стало быть. Что совершенно ни к чему Марина не обязывало. Он улыбнулся вежливо, кивнув головой, и неторопливо отчалил восвояси. Отчего молодые люди позволяют себе этакое неряшество – бесформенность?

Решил перебить послеобеденное дремотное состояние прохладным душем, но, войдя в дом, застал в ванной парня перед зеркалом. Тот пристально всматривался в свое лицо. Значит, полегчало пацану. Ну, и слава богу. Вид он имел не самый здоровый. Пятна от облетевшей амальгамы выглядели на его отражении плесенью. Мертвенный свет люминесцентной лампы придавал коже излишнюю бледность, подчеркивал припухлости под глазами. Сам процесс поначалу никак не насторожил хореографа: зеркало – повседневный рабочий инструмент артиста. Он должен знать свою мимику и пластику от первого до последнего штриха, уметь пользоваться этими инструментами, знать свои ракурсы – удачные, неудачные, чтобы эффективно работать на камеру, на публику.

– Исследуешь фактуру?

– Черт! Как хочется стать красивым…

Вот уж что меньше всего ожидал услышать! Только оклемался, – и сразу захотел стать красивым. Но во взгляде мальчишки читалась отчаянная решимость немедленно сделать с собой что-нибудь.

– Зачем?

– Внешняя красота – это отличный бонус для карьеры артиста. И даже – необходимость.

О, боги! Он так и сказал: «внешняя красота»! Марин усмехнулся наивному определению.

– Да ты, вроде, красивый. В определенном смысле. Только зеленоватый. Но это пройдет. К утру порозовеешь. Только не следует путать истинную красоту с насаждаемой в обществе красивостью – с целью продать услуги для ее достижения.

Мальчишка скорчил злобную рожицу, дразня собеседника. Но взгляд его оставался таким же мрачным.

– Мне нужно стать продаваемым! Если ты выходишь на рынок как продукт, то должен наращивать преимущества.

– Ну, можно, наверное, обойтись малыми жертвами. Например, перекрасить волосы… Если считаешь, что это как-то поспособствует, – вздохнул Залевский, понимая, что артист обязательно будет искать себя в новых образах, добиваясь лучшей версии себя самого.

На самом деле Марин был уверен, что такие прекрасные волосы – светло-русые, уже успевшие выгореть на солнце в солому, мальчишка ни за что не станет портить.

– Да, хочется быть темнее… во всех смыслах… – услышал он в ответ и в очередной раз подивился формулировке.

– Слушай, не драматизируй! У тебя ярко выраженная индивидуальность, ты ни на кого не похож. Это дорогого стоит.

– Я не совершенен.

Залевский рассмеялся.

– А ты хочешь стать совершенным? В несовершенстве много человеческого, поверь! Это как раз то, что трогает людей, то, за что они прощают талант, неординарность, обаяние.

– Это вызывает у людей жалость. Или злорадство.

– Ты ничего не понимаешь! Это вызывает нежность и желание защитить. Ты же не хочешь стать штампованным пупсом?

Хореограф смотрел в прекрасное в своем несовершенстве лицо мальчишки и не мог найти аргументов, которые остановили бы его.

– Что ты придуриваешься? – разозлился парень. – Я – ДОЛЖЕН! Я не хочу, чтобы мне снисходительно что-то прощали! Ты же прекрасно знаешь, что картинка должна быть идеальной!

– Это ты чего-то не понимаешь. Я как раз совсем не гонюсь за красивой картинкой. Мне нужна – выразительная. А это – не шаблонная красота. Зачастую это совсем не красиво в общепринятом смысле. Но публика верит и сопереживает.

– Знаешь, быть «психически прекрасным» слишком мало для того, чтобы тебя покупали, – усмехнулся он. – Да дело даже не в красоте. Я же знаю: я – другой. Почему моя внешность не соответствует моему внутреннему ощущению себя?

Ах, эти вечные поиски внутренних соответствий, эти риторические вопросы и бесконечные претензии к Создателю!

– А это, друг мой, испытание, – пошутил Марин. – Гармония – вещь труднодостижимая. Да и ненужная, на мой взгляд. Исключает движение, стремления… Гармония – это конец. Ловушка. Ты перестаешь ощущать желание.

– Откуда ты знаешь?

– Я предполагаю. И возможно, когда-нибудь я буду думать об этом иначе.

Залевский теперь находил внешнюю красоту человека штукой одноразовой, хотя совсем недавно искал в людях именно ее. И найдя, испытывал эстетский восторг. И вот оказалось, что гораздо сильнее его привлекает обаяние личности, теплота. Цепляет до такой степени, что он уже выстраивает некий теоретический фундамент для устойчивости своей новой доктрины.

– Я должен стать красивым, потому что красивым не отказывают. Красивым не отказывают!

О чем это он? Настоящий артист, считал хореограф, не должен бояться выглядеть на сцене некрасивым, когда того требует роль. И зеркала в репетиционном зале отражали его лицо, искаженное гримасами муки, ужаса или отчаяния. Впрочем, была тут одна закавыка. Свою собственную мимику Залевский не любил. Бывают лица, которые и в гримасах остаются удивительно притягательными и волнующими. Но это было не про него. Это был абсолютно и обидно не его случай. Его сценическая чрезмерная мимика была пугающей, уродовала лицо и вызывала отвращение. Даже если он выражал страдание, то у зрителей, вероятно, возникало непреодолимое желание покончить с ним поскорее, чтобы не видеть. Но кто сказал, что страдания в жизни кого-то украшают? Если бы в страданиях была красота, люди то и дело причиняли бы их друг другу по причине (почти извинительной) влечения к прекрасному. Но скверным было не это. Он подозревал, что и во время секса с его лицом происходило то же самое.

– Когда я ехал в Москву, был уверен, что я уникален, – сказал мальчишка. – Я и сейчас так думаю. Но мне удастся собирать большие залы, только если я смогу влюбить людей в себя! И тогда они ко мне придут. Только для этого я должен стать красивым. Я хочу быть собой. Но они любят красивых. Я хочу делать то, что приносит мне счастье. Я слишком многого хочу?

Наверное, он хотел слишком многого. Залевский не знал, как можно влюбить в себя людей. Да и задачи такой никогда не ставил. Просто делал то, что ему нравилось. А этот, оказывается, – с запросами… Вот ему, Марину, никогда и в голову не приходило манипулировать аудиторией! Он играет предельно честно! А если даже и манипулирует, то не с целью влюбить в себя.

– Они разве не музыку слушать ходят? – холодно спросил он.

– А ты просто слушал музыку тогда в клубе?

А вот этого говорить не стоило! Да, не следовало так откровенно, в лоб, уличать Залевского в слабости. Он ведь был совершенно искренен тогда. Совершенно обезоружен. Нельзя пользоваться слабостью близкого человека.

– Ну не дуйся, – улыбнулся мальчишка, – ты сейчас сам нарвался. Ты сделал вид, что не понимаешь, о чем я. Не надо прикидываться. Прости.

И Марин охотно поверил бы в его раскаяние, если бы не все та же знакомая чертовщина в серых глазах собеседника, которая мешала ему воспринимать все происходящее один к одному – с самого начала, с первого знакомства.

– Как ты думаешь, в следующей жизни у меня будет другое тело? Я же не рожусь собачкой? В Корее.

Марин усмехнулся.

– Про тело не знаю, но пространство и время могут быть другими.

– Другое пространство у нас есть уже сейчас – интернет, – напомнил парень. – Мы вообще первые, кто живет и умирает в двух пространствах. Мы в двух ролях – в жизни и в сети. И выглядим в них по-разному. В интернете проще выглядеть как тебе хочется.

Мальчишка нашел камеру и листал свои фотографии.

– Что? Что-то не так? – спросил Марин, заметив, что парень раздосадован.

– Как ты умудряешься?..

– О чем ты? – Хореографу был бесконечно дорог каждый снимок.

– Да все – мимо! Я – другой! Я знаю это. Я знаю, какой я! Не снимай меня, когда я не готов.

– Ладно-ладно, – поднял руки Залевский. – А ты можешь подготовиться? Что это будет?

– Это будет кое-что! Пойдем искать локацию. Быстрее, пока не стемнело!

Залевский нашаривал ногами сброшенные сланцы и ворчал:

– Да пожалуйста! Только твои романтические позы я уже видел и снимал.

– Забудь! Мы сейчас жахнем матрицу.

К такому хореограф оказался не готов. Физически не готов. Он снимал на каком-то последнем пределе, за которым неминуемо должен был последовать взрыв. Термоядерный. Что это? Это вызов ему, Марину? Вот он стоит вполоборота. Одна его рука лежит на сердце, другая сжимает пах. Смотрит в объектив так, как может смотреть только он. Мокрые пряди волос облепили лицо. Почему Марину не кажется это смешным, глупым, вульгарным? Как ему удается удержаться на тонкой грани? Черт, что он делает с Марином?! Это не выглядит даже милым и забавным. Это жестоко и нечестно. Почему так возбуждающе действует на хореографа-эстета это отнюдь не идеальное тело? Быть может, дело не в одном только теле, или вовсе не в нем? Возможно, он пытается объяснить хореографу, доказать, что сексуальность – это вовсе не «приглядность тела», а нечто совсем другое? Но никто же не спорит!

Парень завелся. Мощный заряд его жизненной энергии превращал любительскую съемку в зрелище иного порядка. Псих! Какой же он псих! На глазах хореографа происходило неожиданное преображение, зачеркивающее все, что он знал о своем юном друге раньше. Каждый новый ракурс – откровенная демонстрация желания. Кому адресованного? Может, он это делает специально для него, Залевского? Или поклонниц станет баловать и обольщать? Девиц совращать? Нет, вынужден был признаться себе хореограф, это была декларация прав. Его прав на личную свободу. На свободу выражения желаний.

– Что ж ты творишь?!

Марин отложил камеру и бросился в воду, чтобы унять бурлившие в нем соки. Да мальчишка же сто раз проделывал это дома перед зеркалом! Изучал, прикидывал, на что годен. Он прекрасно знал про себя все! Этот парень – просто какой-то несчастный случай в его жизни. Но, увы, – не страховой. Где вы видели страхование от внезапной страсти, от нежной влюбленности… в не того человека?

– Ты иди, я позже приду, – сказал мальчишка хореографу, когда тот выбрался на берег. Он сидел на песке, обхватив руками колени. В его голосе Залевскому почудилось нетерпение.

– Почему? Что случилось?

– Просто хочу побыть один. Извини.

Он, оказывается, ему мешал! Кто бы еще отважился сказать такое хореографу, европейской знаменитости? Люди принимали его общество как подарок. Случись им даже просто постоять рядом, они рассказывали о такой удаче своим родственникам и друзьям! Хвастались! А уж пообщаться… А этот предпочитает ему одиночество! Залевскому казалось, что стоит только взять его за плечи, парень отшатнется, и на лице его вспыхнет неконтролируемая неприязнь или того хуже – отвращение. Залевский разозлился, подхватил торбу с камерой и зашагал к дому. На пригорке обернулся. Мальчишка сидел все в той же позе, уперев подбородок в колени. О чем он хотел подумать в одиночестве? Что с ним? Куда подевался тот, которого он видел еще полчаса назад – остро сексуальный, взрослый, дразнящий? И что творится с самим Залевским? Почему он теперь переживает не за себя, а за него? Почему так больно, в конце концов? Ему еще не приходилось ревновать человека к его одиночеству. Никогда раньше он не испытывал подобного. Это был новый опыт. И он не будет смотреть сделанные снимки. Вот не будет и все! Потому что от одного воспоминания о них становилось трудно дышать и накатывало горячее, непозволительное. И как только ему могло прийти в голову, что парень стыдиться своего тела? Просто он эмоционален чрезмерно, он хочет нескончаемого фейерверка и постоянного взвода. Что вы знаете о сексуальности? Это врожденное.

Хореограф все-таки достал камеру и даже не стал искать себе оправданий. Ему вообще едва хватило терпения донести ее до порога. Рассматривал подробно, подетально, зависал на деталях, испытывая возбуждение. Злился и выходил курить, вновь возвращался. На одном из снимков Залевского зацепил и не отпускал взгляд парня, направленный в объектив, а следовательно, на снимавшего, на него, Марина. Но чем дольше он всматривался, тем больше читал в нем, послойно, погружаясь все глубже, терзаясь от этой глубины, которая скрывала от него подлинный замысел Создателя. Или он напрасно все усложняет?

В конце концов, надо разобраться, что влечет меня к нему так сильно, думал Залевский. Голос, талант? Мало ли голосов и талантов… Его талант другого рода. Да, голос в самом деле не большой, но столько вложено в него нутра, столько подлинной страсти… Его голос неотделим от его органики: он формируется всей его индивидуальной психофизикой, всей химией. В нем есть нечто необъяснимое, что хватает за самую суть – вся эта нервная, интеллектуальная, энергетическая и гормональная конституция, так эстетски воплощенная Господом. Создал, залюбовался и поцеловал. Значит, он – избранный. Мимо него не пройдешь. И он, Залевский, не смог пройти. И теперь он чувствовал, что этот человек сочетался с ним так, словно и был для него предназначен – нервно, интеллектуально, гормонально, эстетически и энергетически. И никак невозможно любить в нем что-то одно. Невозможно разделить его на составляющие, как сложный коктейль, случайно, без рецептуры намешанный под настроение. Он оказался идеально совместимым с ним. Они словно были заточены друг под друга. И все, что ему было нужно сейчас, все, что могло его спасти – это длящееся неотрывное касание. Да пропади оно все пропадом! Он напьется и насытится им!

Мальчишка вернулся, когда совсем стемнело. Залевскому не терпелось высказаться о съемке, например: куда тебе перекачать это любительское порно? Или еще как-нибудь, но непременно обидно, непременно задеть, а еще лучше – элегантно оскорбить. Но вдруг передумал – опасался выдать себя, свою обиду, свой мучительный неотступный интерес к нему. Вряд ли парню было дело до его метаний. Если захочет поговорить, пусть сам обратится к нему. И он обратился с самым незначительным, на первый взгляд, вопросом.

– Что за книжка?

Хореограф перечитывал речь, произнесенную Оскаром Уайльдом на одном из судебных заседаний. Речь, которая вызвала восторг у публики, присутствующей на процессе. Но сакральный текст ее был в сложившихся личных обстоятельствах столь дорог Залевскому, так больно отзывался теперь в его сердце, что посвящать в него мальчишку из одного только его вежливого и праздного, по сути, интереса он не хотел. Вот если бы Марин понял, что интерес парня – искренний, и имеет отношение к нему, Залевскому, к его жизни и чувствам, то…

– Ты не хочешь мне сказать? Ты морозишься? – Мальчишка стоял поодаль, прислонившись к дверному косяку, и, чуть склонив голову, смотрел Залевскому в глаза.

– Я не знаю, как ты это воспримешь.

– Вот заодно и выяснишь.

Пожалуй, хореограф был к этому еще не готов – к окончательному выяснению. Он доверился естественному ходу событий и не хотел их форсировать. Но речь Уайльда удивительным образом оставляла место для трактовок и разночтений. И он рискнул.

– На суде Уайльд сказал: «Любовь, что таит своё имя» – это в нашем столетии такая же величественная привязанность старшего мужчины к младшему, какую Ионафан испытывал к Давиду, какую Платон положил в основу своей философии, какую мы находим в сонетах Микеланджело и Шекспира. Это все та же глубокая духовная страсть, отличающаяся чистотой и совершенством. Ею продиктованы, ею наполнены как великие произведения, подобные сонетам Шекспира и Микеланджело, так и мои два письма, которые были вам прочитаны. В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить свое имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим мужчинами, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни. Так и должно быть, но мир этого не понимает. Мир издевается над этой привязанностью и порой ставит за нее человека к позорному столбу».

Хореограф отложил книгу. Это был манифест, под которым он мог подписаться. Он и под более откровенным манифестом не побоялся бы подписаться. Наверное. А впрочем, зачем врать себе? Это было его личным восприятием действительности. Он таил это глубоко внутри, не швыряясь манифестами, не отдавая себя на съедение толпе. Но реакции мальчишки он ждал с волнением.

– Там ведь, кажется, все закончилось печально? Я фильм смотрел со Стивеном Фраем. Герой сделал жизненный выбор между своими сыновьями и любовником в пользу любовника. И его посадили в тюрьму.

– Мы не всегда вольны в своем выборе, – попытался оправдать Уайльда Залевский.

– Разве не всегда? По-моему – никогда. Каков человек, таков и его поступок. При всем многообразии вариантов. Нет?

Хореограф ощущал некую дельту между тем, что произносил собеседник, и тем, что видел он в его глазах, да и во всем облике. И вдруг Залевский понял, что мальчишка пьян. Едва на ногах держится. А он ему Уайльда читает!

– Эй, что ж ты так напился?

– Захотелось.

– Не смей тут пить в одиночку! – разозлился Марин. – Пока ты со мной, я за тебя отвечаю! Влипнешь еще в историю… Тут особо не церемонятся!

– Не волнуйся, я помню: запой не должен быть дешевым. Я виски пил, если тебя это утешит…

Залевский был взбешен всем сразу: и тем, что парень сделал с ним на пляже, и тем, что он сам повелся на его просьбу и читал, как дурак, ему, пьяному, программную речь, – едва удержался, чтоб не задать ему хорошую трепку.

– Спать иди!

В два приема отделив себя от дверного косяка, парень закрылся в ванной. Залевский раскачивался в кресле, слушал, как он возится, роняя предметы, плещется под душем.

Появился мокрый, взъерошенный, приблизился нетвердой походкой, рухнул поперек кресла на колени Марина и доверчиво прильнул к его груди. И Залевский сомкнул руки вокруг его тела. И не знал, куда от себя деться. Он укачивал мальчишку, пока тот не уснул. Сам себе удивлялся, поверить не мог, что делает это. Отнес свое нетрезвое сокровище на диван и заботливо укрыл. Думал о том, что парню пришлось напиться для храбрости, чтобы воплотить задуманное: уснуть на «отцовских» коленях и быть при этом правильно понятым. Или Марин все-таки чего-то не понял. Во всяком случае, он позволил парню «утолить голод безотцовщины». А дальше все может сложиться совсем иначе. Любые отношения предполагают развитие.

16

В него стреляли. Он не видел, чьи руки держат оружие, огрызающееся короткими очередями, – ему в глаза било солнце из-за спины стрелявшего. Как будто солнце и стреляло. И он должен был увернуться, перекатиться, спрятаться в укрытие. Но он стоял. Он ждал эту пулю. Лучше бы в руку, в мягкие ткани, чтобы не повредить кость. Просто почувствовать, как это. А вдруг не в руку? Вдруг вопьется острой болью в живот? Но боль была тупой, ноющей. В самом низу живота. Живот – жизнь. Так назвали древние. Они знали. Это позже навыдумывали всякое. Его живот, его жизнь – требовали.

Этот венец контражура был знаком Марину. Это был он. Он – пуля. Выпущенная пуля не может вернуться в дуло. Ее судьба – лететь. Ранит ли? Убьет?

Вышел на веранду, прихватив сигареты, смотрел в ночное небо, позабыв прикурить. Вот она – явь, течение жизни под звездами. С нами или без нас. Круг за кругом, год за годом. И каждый в свой срок срывается в бездну, и пропадает втуне. А у кого-то сдают нервы, и этот кто-то может соскочить сам, не дожидаясь своей остановки. Но не он. Ему нравится это вращение – яркая бессмысленная карусель. Только теперь ему хочется придать этому вращению смысл. Не философский, нет. Какой-то человеческий, быть может. Например, просыпаться каждое утро с томительным ожиданием самой желанной в жизни встречи, с предчувствием того, где и как она может произойти. Все уже созрело где-то там, в тонких мирах, и выбирает, где и когда ему случиться. Остается только сойтись в предначертанной точке пересечения времени и пространства и задохнуться от волнения. Баловать и удивлять! А после – отпустить себя до беспамятства и присвоить в нетерпении и захлестнувшем дурмане страсти. И уснуть, прижимая к груди.

Ах, если б можно было одним только пылким желанием выстраивать реальность! Но это хорошо, что он теперь может так подробно переживать каждый нюанс их отношений, смакуя оттенки, растягивая удовольствие. Он никуда не спешит. Он поведет его шаг за шагом к намеченной цели, даже играя в поддавки, если нужно. Пробуждая в нем чувства отнюдь не сыновние, он приоткроет парню дверь в другой мир – в закрытый мужской клуб. Марин будет его завоевывать. Этот человек, изысканно парадоксальный, грубый и тонкий, несомненно, стоил затяжных позиционных боев, которые станут их общим новым опытом – возможно, самым ярким в их жизни. А потом будет сладкая, долгожданная, выстраданная победа. Он получит этот приз. Лишь бы ему хватило терпения.

Утром хореограф привез парня в Панаджи. Вовсе не для обзора колониальных древностей вроде дворца Инквизиции, а в скромную закусочную на рабочей окраине: угостить фирменным блюдом – масала доса. Это место когда-то показал ему приятель, и теперь тамошние блины из рисовой муки с большим количеством разнообразных специй входили в обязательную программу его индийских вояжей. Национальные кухни вошли в круг его интересов, как только он ушел со сцены, и отпала необходимость жестко следить за весом. Он много путешествовал и с почтением относился к поварам-кудесникам: никогда не пытался поданное блюдо даже досолить или еще как-либо приспособить под привычное. Он излагал сотрапезнику свои соображения на этот счет, но того, похоже, волновало совсем другое.

– Скажи, ты подстраиваешься под публику?

– Мне это даже в голову не приходило, – пожал плечами хореограф. – Я воплощаю свои мысли, идеи, желания. Но у меня другая ситуация: у меня уже есть имя. Публика может меня принимать или не принимать. Но я – в авангарде. Меня ругать – дурной тон, – усмехнулся он. – Хотя, случается, что и язвят на мой счет.

– Вот объясни мне: какого черта? Не нравится – никто же не заставляет смотреть и слушать! Найдите себе своего исполнителя и наслаждайтесь! Так нет же, надо обязательно высказаться, походя пнуть… – заводился парень.

У него все только начиналось: непростые взаимоотношения с аудиторией, взаимное проникновение и взаимное непонимание. И это волновало артиста, как ничто другое. И он раз за разом возвращался к болезненной теме. Каким же он был трогательным в этих своих трепыханиях! Возраст сильных переживаний, надуманных трагедий и больших ожиданий.

– У тебя не слишком много претензий к публике? – спросил Залевский. – Ты хочешь их переделать? Людям свойственно выражать свое мнение. Особенно негативное. Они судят. Возможно, это поднимает их самооценку. Ведь ты выставляешь свое творчество напоказ. А значит, публика неизбежно будет его оценивать. Им ведь это ничего не стоит. А ты либо миришься с этим, либо психуешь, либо начинаешь подстраиваться, изменяя себе, потакая сиюминутным вкусам и потребностям чужих тебе по духу людей. И последнее – это путь в никуда. Точнее – вниз. Ты сдаешь себя, отдаешь на потребу. Жаль, конечно, что писать гадости им позволительно анонимно и бесплатно. Вот если бы это стоило им денег…

– Мне иногда кажется, что, если бы у них была кнопка «причинить физическую боль», они бы ее использовали. А если бы у них был пистолет – стреляли бы.

И прямой взгляд, ищущий. В глазах вопрос: ты – мой? Ты – за меня?

– То, как люди с тобой обращаются – это их карма, а то, как ты реагируешь – твоя.

– Это что-то меняет?

– Отношение к проблеме, я полагаю. Разве нет?

Хореограф прекрасно знал, как ранимы бывают артисты, как беспомощны перед травлей, перед обывательской молвой. Они не понимают, чего от них хотят все эти люди. Публику в зале трогает сам акт творчества – сакральный акт отдачи себя артистом толпе.

– А в чем суть их претензий к тебе?

– Всё делаю не так. Например, не так одеваюсь. Небрежно. Наверное, придется нагладить на джинсах стрелки и завести себе туфли из кожи кенгуру или миссисипского аллигатора. Да упокоятся они с миром. Ну, еще пою не так – не стараюсь. Да и живу не так. Хотят научить. И еще: слишком много секса в манере исполнения. А куда я это дену?

Хореограф представил: когда люди впервые натыкаются на этот заряженный сексом кольт, им хочется застрелиться. И тогда они бросаются протестовать. Им кажется, что их поманила его экспрессия, открытость, его голос, а вовсе не яркая сексуальная одаренность. Отчего люди не умеют радоваться за других? Оттого, что радость, в отличие от влечения, бескорыстна? Оттого, что не могут быть сыты одной только энергией? Оттого, что они не ощущают равенства, которое сулило бы надежду однажды обладать?

Ну, вот Марин, кажется, и признался себе: этот парень – воплощение секса, и сам об этом своем качестве прекрасно осведомлен. Но с годами все чаще и острее Залевский желал не только физической близости, но и духовной, мечтал насладиться слиянием двух могучих энергий. Вокруг него всегда вертелись юноши: влюбленные, завистливые, озабоченные сексуальным голодом и материальными затруднениями. Он находил их поползновения естественными и понятными – в порядке вещей. Но выделив кого-то из этого роя, быстро убеждался в их пустоте и никчемности. А этот человек был до краев наполнен светом, талантом, сексуальной энергией и страстно желал делиться своим богатством со всем миром. Иначе все это могло превратиться для него в невыносимый груз, мучительное осознание невостребованности. Его открытость и наполненность удивляли людей, привлекали к нему ожиданием небывалого духовного экстаза от соприкосновения с его энергией. Он, как шампанское, играл, искрил и ударял в головы. Люди подсаживались и уже не могли соскочить. А потом, утратив чувство границ, на правах паразита, червяка в яблоке, начинали лезть в его жизнь в попытках править ее под свои вкусы и взгляды.

– Может быть, не стоит совать им под нос себя подлинного, непонятного, неудобного? – спросил хореограф. – Дай им возможность самим придумать тебя – идеального. Такого они и полюбят. Каждый – своего. Они же всё адаптируют под себя. Не пугай их откровениями. Откровения – это только для сцены. И не жалуйся. Лежащих бьют.

– Я жалуюсь? Ты меня плохо знаешь! Просто я думал, что готов к этому. Я же знал, что так будет. Знал, куда шел.

– Слушай, я не хочу быть жилеткой. Ты только начинаешь. Потом начнутся скандалы, сплетни, вывернутая наизнанку личная жизнь… Как это делается в твоем шоубизе…

– А в твоем?

– Э-э-э-э… Ты что-то путаешь, парень. Я не деятель шоу-бизнеса. Я – человек искусства. Это разные категории – эстетические и «весовые», а не только жанровые. И пишут обо мне совсем другие издания – не «желтые». О творчестве моем пишут, а не о личной жизни.

Пожалуй, такой поворот в контексте разговора выглядел запрещенным приемом. Ударом ниже пояса. Ведь если убрать ранги, то, по большому счету, он и этот парень делали одно и то же – по степени личного вложения. Только он, Марин, не виноват, что есть эти самые ранги. Они существуют, прежде всего, в восприятии людей.

Мальчишка улыбался растерянно. Ему еще никогда не указывали его место так однозначно и безапелляционно – не ставили клеймо низкосортности, не вешали ярлык с указанием цены на распродаже. И он никак не ожидал, что это сделает человек, которого он считал теперь самым близким. Человек, чье мнение было для него важным. Человек, который прекрасно понимал, что делает он, мальчишка, на сцене. Ведь сам по себе высокий жанр, будь то балет, опера или драма, ничего не гарантирует зрителю и не в состоянии компенсировать отсутствие личных вложений артиста на сцене. Откуда этот приступ жестокости? Впрочем, он простит своего друга. Он уже многое готов ему простить – ради тонких невидимых нитей, что связывали их теперь. Золотых нитей, таких желанных. Ради гипотетической возможности прильнуть лицом к груди Марина и ощутить его ладонь на своем затылке. И чтобы он сказал: все будет хорошо, мой мальчик, ты выстоишь и взойдешь на вершину.

– Ты не жилетка. Ты стенд. Я на тебе отрабатываю решения, – нарочито небрежно бросил парень, и Марин испытал чувство неловкости от этого великодушного прощения, от того, что мальчишка готов находить оправдания его бестактности. – Знаешь, что я понял? Люди требуют от артиста, чтоб он был идеален, а сами ищут в нем говно. Чтобы тут же запихать его своими задницами в бочку с дерьмом. Как бандерлоги – Маугли. Чтобы убедиться, что артист – такой же, как они сами. И меня это даже успокоило. В общем, каждый должен знать себе цену. И уметь противостоять, уметь защитить себя, потому что больше некому. Я даю себе слово, что больше никто не обидит меня, никто больше не сможет причинить мне боль.

– Можно, конечно, назначить себе цену, но вопрос в том, готова ли публика ее платить. А по поводу того, что даешь себе слово, кто-то из философов сказал примерно следующее: давать обеты – еще больший грех, чем нарушать их.

– Ты помнишь, мы видели каменную колесницу в Хампи, запряженную каменными слонами? Это же для крепости духа сделано. Для поддержки. Мне еще попадалось фото терракотовой армии китайского императора, спрятанной в подземелье. Живой человек слаб. Даже если он – император. Императоры, мне кажется, особенно одиноки. На вершине, на пике, есть место только для одного. Майкл Джексон был самым одиноким человеком. Обреченным на одиночество именно своей вершиной. И его затравили и съели. Послушай, может, мне выточить каменного себя? Амулет. Маленькую жесткую фигурку. Она будет моей тайной поддержкой. Чтобы не сломаться. Мне нужна какая-то жесткость.

– Обставиться мифической армией? Слушай, это бред. Шаманство. Детский сад какой-то. Лучше укрепляй дух, а не в солдатики играй, – скривился Залевский, не распознав в мудреных аргументах собеседника мольбу о поддержке, тихий призыв. – К тому же, терракотовая армия императора, насколько мне известно, имела другое назначение. Согласно китайским традициям, было принято хоронить вместе с умершим императором живых людей, и глиняные солдаты стали первым опытом, когда вместо живых решили закопать статуи. Ну, как если бы в твою могилу положили глиняные копии твоих поклонников. Представь! Тысячи кукол будут сопровождать тебя в лучший мир. Они станут твоей свитой там… Ты будешь рассаживать их и давать им представления…

– Алле, гараж… Ты уже либретто пишешь?

Марин умолк и посмотрел на собеседника. Тот был болезненно бледен.

На обратном пути парень был мочалив и задумчив. Залевскому и в голову не могло прийти, что спутник казнит себя за проявленную слабость, которую хореограф даже не почуял – воспринимал обращенные к нему речи поверхностно, не углубляясь в тонкости, не утруждая себя распознаванием подтекста. А мальчишка и раньше знал, что никогда не попросит помощи – никто не в силах ему помочь. И вряд ли дождется хотя бы простой человеческой поддержки – теплоты и участия. Ничего, кроме непонимания и поучений. Как обычно. Ну и ладно. Он может рассчитывать только на себя. И никто не разделит с ним этот груз.

– Послушай, – прервал молчание Залевский, – взобраться на вершину – это еще не все. Эта вершина – ледяная. На ней холодно и страшно от одиночества. На ней не удержаться. Слава, как сказал один мудрый человек, – это непрерывное усилие. Ты готов к непрерывному усилию?

– Готов ли я непрерывно насиловать свою душу?

Хореограф, конечно же, имел в виду каждодневную работу над собой, над репертуаром, но, черт его побери!

– А ты как думал?!

– Хотелось бы по любви и в радость. Я не уверен, что потяну жесткий гастрольный график. Хотя, я еще не пробовал. Другие же работают так… Может, и у меня получилось бы? Только если это – единственный и обязательный путь. Я хотел бы выходить на сцену, когда мне уже крышу рвет. А чёс мне даже представить страшно. И я не думаю, что мою публику устроил бы просто чёс.

– Они диктуют, что тебе делать? Ты идешь на поводу у публики?

– Мне кажется, они хотят испытывать то же, что испытываю я. А если у них не получается, то тогда они стараются раскатать меня, свернуть в трубочку, а потом выкурить под коньячок. Они меня пробуют. Сначала на вкус, потом на прогиб, потом на излом… И, если я буду их слушаться, им вскоре самим станет не интересно. Они этого просто не понимают. Да пусть! Лишь бы интересовались. Но… – он посмотрел на Марина, – иногда в мой мозг въедаются разные глупые мысли. И я совершаю ошибку…

– А почему ты думаешь, что у тебя нет права на ошибку?

Мальчишка смотрел на хореографа изумленно, словно перед ним открылась потайная дверь, ведущая к цели в обход. И он не поверил в эту дверь. Мало ли, насколько реалистичной может выглядеть дверь, нарисованная на стене из армированного бетона?

– Я должен говорить: извините, я живу первый раз? Мне не начисляют штрафные очки и не дают дополнительный круг! Ошибся – сходишь с дистанции. И за тобой захлопывается дверь. И больше она не откроется – хоть скребись, хоть ногами в нее тарабань. Вся эта индустрия делает вид, что тебя нет. Ты пропадаешь из радио- и телеэфиров, и о тебе забывает публика. К тому же на пятки наступают новые. Ты упал, а они бегут по тебе дальше, затаптывают, и ты уже не поднимешься. Ты еще жив, еще полон желания, а тебя уже никто не помнит. Остается принять правила игры. Эти ебучие правила игры.

– Иногда отступление от правил как раз и есть та зона риска, в которой может родиться что-то новое, индивидуальное.

Мальчишка замер и заглянул Залевскому в глаза.

– Мне нравится эта мысль. Я хочу ее обдумать. Это точно? Или ты теоретизируешь, как обычно?

– Один индийский гуру говорил, что у жизни есть только одна дверь. С одной ее стороны написано «от себя», с другой – «к себе».

– И что мне с этим делать?

– С чем?

– Вот о чем это? Чтобы прийти к такой формулировке, надо задаться соответствующим вопросом. Прийти сначала к вопросу. По жизни прийти. Вот ты знаешь, на какой вопрос отвечал себе тот гуру? Я – нет. Так что мне это не поможет. И вообще, я не люблю цитаты.

– Я о том, что ты можешь отнести мысль о плодотворности зоны риска «к себе» или отказаться от нее – оттолкнуть «от себя». Дверь, в данном случае, понятие метафизическое: метафизический Вход и Выход.

– А вдруг чувак – просто про дверь? Он просто сидит и медитирует на дверь магазина. И самое смешное, что результат «к себе» или «от себя» абсолютно одинаковый: открытая дверь. Черт, противно даже. Одна рисовка и засор мозгов дуракам.

Да кто он такой, чтобы подозревать гуру в рисовке?! Хотя… Залевский засмеялся.

– Я вспомнил, этот гуру действительно некоторое время принимал своих учеников в магазине.

Мальчишка расхохотался.

– А в каком магазине?

– В галантерейном, кажется. У него была сеть галантерейных магазинов в Бомбее.

– Так он – просто об открытой двери! А ученики записали и возвели в теорию… жизни… Лучше бы он научил их, как открыть сеть магазинов!

Все-таки в этом его шоу-бизнесе нельзя быть просто хорошим парнем, думал хореограф. Жизненно необходимо обладать определённой долей эгоизма, высокомерия и самоуверенности, чтобы добавить себе значительности, пока не обретешь ее на самом деле, пока бредешь наугад, на ощупь между страхом и надеждой, пока не обрастешь броней и не зажиреешь под ней. Конечно, эстрада – жанр сервильный, предназначенный для обслуживания, услаждения. Она не поднимает публику к высотам искусства, а подстраивается под невзыскательные вкусы толпы. Создаются проекты, заточенные под массовое восприятие. Легко тиражируются, быстро окупаются. И как же с ними можно тягаться, если от себя лично, из себя самого – горсть драгоценной влаги – конденсат собственной боли и отчаяния? Только это не так уж безопасно. Нельзя упиваться своей болью. Когда-то Джимми Моррисон призывал бороться за право чувствовать собственную боль. Он хотел этой боли. Он убивал себя всеми возможными способами, перестал чувствовать край, за которым зияет черная дыра. И включился механизм самоликвидации. В двадцать семь лет он ушел из жизни, оставив потомкам свой призыв. Отчего ему не жилось? Его ведь любили миллионы. Любви не хватило. Но этот – не таков. Этот – живучий. В нем много жизненной энергии. Должно хватить. Чтобы выжить.

– Может, вместо того чтобы рисовать в своем воображении трагические картины карьерного краха, стоит больше верить в себя?

– А я и верю. Что мне еще остается? Слушай, я понял свою психическую проблему: во мне борются заниженная самооценка и мания величия! – развеселился вдруг парень.

– Скажи им, чтоб дружно жили. Потому что если победит что-то одно, то всё – хана! – со знанием дела посоветовал Марин. – Ты, кажется, в караоке когда-то пел? – Он кивнул на бегущую строку над входом бар.

– Я тебя умоляю…

– А что? Я так давно не слышал, как ты поешь.

– Ты не прикалываешься? Ты реально хочешь услышать?

– Реально хочу.

– Ладно, пойдем.

В баре Залескому пришлось аккуратно вывернуть микрофон из рук изрядно набравшегося соотечественника, вежливо сопроводить его к столику и даже заказать ему порцию спиртного в качестве компенсации за недополученное удовольствие.

Мальчишка замешкался, выбирая композицию. Марин замер в предвкушении. Lift Me Up! Ну что ж, неплохой выбор. Правда, он никогда не вслушивался в текст: песня выполняла роль расслабляющего саундтрека к бесконечным столичным пробкам. Но прозвучавшие слова поразили хореографа. Он счел себя прямым адресатом этого взволнованного обращения:

… если ты поднимешь меня,

Просто проведешь меня сквозь этот мрак,

Я знаю, что тогда я всё выдержу,

Мне хватит сил, чтобы попытаться.

(перевод Софии Ушерович)

Что это? Он наконец озвучил цену? Он выстраивает стратегию? Исподволь готовит Залевского к той роли, которую намерен ему отвести в своей жизни? А ведь он даже не смотрел на Марина, когда пел. Как далеко он готов зайти, как далеко простереть свою сыновнюю покорность? Мельтешение противоречивых мыслей мешало принять решение сердцем. Из любви к Адмету Аполлон согласился пасти его стада. Залевский мучился вопросом, как поступить. Мальчишка молчал. И это было понятно – он уже все сказал одним только выбором песни. Вот если бы парень просто попросил… Почему бы просто не попросить? Трудно выговорить это: «помоги мне»? Возможно, он не хочет одалживаться. Ждет, что сильные предложат сами.

Марин мог бы объяснить ему, что каждый проходит свой путь в одиночку. Каждый должен самостоятельно одолеть этот мрак – неопытности, невостребованности, крушения надежд на быструю карьеру. Но он знал, что это глупости и фарисейство. Все вокруг завязано на деньгах. Талант у одних, а деньги у других. И никакой талант не пробьется без денег и поддержки. И никто не станет пасти его стада бескорыстно. Им будут заниматься только из любви. Или за любовь. Надо чем-то платить, оплачивать свой подъем. Молодые платят телом – единственным своим богатством, основным капиталом. Так заведено. Марин мог бы помочь ему, подстраховать финансово, пока он «встанет на крыло». Да и предложение сделал ему роскошное – петь в его спектакле. Он никогда не жалел денег для своих возлюбленных. Но это ничего не даст парню, кроме некоторого улучшения качества жизни. И сам Марин еще слишком хорош, чтобы покупать любовь. Разве в него нельзя влюбиться? Да любой артист его труппы!.. Но ему нужен почему-то этот. И хореограф заподозрил, что подсознательно уже готов «пасти его стада» – как-то продвигать, что-то предпринимать. Не открыто, конечно, но тайно, через известных ему людей. Или еще не готов? Он совершенно не знаком с этим полем деятельности, там работают какие-то совсем другие механизмы, там правят бал другие телеканалы, специальные, другие издания. В конце концов, у него есть свой театр, артисты, находящиеся на его попечении, множество прочих забот.

– Марин, это просто песня.

Неужели он бормотал это вслух?

– У тебя на лице написана напряженная работа мысли, – усмехнулся мальчишка, – и ты эту мысль пережевываешь с тех пор, как я закрыл рот и отдал микрофон. Расслабься!

Это могло означать только одно: парень думал о том же самом. А теперь он открывает Марину путь к отступлению. Освобождает его. Что ж, это великодушно. Но скоро настанет день, день его восемнадцатилетия – своеобразный психологический рубеж для самого Залевского, преодолев который, Марин решится. Или остынет. Во всяком случае, он оставит выбор за ним. Только пусть это будет осознанный выбор. А уж он попытается пробудить в нем желание. Как же ему хотелось, чтобы этот человек влюбился в него! И сквозь думы, отягощавшие его, хореограф услышал:

– Но я намерен взять у тебя несколько уроков балета. Хочется подпрыгнуть реально высоко, – пошутил мальчишка и пояснил уже серьезно: – понимаешь, я боюсь застрять на стадии разбега. Некоторые бегут-бегут всю жизнь, и никак не могут прыгнуть.

– Ты хотя бы бежишь. А большинство озабочено в этой жизни лишь тем, чтобы принять наиболее комфортную позу, – поделился наблюдениями Залевский. – Но ты же одними своими переживаниями живешь! У тебя фон отсутствует, контрапункт. Ты – вне мира. Ты не стремишься его познать. Ты с миром только на бытовом уровне контактируешь. Одна только жажда эмоций вместо интеллектуального опыта.

– С чего ты взял?

– Да вижу. И слышу.

– Чувственный опыт – это тоже опыт познания мира. А в период накопления опыта надо на что-то жить.

Деньги! Ему нужен опекун с деньгами. Спонсор. Как и всем им – молодым, босоногим талантам. Но это совсем не те деньги, которыми Марин привык баловать своих любовников. Этот хотел большего. Удержаться в шоубизе можно только путем огромных вложений – в ротации на радио и телевидении, в запись песен, в клипы, что там еще у них? И кто-то должен обеспечить презренным металлом его страстное стремление к цели, готовность к сверхнапряжению и жертвенности ради достижения этой цели, его отчаянное сопротивление потоку. Его готовность взойти… Его восхождение. И артист прекрасно знает, что хочет получить спонсор за свои деньги.

Всю ночь стоял над его постелью самый сплоченный и боеспособный Священный отряд, победивший спартанцев. Ибо "нет сильнее фаланги, чем та, которая состоит из любящих друг друга воинов". А потом весь отряд, до последнего воина, был уничтожен македонцами. И никто из них не бежал, не отступил. Почему он до сих пор не поставил балет на эту прекрасную историю?! Впрочем, известно, почему.

Утром оказалось, что малый умудрился простудиться – с температурой до потрескавшихся губ. По праву больного и немощного он взывал к заботе, состраданию и ласке. Валялся на тахте, позволял поить себя целебным чаем с имбирем и приставал к Залевскому с глупостями.

– Расскажи мне что-нибудь.

– О чем?

Марин лежал рядом, подперев рукой подбородок, смотрел на его припухший нос, плавный удлиненный разрез глаз. Думал о том, что с возрастом глаза людей теряют эту изящную линию, все больше округляются, будто в изумлении от постигшего их разочарования: годы идут, а их вагон с гостинцами в виде хорошей жизни застрял где-то средь некошеных полей. И на их лицах уже до конца жизни застывает это выражение – удивления и обиды. Поэтому старики злы и агрессивны – они чувствуют себя обманутыми. Но ему это не грозит. Его станция давно запружена товарняками. Только… Такая странная штука: ты живешь, делаешь то, что приносит тебе удовольствие, находишь себя самодостаточным. Гордишься собой. Почему бы и нет? И вдруг в твою жизнь, в тебя самого без спросу врывается неведомая сила, не считающаяся ни с твоим статусом, ни с привычным тебе укладом жизни, распоряжается тобой, и ты не можешь ей противиться, не хочешь противиться. Потому что тебе приятно. Так приятно, что ты подсаживаешься. И все, что распирало тебя дотоле, вся эта грандиозная единоличная самость вдруг поджимается, чтобы дать место новой захватившей тебя силе.

– Тебе нечем со мной поделиться? Ты тут – совсем пустой? Шанти накатило? Ну, хоть сказку тогда расскажи. Только не страшную.

Как же Залевского допек его сиротский скулеж! Чуть не сорвалось с языка, но все же не решился озвучить. Ладно, он ему сейчас устроит…

– Про Оберона могу. Это – о тебе.

– Реально обо мне? – заинтересовался парень.

– Реально – это средневековый западноевропейский эпос. Там масса интересных сюжетов! Но все как один – жесть! Феодальные распри…

– Ну, и почему это – про меня?

– Потому что один из персонажей этой «жести» – Оберон, король фей. Ты же у нас – король феечек? У него много воплощений в литературе. Во французском романе «Гуон Бордоский» он представлен карликом необычайной красоты, сыном Юлия Цезаря и феи Морганы.

– Карлик? – напрягся парень. – А он – волшебник?

– Слушай, я удивляюсь: ты же половозрелая особь. Какие тебе сказки? Я бы еще понял – эротические.

– А что, у них там все девственно?

– Нет, конечно. Но дело в том, что Оберон, достигнув семи лет, перестает расти. Остается таким – вечно семилетним, – подчеркнул Марин. – В каком-то смысле.

Видел, что парень нахмурился, но продолжил.

– Но он наделен даром волшебства. Оберон живет сотни лет вместе с Моргантой и Брюнехальтой. Одна ему – мать, другая – кажется, жена. Или чужая жена. Точно не помню. И вот однажды великан похищает у него его волшебный шлем.

– Защитный?

– Да.

– Не надо дальше.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Залевский. – Быстро же ты ломаешься от трудностей, – усмехнулся он. – А трудности закаляют!

– Да задолбали закалять меня трудностями.

Ах, да! Этот малый жил без защитного шлема. Без страховки шел по натянутому канату своей жизни между звездами над головой и пропастью под ногами. Между страхом и надеждой. Впрочем, не он один. Но одни смотрят вверх – на звезды, а другие, слабодухие и паниковатые, – себе под ноги: в вечном страхе, неврозах, истерике.

– Кстати, – вспомнил Марин, – один из спутников Урана носит имя Оберона. Ты здесь – мой спутник Оберон. А я, стало быть, – Уран. В греческой мифологии – сын Хаоса, отец титанов!

– Такой крутой? А не жирно тебе? Не треснешь? – вежливо поинтересовался «Оберон».

– Не надейся! Ты же хотел сказок… Так что сопли подотри и штаны подтяни.

– Уран – это тяжелый металл, насколько я помню. Загрязняет окружающую среду.

– И тяжелый, и металл. К твоим услугам! – откликнулся Залевский, охотно признавая за собой силу, власть и победу в этом словесном поединке. И вдруг почувствовал себя тяжелым, металлическим – истуканом с карающим мечом посреди земляничной поляны. Одна сплошная неуместность.

17

Валяться. Проснуться и лежать с закрытыми глазами, наслаждаясь телесной истомой – дольче фар ньенте! Ах, это сладкое ничегонеделание! Не строить планы, а только слышать любимый голос где-то внутри себя, осязать утренний запах зубной пасты и кофе… Кто-то нежно касается твоего лица и не только лица… Залевский открыл глаза: над ним склонился мальчишка, улыбался хищно.

– Come on, baby! Мир полон приключений!

Это он-то – бэйби? Залевский засмеялся и попытался поймать мальчишку. Не повезло…

Зеркало в ванной отражало нечто особенное: он, наконец, понял, откуда исходит звук: в ушах он обнаружил наушники, а в трусах – маленький плеер. Черт! А он размечтался! Видеоряд тоже не подкачал: все, что можно было нарисовать на его лице и бритой голове маркером, и даже сверх того, было нарисовано – ориентальные мотивы, точно подмеченные внимательным глазом, уловленные художественным чутьем и мастерски исполненные с учетом его, Марина, индивидуальной анатомии. Пионерский лагерь, лагерь пионерский, … Дурачок… Утром мужчины развлекаются иначе. По утрам мужчинам не до художеств.

К счастью, это оказался не маркер, а косметический карандаш. Откуда он у мальчишки? Выпал из чьей-то косметички, брошенной в его рюкзачок?

– В следующий раз не буду смывать, – проворчал Залевский, вернувшись из ванной. – Буду тебя компрометировать – ходить размалеванным, чтоб тебе было стыдно за свою компанию.

Парень любовался снимком в своем телефоне – уже успел.

– Слушай, я, пожалуй, продам твое фото в журнал по искусству. Дорого. «Марин Залевский – непревзойденный деятель истинного искусства». Дайте два!

Не забыл. Злопамятный? Или такой чувствительный … Больно было? Ну, что ж, надо заглаживать вину, решил хореограф.

– Сегодня мы будем есть самые вкусные момо в мире, – пообещал Марин. – Но их надо заработать!

– А?

– На пол!

Парень кряхтел, стонал, матерился, но отжимался.

– Красивое тело – это большой труд. Каждодневный. Понял, неженка?

Неженка. Он был нежным без изнеженности. В нем сокрыто было море нежности. Она томила его самого. Иногда выплескивалась во взгляде, в улыбке, в прикосновении. Хореограф любил эти моменты, когда вдруг ловил на себе его теплый взгляд, видел дрогнувшие в улыбке губы. Для Залевского оказалось неожиданно ценным и значимым все, что исходило от этого человека: его слова, его мысли, его чувства и устремления. Он был таким живым и выразительным! Хореограф ясно видел в нем свойственную артистам двойственность его природы – взаимопроникновение Инь-Ян – и гипертрофированную сексуальность. И возраст его – морок, который он наводит на Марина. Кто поверит, что он до сих пор не знает, что значит плавиться от желания? Он точно знал, чувствовал, что между ними кроме слов, несомненно, было что-то тонкое, некое притяжение, которому недоставало только физического контакта. Так почему же этот человек все разговоры ведет о вещах посторонних, обходя самое важное – их отношения? Здесь же можно, здесь все предназначено для этого, для свободной реализации желания. Так он придумал свою Индию.

Тибетское кафе оказалось крохотным – на два столика. То и дело подъезжали скутеры и байки, заходили люди, забирали пакеты с заказанной едой и увозили. Залевский смотрел, как мальчишка уписывает тибетский суп и паровые момо с сыром и шпинатом. Радовался, что тот смог осилить всю порцию, и дивился вдруг возникшему комплексу родителя на этот счет.

– Ты сам-то готовить умеешь? Или фастфудом пробавляешься? – поинтересовался Марин, очень гордившийся собственными кулинарными достижениями.

– Готовлю иногда, если кусок мяса не напоминает исходник. А-то берешь целую курицу, моешь ее тщательно, натираешь, посыпаешь, начиняешь, разговариваешь с ней… Я же люблю поговорить… И в процессе приготовления у меня устанавливается с ней тесная эмоциональная связь…

Марин засмеялся, представив себе процесс.

– Поехали в наш шек, – сказал мальчишка. – Здесь как-то тесно. Движняк постоянный – не поговорить.

– А есть о чем?

– Найдется. А не найдется – просто поваляемся, покурим, помолчим. Посмотрим друг на друга, как ты любишь.

Диваны в пляжном ресторанчике, наверное, были волшебными: настраивали на общий лирический лад, развязывали языки.

– Скажи, что ты видел самое красивое в жизни? Самое-пресамое!

Залевскому хотелось рассказать про совершенный очерк скул, про божественный переплет рук и волшебную линию шеи, но все это не имело отношения к визави и, следовательно, не имело значения здесь и сейчас. Да и вряд ли парень – об этом. Скорее о мире и его красотах.

– Пустыня, цветущая фацелиями. Редкое зрелище – раз в несколько лет цветет. Да и просто пустыня, без фацелий – это потрясающе красиво и мощно.

– Жестоко. Кто видит эти цветы раз в несколько лет в пустыне? Три фотографа National Geographic? А они цветут. Ни для кого.

– Ни для кого?

– В этом есть что-то трагическое. Ты не находишь? Отцвести попусту. Я есть, а меня никто не слышит и не видит… Я хочу, чтобы видели и слышали. Меня самого это бесит. Но я не могу с этим бороться. А ведь есть же люди, которые сами…в себе…и нормально.

– Ну, я тебя увидел и услышал, – улыбнулся Марин. – Только я нахожу, что в этом трагическом, как ты считаешь, зрелище, больше грандиозности, чем в человеческих публичных карьерах и судьбах. Фацелии умножают красоту этого мира. И ничего за это не ждут – ни любви, ни оваций. Быть может, в этом заложен какой-то высший, не доступный человечеству смысл.

– Вся проблема в том, что я – часть человечества. И у меня очень мало времени на цветение. И вообще, я ненавижу сравнения. Это всегда мухлеж и попытка надавить.

Он склонил голову на сложенные на столе руки, затих.

– Мне показалось, ты сам сравниваешь, – обиделся хореограф.

Молчали, глядя на море. Вдоль кромки воды бегали озабоченные собаки, появлялись в поле зрения и исчезали ряженые фрики, собирающие дань с тех, к кому попали в кадр. Сцена не баловала разнообразием, но была величественна и притягательна. Своим мерным рокотом волн, маревом над горячим песком, бесконечным небом напоминала о том, как скоротечна их жизнь на этом фоне, как ничтожны и мелочны людские обиды.

– Я хотел тебя спросить: а ты поставил что-то из того эпоса?

– Нет. Мне гораздо интересней не саги ставить, а реализовывать свои идеи. Всех саг не перетанцуешь. Мне хочется о сегодняшнем говорить, о волнующем меня.

Мальчишка взглянул на него с интересом.

– И что волнует тебя – сегодняшнего?

– Сегодня меня волнуешь ты, – засмеялся Залевский.

Ему еще никогда в таких случаях не приходилось объясняться словами. Все было предопределено взглядами, понятно по приподнятой брови.

– Марин, ты влюблялся по-настоящему?

Что ему ответить? Что ему сказать здесь и сейчас? Здесь и сейчас – майка липнет к телу, и тело отзывается даже на майку – не место и не время для разговоров. Здесь следует разговаривать телами. И он остро нуждался именно в таком диалоге именно с этим собеседником. Но собеседник не позволял заступить черту. И на пылающих углях переживаний Марина курились кладбищенские вялые цветы.

– Как тебе сказать… То, что ты, очевидно, имеешь в виду, было для меня скорее увлечениями. А по-настоящему я влюбляюсь в людей, мне не доступных: в поэтов, музыкантов, гениальных танцовщиков. Я с удовольствием приятельствовал бы с Уайлдом, нежно обожал бы Рудольфа и Донна, ставил бы для них балеты, гулял бы по Венеции с Бродским, сидел бы с ним за столиком уличного кафе с видом на Сан-Марко, я даже спал бы под дверью Бодлера.

– А современники?

– Видишь ли, мне нужно, чтобы кипело, а не просто пузырилось. А современники мои пока только пузырятся. Это мешает мне влюбляться в них.

– Ну, никто не обязан быть таким, как тебе хочется.

– Согласен. Просто у людей бывает много претензий. Как будто весь мир им что-то должен. Я не потяну общение с человеком, полным претензий. Это деструктивные люди. С ними и каши не сваришь, и удовольствия не получишь.

Парень молчал, видимо, обдумывая, имеет ли к нему отношение это неприятное определение – «человек с претензиями».

– Но влюблен все-таки, пожалуй, был. В директора маминого театра. А потом узнал, что мама тоже в него влюблена.

– А как же отчим?

– Он знал. Оказалось, что у них с мамой был уговор: они не хотели отравлять друг другу жизнь безраздельной принадлежностью. Считали, что каждый должен получить от жизни как можно больше. И в этом, я думаю, заключался секрет их долгой совместной жизни. Но об этом я узнал позже. Случайно услышал разговор. И это примирило меня с обязательной гипотетической женитьбой. Я понял, что люди могут не заедать жизнь друг друга. Но только в том случае, если по-настоящему любят. Не для себя любят, а для другого.

– Расскажи, какой он был, этот директор. На что ты повелся? Он был красивым?

– Не то чтобы красивым, но невероятно магнетичным. А может, и красивым. Смотря что считать красотой. Стройный, до глянцевого лоска ухоженный, по-европейски одетый – без плебейского шика, прекрасно образованный, насколько я сейчас понимаю. Свободно владел несколькими европейскими языками. У него были хорошие манеры, по-настоящему светские, без манерничанья. И все это выходило у него легко и органично. Без натуги и не напоказ. Мама говорила, что он из семьи дипломатов. Большую часть жизни провел за рубежом. Окончил Сорбонну. Я же из-за него стал учить итальянский! Он со мной разговаривал по-итальянски. Наверное, по-русски ему было не о чем тогда со мной… И еще… чувство юмора такое – небанальное. Как бы объяснить? Тонкая изысканная непристойность. В самом ближнем кругу, разумеется.

– Ну, пошлость, да.

Хореограф удивился.

– Есть существенная разница между пошлостью и изысканной непристойностью. Пошлость вульгарна. А тонкая непристойность – пикантный изыск. Я долго добивался этой ноты в своих спектаклях, но в первых постановках была, как я сейчас понимаю, да и тогда уже понимал, именно пошлость. Но в те времена и это привлекало зрителей, потому что… почему-то пошлость больше привлекает основную массу нынешних зрителей.

Марин неожиданно для себя увлекся. Описывал теперь с новым пониманием, с позиций своего опыта. Что-то становилось понятней ему самому.

– У него были руки уверенного в себе человека! Ведь множество пороков возникает у людей именно от неуверенности в себе. И я сейчас – не про уныние. Когда он вернулся из-за границы, его пригласили в республиканское правительство – советником по культуре, кажется. Я не силен в должностях. А потом он взял театр. Буквально. Он взял его как мужчина. Театр ведь – как жена: либо чует мужчину в руководителе, либо нет. И если нет, то тогда руководитель получает имитацию оргазма, грубо говоря. Его почуяли сразу. Если ему случалось присутствовать на репетиции, никто не танцевал «в полноги». Все выкладывались. Он никогда не лез в художественную часть. Если же интересовались его мнением, он отвечал с позиций зрителя, искушенного зрителя. И это оказывалось ценно. Да все, наверное, были в него влюблены. Весь театр. Ему пытались подражать. Все лето после окончания училища я ходил за ним хвостом, ловил каждое оброненное слово, каждый жест. Рядом с ним я чувствовал себя кем-то новым, кем-то другим. Возможно, это было просто восхищение. И я не знаю, чего в моем отношении было больше: желания быть с ним или желания быть таким, как он. Наверное, и то и другое. А потом я уехал учиться в Академию.

– И все?

– Нет, не все.

Марин завис на какой-то мысли. Он смотрел на собеседника и тщательно подбирал слова. Чтобы быть максимально точным. Чтобы быть абсолютно правильно понятым.

– Ему была присуща невероятная сексапильность – высшей пробы. Она просто чувствовалась и заводила. Он ее никогда не демонстрировал специально. Никакой вульгарности в манере! Любая демонстрация сексапильности вульгарна. Если это не открытое приглашение к сексу, разумеется. Но тогда это история совсем про другое. В общем, он был… до чертиков сексапилен со своими темными, близко посаженными глазами и чуть выдающимся вперед подбородком, что придавало его лицу несколько ироничный вид. И у него был такой взгляд, как будто он все про меня понимал. Под этим его взглядом хотелось сделать для него все. Он был особенным. В нем был скрытый огонь. Такой… в котором хочется гореть.

– И что?

– И то! Это было незабываемо.

Парень сдвинул очки на макушку, и что-то произошло. Залевский еще не понял, что, но точно изменилось в атмосфере, как будто налетела магнитная буря.

– Сними очки.

Для Марина это прозвучало, как предложение обнажиться. Несколько мгновений он постигал смысл сказанного, после чего неловко стащил очки, цепляя дужками уши, и бросил на стол. И ему стало легче, словно они оба сложили оружие и подняли забрала.

– Расскажи, как это было.

– Что именно?

– Ну, это… «незабываемое».

Хореограф выдохнул и засмеялся, но вдруг стал серьезным, заглянул парню в глаза и предложил:

– Я могу показать.

Сколько длилось это изучение друг друга глаза в глаза, пока собеседник не ответил? У Залевского вдруг заложило уши, как будто он резко набрал скорость и высоту, и он испугался, что просто не услышит ответа.

– Мама говорила: «на себе не показывают». И у меня богатое воображение.

Он шутил… Но он же хотел услышать рассказ? Да при этом еще и видеть глаза. Залевский откинулся на спинку дивана. На самом деле, он и не рассчитывал на внезапную щедрость спутника, но очень хотел увидеть реакцию, хотя бы просто выражение лица. Ну, что ж, это была очередная провокация.

– Сколько тебе было тогда?

– Как тебе сейчас. Семнадцать. А ему сорок два.

– Он был добр к тебе?

– Добр? При чем тут?.. Мне от него ничего не нужно было, кроме него самого. Я был по-настоящему счастлив с ним. Хотя, спустя несколько лет, в переломный момент моей карьеры он помог мне реализоваться как хореографу в своем театре. Представь, огромная вышколенная труппа и начинающий хореограф с безумными идеями, который жаждет все крушить, но не очень хорошо представляет, что и как строить. Он мне помогал, поддерживал мои идеи. Если советовал что-то, то очень деликатно. И это был старт, трамплин, первая афиша с моим именем в качестве хореографа-постановщика, приличное промо с ярлыком «авангардный» на телевидении. И меня стали приглашать в другие театры на разовые проекты. Потом начались всякие шоу на топовых телеканалах…

Почему так пристально смотрит на него этот человек? Что ему за дело до амурных страданий и наслаждений Залевского, срок давности которых давно истек? Впрочем, сегодня выяснилось, что эффект тех впечатлений оказался бессрочным. Просто подвернулся случай сформулировать их – для себя, а вовсе не для собеседника. Найти им правильное место в копилке своей памяти. И заставить работать на себя. Служить службу. И его вдруг охватило беспокойство: а есть ли тот скрытый огонь в нем самом? Распознает ли его собеседник? Кого он видит перед собой? Сам он отчетливо чувствовал огонь в этом парне; даже не прикасаясь, ощущал его тело. И его излишне понимающий (та самая чертовщина) взгляд часто заставал Марина врасплох.

Зато снаружи палило немилосердно. Не спасала даже тень навеса. Залевскому казалось, что он вот-вот оплавится, как свеча, и после захода солнца застынет восковыми натеками и кляксами – на этом диване, на песке, на тропинке, ведущей к их дому. Его фитиль догорит, и он никогда никуда не вернется.

Вконец изъеденный сомнениями на свой счет, он начинал опасаться, что все так и уйдет в разговоры. Просочиться мелкими незначительными словами сквозь пляжный песок, не оставив следов. Но голос, мысли, невольные жесты были хоть и не равноценным, но таким же волнующим трофеем его охоты и профитом от его вложений.

– Скажи, у тебя бывают физические желания? – спросил Залевский.

– Физические? Конечно. Ты сомневался? У меня есть одно жгучее желание, – ответил парень.

– Озвучишь? – приподнял бровь Марин.

– Ты никому не расскажешь?

– Никому. Но землю жрать не проси. Просто поверь.

– Хорошо. Я скажу, – он медлил с ответом, и Залевский боялся его спугнуть. – Мне хочется стать струной. Буквально, физически. Звучать от прикосновения. Ты меня понимаешь?

Залевский потянулся за очками, пристроил их на нос и отвернулся от собеседника. Смотрел на море и глубоко дышал. Что это? Как можно хотеть стать струной, чтобы звучать от каждого прикосновения? Как можно такое чувствовать?

– А секс в твоей жизни есть? – не выдержал он.

– Конечно. Люблю, умею, практикую, – засмеялся мальчишка. И добавил: – с тем, в ком вижу сексуального партнера.

Залевский решал: стоит ли считать его ответ оплеухой или следует наглядно физически обозначить себя сексуальным партнером? Кого этот человек видит в нем? За кого принимает, черт возьми! Ему захотелось вытащить парня из-за стола и… вдавить в себя. Но руки не отвечали. Он вообще не чувствовал их. Прошлой ночью ему приснилось, что его руки были туго связаны за спиной. И он боялся отека, гангрены, ампутации. Кололи, словно иглами. И оказалось, что на связанных руках ему делали татуировку, только он не мог себя заставить посмотреть на нее и на мастера. Что там?

Никто и никогда такого с ним не творил. Марин выбрался из-за стола и побрел в дом. Он не ожидал, что кажется так уязвим.

18

Ехать никуда не хотелось. Никаких сюрпризов давно исследованный Гоа Залевскому не сулил. Ему казалось, что открытое пространство там, вне дома, способно рассеять сгустившуюся среду их отношений, распылить то, что он определил для себя как поверхностное натяжение. Он полулежал на тахте, подоткнув подушку под спину в изголовье, и наблюдал, как мальчишка роется в своем чемодане в поисках последней пачки сигарет, которая ну точно должна была остаться, как запускает пятерню в волосы, не думая ни о том, ни о другом, а о чем-то третьем, и вряд ли о нем, о Марине. Разговаривать ему тоже не хотелось. Он наблюдал за своим спутником и вяло реагировал на его взволнованную речь. Совсем не реагировать не получалось, потому что он говорил что-то такое, на что нельзя было не реагировать. Хоть и ерунду, в сущности, но невозможно делать вид, что не слышишь. Залевский слушал его голос, отзывался на его эмоции. Мальчишке, наверное, кажется, что не он волею случая оказался в этом мире, а этот мир построен вокруг него. А он – центр мироздания, его ядро и первопричина.

– Возьми мои, – сказал Марин, которого начала всерьез раздражать возня с тряпками и шуршание пакетами.

Залевский вспомнил, как пробовал курить сигары и трубку, но, обнаружив перед зеркалом, что они ему совершенно не идут, да, пожалуй, еще могут деформировать лицо, проложив ранние борозды морщин с одной стороны, отказался от этой затеи. Сигару во рту он ощутил тогда предметом громоздким, явно инородным, заподозрил в ее употреблении субституцию, латентное замещение орального секса, и стал с интересом перебирать в уме знакомых и просто известных людей – приверженцев сигар. Однажды ему подарили тонкий вересковый мундштук с пакетом длинных тонких ершиков к нему и научили вымачивать эти ершики в коньяке или виски и прочищать ими мундштук перед тем, как вставить в него сигарету. Вкус он находил отменным, но занятие это требовало значительно больше времени, чем мог он себе позволить. Именно потому, что это было занятие. А парню, этому парню, мундштук, пожалуй, подошел бы.

Залевский вознамерился было посвятить парня в свои размышления о предмете, но не успел.

– Я все-таки решил устроить сольный тур – очень хочется увидеть свою публику. Посмотреть, сколько людей меня помнит, скольким я нужен, кто остался со мной после шоу и всех тёрок. Кто услышал меня и понял.

– Как ты меня утомил своими разборками с публикой! Любят – не любят, плюнут – поцелуют… Публика – это люди, которые ходят по выходным дням в театр или на концерт. И всё! Зачем ты так близко подпускаешь к себе чужих людей?

– Неправда! У меня есть свои – те, кто не бросил меня, наигравшись. Я их честно заработал! Они думают обо мне, а не о том, на что потратить выходные!

– Фанаты, что ли? Влюблены в тебя?

– Я надеюсь. И какая разница, как это называется? Я рад им. И мне необходима их поддержка! Ты не представляешь, чего можно добиться одной только поддержкой! Мне нужно, чтобы кто-то в меня верил. Это дает мне силы.

Действительно: какая разница, как это назвать? Залевский и сам был счастлив, когда попал на его выступление. И хорошо помнил свою реакцию, в которой не решился бы признаться публично, или хотя бы самому мальчишке. Впрочем, тот сам все прекрасно понял. И даже имел наглость озвучить.

– А чем они отличаются от других зрителей?

– Они… они простят мне ошибку. Не будут кричать и писать, что я налажал. Даже если я налажал. Не отвернуться и не уйдут, если я сделаю какую-нибудь глупость. Я надеюсь. Они любят меня за меня самого. Всего. Такого, какой я есть. Даже если не до конца понимают. И они знают, что я стараюсь. Просто не все и не всегда зависит от моего желания.

Ну конечно! Он хотел лишь той публики, что приходит любить. Залевский не был лично знаком со своей аудиторией. И ему не приходила в голову дикая мысль, что его непременно должны любить ВСЕГО какие-то чужие люди, пусть даже увлеченные его творчеством. Он находил это странным и, возможно, даже обременительным. Для любви у него есть близкие, его труппа и еще – этот малый, озабоченный самоидентификацией и взаимоотношениями с публикой. Но он почему-то хочет, чтобы его любили ВСЕГО. Можно, конечно, радоваться, что тебя понимают и твое творчество ценят. Но быть благодарным каждому, хотеть знать, кто эти люди… Зачем? Исследования целевой аудитории – дело маркетологов и Дьявола. Тех, кто искушает, чтобы получить вполне материальный результат в случае с маркетологами или душу – в случае с Дьяволом. Любовь – его топливо, думал хореограф. Но любовь сгорает, обращается в пепел, едва попав в его «мартен». И мальчишке нужно много новой любви, чтобы поддерживать нужную температуру плавления. Его плавления. Что произойдет, если ему однажды не хватит любви? «Мартен» остынет, и на конвейере шоубиза станет одной железной чушкой, одной болванкой больше. А пока он готов вверить себя многим обстоятельствам и биться обо все углы, прокладывая себе путь волею тщеславия или высшей необходимости.

– То, к чему ты стремишься – масскульт, – не удержался раздосадованный Марин. – И какой смысл вливаться в текущий тренд? Нельзя выстилать общий тренд собой. Ты растворишься в нем! Тренд – это братская могила!

– Да! Я выбрал поп-музыку! И я надеюсь когда-нибудь возглавить мировые чарты! Да что ты знаешь о современной поп-музыке?! Она очень сильная! И сама по себе, и по воздействию. Очень содержательная! Ты судишь о ней по шлаку. Так в любом деле есть свой шлак! А песня – это такая концентрированная штука, как целый роман! Ну, не роман… но можно зацепить человека двумя-тремя фразами, если они – откровенные.

Черт! Он мог стать кем-то уникальным, возможно, даже создать собственный жанр. Но он пленен поп-звездами, их яркой жизнью. Зачем он вообще завел этот разговор? Ему не с кем обсуждать свои карьерные перспективы? Он ждет от Марина поддержки? Хотя бы моральной? Но он же не готов воспринять доводы против, он спорит, доказывает свое! Ни в грош не ставит опыт Марина.

– И я боюсь, что они остынут, если я перестану подкармливать их. Собой, своими переживаниями.

– А разве песен им недостаточно? – Залевский с удивлением обнаружил, что им движет ревность. Он не хотел делить этого парня ни с кем. С публикой в том числе. – Ты будешь искать спонсора? Продюсера?

– Продюсеры мною не интересуются. Увы. Поэтому я должен сам. Попробую поехать с концертным туром в другие города. Провинция дольше помнит людей из телевизора.

– Сам? Без прокатчиков? Ты шутишь! Или это наивность?

Кому, как не Марину, было знать обо всех трудностях организации подобных гастролей!

– Как ты зал соберешь? На какие шиши промо тура будешь делать? Весь город должен быть в афишах! Городские радиостанции и телеканалы должны анонсировать в новостях! Да у тебя – ни одного шанса!

– Да не интересен я прокатчикам! Пока. А шансы есть, даже когда их нет. Просто дороже обходится. Вопрос только в том, чем придется платить.

– Интересно… И чем ты готов платить? – спросил Залевский. Ему показалось, что наступает момент истины, и он, задавая вопрос, не был уверен в том, что на самом деле хочет услышать ответ.

– Ну, придется напрягаться, – усмехнулся юноша. – А ты знаешь, что разряд в тысячу вольт может убить, но шесть тысяч вольт перезапускают сердце? Я читал!

Он оставил, наконец, в покое свой чемодан и, прихватив бутылку воды, забрался на тахту к Марину. Залевский выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Вольты, это – пожалуйста! Это – на здоровье. Вольты отлично знакомы ему самому. Но шесть тысяч вольт, чтобы перезапустить сердце – это, пожалуй, что-то другое.

– Читал? В самом деле? А я подумал, что кино смотрел. Слушай, давай обойдемся без иносказаний. Ты хоть представляешь, как это делается?

– Конечно. Я знаю об этом все. И я уже продумал механизм. Даже нашел подходящие концертные площадки и провел предварительные переговоры. Люди, имеющие профессиональное отношение к эстраде, помнят выпускников шоу. Это несколько облегчает процесс.

Он не представляет, на что замахивается!

– Это безумие.

И мальчишка ответил с усмешкой:

– "Это безумие!

– Нет, это 17-ый егерский полк!"

Ах, как хорошо, что он знал про этот полк! Про неравный бой пятисот егерей против сорока тысяч персов. Это знание, запавшее в душу, отпечатавшееся в памяти, должно придать ему решимости и сил. Значит, он вдохновлен! И не отступит.

– Решил ошеломить наглостью?

– Тактика решает все.

– Ты уверен? Может, есть другие пути?

– У меня нет. И это же еще не совсем я. Я – это дальше, позже…

Оказалось, что никто не мухлевал и не передергивал карты. Мальчишка был предельно искренен. Настолько, что его искренность начинала угнетать Залевского.

Что же до концертного тура, то артистом он был, по мнению Залевского, что называется, – на любителя. При несомненном исполнительском мастерстве – не для широкого потребления. Хореограф был тонким знатоком и ценителем, отчаянным любителем, и готов был потреблять его тоннами, гигабайтами, киловаттами. Но знал Залевский и то, что его аудитория не могла быть настолько широкой, чтобы принести парню настоящий большой успех. Слишком вычурный, слишком крейзи, слишком обнаженный на сцене. Извращение, на обывательский вкус. Хореограф, как никто другой, знал толк в извращениях подобного рода. Они происходили из душевного перегруза, из перенасыщенности эмоциями, из жгучего желания разверзнуть собственную грудную клетку и дать потрогать живое, бьющееся…

– Конечно, есть певцы с более сильным голосом, с более широким диапазоном. Но ведь и я чего-то стою?

Он стоил. Голос, данный некоторым от природы – натур-продукт в чистом виде, как необыкновенный рост или цвет глаз, не так трогал и привлекал Залевского, как вложенный артистом в себя труд и его результат. И несравнимо сильнее влекла Марина его внутренняя струна, отзывавшаяся в нем самом.

– Ты же – «неформат», как принято нынче говорить.

Мальчишка словно обжегся.

– Ты ничего не понимаешь! У меня все будет! И любовь, и большая сцена! Я, правда, не знаю, чего мне будет это стоить. Возможно, меня самого.

Только не это, расстроился Залеский, с тоской представляя невосполнимую потерю в своем жизненном пространстве. Пусть останется таким – эксклюзивным, камерным, элитарным. Не для толпы. А лишь для тех, кто понимает, кто знает толк в истинной роскоши. Зачем ему большая сцена и все сопутствующие ей досадные, мешающие жить проблемы? Он жаждет отдаться толпе? Но стать потребляемым любой ценой… это совсем другое. Он, Марин, никогда бы не пошел на это. Он слишком дорог себе.

– И я – разный! Ты просто не знаешь меня!

– А может, это ты себя не знаешь? Может, ты себя не слышишь?

Молчали некоторое время.

– О чем ты думаешь? – спросил парень, заглядывая Залевскому в глаза.

– Я думаю о шести тысячах вольт – о Рудольфе Нурееве.

– Расскажи. Мне очень нужно.

Марин как-то смешался, хотя именно собирался поведать ему, как следует бороться за себя, за то, чтобы остаться собой и состояться. Долго вытряхивал из пачки сигарету, шарил в карманах в поисках зажигалки.

– Я могу рассказать только о собственных впечатлениях и переживаниях в связи с ним. Остальное можно найти. – Он отхлебнул виски и закурил, наконец. – Он был… звенящим, взрывным. Мне казалось, что его сила и энергия безграничны. Энергия всплеска, зачарованность паузы, болезненность спада – он во всем был предельно точен и убедителен. Я был вдохновлен его необыкновенным чувством стиля, чувством формы. Он раскрывал своего партнера или партнершу так, что они навсегда менялись. Как ему это удавалось? Черт его знает! Они влюблялись в него. Все! Он умел наэлектризовать все, происходящее на сцене. Да и не только на сцене, но и в жизни. Говорили, что вокруг него существовало особое поле. Мне жаль, что мы не совпали во времени и пространстве. В нем был некий класс! Хотя, казалось бы, откуда – в человеке из глубинки, из очень простой семьи? В нем была смелость и уверенность во всем, что он делал на сцене и в жизни. Приедем, я покажу тебе его. Да можешь поискать сам в сети. Там уже все есть. А когда-то я по крупицам собирал. Давно. Когда еще сам танцевал.

Он боролся с желанием посвятить мальчишку в личную жизнь своего кумира, в его влюбленности и пороки. Но мальчишка опередил его:

– У меня тоже есть кое-кто. Боюсь только, ты не поймешь меня. И уж точно не разделишь моих восторгов.

– И все-таки?

– Не скажу. Ты скривишься – мне будет больно. Я так ее люблю, что все прощаю: «фанеру», скандалы, потерю интереса к музыке, к сцене, к себе… Я просто видел, как ее ломали. И как она сдалась.

Ну, что ж, подумал Залевский, такая преданность кумиру достойна похвалы сама по себе.

– Скандалы на публику – гнусность и моветон, – сказал Марин, брезгливо поморщившись.

– Иногда это вынужденный шаг. Чтобы уходящие оглянулись. И тогда ты можешь попытаться остановить их. И даже вернуть. Скажи, почему в писании сказано: не сотвори себе кумира? Почему это – плохо? Ведь поклонников их кумиры вдохновляют на творчество, на работу над собой, на любовь. И поклонники вдохновляют своих кумиров. Разве это плохо?

– По идее, человек должен думать о Высшем, а не поклоняться земным кумирам. О душе должен думать.

– Так поклонники как раз – всей душой. Я по себе сужу. Меня мой кумир окрыляет. Почему нельзя поклоняться никому, кроме бога? Он ревнив?

– Бог, насколько я понимаю, не просил ему поклоняться. Бог – источник любви. Богу нужна вера, а не поклонение. И тогда он дает надежду. Но ты напрасно меня об этом расспрашиваешь. Найди себе батюшку – он объяснит. А то, что говорю я, – моя собственная интерпретация. И я не готов проповедовать.

Еще не хватало загнать его в роль духовного наставника! Как он умудрился так выкрутить разговор? О боге Марин говорить не готов. У него с богом был негласный договор: Марин не обременяет бога своими просьбами, а бог, он надеялся, правильно его понимает. Он надеялся.

– Я зависимый человек. Меня всегда на плаву держит какая-то более сильная личность.

Залевского насторожило заявление мальчишки. Это, на его взгляд, совершенно не похоже было на него – цепляться за кого-то, опираться на сильного… У него есть взрослые покровители?

– Меня держат на плаву мои кумиры. У них ведь все получилось! Значит, это возможно. Я всё-всё о них читаю.

Его кумиры! Люди, созданные другими людьми и их деньгами. Они, эти яркие марионетки, взаимозаменяемы. Талантливых людей в мире много. Но мало иметь талант. Звездами их делают чьи-то деньги и чья-то умелая рука. И подражать кумирам следовало только в одном: найти себе толкового продюсера, желательно, иностранного, обязательно заинтересованного именно в тебе. Чтобы именно ты чем-то зацепил его. Чтобы он вдохновился тобой и увидел перспективу. А вся эта управляемая попса не стоила, по мнению Залевского, в его собственной шкале ценностей, и мизинца этого парня.

– Послушай, можно же устраивать сборные концерты вместе с кем-то из молодых исполнителей. Я знаю, что так многие делают. Публики собирается гораздо больше.

– Никогда! – разволновался мальчишка. – Моя публика – только моя! И только я решаю, что с ней делать! И отдача – только мне.

Он ревнует свою публику, как женщину, к любому, кто может ее ублажить, довести до экстаза… Все-таки он потешный малый, усмехнулся Марин. Что же до отдачи, то Залевский осознавал, чего был лишен он сам. Во времена его сценической карьеры ему не доставались партии романтические или героические, и по той, очевидно, причине он не ощущал мощного энергетического прихода, на который намертво подсаживаются солисты. Он и сам ничего не делал с публикой. А потому не чувствовал отдачи. Ныне, в качестве хореографа, он лишь следил за спектаклем. Он был технической фигурой – кукловодом, дергающим за невидимые ниточки. Кайф же ловил только в процессе созидания – от собственного творчества и сотворчества труппы.

Наверное, не следовало так долго торчать вчера на пляже, досадовал Залевский. Он обгорел, почесывал плечи. Мальчишка скатывал с его спины ошметки кожи и приговаривал:

– Ты меняешь кожу? Ты – змей? Ловко маскировался… Но я тебя раскусил… Ты готовишься к удушению жертвы?

– Еще не известно, кто тут жертва, – проворчал Марин, закрыл глаза и почувствовал острое желание вылезти из шкуры, обновиться.

– Эй, ты спишь? – не дождавшись ответа, мальчишка выбрался из шатра, взял найденную в чемодане пачку сигарет и вышел на балкон.

19

В сумерках он двигался так неузнаваемо, так несвойственно ему – плавно и лениво, как молодой сытый зверь, будто позабыв играть роль. Казалось, он наконец-то был сыт Залевским. Но не отказывал себе в удовольствии, насытившись, поиграть растерзанной добычей. Разлегся на тахте и спросил:

– Ты о чем-то не договорил? Я знаю, что Нуреев уехал на Запад.

– Он не уехал, а остался там во время гастролей. Сбежал прямо из аэропорта. Он был первым, кто на это решился. А не договорил я о его личной жизни.

– Ну, договори.

Залевский качался в любимом кресле и вместо долгожданного шанти закипал.

– Он хотел секса двадцать четыре часа в сутки. Ему это было необходимо. Понимаешь? С кем попало: с матросами, грузчиками, проститутками… Великий содомит. Он же дорвался! И вдруг столкнулись две кометы. Рафинированный аристократичный Аполлон – Эрик Брун и бешеный Вакх – Рудольф. Он сделал Эрика бисексуальным одним своим страстным порывом. А тот не знал, как с ним справиться, хоть и был на десять лет старше. Рудольф изводил его своей ревностью. И это – на фоне собственной сексуальной чрезмерности и вседозволенности. Они были красивыми и гениальными! Но эта страсть была губительной для обоих. И в то же время он был с женщиной – прекрасной балериной, старше его намного – с Марго Фонтейн. Его властность не оставляла шанса никому. Он моментально сломал в ней синдром примадонны – этот снисходительный оттенок в общении с партнерами. Он просто не считался с ее статусом. Фонтейн была для него женщиной во всех смыслах. И с этими двумя людьми у него была настоящая близость – духовная, а не только физическая. Он говорил, что они играли и жили друг другом. Он фонтанировал сексуальной энергией. И ему прощали все его выходки.

Залевский вдруг разозлился: он не умеет справиться с мальчишкой – с этой его любовью-нелюбовью, дурацкой навязанной ему дружбой. Он обернулся. Парень внимательно наблюдал за ним. Марин выбрался из кресла. Он испытывал острый сексуальный голод. До головной боли. Его требовательному телу недоставало здесь телесной полноты жизни.

– Мне нужно уйти. Точнее, я хочу пройтись.

– Один?

Хореограф не смог вынести его взгляд, в котором читалась не только растерянность, но и готовность принять выбор друга. Он почувствовал легкое раздражение. Несмотря на свою увлеченность Залевский временами тяготился его компанией.

До разговора о Рудольфе Марин намеревался съездить в отель и попросить список агентств, которые оказывали «эскорт-услуги» – Индия сохраняла видимость благопристойности. Можно было еще обратиться к таксистам, но поставляемые ими уличные проститутки, приезжавшие на заработки из деревень, были грязны, да и особыми умениями не отличались. Но мальчишку он в любом случае брать с собой не собирался. Он вспомнил, что в шеке ему сделал знак молодой англичанин, которого он замечал уже несколько раз. Он снимал соседний гест-хаус. Вот это, пожалуй, доступно в его нынешних непонятных обстоятельствах. Хотя, думал Залевский, какая же это глупость – идти искать кого-то, когда они уже есть друг у друга. Он так ясно видел, как именно это должно произойти. Но, похоже, видел это только он один.

– Ну и иди. А я буду в твоем кресле качаться.

– «Бабушка, когда ты умрешь, я буду твою швейную машинку вертеть»! – передразнил мальчишку Залевский. Он вышел из дома и обернулся. Выхваченная внутренним освещением из окружающей кромешной тьмы комната плыла в теплой ночи. Там, под сооруженным Марином шатром, сидел в кресле оставленный им человек и ждал его. Грыз ногти. Нервничал? Злился? Раскачивался, думая о чем-то. О чем? Марину он вдруг показался бабочкой. Мотыльком в стеклянной банке. Мотылек порхает в поисках любви, принимая за свою пару то кружащийся в падении лист, то собственную тень. Посвящает им свой танец любви. Танец с собственной тенью. «Не наступай на мою тень!» Но вот ловец накрывает его сачком. Только мотылек не понимает, что с ним происходит. Не догадывается, что пойман. А у ловца мотыльков терпение не безгранично. И скоро он, вволю налюбовавшись, насадит его на булавку. Или отпустит. Он еще не решил. В голову тотчас полезла история Мотылька и Ловца. Он бродил в темноте, спотыкаясь о камни и корни, и пытался сложить сюжет. Но ему никак не давался финал. Пришел в себя, только когда мимо него в третий раз в одном и том же направлении прошел нетвердой походкой молодой человек, очевидно, потерявший свой дом. Наверное, впервые отведал местных пирожных, начиненных психотропным зельем. По расчетам Залевского, «завода» ему должно было хватить еще на десяток кругов.

Отвлекшись от мыслей о злоключениях и трансформациях мотылька, Залевский почувствовал чье-то незримое присутствие. Некто посторонний сопровождал заинтересованным взглядом его хаотичное перемещение в пространстве. Он замер, всматриваясь в темноту. На ступеньке соседнего гест-хауса сидел сосед, которого он видел в ресторане, и, как понял Залевский, давно за ним наблюдал. Значит, так тому и быть. Он просто снимет напряжение. Да что же это с ним? Он ищет себе оправдание? Смешно!

Соседа звали то ли Родди, то ли Терри (господи, зачем ему это помнить?). Он был похож на освежеванного бобра – обтекаемого, розового, с крупными передними зубами, такими длинными, что хореограф на мгновение представил себе, как его сейчас заточат. Драть бобров ему еще не случалось. На него напал безудержный нервный смех, оскорбивший тонкую натуру партнера. Гадость, думал Марин. И вспоминал свой сон, который был настолько прекрасней реальности. Он возвращался в дом с ощущением, будто провалился в деревенский дворовый сортир. Ему казалось, что от него дурно пахнет – просто-таки разит бобром.

С порога Залевский ввалился в ванную и встал под душ. Он ожесточенно смывал с себя бобра. Как хорошо, что у него есть любимые благовония: смесь ароматных трав, эфирных масел и меда. Он втирал их, насыщая кожу и пространство запахом сладковатым, глубоким, теплым и влажным.

– Что это? – потянул носом парень, обернувшись к вошедшему Марину.

– Это Индия. Так пахнут те, кому повезло.

– А я? Я очень хочу, чтобы мне повезло.

Он стоял перед Залевским и почти возил носом по его оголенному торсу – считывал незнакомые ароматы. И Залевский вдруг испугался, что парень учует «бобра». Или пусть наконец учует?

– Очень хочешь? – Залевский потянул его к себе и прижал к груди. – Но это неправильно: мы должны пахнуть по-разному. Завтра отвезу тебя в лавку – выберешь себе.

– А сегодня что?

– А сегодня – Аравийское party! Я хотел сначала произвести разведку, а потом устроить тебе сюрприз, – вдохновенно импровизировал хореограф. – Но можно и без разведки. Собирайся!

Он помнил, что центром ночной жизни в округе был клуб, высеченный прямо в скале Лендс-Энде на берегу, над пляжем Анджуна, хоть и посетил его всего один раз. Место было культовым, активно посещаемым. Залевский заказал такси.

– А я думал, что ты в бордель собрался, – мальчишка выглядел разочарованным.

– Размечтался! За секс-туризмом надо было ехать в Тайланд или во Вьетнам, – проворчал Залевский.

– А я умею делать тайский массаж!

– Да ты что?! – засмеялся Марин.

– Отвечаю! – воодушевился парень, – вот ложись на живот!

Он оседлал Залевского и, водя твердыми пальцами по его спине, затараторил:

– Столбы, столбы, столбы… Провода, провода, провода… Короткое замыкание!

Марин рассмеялся и сбросил «массажиста».

– И я не осуждаю тех, кто торгует телом, – признался парень.

– Не осуждаешь?

– Нет. У людей бывают разные тяжелые обстоятельства. К примеру, им не на кого рассчитывать.

Пожалуй, такая готовность защищать проституток была продиктована наличием в его кругу таковых, думал Залевский. И он вникал в их тяжелые обстоятельства, а теперь пытался обосновать свою точку зрения. Вот так новость! С чего бы это? Значит, до консерваторок парень обитал в другой среде. Или?.. Холодная липкая тварь, имя которой – подозрение, заползла в мозг хореографа.

– Ты знаешь, я офигел, когда увидел в храме их богинь э-э-э… топлесс. И в других местах полно сцен совокупления – в шеке на пляже, например. Как они тут живут посреди всего этого? Привыкли и не обращают внимания? – удивлялся мальчишка.

– Когда я оказался здесь впервые, я задал подобный вопрос местному гиду. И он ответил, что эта традиция пришла ещё с тех времен, когда женщины и мужчины здесь ходили с одними только драгоценностями на голом торсе. У людей в те времена было меньше вожделения, они просто любовались красотой тел друг друга, и ни у кого мысли не возникало о сексе так же, как сытый любуется созревшими плодами, не срывая их с дерева. Ум у них был устремлен больше к богу. У них нет понятия первородного греха, как у Адама с Евой. Я тогда подумал: может быть, не они, а мы здесь развращенные – те, кто зациклен только на сексе, думают только о сексе, и едут за сексом в Юго-Восточную Азию?

– Ты веришь, что у людей могут не возникать мысли о сексе? Откуда тогда здесь полтора миллиарда взялись? От дум о Высшем Промысле? Полтора миллиарда непорочных зачатий? И, кстати, как же Камасутра?

– Сам удивляюсь, – пожал плечами хореограф. – Думаю, что теория и эстетика. Красота и соразмерность линий. Орнаментальная геометрия. И чистое разводилово для испорченных европейцев.

Он засмеялся, глядя на разочарованное лицо мальчишки, и повалил его на тахту. Он играл с ним, как забавляется кот с мышонком, прикидывая, съесть ли его сейчас или оставить на потом, когда в дверь вежливо постучали. Такси подано!

– Чалло! (Поехали!) – скомандовал Залевский водителю, обозначив цель.

Он думал о сексуальной колонизации Юго-Восточной Азии Западом. Да-да, любая экспансия имеет конечной, хоть и не декларируемой целью сексуальное порабощение.

Водитель пел. И с этим ничего нельзя было поделать. Только абстрагироваться.

– Так что тут у них сейчас с сексом на продажу? Мораторий? Надзор? Полиция нравов?

– Нет, конечно. Ну, то есть, проституция – дело незаконное. Но при здешней тотальной коррупции – вполне процветающее. А что до нравов, то в буддизме вообще другая сексуальная этика. Буддизм не осуждает. Он различает созидательное и разрушительное поведение. Первый путь приносит нам счастье, а второй ведет к несчастью. К примеру, если человек возжелал открытого, незащищенного секса с незнакомым партнером, он рискует заразиться чем-нибудь непотребным. Это – путь к несчастью. Но он не делает человека плохим. Это лишь вопрос личного выбора. Все упирается в мотивацию. Многие поступки людей мотивированы неудовлетворенностью. А неудовлетворенность – это такое состояние ума, которое неминуемо приносит проблемы.

Водитель пел, обгоняя по встречной. Рыдван кренился на виражах и надсадно взревывал издыхающими внутренностями.

– Ястребок, – ворчал Залевский.

– И что с ней делать? – спросил мальчишка.

– С кем? С чем?

– С неудовлетворенностью. Хронической.

– Ну, наверное, находить какой-нибудь созидательный способ удовлетворения.

Неужели он все еще думает, что взрослые знают ответы на все вопросы?

Парень уткнулся в телефон. Марин поглядывал на его сосредоточенное, подсвеченное экраном лицо и чувствовал нарастающее раздражение.

– Эй, мы тут вдвоем. Ты не заметил? И мы общаемся. Может, оставишь в покое телефон?

– Я почту проверяю. Вдруг есть приглашение?

Мог бы извиниться. Впрочем, кажется, это не в его правилах. До такой простой и очевидной вещи надо дозреть. А он пока отбивается по привычке.

– Если придет письмо, телефон тебе брякнет. Или звякнет, или свистнет. Какой там у тебя на почте рингтон стоит? Аллилуйя? Ода к радости?

– А вдруг я не услышу? Не отвечу сразу, они кого-то другого пригласят.

Как страшно ему, наверное, день за днем просыпаться с вопросом, состоится ли он, как жаждет ежедневного подтверждения (извне) тому, что он есть в желаемом качестве в специальном пространстве, в специальной системе координат, что его звездочка в этой системе уже намечена песчинкой, пусть и не светит пока ярко, но у нее есть место, и она ждет его каждодневных целенаправленных усилий запалить ее.

Марин уплатил две тысячи рупий за вход.

– Приглашаю. Угощаю.

Зал для лучшей акустики и шумоизоляции был облицован глиной. Ультрафиолетовые прожекторы удивительным образом меняли пространство и создавали световые рисунки на стенах. Клуб имел три уровня. Верхний представлял собой галерею с великолепным видом на Аравийское море. Пульт диджея с танцевальной площадкой находились на втором уровне. Залевский припомнил, что на третьем торгуют местными сувенирами в стиле хиппи. Туда не пошли, а, найдя уютный закуток, расположились с комфортом. Главное достоинство клуба помимо неоспоримых красот местоположения состояло, по мнению хореографа, в отсутствии знакомых и светских репортеров. Здесь можно было расслабляться и отрываться без риска увидеть себя поутру в непотребном виде в одном из «желтых» изданий. В Москве он был обречен на публичное одиночество. Конечно, там существовало, как и везде, закрытое сообщество таких, как он сам. И все было сто раз говорено-переговорено, обсуждено до скуки, до зевоты. Зато всегда можно было рассчитывать на поддержку этих людей, если таковая внезапно понадобиться. В разумных пределах, естественно.

Через некоторое время Залевский понял, что отрываться ему как раз совсем не хочется. Он наблюдал, как напивается его спутник, и жалел, что изменил свои планы на сегодняшний вечер.

Мальчишка извлек из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Марину.

– Я текст песни написал, – прокричал он сквозь грохот электронного микса.

Хореограф развернул загнутый по углам лист, теплый оттого, что на нем сидели, опасаясь, что ему не понравится и тогда придется как-то выкручиваться, чтобы не обидеть парня. Но то, что он прочитал, застало его врасплох. Конечно, о художественных достоинствах текста говорить не приходилось. В нем не было стройности и соразмерности. Хотя, как знать: возможно, он удачно ложился на музыку. Но это были мальчишеские откровения, нарочито грубые, вытекавшие из злободневного сексуального нетерпения: «Что мне со всем этим делать теперь?» Это было так не похоже на его лирику, звучавшую на сцене.

– Что это?! Тебя же девочки несовершеннолетние слушают! Это же дефлорация, а не текст! – кричал он.

Мальчишка запрокинул голову и закрыл глаза.

– Бедные барышни! – смеялся Марин. – Значит, телячьи нежности ты не любишь?

– Ну почему же – «не любишь»? Люблю, но меня расковырять для этого нужно, подобраться…

Залевский залпом допил свой виски, сгреб парня в охапку и прижал к себе. Что ж ты со мной делаешь, думал он. Почему я так остро на тебя реагирую? Он чувствовал, что парню хорошо и спокойно в его объятиях. Как будто он обрел защиту и опору. И это его разозлило. Сейчас он расквасится, разнюнится, и это сделает его слабым. А ведь ему предстоит штурм. Да и вообще хореограф не уважал слабых. Слабые люди его раздражали – никто не может позволить себе быть слабым. Быть слабым или сильным – вопрос личного выбора, а не судьбы. И вдруг он понял, что мальчишка спит. Как можно уснуть в этом грохоте? Когда парень станет частью его постановки, его артистом, всё изменится. Он станет для него материалом. И он не будет его щадить. Наоборот, он станет доводить парня до истерики, до боли. Потому что так нужно, потому что этого требует уготованная ему роль.

– Я тогда, после твоего выступления в клубе, посмотрел несколько видео. Это очень сильно, я до сих пор под впечатлением, – признался Марин на обратном пути, приноравливаясь к крутым виражам на извилистой дороге. Он прижимал парня к себе, пользуясь этими виражами, как бы оправдывающими его жест. – Но одна композиция…

– Я когда-нибудь на ней кончусь, – усмехнулся мальчишка.

Артисты, думал хореограф, – люди чрезвычайно тонкой настройки. Для многих из них творчество – разновидность психоза. Они не могут этого не делать. Если перестанут творить, то перестанут быть собой. И они ищут восприимчивого зрителя. Сколько звучит песня? Три-четыре минуты эмоционального надрыва. Так, чтоб прорубить стену, чтоб вломиться в чью-то жизнь и навсегда изменить ее…

Залевский повернулся к собеседнику и не поймал его взгляд. Тот витал где-то в своих мыслях. Марин понял, что парень не принял эту его руку. Он делал вид, что не замечает ее. Ну, что ж… Значит, еще рано.

– Скажи, как ты это выдерживаешь? Ведь есть же какой-то, природой заложенный, ресурс. И он – не бесконечен. Я бы даже сказал – обязательно конечен. Исчерпаем.

– Ты пойми, я не могу иначе: я не могу прикрыться театром, труппой, спектаклем, партнерами. Я – один. Когда иду на сцену, очень важно, чтобы никто не перешел дорогу. Потому что открывается туннель – только для меня.

Чего бы только Марин не отдал, чтобы увидеть его в этот момент – момент готовности взойти на сцену, чтобы открыться! Момент сосредоточенной веры в себя и в свою правоту.

– Я выхожу к зрителям, и у меня есть три минуты, чтобы они оставили здесь душу. Они мне нужны! Я не знаю, сработает это или нет. Я не знаю, что со мной может произойти на сцене… И у меня нет «скамейки запасных». Коллектив на сцене – энергетически намного мощнее солиста! Энергетический посыл в зал мощнее! Количественно мощнее. Разве ты не понимаешь?

Хореограф недоумевал. Неужели один исполнитель в состоянии накрыть публику столь же мощной энергетической волной, как и его труппа всем составом? Но он же помнил, он был свидетелем феномена – мальчишке это оказалось под силу. В тот момент, когда он пел для него лично. Или это была его индивидуальная реакция? Но ведь и его труппа не устояла… Вся полегла под этот голос, под его энергетику и страсть. И все же Залевский обиделся за свой театр. И вдруг он понял, что он сам – хореограф – ничто без танцовщиков. А этот малый – сам себе все. И в этом была принципиальная разница между ними. И это открытие сделалось для хореографа невыносимым.

– Это ты не понимаешь! В спектакле присутствует огромная ответственность каждого перед всеми! Нельзя подвести партнеров! – горячился Марин.

– Если с одним из твоих артистов что-то случается, ты можешь его заменить. Мне себя заменить нечем. Ты можешь заменить своих артистов, когда они выбьются из сил, на других – молодых и в хорошей форме, и театр твой ничего не потеряет. И ты ничего не потеряешь. А я у себя – один.

Залевский, конечно, тоже мог бы выйти к публике один, и – ничего бы не произошло. Даже если бы на него обрушился шквал аплодисментов. Всё, что он мог отдать зрителю – свои мысли, чувства, талант, он отдавал опосредовано, через своих артистов. А он мечтал сам ощутить ответную мощную энергетическую волну зала, которая возносила и питала его артистов. Но его творчество исчерпывалось идеями, воплощенными в постановках, поисками уникальной сценической лексики.

Марин заглянул ему в глаза.

– Ты же ловишь на самую дорогую наживку.

– К чему этот разговор? Ты же все понимаешь. Или ты меня на вшивость проверяешь? Я не только для публики это делаю. Это мои три минуты кайфа. Меня просто выносит эмоционально! И я не могу пропустить ни одного мгновения, чтобы быть счастливым. Я ради этого живу. Я готов за это отдать все!

– Все? – усмехнулся хореограф. – С тебя еще просто ни разу не спросили по-настоящему. Тебе еще не предъявили этот счет. Ты даже не представляешь, каким может оказаться это все!

– Ты уверен? Уверен, что не предъявляли? – парень смотрел на Марина с плохо скрытым раздражением. – А может, я только и делаю, что оплачиваю счета?

Хочу ли я знать цену, обозначенную в этих счетах, спросил себя Залевский и усомнился. Спросить означает необходимость что-то делать с ответом, брать на себя какие-то обязательства. Пожалуй, это было лишним. Вот конкретно здесь – лишним.

20

Еще одна влажная ночь. Она прошла в поисках остывшей части простыни под предательский скрип тахты, в бесконечном переворачивании подушки, и утром Залеский не был уверен, что вообще спал. Но обещания надо выполнять.

Лавка была непростой. Ее знали все старожилы побережья, а для новичков лучшим навигатором был их собственный нос. Уворачиваясь от докучливых продавцов и их «смежников» – загонщиков и прилипал, шли сквозь торговые ряды на запах.

– Ты должен выбрать такой аромат, который не только будет тебе нравиться и подходить, но и ассоциироваться с Индией, – инструктировал Марин. – Что-то запомнилось из окружающих запахов?

– Запах специй, моря и цветов на дереве у дома. Если не считать вони дерьма и дохлятины.

– Не будем считать, – согласился хореограф.

Дерево с белыми шапками соцветий влекло и самого Марина. В грозди цветов он видел танец – благоуханный шедевр, которому следовало учиться у природы. Изогнутые вокруг пестиков-фаллосов лепестки изысканных тел-танцовщиц дразнили хореографа природным совершенством. Ему никогда не достичь такой безупречности. Господь создал цветы в насмешку над потугами грубых человеческих тел достичь идеала. Увы, человеку доступны только жалкие копии. Никто не в силах тягаться с Творцом. Можно доискаться, как это работает, как оно живет и дышит, но создать живое не получится. Нужно хотя бы зерно. Но даже произвести зерно, чтобы из него потом родилась жизнь, человеку не дано. Ему все равно для этого понадобится исходный божий материал. И лебедь, воссозданный на сцене, пусть даже гениальной балериной, не лучше лебедя, сотворенного богом. Слабая кавер-версия, претенциозный ремикс. Такой же, как пейзаж или натюрморт, написанный с натуры художником. А он стремился к рождению новых смыслов через постоянное преодоление человеческой природы, через преодоление непреодолимого. Человек, в гордыне своей и невежестве считая себя венцом творения, пытается хоть отчасти побыть Творцом. Ведь это – величайшее из искушений и досаднейшее из заблуждений. Впрочем, ему, Марину Залевскому, хватало ума и чувства юмора, чтобы обставить свои творения как фарс. Трагическая буффонада! Мистерия изгнанников из рая! Дорого! Только для V.I.P.!

Не так давно в поисках природного языка тела, ритмов и пластики, не искаженных урбанизацией, хореограф занялся изучением праздничных обрядов малых народов, старался очистить их от наносов современности и последствий хронического алкоголизма. Все они, особенно ритуалы инициации мальчиков и девочек, оказывались гнусно лукавы, нечисты, насквозь фальшивы. Старшее поколение подвергало молодых испытанию стыдом и болью. Вот если бы эти обряды были искренне бесстыдны и радостно эротичны, тогда бы их можно было отнести к культуре тела и секса. Когда-нибудь он скажет и об этом.

– Попробуй найти аромат, который покажется тебе знакомым: одновременно здешним и родным, – наставлял неофита Марин. – Но при любом оттенке ты должен пахнуть собой, – вдруг спохватился он. – Читаться окружающими как ты сам. Ошибиться очень легко: когда ты вернешься в Москву, может оказаться, что это чужой запах. И тогда ты не сможешь им пользоваться. Произойдет отторжение.

– Да мне уже сейчас кажется, что я тут пахну как-то иначе.

– Так и есть. Кожа и волосы впитывают окружающие запахи. Особенно волосы. Поэтому будь внимателен. Ты должен найти такой аромат, который в Москве напомнит тебе не только Индию, но и все, что с тобой произошло здесь. И тебя самого в Индии. И немножко меня, – улыбнулся Марин. – Я ведь тоже часть твоей Индии.

Парень был незнакомо серьезен, целиком сосредоточен на процессе, как будто ошибка в выборе могла стоить ему жизни.

– Хочу предложить тебе порошок, – сказал Марин.

– Кокаин, что ли?

– Не надейся. Аюрведический. Вот этот. Если его высыпать в теплое эфирное масло, поучится паста. Ее нужно втереть в тело, но лучше, если это сделает профессиональный массажист. Это очень мощная штука, полезна тем, кто подвержен частым заболеваниям. В идеале, человек и природа должны находиться в гармонии. Если нарушается баланс между ними, человек заболевает. А эта процедура восстанавливает утраченный баланс.

– Вот это мне не помешало бы, – обрадовался мальчишка. – Хотя я не думал, что у моего личного ларингита или насморка могут быть такие роковые последствия. А оказывается, одним мохито можно нарушить баланс и мировую гармонию.

Он вернулся к прерванному занятию и умудрился выбрать единственный аромат, который читался как унисекс. Хореографа это не удивило. Он ждал именно такого результата, не помогая, не направляя. Решено было взять порошок домой, в Москву. Но местного массажиста все же посетили – парень горел желанием немедленно исцелиться от бесконечных своих простуд.

На специальном столе из цельного куска дерева лежал мальчишка. Жилистый человек, обозначенный на табличке при входе как тибетский знахарь, колдовал над телом и головой клиента, не прикасаясь, шаманя, производя пассы руками. Залевскому казалось, что парень впал в гипнотический транс. Хорошо, очень хорошо, думал хореограф, пусть он чуть-чуть расслабится, отдохнет от своей войны, от своего мучительного сиротства и горестей надуманного несовершенства. Но в этот момент, на самом пике размышлений Марина, парень поскреб зачесавшийся нос. Лекарь замер. Покачав головой, он возобновил процедуру, которая выглядела теперь несколько иначе. Он словно омывал голову клиента и вскоре перешел к прямому контакту. Теплая паста, которую он наносил на тело мальчишки, имела цвет корицы и пахла соответственно. Руки лекаря, казавшиеся поначалу тонкими и слабыми, способными только на пассы в воздухе, мощно двигались теперь по телу клиента по одному ему известным линиям. Залевскому захотелось узнать, что это за линии. Все сведения, касавшиеся тела, должны были непременно открыться ему во всей полноте. Это был не обычный массаж, которым он баловал себя тут каждый раз. Да и знахаря этого он видел впервые. Марину казалось, что он заряжает пациента какой-то неведомой силой, особой энергией, нажимая пальцами на невидимые, ускользающие от постороннего глаза точки и очерчивая незнакомые ему параллели и меридианы ребром ладоней.

По окончании сеанса знахарь обернул мальчишку чем-то вроде кашаи и, легко подняв, перенес на кушетку. Тот спал. Лекарь посмотрел на него и улыбнулся. А затем пригласил на массажный стол Марина. Да, было бы здорово прояснить картину на себе. Обучение в процессе, так сказать… Стол оказался теплым, как тело. Словно живым. Залевскому захотелось его обнять. Это была его последняя мысль, последнее впечатление до конца процедуры – хитрый лекарь отключил его сознание.

Залевский проснулся первым. Свет за окнами тускнел, в комнате курились благовония. Марин встал с массажного стола, на котором оставил его щуплый знахарь, и смотрел на спеленатого мальчишку. Его вдруг поразила какая-то райская отрешенность от мира в его лице и витающая улыбка, как будто он заново родился – теперь уже для счастья, для всеобщей любви. Он казался Марину нездешним, не земным.

Хореограф, ежегодно дававший перед Рождеством благотворительные спектакли в пользу детских приютов – как бы извиняясь за личное неучастие в процессе производства и воспитания, наслышан был от тамошнего персонала, что из десяти младенцев-подкидышей выживает один. И гибнут они не от недостатка ухода и врачебной помощи, а от физического ощущения своей ненужности этому миру. И сердобольные няньки помогают выжить тем, к кому особенно прикипели: приматывают младенцев к своим спинам, и носят их, чтоб они чувствовали человеческое тепло, чувствовали, что нужны кому-то. Наверное, этот малый постоянно ощупывает пространство вокруг себя в поисках тех, кому он нужен. Даже нажив поклонников и какое-то близкое окружение, он не верит, что они с ним – навсегда. Он копит людей впрок, про запас, как переживший голод набивает припасами кладовую.

Парень открыл глаза, словно услышал мысли Марина, завозился, пытаясь «распеленаться». Помощница массажиста внесла чай. Теплый, желтоватого оттенка напиток имел вкус незнакомый, не слишком приятный.

– Я не буду это пить. Рыбой воняет.

– Да, есть такой сорт чая, – вспомнил Марин. – Но думаю, что выпить стоит, если знахарь считает, что так следует завершать процедуру. Как тебе массаж, кстати?

– Столбы, столбы, столбы, провода, провода, провода, короткое замыкание.

Марин рассмеялся.

– То-то я думаю, что-то знакомое…

Покидая кабинет лекаря, Залевский увидел в приемной панно на стене. Как это он мог не заметить его при входе? Панно представляло собой карту мира, выполненную в традиционной индийской манере. Там не было границ и государств. Черт его знает, что отражала эта пестрая карта. Но почему-то сразу становилось понятно, что это именно карта мира – возможно, того мира, который доступен взору лишь немногих избранных. Например, взору тибетских знахарей.

21

Куда-то шел он по узкому ущелью, не поднимая глаз от дороги, вырубленной в скальном грунте, по камням, отшлифованным тысячелетиями и тысячами тысяч ног. За спиной слышал лязг цепей в такт шагу. Куда его ведут – мученика и страстотерпца? Кто идет за ним, и что там, в конце ущелья? Это он ведет кого-то или его самого конвоируют? То чувствовал жаркое встречное дыхание надвигающейся пустыни, то слышал дальний плеск реки. Он точно знал, что на него смотрят, но не показывал виду, не поднимал взгляд на стоящих наверху, наблюдающих за ним, чтобы они не заметили в его глазах страх или растерянность. В звоне цепей ему уже слышался нестройный цокот копытец и мерзкое хихиканье. Кажется, его обстреливали жеваными бумажками из трубочек, толкали палками в спину, задирали его рубище и еще что-то вытворяли с ним – непристойное. Он не мог, не должен был привести эту свору в свой сад. Может, утопить их в реке? Сбросить с моста? И вдруг обнаружил, что это он сам прикован к ним грохочущими цепями. И свора была своя – его собственная. Вскормленные им самим бесы вели его на заклание. Значит, ему предстоит погибнуть в бурном потоке вместе с ними. Но он не готов! У него еще столько планов на эту жизнь! Чего они хотят от него? Может, получится с ними договориться? Он вступил на шаткий подвесной мост над бурным потоком, как восходят на эшафот – с глупым и отчаянным вопросом: ну как же так? За что? А те, кто шел позади, раскачивали хлипкую переправу, и он хватался за канаты-поручни, до крови сдирая ладони…

– Просыпайся! Тебе тоже сняться кошмары? Я тебя сейчас спасу. Как насчет искусственного дыхания? – смеялся мальчишка, обнимая его.

Этот человек – одна сплошная провокация. Марин закрыл глаза и почувствовал, как возвращаются те – глумливые. Он отшвырнул мальчишку, бросился к своей сумке и, нашарив блокнот, лихорадочно записывал, чтоб не забыть, не пропустить ни одного эпизода и ощущения своего сна. Он жертвовал в этот момент явью? Нет, парень смеялся. Смех убивает трепет. Но теперь он был уверен, что все придет. И нужна ему была теперь любовь. Только так. На меньшее он не согласен.

После завтрака отправились к священному баньяну. Было ветрено, и над головами слышался отчетливый шорох древнего спрута.

– Слушай, мне кажется, что эти щупальца тянуться ко мне, – нервно смеялся экскурсант.

– Это не щупальца. Это воздушные корни. И что в них может быть страшного? Это же фикус. Ну да, большой. Гигантский.

– Да это целая роща! – парень задирал голову, силясь разглядеть верхушки зарослей, уходящие в небо. – Я уже чувствую себя грибом.

– Это не роща. Это одно дерево. – Хореограф замолчал, пораженный очевидностью внезапно возникшего образа. – Чтобы стать чем-то значительным, надо иметь много корней – земных и воздушных, – сказал он.

– Ты сейчас о чем? – мальчишка с интересом смотрел в глаза Залевскому. Но в тени священного дерева бодхи хореограф оказался не готов проповедовать, говорить о дуализме в ключе духа и материи, о метафизике земных и воздушных, а точнее, – духовных корней в жизни человека.

– Да так, о своем. И немножко о твоем. Кстати, местные считают, что под священным баньяном можно курить чилом без опасений быть пойманными полицией. Обычно тут полно бесстрашного народа. В Индии бытует мнение, что принимать наркотики гораздо безопаснее, чем принимать все близко к сердцу.

То и дело им попадались сидящие вокруг ритуальных очагов навсегда застрявшие здесь хиппи и местные странствующие монахи, охотно позирующие фотографам. Возносились к кроне баньяна старые культовые мелодии, и запах тлеющих в костре головешек не мог перебить другой запах: курили трубку, наполненную смесью табака и чараса.

Вечером, после чрезвычайно насыщенного впечатлениями дня мальчишка манерным жестом бывалого бросил на резной пальмовый столик два косячка.

– М? – он поднял бровь.

– Где ты это взял?

– Купил.

– Зачем? Захотелось острых ощущений?

– Наоборот – расслабиться хочу.

– Понятно, – скривился Залевский. – «Пойдем со мной в никуда, и я покажу тебе нечто особенное». Курить наркоту вредно!

– Пить тоже, а умирать здоровым жалко.

– Что ж ты так спешишь жить и умирать? Я не думал, что мои слова под баньяном ты воспримешь так буквально. И часто ты расслабляешься подобным образом?

– Нет. Попробовать хочу. Где еще, если не здесь? Послушай, в рай попадают за такую цену, которую я не готов платить, – разозлился мальчишка. – Я склонен грешить. Мне это нужно!

Марин дотянулся до косячков и растер их в пальцах.

– Ты, может, подумал, что в Индии легалайз? Здесь за наркотики так же сажают, как и у нас. А бывает, что и подставляют туристов: сначала продают, а потом инсценируют арест с выбором «деньги или свобода». К тому же тебе наверняка всучили товар низкого качества. Тут надо знать, у кого покупать. Ты для них – «фреш чикен» – бледнолицый богатый дурачок. Обмануть «фреш чикена» – дело чести каждого смышленого торговца.

Парень выглядел раздосадованным: он оказался белым болваном, лохом, которого с легкостью может обмануть любой местный прилипала – из любви, вероятно, и во славу Высшего Промысла.

– Я так и не смог расслабиться. У меня внутри вращается маховик. Я хочу его остановить. Хоть на время, – сказал он.

Марин видел, что у него подрагивают руки.

– Да уж. Шанти тебе не светит. Ну и мне по этой причине, – вздохнул Залевский. – Ты пойми: есть понятие гигиены. Оно относится не только к телу. Речь о внутренней гигиене. Духовной. Хочешь расслабиться, хочешь научиться управлять своими эмоциями – поедем завтра к йогам. Или в ашрам. Будем медитировать.

– В смысле медитации меня устроил бы тантрический секс, – нагло заявил мальчишка. – Где его тут практикуют? И уж если говорить о внутренней гигиене, то я не хочу никакого вмешательства извне. Я – это я. И давай так: я не курю гашиш, а ты не тащишь меня к йогам и в ашрамы.

Залевский почувствовал угрызения совести. Ему вдруг стало тошно от собственного лицемерия. Какого черта он ломает комедию? Он и сам, приезжая сюда, употреблял местные смеси. Да и не только здесь. В Москве, когда необходимо было расслабиться, отпустить себя, когда возникало ощущение исчерпанности, и подступал страх ее необратимости, приходило желание накачать себя. И он накачивал. У него слишком мало времени для поиска свежих впечатлений, да и впечатления не всегда срабатывали. В какой-то момент своей жизни он понял, что человеку, который целиком вкладывается в творчество, отдает себя без остатка, требуется восполнять затраты, обновлять и питать свой внутренний ресурс, стимулировать процесс. Самозавод с сорванным стартером. Поэтому их иногда находят мертвыми. Так и пишут в новостях: такой-то найден мертвым в своей квартире, причины смерти выясняются. А теперь он морализаторствует, боясь потерять контроль над собой. Впрочем, сейчас самым мощным наркотиком был для него этот малый. Марин осознал, насколько плотно он «подсел».

– Может быть, мне нужно что-то другое. Может быть, просто человеческое тепло.

И что я тут должен сделать, подумал в раздражении Залевский. Посадить рядом? Обнять за плечи? Как в этом мире выражают тепло? Он мог бы. Но отдавал себе отчет, что это кончится тянущей болью в низу живота. Не дождавшись отеческой ласки и дружеской поддержки, парень сказал:

– Я скучаю по своим девочкам. Мне их не хватает. И с Инкой что-то не так.

– Что не так?

– Не знаю. Бесится.

– Ты все-таки влюблен в нее?

– Нет. Это что-то другое. Она – моя женщина.

– А я думал, все три – твои, – Марин изобразил крайнее удивление. – Почему ты живешь с ними? Почему не один? Из экономии?

Наверное, от мальчишки не укрылось его состояние. Но он предпочел сделать вид, что не замечает. Быть может, чувствовал себя виноватым из-за наркотиков. Ответил спокойно.

– Это квартира моих друзей, за нее не надо платить. И я сам их позвал. Мне хорошо с ними. Они очень красивые, ты же видел. И я не могу один. Мне нужно, чтобы рядом был кто-то свой, кто может меня поддержать, когда мне плохо. Иначе я могу натворить глупостей.

Человек, который имел смелость открываться перед публикой, боялся себя? Боялся остаться наедине с собой, своими грехами, страхами и обидами? Напрасно… Он просто еще не вкусил прелести одиночества, не постиг могучую энергию его недр и русл, подумал Марин и тут же одернул себя: мальчишке просто нужно, чтоб вокруг него прыгали и суетились. Чтобы ухаживали за ним. Его тянет забыться в ночном клубе, накачаться спиртным не по возрасту и почувствовать драйв веселой ночи. Ему нужно видеть подставленные руки, способные подхватить и утешить, когда он сорвется. Короля играет свита. А «король» мутит сейчас, ловко бьет на жалость!

Залевский понимал, что это не так, или не совсем так, но злился и ничего не мог с собой поделать. На память пришел давний и неоконченный разговор с самим собой: творческий человек должен быть одинок. Это не значит, что ему следует физически удалиться от мира, стать отшельником. Это значит, что ему требуется свой обособленный мир, где бы он мог остаться наедине со своим сознанием. Ему предстоит разгрести завалы внешней среды у порога и войти в себя. Что там в нем самом? Не исключено, что там пустота, и он все это время лепил изделия из того, что разгреб – из залежей чужих знаний и чужого опыта, чужих чувств. Но ведь ничто не рождается само по себе. Все рождается от соприкосновения с чем-то, внутреннего с внешним, привнесенным. Вызов – отклик. Или это – поверхностное? Не исключено, что Создатель заложил в человека нечто такое, до чего не каждому по силам докопаться. Может, оно и есть самое главное? Иначе ради чего Он снабдил человека разумом если не для познания себя? А может, это скрытое не богом заложено, а возникает от привнесенного: рождает ощущения греха? Да, нечто врожденное (то, что называют талантом, например), а затем оплодотворенное… грехом. Ощущение греха – побудительный мотив? Кто-то уходит пестовать свой грех в монастырь, а кого-то он выносит на сцену, на люди, чтоб простили и тем спасли. Освободили. Нет, он не готов обсуждать это с парнем.

– Слушай, Инка же – дылда. Ей тебя хватает?

– Не жаловалась, – мальчишка посмотрел на хореографа, и тот осекся. Ему показалось, что парень понимает все, что с ним происходит. Ему стало неловко.

– Ладно, вали спать. Я еще почитаю.

– А можешь вслух? – мальчишка засмеялся. – Мне никогда не читали вслух. Правда, я рано научился читать. Но мне хотелось… Сказку на ночь.

– Может, мне еще усыновить тебя?

– Усынови! Я не против, – развеселился мальчишка.

Боже, во что он вляпался? Это было мучительно. Да, «ад – это другие». Как простить этому человеку его молодость, его невольное коварство, чтобы он перестал быть для Залевского адом?

22

– Есть книги, с которыми надо оставаться один на один. Иди, свою читай.

Марин видел у мальчишки новенькую книжку-пустышку в мягкой обложке, наверняка прихваченную наспех. Он никогда не стал бы тратить время на что-то подобное. У парня другой культурный фон, и продукт он предпочитает облегченный и потому легко потребляемый.

– Я не люблю книги, в которых авторы открытым текстом пытаются учить меня правильно жить, – бросил он. – Набор банальных сентенций и убогое морализаторство. Гораздо интересней, когда автор пускает читателя в свой мир. Реальный или придуманный. То, что человек придумывает – это ведь тоже он. А если он может найти достойный художественный образ, художественную форму выражения себя, значит, он талантлив.

– Для кого-то это школа жизни. Меня и сериалы многому учат. Особенно семейные.

– Ты серьезно? – Залевский засмеялся.

– А если человек еще только познает мир? Ему же нужны хоть какие-то маяки? Туда он рулит или не туда…

– Ты учишься жизни на сериалах, что ли?

Залеский видел, что мальчишка обиделся на иронию, прозвучавшую в вопросе, но пытается не показывать виду.

– Они теплые. Они приносят мне ощущение семьи. Иногда мне даже хочется быть среди них, среди этих персонажей.

Конечно, семья, призванная научить человеческим отношениям, не справилась. Вот и учится, на чем попало, досадовал Марин. Эх, связался черт с младенцем!

Он выволок кресло-качалку на веранду, парень вышел следом и устроился на перилах. Полосы лунного света сквозь тени пальмовых листьев пересекали его нежное лицо. И Марин подумал, что мог бы любоваться им бесконечно. И у него будет на это еще уйма времени. Ему хотелось быть повязанным с этим человеком чем-то большим, чем интеллектуальные беседы при луне, чем-то тайным, непроизносимым, что читается во взгляде. А пока…

– Лучше бы ты, например, Педро Альмодовара смотрел. Это хоть имеет непосредственное отношение к искусству. А жизни ничто не научит. Нет таких учебников. Есть чей-то горький или сладкий опыт. Но совсем не факт, что он тебе пригодится. Горький опыт может, конечно, от чего-то уберечь, а может испортить вкус жизни.

Хореограф говорил из одного только желания говорить правильные вещи, не вдаваясь в подоплеку поступков и интересов собеседника, не особо задумываясь над мотивами его выбора. Он намеревался принести некую пользу, пусть даже умозрительную, но непременно нацеленную на формирование хорошего вкуса. Потому что надо учиться на лучшем.

– Твой Педро – садист, – неожиданно ответил мальчишка. – Он получает удовольствие от чужой боли. Его вдохновляет чужая боль.

– А что должна вызывать чужая боль?

– Сопереживание хотя бы. Я, во всяком случае, на это надеюсь, когда пою.

– Почему ты на это надеешься? Чужая боль вызывает любопытство у публики и страх, наверное. А творческий человек исследует ее, преобразует в художественное произведение. Боль, страдания – неотъемлемая часть душевных переживаний человека. Все лучшие образцы мирового искусства – великие трагедии – имеют в основе чью-то боль.

– Чужую, заметь. Тебя это не удивляет? Они, как убийцы, вглядываются в глаза своих жертв в поисках предсмертного ужаса. С исследовательской целью. Ты находишь это нормальным? Если бы человек писал, снимал кино или пел о своей боли – это было бы честно. А мусолить чужие страдания, чтобы зарабатывать на этом деньги и славу – это мерзко. И получать от этого удовольствие я нахожу противоестественным.

– То есть, шедевры мировой драматургии для тебя ценности не представляют?

– Если я знаю, что автор сам прошел этот путь и пишет о себе, я верю ему и сочувствую. И учусь у него. Но таких мало.

– Потому что далеко не каждый страдающий способен воплотить свою боль в произведении искусства. Ты предлагаешь выбросить из репертуара театров «Медею»? «Короля Лира»?

– А какой смысл в бесконечных постановках этих произведений, если люди обсуждают только, кто лучше сыграл Лира: вот этот артист или тот, которого они видели в этой роли в другом театре в прошлом сезоне?

Хореограф в тот момент не нашел аргументов в пользу своей точки зрения, хотя чувствовал внутренний протест. Он решил высказаться предельно ясно.

– Послушай, я не оцениваю произведения искусства с точки зрения честности автора. Для меня главный критерий: скучно это сделано или не скучно. И если чья-то честность мне скучна, если она меня как зрителя не занимает, то кому нужна эта честность? Искусство – это вообще обман. Это – понарошку. Прямое подражательство жизни скучно, а если это ловкий обман, талантливый, если найден удачный ход, хорошая идея, то возникает художественный образ, метафора. Когда-то Врубель сказал о передвижниках, что они низвели искусство до уровня публицистики. Понимаешь, что это значит? Они вплотную приблизились к прямой передаче происходящего, оценочной к тому же, вроде эпического полотна «Арест пропагандиста». Назидательно и скучно. А у Тарковского, например, каждая сцена метафорична и глубока. И в ней есть честность творца. Он пережил это на уровне ощущений. Творцам – дано. Художник не должен быть моралистом.

Залевскому захотелось сделать парня таким же литературным гурманом, каким был сам. Разделить литературные яства с равным искушенным сотрапезником. Ах, каким увлекательным был для него самого процесс открытия и постижения настоящей литературы! Как манило тайной каждое незнакомое слово! Ему несказанно повезло с наставником и проводником в этот мир. Он помогал Марину преодолевать высокий порог вхождения, улавливать внутренний ритм текста. Он научил отличать пустое от полного – когда простые, казалось бы, слова и действия, выстроенные в определенной последовательности, рождали новый удивительный смысл, даровали его воображению новый взгляд и насыщали новым опытом. Он был талантлив – его проводник. Но самому Залевскому не давалось руководство подобного рода. Его опыт и опыт мальчишки не суммировались и не умножались. Эти разные опыты разделяли их. Быть может, новое поколение не так слепо доверяет авторитетам, как доверял он, выросший и выученный на признанных шедеврах классики? Или эти мальчики и девочки вообще свободны от авторитетов и ждут от искусства чего-то совсем другого? Они хотят, чтобы с ними разговаривали от первого лица? Делились сокровенным, пережитым, собственной болью или счастьем? Ну что ж, он, пожалуй, попробует. Когда-нибудь. От первого лица. Будет ли только готов к его откровениям зритель?

23

Парень выкладывал в сеть фотографии, сделанные Залевским – еще те, первые, до взрывоопасного фотосета. Радовался, что поклонники любуются, благодарят за то, что он, практически, взял их с собой в путешествие. Марин поглядывал из любопытства в монитор.

– У тебя на этом фото молния в ширинке черная на белых джинсах. Внимание отвлекает от лица, – сделал он замечание.

– Да? Ну, пусть будет – для огонька! – засмеялся мальчишка. – Такой пейзаж, а они на моей ширинке залипли.

– С чего ты взял?

– Ну, ты же залип.

Залевский смутился.

И вдруг, читая комментарии, парень болезненно поморщился и даже непроизвольно дернул головой, словно не мог поверить в то, что видят его глаза.

– Что? – спросил Залевский.

– Инка обстебала.

– Первый раз, что ли? Да ты и сам ее не щадишь.

– Есть разница – в своем кругу говорить или писать в Сети. Я же публичный человек, медийное лицо.

Залевский сунул нос в монитор.

– Ну да, гадость. А можно подумать, что тебе мало гадостей пишут.

– Видишь ли, одно дело, если бы о моем теле написала какая-нибудь левая девушка, а другое – когда пишет девушка, с которой я сплю.

– Жестко получилось, – почесав затылок, согласился Марин, ни капли не расстроившись на самом деле. Он же не сказал: «которую я люблю». Не исключено, что в этом как раз и все дело.

Парень смотрел в окно, на лице его читались обида и разочарование.

– Свои не должны подставлять. Я же им доверяю… Послушай, я хочу выпить. Пойдем.

Конечно, от своих – больно. Родной рукой да по медийному лицу… Интересно, каково это – взрослеть у всех на виду, под пристальным вниманием тысяч чужих людей? Впрочем, не драматичней, чем стареть, думал Марин. И они следят за тобой, с удовлетворением подмечая каждую морщинку на бесстыдном хайрезе папарацци. Плевать. Зато в сакральной книге – в каталоге тонких материй мира – ты есть, а их нет. Не говоря уже о земной «аллее славы». А он, этот мальчик, – восходящий. Восходящие особенно чувствительны к публичным трепкам. Особенно – от своих. Он еще не научился прощать, признавать за другими право на ошибку. Он пока считает, что ему больнее всех.

Шли гребнем пригорка мимо ложбины, в которой копошились черные свиньи. И совсем не хотелось думать о том, чем они там питаются. Когда-то это зрелище произвело на Марина столь сильное впечатление, что он зарекся заказывать в местных ресторанах свинину, которая считалась у местного немусульманского населения деликатесом.

В ресторанчике он взял крепкий кокосовый фени и провозгласил ритуальное его распитие. Мальчишка морщился, но пил.

– На шампунь похоже.

– Так ты ее все же любишь?

– Инку? Не знаю. Нам было хорошо вместе. Мне так кажется. А что, между мужчинами действительно принято обсуждать своих женщин? Я просто не в курсе. У меня практики общения с ними не было. Ты уже третий раз задаешь этот вопрос. В чем дело? Она тебе нравится?

Залевский был уверен, что Инна ревновала мальчишку к нему, Залевскому, злилась, поэтому и была так огорчительно ядовита. Она же не маленькая девочка. Наверняка догадалась о чувствах Марина и не знала, как поведет себя парень.

– Мне попалось одно твое интервью, ты говорил, что у тебя есть девушка, но это – не любовь. Подозреваю, что ее это оскорбляет – публичное заявление о том, что ты ее просто используешь. Ни одна женщина такого не простит. Ты ведь ее тоже не на помойке подобрал. Она – красива, она музыкант, концертирующий, насколько я понял…

– Я же не с музыкантом сплю, а с девушкой.

– Ну, так и она не публичному человеку это пишет, а своему ммм… бойфренду.

– На моем публичном сайте?

Залевский, конечно, никогда не признался бы, как сильно его задевают отношения парня с его девушками. Он подсознательно искал брешь. Искал способ расширить границы его чувственного восприятия, оказаться внутри этих границ и увести его однажды в свой тайный сад.

– Я сильнее ее, и она это знает, – зло бросил мальчишка.

– То есть, ты можешь сильнее обидеть ее, чем она тебя?

Конечно, Залевский так не думал, но ему вдруг захотелось уколоть парня, и он понимал, что причиной тому была ревность.

– С каких фигов такие выводы? – разозлился мальчишка. – Я совсем не то хотел сказать… Боже, ну почему это опять со мной происходит? Я, конечно, загоняюсь иногда по пустякам, но я ненавижу терять людей, которых впускаю в свою жизнь, подпускаю к себе так близко! Скажи, почему так: сначала вы не можете друг без друга ни часа. Отлепиться не можете друг от друга. Не потому что любите, а потому что вам очень круто вместе. Вы на одной волне! А потом что-то происходит. Например, вдруг узнаю, что близкий человек делился с кем-то моими секретами. И я перестаю доверять. И вроде не такие уж были глубокие чувства – просто привык к человеку. Но все равно разваливаюсь на части и долго не могу себя собрать. Черт, я же привязчивый! Мне сразу кажется, что человек уже мой, что он поймет мой юмор и все такое.

Хореограф испытывал уже не ревность, но печаль. Думал: как жаль, что близкие руки вновь покидают мальчишку. Удивлялся странному: почему ему подумалось не "люди", а «руки»? Откуда эти "руки"? Козни подсознания.

Наверное, выбрав человека, этот парень стремился привязать его к себе. Повязать доверием, секретами. Ну, что ж… коварно, но в то же время рискованно. Или это происходило от неопытности? Преднамеренный риск или ошибка?

Его только удивляло, что мальчишка находил поводы обижаться на него. Он, Марин Залевский, стоял так высоко в общественной Табели о рангах, и при этом был столь толерантным, гладким, как отполированное руками верующих колено золоченого Будды, что с ним совершенно невозможно было поссориться.

– Может, ты иногда теряешь чувство меры? У каждого ведь своя мера дозволенного – того, что он может позволить сотворить с собой. Но если ты человеку дорог, и он ничего от тебя не хочет, то он и поймет, и простит, и не отвернется.

– А так бывает? Бывает, чтобы тот, кому ты дорог, ничего от тебя не хотел?

Дьявольский вопрос! Разрушительный… Он, Марин, по кирпичику выстраивает их отношения, а этот малый разом взрывает фундамент! И все же он попытался спасти хлипкую постройку.

– Некоторые вопросы лучше не задавать. Даже самому себе.

– Марин, не прикидывайся: тот, кому ты дорог, хочет от тебя всё – всё, на что ему хватит воображения. Как минимум, всего тебя. Или меня. Ручного, послушного, чтоб я кололся в стыдном и плакался, что обижают, чтоб можно было поучать и наказывать за своеволие, но чтоб непременно стремился ввысь, чтоб можно было гордиться и не стыдиться показать знакомым, а еще наряжать, раздевать, целовать… секс-игрушку с кнопкой «play»: хочешь – трахаешь, нажал на кнопку – поет.

Марину показалось, что перед ним с грохотом упала роллета и закрыла манящую витрину.

24

Он балансировал на канате над пропастью, удерживая равновесие при помощи длинного шеста. Не совсем понимал, зачем делает это: то ли ради публики, купившей билеты на зрелище, то ли потому, что это был единственный способ преодолеть пропасть и перебраться на другую сторону. Что за пропасть? И что на той – другой – стороне? И вдруг на один конец шеста села птица и запела. Теперь ему требовались дополнительные усилия, чтобы сохранять равновесие, но райское пение птицы заворожило его настолько, что он не решался согнать ее. Надо только перехватить шест, чтобы компенсировать вес птицы, догадался Марин. Он потихоньку двигал руки на шесте, но внезапно вместо пения раздался глумливый смех, птица начала раздуваться, набирать вес – Марин едва успевал перебирать руками шест. А потом эта подлая тварь взлетела. И Марин, потеряв равновесие, сорвался с каната и полетел вниз. Летел медленно, будто с парашютом. И видел мир внизу: бесконечную полноводную реку с притоками, рассекающими леса и города, видел смутно знакомые улицы и площади, людей, себя посреди площади, почему-то в балетной пачке и на пуантах, свою смеющуюся труппу, множество папарацци, изготовившихся запечатлеть то ли его афронт, то ли его смерть. Смерть… Пусть она придет к нему не шмяком, а поцелуем… Вот так… как сейчас…

– Черт, как у тебя быстро щетина растет!

Марин не решался открыть глаза.

– Ну, я же говорил, что не сработает! Только хуком в печень! Ты там ужасы себе крутишь, что ли?

– Там ужасы крутят мной, – ответил, наконец, Залевский и открыл глаза. Возле него сидел мальчишка, держа наготове его блокнот и ручку.

– На, запиши, что тебе снилось, а-то забудешь.

– Для прелюдии, пожалуй, несколько цинично, – укорил Марин и поплелся в ванную.

После пляжа сидели на полу за низким столиком, на засаленных подушках аутентичного, не европеизированного кафе. Ждали заказ.

– Ты должен рассказать мне что-нибудь стыдное о себе, – нахально заявил хореографу мальчишка.

– Должен? С чего бы это? – напрягся Залевский, не любивший подобные игры.

– Шучу, – засмеялся собеседник, глядя на недовольного Марина.

Ему, вероятно, хотелось поговорить о сексе. Именно о сексе. Но только – поговорить. Детский лагерь после отбоя! Но почему в контексте стыдного? Еще был полон мифов на этот счет? Залевский никогда бы не назвал все, происходившее в его спальне, стыдным. С девушками – возможно, скучным, да, но с мужчинами это всегда был яркий опыт – хотя бы по причине значительно более сильных ощущений.

Не найдя понимания и отклика, мальчишка взялся за яблоко, заботливо очищенное Марином от кожуры филигранно срезанной спиралью.

– С древа познания стыда?

Залевский разозлился, бог знает почему, хотя с самого утра его грудь теснилась нежностью, странной готовностью служить и потакать – за тот бесстыдный утренний поцелуй.

– Лучше ты мне расскажи что-нибудь.

– Стыдное?

– Ну, например.

– Про секс?

– Именно, – кивнул Марин, еще сердясь. – Про первый облом!

Залевский заподозрил, что обмен личным «стыдным» – некий дворовый залог дружбы и верности: ты знаешь про меня, я знаю про тебя. Мы повязаны. Это раньше, когда сердца были храбры, восторженны и почти невинны, а сознание не отягощено знаниями про ВИЧ-инфекцию и гепатит, дружбу скрепляли кровью, как Том Сойер и Геккльбери Финн. А теперь, стало быть, – стыдом.

– Ладно, расскажу, – согласился собеседник. – Про яблоко познания облома. Однажды, в пору моей юности, в мои младые годы, – парень свел глаза к переносице, – к соседям приехала на каникулы их родственница – очень красивая девушка, очень секси. Я влюбился страшно! А главное – я видел и ее интерес к себе! Я так остро это переживал! И вот, как-то на вечерней заре мы сидели под яблоней. Помню запах остывающего сада… Сидели так близко, что касались друг друга – плечом, рукой, ногой. Ели одно яблоко. Из моих рук. Она откусывала, потом я… Сок на губах… Это был почти секс! Я умирал от блаженства… И вдруг она сказала, что любит яблоки с болячками. Знаешь, такие бородавки шероховатые? Она сказала, что болячки – сладкие. Меня весь вечер рвало. Ну и больше никаких сексуальных позывов не возникало. Хорошо, что она скоро уехала.

Он улыбался. Залевский спросил:

– Она была старше тебя?

– Они все были старше меня. Я в ровесниц не влюблялся.

– Почему?

– Они были э-э-э… недостаточно женщины. Я дружил с ними.

А сам он, значит, чувствовал себя мужчиной в полной мере… Настолько, что его угадывали, чуяли взрослые барышни, которым надлежало влюбляться в мачо.

Залевский смотрел на парня и думал о том, что в его нежном возрасте бурлящих гормонов вопрос секса стоит двадцать четыре часа в сутки. И этот "стоящий вопрос" добавляет блеска глазам и шарма жестам.

– А в мужчин ты влюблялся? – задал Марин вопрос, гирей висевший на языке.

Несколько секунд – целую вечность – Залевский не знал, куда деться от его взгляда. Но ему достало воли не отвести глаза.

– Это – другое, – ответил мальчишка.

Какое «другое»? Вечные поиски «отца»? Марин не стал уточнять. Он не мог найти в себе никакого отца.

Блиц не удался. Залевский видел холостые обороты механизма их отношений: мальчишка наступал, отступал, открывался и захлопывался, ждал от Марина чего-то – возможно, понимания и сочувствия. Но чувства в Залевском возникали совершенно иного рода, и вожделенное со-чувствие не давалось им обоим. Демаркационная линия так и не была до сих пор преодолена ни одной из сторон. Оба как будто подозревали противника в возможности некорректной жертвы, рассчитанной на ошибки защищающейся стороны. Но хореограф уже находил свою позицию патовой – шах еще не объявлен, но отчетливо проступила невозможность сделать следующий ход.

Заказ все не несли. Здешний персонал, в полном соответствии с традиционным индийским мироощущением, никуда не спешил. Мальчишка вынул из кармана свой смартфон и углубился в сеть.

– Прикинь, – удивлялся он, – кругом нищета и помойка, а вай-фай – под каждым кустом. А у тебя есть личная страница в какой-нибудь соцсети?

– Только этого мне еще не хватало! – закатил глаза Залевский.

– Марин, ты мыслишь архаично! Сеть – это огромные возможности для пиара. Хочешь, я помогу тебе создать аккаунт хоть в одной? И мы там зафрендим друг друга. Совершим акт сетевого дружбосочетания. Ну что ты морщишься? Я тебя уверяю, от этого будет много пользы! Ты там найдешь кучу своих друзей и коллег – будешь в курсе их жизни и творчества. Поклонники набегут…

– У меня нет времени заниматься этим.

– Чем «этим»? Продвижением себя? Привлечением зрителей в свой театр? Почти вся твоя публика сидит в сети. Ты можешь обращаться к ней напрямую, а не через журналистов и таблоиды.

– У меня для этого бывают творческие встречи.

– Да-да, фанки, – засмеялся мальчишка. – Я же говорю о миллионах пользователей по всему миру. Слушай, какой ты дремучий!

– У меня в театре кто-то этим занимается. Продвижением в сети.

– Да они же тебя живого хотят! Пощупать! – он засмеялся. – Давай, я тебя зарегистрирую! Напиши свой мейл. Пароль вбей, только запомни. Я тебе на аву твою любимую фотку поставлю. Или хочешь другую? Подожди, я сейчас ссылку на тебя дам. О! Видишь, уже нашли и лайкают. Рады, что ты появился!

– Я не понял: кто все эти люди?

– Может, поклонники, а может, просто любопытствующие. Нажми на тех, кто подписался на тебя, глянь их страницы.

Более всего поразила Залевского готовность людей открываться перед всем миром. Мальчики и девочки писали на разрыв, навзрыд, наотмашь, поправ все правила приличия. Читая откровения своих подписчиков, хореограф всё более удивлялся этому поколению. На своих страницах они признавались кому-то в любви, страдали от невозможности быть рядом с любимым человеком, сами над собой смеялись, чтобы не плакать. Да и плакали тоже. Иногда всё это было приправлено отчаянным матом и непристойными фото, которые каким-то волшебным образом вплетались в настроение, добавляя соли и перца. При этом каждый был на своей волне, на своей войне.

– Что это за дурдом? Ты куда меня вписал?

– Не обращай внимания. Это просто подписчики. Каждый самовыражается, как умеет. Но могут стать и зрителями, и поклонниками. Добавь себе того, кто понравится. Можешь начать с меня, – мальчишка улыбнулся. – А теперь найди своих знакомых. В поиск введи. Ну вот же строка. И поищи профессиональные сообщества, отечественные и зарубежные. Будешь в курсе всех новостей. Вот, я тебе прислал уже несколько ссылок в личку.

Залевский ковырялся в соцсети, стараясь разобраться в незнакомом интерфейсе, ворчал, что эдак человеческие отношения, пожалуй, скоро могут свестись к обмену ссылками.

25

– У меня уже все грязное, – объявил парень. – Мне не в чем выйти в люди.

– Здесь в ходу набедренные повязки. Это очень красиво. У меня есть. Хочешь, я тебе повяжу? – предложил хореограф, и услужливое воображение моментально нарисовало ему волнующую картину. На сцене такое действо могло иметь несколько значений: и метафору, и откровение плоти. Горячо! Ах, как горячо…

– Себе повяжи, – безжалостно вывел его из творческого и чувственного транса мальчишка.

Себе? Ну, что ж, и эта картина показалась хореографу заслуживающей внимания: она виделась ему воплощением смирения и покаяния. Но обязательно остро сексуальной визуально. Потому что смирение и покаяние Залевский считал временным маневром лукавого сознания.

– Сегодня суббота? – уточнил Марин. – Ладно, поедем в Арпор. Там по субботам очень колоритный ночной базар. Я тебе что-нибудь куплю.

– Да мне не в чем ехать! Рубашки и майки все грязные.

– Возьми мой молочный джемпер. Он тонкий. Не жаркий.

– Моло-о-о-очный, – передразил мальчишка. Почему не сказать – «белый»?

– Какого цвета моя сумка? – спросил Марин.

– Черная.

– Вот! А опытные ткачи, к примеру, различают до сорока оттенков черного. Но оттенки различимы, только если на черное падает солнечный свет.

– Забавно… – поднял брови мальчишка. – Я верю. Я даже думаю, что не бывает идеально черного. Черный всегда окрашен чем-то конкретным – кровью, например: своей или чужой. Серостью, коричневостью, гнильцой, несчастьями… Или наоборот – черноземом, из которого рождается живое. Отсюда оттенки. И только Черные дыры во Вселенной – идеально черные. У Вселенной нет человеческих пигментов натуры, чтобы оттенить черное. Черные дыры можно принять за эталон. Эталонный черный – пустота! Самое страшное – пустота.

– Тебя пугают черные дыры? – усмехнулся Залевский.

– Меня гнетет состояние неопределенности.

– Надевай. Болтаться, правда, будет. Но переживешь.

Да, джемпер болтался. Но очень шел ему. Просто необыкновенно шел. И если бы не улыбка до ушей и искрящийся взгляд, он был бы похож на Пьеро. Рукава свисали почти до кончиков пальцев, но при его прямых плечах и хорошей осанке это выглядело элегантной небрежностью.

– Напрасно ты отказался от повязки. Она только называется набедренной. На самом деле она до самых щиколоток.

– Как у змеи хвост: по самую голову, – засмеялся мальчишка.

– Такую набедренную повязку носят ортодоксальные мужчины джайна, когда посещают храм для молитвы, поскольку они обязаны носить несшитую одежду в соответствии с их верой в принцип ненасилия.

– Ненасилие? Сшивать одежду – это насилие? Над тканью насилие? Ну почему надо обязательно довести хорошую идею до абсурда?

– Это уже скорее относится к области ритуальной. А ненасилие – это один из самых важных догматов религий, имеющих истоки в древней Индии – Индуизм, Буддизм и особенно Джайнизм. Принцип ненасилия – запрещение убийства или повреждения живых существ. Считается, что все виды насилия влекут за собой отрицательные кармические последствия.

– Милые люди. А если бы не кармические последствия в собственных перерождениях, они бы не соблюдали принцип ненасилия?

– Имеются в виду кармические последствия для жизни на Земле, а не только личные.

– А, знаю: «эффект бабочки»! Раздавил бабочку – получил другую историю развития цивилизации. Я фильм смотрел. Слушай, принципы – ужасно обременительная штука, – расстроился мальчишка. – Ты не находишь? Я и сам – за ненасилие. Но когда это становится догмой, это уже насилие. Любая догма – насилие, на мой взгляд. Разве нельзя исповедовать свои принципы молча, точнее – по умолчанию? Зачем делать это прилюдно, показательно, строить для этого храмы, соблюдать ритуалы? Чтобы их бог им зачеты ставил?

Ну, что ж, Марин нашел его суждения вполне справедливыми, но сам не имел настроения поддерживать теософскую беседу, будучи погружен в проблемы совсем иного порядка.

– Спроси что-нибудь полегче. На мой взгляд, цивилизованный человек вполне может обходиться соблюдением заповедей: не убей, не укради, et cetera…

– Тухляк. Не работает ни черта. И сколько жизней во имя и под флагом одной только веры отнято… Любой. Сейчас в смысле заповедей сильно попроще – девальвация: не навязывайся, не выделывайся, не обляпайся… Но я выделываюсь, потому что я – артист, и в каком-то смысле навязываюсь… в смысле пиара… И как тут не обляпаться? А ты веришь в бога, да?

– Да я не о боге. Правда, в свое время я был очень впечатлен замечанием Кокто в его «Белой книге»: «Я восхищался непризнанностью Бога: такова непризнанность шедевров. Что не мешает им быть знаменитыми и внушать трепет».

– М-м-м… ну, красиво, да, – согласился мальчишка.

На этом можно было бы и завершить разговор, но Залевский уже сварил кофе, да и времени до поездки оставалось еще навалом. И черт дернул его за язык. И вскоре хореограф убедился, что к разговорам о боге людей подталкивает именно черт – наверное, чтобы люди осознали их беспредметность и бесполезность.

– А ты веришь в бога? В смысле возможности высшей справедливости. Ничего, что я тебя об этом спрашиваю? – поинтересовался Марин.

– Спросить-то можно. Ответить трудно.

– Интимный вопрос?

– Да нет. Неразрешенный, скорее. И я не знаю, какой ответ будет для тебя достаточным. Если поверхностно, то никакой «высшей справедливости», надчеловеческой, я не вижу. Могу в виде комикса тебе набросать.

– Ну, рискни, – засмеялся хореограф.

– Жизнь на Земле состоит из физических, химических и биологических процессов. Так? Все было целесообразно и устойчиво. Мамонты-динозавры-птеродактили. Идиллия длилась ровно до появления человека. Судя по разрушительному воздействию на место своего обитания, человечество мне представляется не здешним, а, например, завезенным сюда из какой-то другой галактики, более высокоорганизованной. Есть же такие теории, допущения? Мне попадались. Возможно, обитатели той галактики или планеты и были носителями этой «высшей справедливости». Дозрели до нее, смогли самоорганизоваться до справедливого общественного договора. Или, возможно, эта галактика или планета была полна всего, и ее обитателям этого всего хватало. Или они там – бессмертные, поэтому не спешат урвать любой ценой все, что можно и нельзя. Тогда это и есть тот самый «рай», из которого «выгнали грешников» – назовем их Адамом и Евой. Или еще как-нибудь. Но, по-любому, не за секс их оттуда выперли. А за склонность к насилию. Британская империя когда-то вывозила своих каторжников в Австралию. В этом смысле Земля – та самая «Австралия». И вот, склонных к насилию депортировали на Землю. И они тут встроились в пищевую цепочку, плодились и размножались. Но поскольку «аморальный ген», или «ген садизма», «ген жестокости» передается из поколения в поколение, то и имеем соответствующую историю, состоящую из войн и преступлений, казней, пыток. Ведь миллионы невинных людей были замучены. «Бог» не «призвал их к себе», а позволил замучить. Понимаешь? В чем тут сторонняя «высшая справедливость»? И вообще, ты когда-нибудь пытался осознать, что люди получают удовольствие от пыток, казней, от мучений себе подобных? Причем, по-видимому, сексуальное удовольствие. Или без всякой для себя пользы могут морально растоптать человека. Бог там или эволюция… Скажи, это – человек разумный? Куда он эволюционирует?

– Ницше как раз относил пытки к признакам цивилизации. Они ведь не от голода, а от сытости. Древнему человеку было не до пыток соплеменников.

– Вот именно. У них не было бога. А обезьяны в этом смысле вообще на голову выше человечества. Они не пытают никого. Короче, я пока не почувствовал «бога» в виде справедливости. Все только ищут его. На небесах. Почему не в себе? Может, бог – это совесть? Может, бога надо вырастить в себе, а не поклоны в церкви бить? Это мне было бы понятно – что-то делать с самим собой. Ведь самые жестокие садисты часто оказывались людьми набожными. Церковь исправно посещали, молились. Интересно, о чем? Вот скажи, когда человек что-то делает с другими людьми, он не думает, что он при этом делает с самим собой? Что происходит с ним самим?

– У тебя был повод подумать над этим? – поинтересовался Залевский, неожиданно задетый обдуманностью его теории, сбитый с толку обещанием «комикса».

– Просто однажды разговаривали, – он не уточнил, с кем, – и пришли примерно к одинаковым выводам.

Была ли эта теория его собственной или почерпнутой от собеседника, Марину показалось не существенным. Но его задело, что этому парню было с кем разговаривать на темы бога и справедливости. И находились, очевидно, поводы к тому.

– Знаешь, что особенно обидно? Что на том свете – тот же набор: поэты и быдло, замученные и их мучители, великие умники и мудаки… Нет разницы между ними. В жизни между ними огромная разница, а в смерти – никакой.

– Мир плох? – изогнул бровь Марин и уточнил: – Я имею в виду человеческий мир.

– Как ты говоришь, некоторые вопросы лучше не задавать. Например, этот.

– Почему? – удивился Залевский, все еще не понимая, надеясь на жизнеутверждающий финал праздной, в сущности, беседы.

– Потому что жить приходится так, как будто все хорошо, и мы ничего не знаем про все эти ужасы, которые люди делают с людьми.

26

Марин вдруг увидел, что с парнем что-то происходит. Как будто сгорели предохранители. Прямо на глазах он уходил в состояние крайней подавленности, в его глазах читалась беспомощность. Он выглядел так, будто миллионы замученных стояли перед ним, как перед совестью мира. Потому что он понял однажды, что бог – не спаситель. И Залевский не знал, как ему помочь, как выдернуть его из надвигающейся бездны. Он тряс мальчишку за плечи и кричал:

– Прекрати! Псих! Прекрати немедленно! Не ты за это отвечаешь! Тебе не нужно спасать мир!

– Иди к черту!

Он вырвался из рук, ушел и завалился за свой диван. Кажется, его опять «вынесло эмоционально». И хореограф не мог взять в толк, как это совмещалось с его феноменальной живучестью и прагматизмом. Как же мелко и глупо выглядели на этом фоне его поиски «болевых точек» парня и благодушный цинизм тех первых, обращенных к нему речей. Однажды, рано или поздно, человеку открывается, что мир устроен дурно. Если бы сегодня не надо было никуда ехать, он напился бы, пожалуй.

Марин сидел рядом, сторожил его сон. Действительно, отчего в человеке укоренен инстинкт физического насилия? Конечно, мир нуждается в спасении. Кто бы сомневался? Просто Залевский никогда не принимал это на свой счет. Сам он в спасении не нуждался, а спасать других – разве что подписью на документах: раз в год в соответствии со сложившейся традицией. А может, он этими деньгами все-таки спас чью-то живую душу? Какого-нибудь младенца? И он сам – в какой-то мере спаситель? Впрочем, вряд ли его пожертвования увеличили количество нянек. Живую душу может спасти только живая душа. А он – просто чуть подкормил их. Скорее для себя, чем для них.

Возможно, именно поэтому тогда, погруженный в сон массажистом, этот человек своей райской отрешенностью от мира показался хореографу нездешним или только что родившимся для своей настоящей миссии? Может, тибетский знахарь был знахарем отнюдь не в земном смысле и заново снарядил парня в этот мир, теперь уже для Высшего Промысла? И Марин не исключал, что именно этому мальчику назначено спасать мир от нравственных нечистот, от жестокости. Потому что именно он по какой-то неведомой причине чувствует себя ответственным за безнравственность и жестокость мира. И его цинизм – это отчаяние идеалиста, которому вдруг открылось, что человеческий мир устроен дурно. Он хочет для этого мира петь, чтобы так – голосом своим, своей любовью и страстью – попытаться спасти его. Хотя бы тех, кого еще можно спасти. В нем крылось столько доброты – от сердца, столько тепла… Эталонная матрица нравственного здоровья человечества. Возможно, в прошлой жизни он был монахом, отшельником. И не исключено, что он может исцелять. А хореографа знахарь оставил тем, кто он есть. Наверное, для равновесия в их паре – в их сцепке и противостоянии.

Неужели его чувственность – это та самая мучительная особенность идеальной жертвы? Этот мальчик – глубокий, текучий, как вода, чуткий и сострадательный, живущий в постоянном внутреннем напряжении. Но при этом – тонкий и безжалостный манипулятор. А если так, то идеальная жертва – сам Залевский, со всей своей нерастраченной, недовоплощенной чувственностью.

В Арпор приехали еще засветло. На рынке царило праздничное оживление, толчея, шум, звучала музыка, то наплывая, то отдаляясь. Вокруг площади торговали снедью: предлагали пирожки с тунцом, пиццы, запеченных кальмаров. Марин только и успевал оттаскивать от них спутника. Со всех сторон сыпались предложения сделать пирсинг, заплести дреды, погадать по руке.

Ночная ярмарка овладевала хореографом, кружила в водовороте массовки, выносящей на гребень солистов: музыкантов, шпагоглотателей, декламаторов, акробатов. Его завораживала внутренняя гармония сутолоки, текучесть происходящего. В ней был свой ритм, своя живописность.

Мальчишка уселся к девушке, наносящей на тело рисунки хной, и протянул ей руку.

– Если хочешь мехенди, сделай лучше на ноге. Когда хна поблекнет, рука будет выглядеть, как покрытая сыпью, – предостерег Залевский.

Тот проворно одернул руку и встал – передумал себя украшать.

– Я лучше татуировку сделаю, будет брутально, – поделился он планами. И Марину стало жаль его нежной перламутровой кожи, его аристократической руки.

– На долгую память о глупости.

– Ну, имею же я право на свою порцию глупостей?

– Иметь право – не значит быть обязанным. Так что у тебя есть выбор, – проворчал Залевский, понимая, что спорить бесполезно: все равно решение парень примет сам, у него не спросит.

Наконец добрались до нужных рядов. Средь разноцветного тряпья выбирали хлопковые однотонные рубахи и с набивным рисунком шальвары. Марин копался в шарфах из волокна конопли и крапивы – любимых аксессуарах, пока его друг переодевался тут же, за шторкой, сооруженной продавцом из старенького покрывала.

Преображение юноши взволновало Залевского. Он выглядел в этническом наряде органично и даже изысканно, и при этом совершенно по-европейски. Забранные в короткий хвостик волосы открывали его умное тонкое лицо, слегка позолоченное загаром, серо-голубые глаза пристально вглядывались в зеркальное отражение. Он изучал свой новый неожиданный образ. Он нравился себе, едва сдерживал счастливую улыбку. Марин торопливо делал снимок за снимком, пожирая камерой своего юного друга, не будучи в силах остановиться. Даже в базарном богатейшем разноцветье этому парню не грозило затеряться.

– Хватит уже, сука, снимать, – засмеялся мальчишка, весь в смущении от постигшей его радости обретения нового себя. В его глазах, обращенных к Марину, светилась нежность.

По всей видимости, догадался Залевский, общение перешло в стадию настолько дружескую, что сделало допустимой привычную грубость. Без поправок на возраст и статус. Наверное, такая вольность означала в его среде высшую степень доверия, но все же слегка шокировала. Он и сам бывал несдержан, но в совершенно других обстоятельствах. Ему ничего не стоило оскорбить танцовщика или танцовщицу, если они не старались. Но грубость «от чувств» он находил вульгаризмом, спецификой уличного воспитания. И все равно млел. Вот он – живой, нервный, теплый, забавный. Словно птенец в его больших руках – щегол, птичка певчая. Большеротый, горластый, клюет за пальцы, пищит дерзко, неуважительно, и рвется улететь. А ты гладишь его бережно и боишься сделать ему больно своей лаской. И ты мог бы попытаться приручить птенца, кормить с руки, но тебе хочется наблюдать за его свободным полетом. Неужели придется его отпустить?

Никогда еще хореограф не был так вдохновлен, никогда не чувствовал себя таким окрыленным! Разве можно заковывать этого юношу в придуманный образ? Да любой образ бледнее и зауряднее, пустяшнее, чем он сам со своими устремлениями, готовностью идти напролом, со своими переживаниями и разочарованиями. Да! Только подлинный, только реалити! Лишь бы не перегорел и сохранил веру в себя! Лишь бы не угасло в нем желание!

Залевский улыбался, наслаждаясь дивным зрелищем, достойным кисти великих мастеров: мальчишка в восточном наряде выбирал шали из пестрого вороха, примерял браслеты с бубенчиками – подарки своим подружкам.

– Будут у меня звенеть, как коровы.

Залевский засмеялся, представив, как парень выводит свое прелестное стадо в шалях и бубенцах на прогулку, и подтолкнул его к соседней лавке.

– Смотри!

Морщинистый, словно пожеванный жизнью, ювелир колдовал над украшением. Парень застыл, заворожено следя за процессом. Мастер ловко управлялся с инструментом, горелкой, и вот на глазах у зевак металл и камень превратились в кольцо.

– Я хочу! – оглянулся мальчишка на стоящего за спиной Марина в поисках одобрения. Тот кивнул.

– How much?

Цена оказалась высока.

– Я куплю тебе, – поспешил с предложением Залевский.

– Я сам.

Парень пытался торговаться, но ювелир не уступил ни рупии. Заплатив за украшение, рожденное на его глазах, тут же надел – еще теплое, почти живое.

– На этом пальце носят обручальное кольцо, – сказал Марин.

– Значит, я женился на Индии, – засмеялся «новобрачный».

Дома до утра отмечали преображение, выпивали понемногу – просто для куража, курили, болтали о насущном, о здешнем, смеялись. Мальчишка утверждал, что они с Марином похожи на махараджей, и воображал всякие сказочные преференции, полагающиеся согласно титулу, и сопутствующие блага. Потребовал, чтоб Залевский стал его белым конем Калки, а сам он готов был изображать Вишну. Оказалось, уже успел докопаться до единственной «будущей» мессианской аватары Вишну. Оседлав Марина, он своим «сверкающим мечом» истреблял воображаемых злодеев, восстанавливая дхарму и готовя грядущее возрождение мира. Экшн был, конечно, малопристойный, не для чужих глаз, но хореографа радовало, что парень внедряется в Индию, быть может, даже подсаживается на нее, как он сам.

27

Новый день напомнил хореографу кое-что из забытого в круговерти событий.

– Скажи, а музыку ты уже написал к тому тексту, что показывал мне в клубе? – начал он издалека.

– Я сначала музыку и написал. А потом уже текст. А что?

– Не знаю, удобно ли будет попросить тебя спеть это. Не попросишь ли ты меня в ответ станцевать?

– Вполне, – засмеялся мальчишка. – У меня даже «минус» записан. Только он не студийный. Я дома себе аккомпанировал и записывал на телефон. Переживешь?

– Конечно.

– Но у меня одно условие.

– Какое?

– Ты будешь танцевать под нее, потому что мне надо об кого-то заводиться.

– Господи, помилуй! Да я не умею эти ваши клубные танцы! Под этот ваш кач. – Улыбка получилась вымученной, но «завести» парня ему представлялось очень соблазнительным.

– Как сумеешь! Давай! Бахни для смелости!

Он пел. Какие там танцы?! Залевский задыхался от этого ритма и текста, он не знал, что ему делать: смеяться или плакать.

– Это же… это же фрикции… Черт бы тебя подрал! Песнь пенетратора…

– Да? Я и не замечал, – смеялся вместе с ним автор-исполнитель. – Что в голове было, то и в клавишах. Хотя… это только прелюдия! Пенетрация будет позже. И глобальней! А танцевать ты действительно не умеешь. Никогда бы не подумал!

Залевский не обиделся. Над его танцами в клубах, если кому-то удавалось раскрутить, раззадорить его, не слишком трезвого, потешалась вся труппа. Они уже стали притчей во языцех.

– Поработай над инструментовкой, – сказал он парню. – Такие вещи надо продавать дорого! Иначе будет выглядеть вульгарно. Дерьмо следует скармливать серебряной ложечкой!

Ему плевать было на реакцию парня. Парень же счел возможным высказаться относительно его танцев. Однако дело было не в танцах, а в том, что «завод» не сработал. Шестеренки прокрутились вхолостую. Но мальчишка и не думал обижаться – пребывал в хорошем настроении.

– Представляешь, нам говорили, что ноты – это буквы ангелов, и чтобы бог тебя услышал, нужно петь.

– Тогда лучше траля-ля пой, а-то текст – адов! – засмеялся хореограф. – Бог краснеет.

Эта песенка… Только нет никаких девочек вокруг. Или именно от их отсутствия, от временной их недоступности так несдержан он? Впрочем, с чего Марин взял, что текст посвящен девочкам? Просто по умолчанию так воспринимается или все же есть прямые указания – хотя бы глагол в женском роде? Залевский потянулся за текстом. Зацепился за название: «Не останавливай меня». Хмыкнул. Посочувствовал извечному риторическому мальчиковому вопросу: «Что мне со всем этим делать теперь?» Можно подумать, он не знает! У Залевского были на этот счет вполне конкретные ожидания.

Никогда еще хореографу не приходилось анализировать столь специфический текст со столь странной целью. И вдруг ему показалось, что парень исполнил его, Марина, партию: он ведь тоже задавался вопросом, что ему со всем этим делать. Но так и не решил. Откуда он узнал? Он сейчас провоцировал Залевского?

На самом деле хореограф уже видел в этой композиции мужской балет, взрослый, брутальный, щетинистый, который обязательно придаст ей должной выразительности и вознесет мальчишку с его отчаянными желаниями на высоту избранной жертвы людских предрассудков, жертвы жесткого социального опыта. И тогда смешная непристойная песенка зазвучит щемяще трагично. Это будет тема жертвоприношения. Да, он даст ему мужской балет и сделает постановку пронзительной! Мужчины его балета, сильные и зрелые, защитят от ярости ханжей мальчишку, посмевшего открыться… Нет… так не бывает… Они оплачут его, оплеванного и затоптанного толпой за свои откровения. Он же рвется отдаться толпе? И мужчины оплачут его, воплотившего их собственные терзания былой юности. Да, они ничем не смогут ему помочь, потому что это будут не мужчины, а их тени, тени тех, кто прошел этот путь, но под давлением лицемерного общества и его удушающей морали отрекся от правды тела. Или не так! Именно они и казнят его. За все. За их собственный стыд, за то, что они не посмели когда-то, а он посмел. Ему вообще нужен на сцене мужской балет. Чтобы оттенял его трепетность. А-то ведь захочет шоу – наберет по бедности дешевых дрыгалок, девушек go-go… Ни техники, ни драматургии. Одни ляжки.

Или все совсем наоборот? Его вынесут на своих плечах мужчины, готовые защищать, готовые за него биться. Почему? Потому что он – Король греха! Ну конечно! Как ему сразу не пришел этот образ на ум? Он – искушение! Все пространство вокруг него насыщено греховными мыслями. Его грех сладок и весел. Его несет поток. Король капризен! Именно из каприза, играючи, назначил он Марина «отцом». Стало быть, Марин – королевская прихоть, персонаж его игры. И этот новый народившийся Король греха низложил его. Цель любой игры всегда заключается в том, чтобы атаковать короля.

– А скажи, ты в своей работе, в своих постановках всегда исходишь из музыки? Следуешь за ней? – спросил мальчишка, прервав биение творческой мысли хореографа.

Хореограф с трудом вынырнул из нарисованной его воображением картины и всматривался в лицо собеседника в поисках подтверждения своим мыслям. Поиск не дал релевантных результатов – лицо выражало лишь почтительное внимание и искреннюю заинтересованность в ответе на заданный вопрос.

– Это раньше так было, – вздохнул он, – когда я ставил свои балеты на музыку великих мастеров прошлого.

– А что изменилось с тех пор?

Стоит ли говорить с новым и пока малопонятным человеком о том, о чем он только начинал говорить сам с собой? Раньше он ничего для себя не формулировал, не пытался отточить мысль, идею – бросался нахрапом, полагаясь лишь на творческую интуицию. В какой-то момент он даже перестал искать единомышленников. Его танцовщики должны были научиться чувствовать его. Без слов. Но собеседник располагал к себе, вызывая на откровенный разговор.

– Почувствовал уверенность, стал больше доверять себе. И доверяться телу. Тело ведь тоже может диктовать, если к нему прислушиваться. Возникает идея. Она рождает динамику, рисунок. И вот на все это – на идею, воплощенную в динамическом рисунке, я заказываю или подбираю музыку. Да, теперь для моих балетов специально пишут музыку. А потом шаманю: совмещаю одно с другим под высоким давлением и при критической температуре. И происходит диффузия. И получается сплав. То есть, теперь в моих спектаклях первичны мои собственные идеи и тела моих артистов. Даже Стравинский признавался, что иногда его музыка рождалась из-под пальцев. И утверждал, что пальцам следует доверять.

– Почему ты так часто говоришь о Стравинском?

– Потому что он писал много музыки именно для балетов. Для Дягилевских Русских сезонов, например. Он как никто другой чувствовал танец. Я мечтаю найти такого композитора.

Залевский совсем не ожидал обрести в парне собеседника, с которым придется объясняться, залезать в самую суть своего творчества, говорить о технологиях. Но он видел живой интерес, и это его подкупало.

– А у тебя процесс обратный: ты сочиняешь музыку, а затем набрасываешь подходящий по ритму и размеру текст. Так?

– Ну, в общем, где-то так. Хотя и не совсем. Мои слова – это тоже я. И я пишу о том, что изначально заложил в музыку. Но словами мне труднее, чем музыкой выразить то, что я хочу сказать. Слова не точны. Я их меньше чувствую.

– Слова – это важно, – упрямо настаивал Марин.

– Знаешь, иногда мне хочется петь на выдуманном языке, чтоб не следили за текстом. Я же голосом передаю, музыкой, звучанием.

– Есть теория, что мир – это текст.

– А какой текст?

– Не знаю, – пожал плечами Марин. – Нигде этого впрямую не говорится.

– Я думаю, что этот текст – виш-лист человечества. – Засмеялся мальчишка. – С резолюцией в правом верхнем углу: «Отказать!»

И куда подевался «Король греха»? Перед ним был ангел с прозрачными глазами. И хореограф не удержался:

Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали,

Раскаянье и стыд, рыданье и тоска,

И ночь бессонная, и ужас, чья рука,

Сжимает сердце вдруг, такое вы встречали?

Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали?

– Каково? Тебе нравится? Это Бодлер. И гениальный переводчик – он сохранил музыку поэзии. Да все настоящее искусство так или иначе соотносится с музыкой! Она в какой-то степени есть мерило искусства. Шеллинг архитектуру называл застывшей музыкой. Впрочем, это уже общее место. В этом смысле современная архитектура, наверное, – застывшая поп-музыка. Кто-то назвал живопись онемевшей музыкой, но это надо быть глухим. С живописью такая история: это даже не образ, не метафора, а я отчетливо слышу «Зиму» Вивальди, когда смотрю на «Охотников на снегу» Брейгеля. Между ними – пропасть в двести лет, но какая идентичность восприятия и воспроизведения, ощущения момента бытия! Ты видел «Охотников на снегу»?

– Это тоже общее место, нет?

– Не знаю. Может, для кого-то и общее, а для меня – очень личное. Я специально хожу смотреть каждый раз, когда бываю в Вене. И каждый раз звучит. И я не могу оторваться. Но есть одна штука, которая меня занимает.

– Какая?

– Ты прав, музыка – очень странная вещь. Некоторым людям дано мыслить звуками. Музыка обладает огромной силой эмоционального воздействия, почти как гипноз: она может сделать человека счастливым, а может привести к самоубийству. Она может сплотить людей в толпу и повести в бой, в братскую могилу или в призрачное светлое будущее. Исключительно музыку человек способен воспринимать не только на уровне интеллекта, но и на уровне физиологических реакций. Ты читал Манфреда Шпицера? Нет? Ну что ж ты так? Это немецкий психиатр, автор книги „Музыка в голове“. Он считает, что наше увлечение музыкой – результат так называемой сексуальной селекции. Все живое тянется к тому, кто лучше звучит. Я думаю, настоящие музыканты – это особенные люди. Это какая-то другая формация человечества. Высшая каста. Избранные. Ты – один из них. И я хочу тебя попросить: если к музыке ты пишешь текст, то следует все же наполнить его образным рядом и поработать над словом – правильно подобрать, точно определить, что чувствуешь. Слово – тоже мощное средство воздействия.

Собеседник слушал Марина, ловя каждое слово. И это внимание к его знаниям и опыту показалось Марину препятствием к чему-то другому, сближающему. Он вовсе не желал быть для мальчишки мэтром.

– Все, лекторий окончен. Я устал, будто мешки ворочал, – сказал Залевский и открыл книгу. Но строчки разъезжались, да и мыслями он был далеко.

– Можно я насовсем твой джемпер заберу? – спросил вдруг парень.

– Конечно, бери, – кивнул Залевский и отчего-то разволновался. Мальчишка захотел иметь у себя его вещь, носить ее на своем теле… Это что-нибудь означает?

Увы, в его действиях и речах не было оттенка флирта. Напротив, они носили характер скорее товарищеский, легкий, иногда насмешливо-ироничный, иногда плутоватый. Временами хореографу казалось это напускным. И касался он Марина – словно метил. Тем не менее, Залевского трогала доверчивость мальчишки и теплота их отношений. Но, к сожалению, в них отсутствовал подтекст, который искал Марин. И это повергало его в отчаяние. Он начинал тяготиться отведенной ему ролью исповедника. Однако эти исповеди становились для него источником: то чистым, то мутным, то горячим, то ледяным – источником вдохновения. В нем можно было черпать и черпать. Из всех этих обстоятельств сам собой завязывался тугой узел странных отношений, непривычных, волнующих.

– Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали… – услышал хореограф и порадовался, что парень, очевидно, пленен был музыкой стихотворной строки. Но мальчишка продолжил:

– Когда я стану стареньким, буду свою старушку маразматическую так доставать. Прикинь, просыпаюсь, достаю из стакана свою вставную челюсть и шамкаю: Пешпечный ангел мой, што там ш рашкаянием и штыдом шеводня? Шья ошередь?

И Марин вдруг испугался, что парень бессовестно дразнил его: эта песня, наспех скроенная, была шуткой, адресованной ему лично. И он повелся. Да не просто повелся, а насочинял себе, был так глупо, так непростительно серьезен. Он вообще недоумевал, с какой легкостью парню удалось вовлечь его в свою жизнь, полную дерзких намерений, амбициозных стремлений, сильных чувств, невнятных томлений и жизненных неурядиц.

– Знаешь, я тебе еще хотел сказать: я музыку не «сочиняю». Она сама откуда-то берется и разрывает меня. Это ты сочиняешь движения. И ты не можешь вывернуться наизнанку, ты зашит весь. В чужие цитаты и сюжеты. У тебя нет изнанки. Ты своих артистов выворачиваешь!

– Что ты несешь?! – задохнулся хореограф. – Артист – это мышечный аппарат и координация! А все остальное вдохнул в них я!

– Ты сам-то в это веришь? – усмехнулся мальчишка.

Да как он смеет! Залевский чувствовал себя желеобразным. Его организм вырабатывал перламутровую слизь и обволакивал ею паразита, пробравшегося сквозь створки раковины-жемчужницы с целью сожрать моллюска. К черту легенду продавцов о случайной песчинке! Жемчуг – саркофаг для убийцы. Он заползает, постепенно вытесняя прочие чувства, мысли, намерения. И теперь Марин защищался, изолируя угрозу собственного разрушения, разрушения личности и ранее нажитых представлений об отношениях. Но столько его перламутра уже пошло на эту оборону, что образовавшаяся бусина-жемчужина окрепла, распирала и раздирала его теперь.

28

Утро принесло отвратительное настроение, причину которого он позабыл за ночь. Раздражало все: от раскиданной по всему дому одежды мальчишки до него самого, стоящего в наушниках спиной к Марину в дверях веранды. Он был здесь не с Марином, он был здесь сам по себе.

– Слушай, что за свинарник ты тут устроил? Ты всегда вещи свои разбрасываешь?

– А что, мы ждем гостей?

– Я терпеть не могу кавардак. Он меня раздражает. С мысли сбивает.

– Можно узнать, с какой?

– Ты не выделывайся! Ты порядок наведи! Я думать не могу, когда на глаза попадаются тряпки.

– А куда их девать?

– Да в пакет сложи хотя бы. Ты дома тоже все разбрасываешь?

– Дома я сразу в машинку стиральную их кидаю.

– А остальное барахло? Вот это что? А это? Ты убираешь когда-нибудь? Складываешь свои вещи?

– Есть, кому складывать.

– Хорошо устроился, пацан…

– Так при чем тут твои мысли?

– Кавардак отвлекает, ломает привычную мне картину мира. Мне это важно – моя личная картина мира! Понимаешь?

Лицо мальчишки заливалось краской. Он не хотел, чтобы Марин так разговаривал с ним. И он, кажется, так и не вписался в картину мира хореографа. Не стал ее частью.

– Убери и уж будь добр: постарайся поддерживать порядок.

Надев наушники, он нехотя принялся за уборку. Когда Марин вернулся из ванной, он обнаружил мальчишку застывшим посреди комнаты с майкой в руке. Взгляд его был устремлен в окно. Он слушал музыку. Залевский в сердцах запустил в него подушкой и пожалел об этом сразу, еще до того, как увидел лицо обернувшегося парня, но нашел себе оправдание. А что он думал? Что отеческими бывают только ласки и задушевные беседы? Нет, отеческими бывают еще и порки. Так что, пусть хлебает в комплекте. И нечего тут изображать негодование по поводу попранного достоинства. Сам виноват!

– А теперь помой чашки, – велел Залевский. – Чистых не осталось.

Мальчишка потащился в кухню, и Марин слушал, как угрожающе звякает посуда (побьет, пожалуй), полным напором хлещет вода (сейчас зальет всю кухню и не соизволит подтереть), как ругается он – грязно и однообразно, без огонька, с одной только злостью и досадой.

Понимал ли этот человек, что творилось с Марином? День за днем Залевский ждал его. Но парень оставлял ему знаки на песке, метил прикосновениями. А он распознавал их с опозданием или не распознавал вовсе. Кто он на самом деле и чего добивается? Целенаправленная сосредоточенность зверя в предстоящей молниеносной атаке сменялась полной раскоординированностью, как будто он позволял нести себя потоку, готовый отдаться воле судьбы, воле хореографа.

Залевский вынужден был признаться себе наконец, что был в этой паре ведомым. Он шел на поводу, исполнял капризы, утешал и радовался шалостям, подстраивался под переменчивое настроение мальчишки. Он, привыкший руководить, подчинять своей воле, держать под контролем множество людей и обстоятельств, не узнавал себя. Молодой зверек обнюхивал его жизнь, исследовал ее кладовые – с целью поживиться и, не найдя подходящего корма, ласково вгрызался в его нутро. Похоже, он все-таки влюбился. И это было не просто сексуальным влечением. Он любил в этом юноше все: живость ума и непредсказуемость, веселый нрав и резкие перепады настроения, искренность, отчаянность, наивное лукавство. Удивительную выразительность его облика и жестов. Млел от звучания его голоса даже в разговоре, а не только с подмостков. И сражен был его обнаженной чувственностью на сцене. Но, как ни странно, за всем этим виделся хореографу мощный характер, твердая решимость и готовность к дерзкому штурму. В одиночку.

Он даже не дотронулся до него ни разу. Только во сне. Если это был сон. Баловство на пляже и ночной, мучительно сладкий «обогрев» в счет не шли. Даже за руку ни разу не взял. Не позволил себе ни одного откровенного прикосновения. Может быть – напрасно? Может быть, стоило? Просто посмотреть на реакцию… Он ведь трогал Марина. Кусал, брал за руку, хватался за плечи, да просто ездил на нем верхом… Это что-нибудь значило? Соприкосновение двух тел, то ли нечаянное, то ли намеренное… Во всяком случае, он простил Залевскому утренний приступ раздражения и теперь сидел рядом с ним на тахте, молча и сосредоточенно заряжал в поисковики свое имя и выискивал упоминания о себе. Впрочем, хореографу теперь тоже было, что прощать. Только он не спешил. Ощущал тяжесть камня за пазухой.

Марин увлекся каким-то чтивом в интернете и неожиданно процитировал вслух:

– «Среди первых пятнадцати римских императоров один только Клавдий не имел любовных связей с мужчинами. Это считалось необычным поведением и высмеивалось поэтами и писателями, которые говорили: любя только женщин, Клавдий сам стал женоподобным».

Он ждал реакции. Ничтожно малая вероятность скребла его сознание.

– А потом Римская империя пала, – не отрываясь от монитора, прокомментировал парень. – Хотя мне лично кажется, что всё было совсем наоборот: не разврат погубил империю, а люди, предчувствуя конец, спешили познать все возможные удовольствия.

– Ты бы в таких обстоятельствах тоже спешил познать все удовольствия?

– Если я захочу чего-то особенного, мне не понадобится для этого конец света.

Так что мешает?!! Что тебе мешает захотеть здесь и сейчас, хотел закричать хореограф и вдруг понял, что боится ответа, как приговора. Вылезла из дальнего заповедного закутка памяти старая песенка – бодрая муть, простодушная считалочка: «Выбери меня! Выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!» Они не подозревали, о чем поют, эти советские менестрели. Они пели об этом завтрашнем парне. Да, он именно завтрашний. Непостижимый и недосягаемый, как эпоха, в которой тебе жить не суждено. Потому что твой состав уже везет тебя, вчерашнего, со всем твоим накопленным скарбом, под гору, и ты даже среди своих учеников видишь мыслящих более авангардно и в настолько ином ракурсе, что тебе самому уже не распознать этот слой.

– Парадокс, – посетовал Марин, – из античного искусства человечество черпает образцы, признает его классикой, но при этом осуждает поведение людей античной эпохи, которое и рождало эти образцы, делало их востребованными. Лицемерно не признает и порицает ту самую почву, на которой произрастает высокое искусство. Ты знаешь, что в Древней Греции гомосексуальные связи были институционализированы? И боги олимпийские позволяли себе, и люди. В Спарте, например, каждому юноше полагалось иметь «поклонника», который отвечал за его воспитание и штрафовался за его провинности.

А если он просто не может решить для себя, в каком качестве ему больше нужен Марин: отец или… все? Одно исключало другое. Залевский готов был стать для него почти всем. Но оказалось, что этого человека можно любить только на его условиях. И, возможно, потом, когда условия будут приняты и в точности соблюдены, тогда и воспоследует награда… Да, он жил ожиданием вознаграждения за свою любовь. И почему он, Залевский, до сих пор ищет опору, поддержку в истории, мифологии, литературе, если лучшим, самым убедительным доказательством легитимности и природности существования таких, как он, служат его собственные чувства? Десять процентов особенных в любой популяции, не только в человеческой. Природа регулирует, сообразуясь со своими закономерностями рождаемости, кормов и прочего. «Это ваш выбор», слышит он. У него нет выбора! Это все равно что сказать чернокожему: «это ваш выбор»!

– Господи, я когда-нибудь стану свободным?

О чем он? О чем он думал перед тем, как задал вопрос? Он хотел стать свободным от собственных терзаний? Свободу распоряжаться своей жизнью, выстраивать ее по своему вкусу и в соответствии со своими желаниями, дают только деньги. Он – об этом?

– Ты рассчитываешь получить ответ от самого Господа? – спросил Залевский. – Или удовлетворишься опосредованным? Я тебе открою один секрет: у тебя может быть столько свободы, сколько ты захочешь себе позволить. Понимаешь? Ты сам!

Он сказал слишком много или слишком мало? Выстраданная когда-то Залевским теория досадным образом расходилась с практикой.

– Один мудрый китаец сказал: если ты не можешь одолеть тревогу в своей душе, ты никогда не станешь свободным, – поделился он с парнем.

Залевский ничего не мог с собой поделать: в этом человеке он видел двоих. Один манил, другой не подпускал. Быть может, мальчишка не до конца понимал, не в полной мере принимал себя. Или обманывал себя. И, возможно, ему, Марину следовало быть решительней. Хотя бы сделать первый шаг. Не бояться, что не будет принят. Но если он ошибается, и мальчишка ищет в нем только отца, то их обоих ждет полное крушение надежд. Или этот парень – одна сплошная обманка. Очень искренняя.

Наверное, правильнее было бы сформулировать иначе: каждый может позволить себе столько свободы, сколько может выдержать, не разрушаясь. Хореограф, пожалуй, как никто понимал, что в каждом человеке сокрыто множество сущностей. И если какой-либо человек производит впечатление натуры цельной, это, скорее всего, результат неизменных обстоятельств, в которых он пребывает. Но стоит только им измениться, как сущности полезут из человека, словно руки, ищущие, за что зацепиться и как приспособиться. Так сколько человек может позволить себе свободы и как долго сможет выдержать необходимость изменять самому себе, не разрушаясь?

Он понимал суть той невидимой стены, которую возвел его спутник между ними. Просто она была прозрачной, и Марин не сразу заметил ее. Но ему казалось, что болезненные для него отношения между ними можно изменить: стоит только поработать над обстоятельствами. Он же не просто хореограф. Он – режиссер-постановщик. Ему дано создавать новые миры, а не просто менять обстоятельства.

День прошел бездарно. В том смысле, что не принес даров. Ларец захлопнулся и не искрил самоцветами. Поблекли краски, море перестало быть живой стихией и стало просто водой, солнце не озаряло, а утомительно жарило, пока его не прогнала ночь.

– Ты будешь скучать по мне, – не то сказал, не то спросил мальчишка, заглянув Марину в глаза. И не дождавшись реакции, ушел спать, оставив хореографа в недоумении. С чего он взял? К чему вообще сказал или спросил? Он решил покинуть Залевского, вернувшись в Москву, или наоборот – сам готовится к возможной потере? Очередной. Что-то крутит в своей голове, мечется, ищет оправдания. Себе? Марину?

Ночью Залевский понял, что уже скучает так, что сводит скулы, что едва сможет дожить до рассвета. Ждет его, еще сонного, смешного и трогательного, с влажными прядями волос, пахнущего зубной пастой. Нежно грубого. Сильного, но остро нуждающегося в поддержке. И почему-то – недоступного. Помнил: жался к нему и бил локтем меж ребер. Словно – его, плоть от плоти, недоласканный – свернуться клубком и припасть, спрятаться. Один из нас или один из них? Он со страхом подумал о том, что когда-нибудь не дождется. Однажды этот человек пропадет из его жизненного пространства. В возникшем вакууме Марину станет нечем дышать, и он задохнется.

29

Ресторанчик оказался уютным и даже чистеньким, насколько это вообще возможно в Индии. Кухня радовала разнообразием и виртуозным исполнением, персонал был приветлив и сноровист. Беседа текла неторопливо. Мальчишка поинтересовался, есть ли у Марина спонсор, или театр зарабатывает самостоятельно. Залевский пустился в рассуждения о том, что театр – это очень дорого – костюмы, декорации, зарплаты артистам и техперсоналу, аренда помещения, свет, звук и прочее. Но похвастался, что театр содержит никакой не спонсор, а настоящий меценат. На вопрос о разнице ответил, что меценат – это состояние души и уровень культуры, и с меценатом им повезло. Собеседник поднимал брови, понимающе кивал: да, меценат – это счастье. Это значит, что тебя не просто содержат, а любят. Завидовал очень.

Поздний обед плавно перетекал в ужин. И уже никуда не хотелось идти из-под простодушных тряпичных абажуров со слониками. Попросили кальян. Мысли становились длинными и тягучими, цеплялись одна за другую, а потом улетали вместе с легким облачком ароматного дыма. Мальчишка был непривычно расслаблен, вальяжен. В нем было столько особого шарма, что Марин готов был умереть на месте от эстетического оргазма. Похоже, парню нравилась роль предмета роскоши. Недоступной роскоши. Только для избранных. И Марин, вероятно, не входил в их число. Но кто же тогда, если не он? Или этот человек вновь дразнит его?

Каждый думал о своем. Молчалось вдвоем вполне комфортно. Залевский очень ценил людей, с которыми можно помолчать. В памяти всплыл недавний скандально откровенный фотосет мальчишки. Марин помнил себя в его возрасте: он же тогда думать больше ни о чем не мог, кроме секса.

– Скажи, ты собираешься вывалить те снимки в интернет?

– Конечно. А для чего я это делал? Ты же не думаешь, что с целью тебя возбудить? – усмехнулся он.

Паршивец, разозлился Марин, чувствовал, что заливается краской.

– Именно это я и подумал. Меня еще никто так нагло не использовал. Не по назначению, – небрежно бросил он.

– Ну, извини, я не хотел, – сказал мальчишка.

И это было еще хуже, чем шутка. Чего он не хотел? Возбудить тем вечером Марина или посмеяться над ним сегодня?

– Я собираюсь раскрутить своих поклонниц на «ответку», – воодушевился парень. – На фотосессию в стиле «ню». Я уже представляю этот кайф! АААА! Как ты думаешь, они решатся?

– Школьниц совратить решил? – проворчал Залевский.

– Ну почему сразу – совратить? Или ты считаешь, что их совсем не интересует собственное тело? Наверняка рассматривают себя со всех сторон. А фотосессия – это творческий подход к телу. Когда, если не сейчас? Когда тело начнет портиться? Вот если решатся, я на них на всех женюсь! – засмеялся мальчишка.

– Акт истинно божественного милосердия. Ты знаешь, что Кришна, будучи принцем, женился на всех девушках, освобожденных из плена?

– Зачем?

– В соответствии с обычаями того времени, девушек, побывавших в плену, не брали в жены – они считались падшими, но Кришна, несмотря на это, взял их себе в жены и сделал принцессами. Заметь, не устроил смотрины из лучших, а женился на всех падших.

– Кто сочинял этот эпос? Женщины?

– Кстати, у меня тоже возникали некоторые подозрения на этот счет. Но вернемся к фотосету. Так зачем ты это сделал?

– Хотел посмотреть на того, кто у меня внутри. Хотел его подловить. Увидеть, как выглядит мой внутренний демон.

Посмотреть? Надо ли такое проделывать с собой? Позволительно ли? Или, может, он хотел не посмотреть, а показать? Ему, Залевскому.

– А в зеркале нельзя было посмотреть?

– Нет. Ты же в зеркале сам смотришь на себя. Корректируешь рефлекторно.

Пожалуй, в этом он был прав: с зеркалом у каждого свои отношения.

– А хочешь, устроим тебе фотосет? – мальчишка смотрел Марину в глаза без намека на иронию.

– Нет, извини. Позировать я не готов. Меня вполне устраивают репортажные снимки и профессиональные фотосессии.

– Так это журналисты о тебе рассказывают и фотографы! А ты сам не хочешь о себе рассказать?

– Кому рассказать?

– Себе. Мне.

О чем рассказать? В чем повиниться и что предъявить из достоинств? Что я вообще знал о себе до встречи с тобой, думал Залевский. Открыться? Поведать о том, что он изнывает от страсти? Да, ему было страшно. Он не представлял, как мог бы открыться мальчишке. Ему же не образ предстояло воплощать. Образ – проще. Надеть чужую шкуру и даже вжиться в нее – пожалуйста. А себя? Боялся, что будет смешон и жалок. Да и выглядело бы глупо.

Мальчишка повозился в своем рюкзачке и неожиданно для Залевского извлек колоду карт.

– Сыграем?

– У тебя остались лишние деньги? – усмехнулся Залевский.

– Давай не на деньги.

– Это не интересно, – с пафосом профессионального игрока откликнулся хореограф.

– Давай на рабство, – предложил мальчишка.

– Продуешь – будешь убирать избу?

– Ну и уберу, если у тебя фантазии ни на что больше не хватает, – пожал плечами парень.

Фантазии? Фантазии у него хоть отбавляй! С его фантазией на рабство с ним лучше не играть. Где-то внутри Залевского, в районе солнечного сплетения, взорвались фейерверки.

– Играем пять партий, – постановил партнер.

Он расчистил место на столе и сдал карты.

– Я надеюсь, ты не катала? – пошутил Залевский.

– Надежды юношей питают, – откликнулся визави. – Не бойся, это не больно.

Хватило трех партий. Такого разгрома Залевский и представить себе не мог.

– Теперь ты мой раб! – провозгласил мальчишка.

– Мне нужно будет заняться уборкой? – вскинув бровь, поинтересовался обиженный Залевский. Как он мог забыть? Пацан же – уличный. Наверняка ему случалось картами зарабатывать на еду. Почему он, Марин, еще тогда, в Москве, представлял себе их отношения шахматной партией с сильной собственной позицией? А теперь выяснилось, что это была совсем другая игра. Проще и грубее. На чужом для него поле. И все козыри оказались на руках его противника. Противника?

– Пойдем! Пойдем со мной. Ты пожалеешь, но тебе понравится, – хищно улыбнувшись, пообещал мальчишка и взял проигравшего за руку.

И в нарастающем трепете от прикосновения, от неожиданной властности его руки, Марин спросил себя: почему я все время рабски подчиняюсь ему – терплю его выходки, капризы, грубость? Чувствовал, что всеми помыслами своими принадлежит этому человеку, который теперь властвовал над ним. Осознавал ли этот человек степень своего влияния?

30

Залевский лихорадочно соображал, что парень собирается с ним сделать. Какую приготовил каверзу? Он же неспроста втянул его в игру. Наверняка жульничал и был уверен, что выиграет. Что он затеял? У него заныло внутри.

– Я надеюсь, ты не сделаешь меня опять своим белым конем Калки?

Ему было неприятно, что он теперь находился в полной власти мальчишки. Или приятно? Он не мог разобраться в своих ощущениях. Наверное, так чувствуют себя девушки в постели, когда им завязывают глаза, подумал хореограф.

– Ну, зачем же повторяться? – пожал плечами его «господин».

Вышли в душные сумерки и разыскали скутер.

– Слушай, ты меня не на убой, часом, ведешь? – пытался шутить Марин.

– Дааа… я ковааарный! – кривлялся мальчишка.

Вытащил из торбы хореографа камеру.

– Садись. Пожалуйста, – с нажимом попросил он.

Марин осмотрел скутер и понял, насколько по-разному можно на нем сидеть. Но все, что он смог, – это присесть сбоку, закинув ногу за ногу. Почувствовал, что некуда девать руки, скрестил их на груди.

Щелкнул затвор, зафиксировав максимум закрытости объекта съемки.

– Я примерно так себе и представлял, – констатировал мальчишка. – Бронированный сейф, а не человек. И шифр забыт, и ключ потерян. Только взрывать. Или резать автогеном.

– Послушай, а чего ты хотел? Чтобы я открыто демонстрировал тут свои сексуальные желания?

– Можно не тут.

– Дело не в «где». Я о том, что у меня нет необходимости их демонстрировать, чтобы доказать себе, что они у меня есть. И вообще, разговор с собой – это один из симптомов психического расстройства.

– То есть, ты – не псих?

– Неужели ты не понимаешь, что я открываюсь иначе? Я делаю это в каждой постановке!

– И тебе никогда не хотелось рассказать об этом своим собственным телом? Представь, что тебе вкололи сыворотку правды и спросили: какой ты?

Мало ли, что ему хотелось… Он привык, что его мысли и чувства воплощают на сцене другие тела – тела его танцовщиков. И вообще, он слишком сложен, чтобы это можно было выразить в каком-то фотосете. Тем более – насильственном. Все это гораздо тоньше: человек иногда проговаривается лицом, взглядом. Но отпустить себя настолько, чтобы из тебя полезло неведомое тебе самому?

– Поехали, – сказал мальчишка.

Залевскому казалось, что его экзаменуют. Выдержит ли он экзамен?

И вновь пляж. В этих краях все начинается и кончается на пляже. Дотла испепеленный день осыпался розовым закатным золотом на песок средь тех же черных валунов. Но на сей раз благословенный край земли стал для хореографа лобным местом. Этот маленький привез его на заклание. Марин видел себя ритуальным животным. Сейчас зайдет солнце, и он, Залевский, будет настигнут на берегу океана полнолунием, его мощной энергетикой. Этот мальчишка – его несчастье и отрада, играючи, принесет маститого хореографа в жертву своим неназванным богам. И Залевскому предстоит корчиться под объективом, как на плахе, в последней попытке спастись. Возможно, от себя. Кто он есть на самом деле?

Парень вошел по щиколотку в море и снимал Залевского на фоне восходящей полной Луны.

– Сим-сим, откройся! – крикнул он. – Яви тайны и сокровища пещеры!

И что он сейчас должен делать? Что-то изображать? Принимать какие-то позы? Глупо! Он не хотел выглядеть глупо перед этим человеком. И не мог отпустить себя, как этот мальчишка тогда на пляже. Хореограф почувствовал себя отлитым из чугуна, насаженным жесткой арматурой на бетонный постамент, или барельефом, наполовину вросшим в стену. Что с ним происходит? Луна намертво приковала его тело к своему оранжевому брюху. В него впрыснули нервно-паралитический яд. Где этот чертов «язык тела»? Он разучился на нем говорить собственным телом? Немота… Может, ему просто не о чем? «Ты просто придумываешь движения». Изнуряющая, мучительная, как жажда, липкая духота, не позволяющая дышать. Хореограф потянул через голову рубаху. Запутался в ней локтями и некоторое время боролся за свободу. Не за внутреннюю свободу, а за свободу от рубахи. Рубаха оказалась достойным противником – сопротивлялась стоически и позиции сдавала неохотно, но Залевскому в конце концов удалось справиться с ней. Осталось побороть немоту. Собственную. Но из этого ничего не выходило. Он видел, как приливная волна подбирается к коленям фотографа, к бедрам, и скоро пучина сомкнется над его головой. Пусть он останется там! И да будет таковой участь всех свидетелей его позора!

Мальчишка выбрался на берег, молча подошел к Залевскому и ударил его в грудь своей тонкой музыкальной рукой, сжатой в крепкий кулак. Хореограф покачнулся, но устоял. Все та же арматура надежно держала его на постаменте. Словно в замедленной съемке он видел его замах, но даже не попытался закрыться от удара. Если он не смеется, а бьет, значит, Марин не опозорился, а не оправдал каких-то его надежд. Что ж, он не обязан оправдывать чьи-то надежды. Он чувствовал, что парень ждет ответного удара. Хореограф видел перекошенное лицо своего мучителя и не мог вымолвить ни слова. И тогда мальчишка, зло рванув тесемку на ярких шароварах Марина, оголил его чресла. Посмотрел ему в глаза и ушел по тропинке вверх, в ночь, к полной Луне. Графитовая ломкая фигурка на фоне жаровни.

Когда он скрылся из виду, Залевский рухнул на колени и, стиснув зубы, завыл на Луну. Выл от стыда и ярости.

Мальчишка хотел унизить его? Он же не мог предположить, что хореографа разобьет внезапный паралич… Может, он хотел помочь ему? Помочь испытать что-то новое? Позволить себе… Позволить своему телу… А он не справился с собой, со своим телом. Что это было вообще? Почему парень был так зол? Почему не пожалел его… Черт побери! Его телу нужно было совсем другое! И зачем он оголил Марина? Может быть, дал таким образом понять, что рассчитывал на ответную открытость? Эмоциональную искренность? Может, он хотел узнать его, Марина, боль? А жила ли в нем боль? Или его всегда питала чужая? Язык тела – самый честный… И он оказался нем.

Этот человек день за днем уличал его в чем-то. А теперь втоптал хореографа своими босыми ногами в песок. Когда-то «божий клоун» Нижинский в своем дневнике, написанном в душевной болезни, оголил Дягилева: кончиком карандаша в нетвердой руке (палец устает от нажима) сковырнул ненароком элегантные покровы со значимой для мировой культуры личности и выставил напоказ его черные от краски для волос наволочки, шатающиеся вставные передние зубы и прочие клейма возраста, пенял ему на жестокосердие, скупость и собственное совращение – не только физическое, но и моральное, отстаивал себя как личность перед силой, с которой справиться не мог: «Я есть тварь, но не вещь!» Сумасшедший Нижинский на излете жизни выложил все без прикрас, потому что писал свой дневник «для Бога». Залевскому вдруг открылась простая и ясная вещь: для того, чтобы писать мемуары, надо сойти с ума. И тогда это будет честно – без жалких попыток оправдаться, без лукавых намерений выгородить себя. Только память, не мучимая уловками сознания заботой о посмертной славе.

Он испытывал состояние выпотрошенности. Как будто был пойман дикарями, всю ночь рассказывал им про ценность человеческой личности, про свой богатый внутренний мир, и к рассвету они заинтересовались его внутренним богатством настолько, что вскрыли его. Ничего личного. Только стремление к познанию и приобщению.

Он заставит себя забыть этот вечер. Он выкинет его из головы. Ничего не было. Завтра он встретится с парнем, как ни в чем не бывало. Иначе лучше не встречаться вообще.

Залевский сидел на остывшем песке и не испытывал никакого сожаления. И он уже знал, что никогда не пожалеет об этом после. Этот болезненный опыт ему обязательно когда-нибудь пригодится. Он вдруг подумал, что если бы мальчишка не ушел, он, Марин Залевский, знаменитый хореограф, обнял бы его колени. И молил о милосердии. Нет, он сейчас придет и прямо спросит это маленькое чудовище:

– Эй, за кого ты меня держишь, парень? Чего ты от меня ждешь? Я уже ничего не понимаю!

Еще недавно он желал сопротивления и противодействия среды. Просто ради азарта преодоления, ради искр. Возможно, для того и был дан ему этот парень. Неужели только для этого? Ну, что ж, по крайней мере, ему теперь не угрожает скука.

Вернулся в дом измотанным, как после схватки. Мальчишка уже спал. Залевский очень на это надеялся – не готов был к общению. На тахте валялась камера – свидетель и хранитель его позора. Марин не удержался от просмотра. Парень снимал его корчи в борьбе с рубахой серийной съемкой – восемь кадров в секунду. Пять секунд – сорок кадров, почти видео. Стробоскоп, выхватывающий из темноты мгновения человеческий усилий. И это оказалось неожиданно интересным – борьба вслепую с монстром, повязавшим тело. Или не так. Тело, рвущееся на свободу из внутренней тюрьмы. Ему пришла в голову миниатюра, а впрочем, как знать, может, и полноценный спектакль с покрывалом. Покрывало – монстр, которого нужно побороть. Сначала кокон детских страхов, в который заключены танцовщики, под напором их рук, ног, голов, плеч, локтей постепенно разматывается, превращаясь в покрывало: внешняя мишура, обывательские пересуды, ханжеская мораль, предрассудки и невежество – все то, что он так ненавидел и чему вынужден был подчиняться, загоняя себя в угол. Вместе они побеждают. А потом каждому из них предстоит борьба с собственной «рубашкой» – с внутренним цензором, с собственными табу. Он вывернет их наизнанку!

31

С утра дом был пуст. Небо затянули облака, и пока не понятно было, чем это обернется. Залевский бродил из угла в угол, не знал, радоваться или огорчаться отсутствию парня, надо ли уже начинать беспокоиться. Решил посмотреть прогноз погоды и зацепил краем глаза баннер сайта, вынесшего в заголовок имя Гарри Гудини. Перейдя на сайт, прочитал, как однажды тот анонсировал, что выйдет из тюремной камеры за час. В результате он часа три провозился с замком, понял, что проиграл, после чего обнаружил, что дверь была изначально не заперта. И Залевский подумал, что, может, он сосредоточился на подборе ключей, а дверь все это время была открыта?

Марин нашел своего спутника на пляже и не сразу узнал. С прибрежного склона смотрел он на профиль парня, стоявшего на берегу в застегнутом на все пуговицы джинсовом жилете, сложив за спиной руки в замок. Его волосы были собраны в смешной торчащий «хвостик», а непослушные пряди над высоким, так и не загоревшим лбом придерживались очками. Он всматривался в волны и словно прислушивался к себе. Только на берегу океана можно так смотреть: вдаль и внутрь себя одновременно. Залевского вдруг поразила отлично развитая грудная клетка – инструмент звукоизвлечения, развернутые рельефные плечи, мощная шея… Где все это было раньше? Как он мог этого не заметить? Неужели эти две недели так преобразили его? Стоявший на берегу человек больше ничем не походил на подростка. Другая стать, другая повадка. Не было больше никакого андрогина. Даже лицо стало совершенно иным. Наваждение. Удивительная мутация на уровне эфирного тела, которое вдруг проявилось из одного только отчаянного желания, и закрыло собой физическое. Больше нечем объяснить необъяснимое.

В этот момент хореограф ни за что не взялся бы гадать, о чем думает этот, почти незнакомый ему, человек. Хрустальная нежность улетучилась, уступив место чему-то твердому, монолитному. Магический кристалл засверкал еще одной гранью. Марин, пожалуй, не решился бы даже окликнуть его. Как же красиво он взрослеет! Он заработал сам себя – такого. И тем самым обрел право распоряжаться собой.

И вдруг Залевский уловил неясный шорох за спиной – то ли сухих пальмовых листьев под ногами, то ли осыпающегося песка, а затем услышал голос:

– Наше страстное поклонение добродетелям и отвращение от порока есть ни что иное, как чрезвычайно многочисленный ряд психических рефлексов…

Залевский с досадой обернулся. За плечом его стоял, опираясь на палку, загорелый, как головешка, сухопарый человек с лицом, похожим на грецкий орех, со спутанными, давно не чесаными волосами. Он глядел на Марина с излишним пониманием. Никто, никто не смеет вторгаться в его мысли!

– Идите, своей дорогой, – попросил он. – Я не расположен сейчас выслушивать ваши сентенции.

– Да они не мои. Это Сеченов. Живодером был, каких поискать! А статья, сударь, называлась «Память чувства». Да, именно так: «Память чувства»! И она – про рефлексы. Подумать только! Это ли не цинизм? На самом деле, я вам скажу по секрету, все физиологи посредством своих опытов ищут душу. Но находят одни рефлексы. Дай им волю, они препарировали бы не лягушек, а людей. Но, я вас уверяю, с тем же успехом. Господь не дурак, чтобы душу человеческую физиологам показывать.

Кого только не заносит в эти края! И все они, поиздержавшись, начинают от голода проповедовать, чтобы заглушить урчание пустого живота, думал Марин.

– Есть рефлексы, а есть воля, – возразил он, – свободная воля выбирать свой поступок.

– Почитайте-почитайте, сударь, что пишут физиологи про рефлексы головного мозга, про рефлексы органов чувств. Так вот и получается, что нет никакой свободной воли. Человеком управляют одни рефлексы. И бессмертия души нет. Потому что физиологи ее не обнаружили. Следовательно, нет добра и зла как понятий. Ведь физически все люди устроены одинаково. А вся разница – только в душах. Характер, порывы, чувства, желания – это все душа. В этом смысле телами можно и вовсе пренебречь. – Собеседник замолчал, глядя мимо Залевского на мальчишку. – Пусть он будет. Просто пусть он будет в этом мире. И не надо его препарировать, – пробормотал противник физиологии и побрел по тропинке прочь.

Как же не надо? Залевский только этим и занимался с тех пор, как познакомился с ним. И возможно, правы физиологи: было в его первой реакции что-то рефлекторное, запустившее весь этот сложный механизм.

Он спустился со склона и подошел к парню. Молча стоял рядом, глядя на мерно накатывающие волны.

– Почему люди ищут себе поводырей? Они что – слепы? Почему они так любят подчиняться? Почему хотят, чтобы ими руководили?

Залевский не знал, что ему ответить. Он воспринимал субординацию (если парень имел в виду субординацию) как должное – он руководил, и ему подчинялись. Вести за собой может только тот, у кого есть цель и кому ведом путь к ней, кто точно определил свое предназначение. Он вдруг подумал, что этот парень не доверит себя никому. Не доверит никому свою жизнь, свое будущее. Он будет тащить себя сам, за волосы – из болота, из окопа в атаку, он обратится в ледоруб, собой будет прорубать путь к ледяной сияющей вершине. Ну, что ж, пусть ему достанет сил… пережить фиаско. Ибо еще никто и никогда сам, в одиночку, не добирался до вершины. Этот сложный подъемный механизм работает иначе. Он же сам знает, что «звезд» создает руководство звукозаписывающих компаний. А все хиты для них пишут все те же лысые скандинавы. Но быть может, ему удастся собрать команду тех, кто будет за него, кто безоглядно поверит в него, в его путь? Можно стать марионеткой кукловода, но есть ступени, на которые человек поднимается сам. Он, Залевский, поднялся сам. И Фортуна была к нему благосклонна.

– Почему ты ездишь сюда? Из-за экзотики? Почему ты привез меня именно сюда?

Залевский хотел напомнить, что это вышло спонтанно, и еще неизвестно, кто кого сюда «привез», но увидел его потемневшие, пасмурные глаза и не стал.

– Здесь много любви. Во всем, – ответил он. И тут же пожалел о сказанном. Нет ничего хорошего в любви, подумал хореограф. Она – огонь, испепеляющий нас. А если не сжигает, значит, это не любовь. И этот парень всегда будет одинок. К такому одиночеству творческий человек стремиться сам. Подсознательно. Это особого рода одиночество. Его нельзя ни с кем разделить. Просто есть потребность оставаться наедине с собой. Пока ни полюбишь. Пока ни полюбишь так сильно, что это станет твоим наваждением. И ты больше ни о чем не сможешь думать. Ты станешь идиотом и позволишь проделывать с собой всякие невозможные штуки. Впрочем, ничего не было, одернул себя Залевский.

День за днем живущий рядом с Марином человек открывался ему, но не становился понятней и ближе. Ему семнадцать. Это значит, что он будет с каждым днем взрослеть и преображаться. Он может стать каким угодно, каким захочет. Например, блистательным до рези в глазах. И будет морочить окружающих, сам того не желая. Просто потому, что такова его природа.

Они проживают совсем разные жизни, и даже разные времена, думал Залевский. Он смотрит дурацкие сериалы, читает книги, которые никак нельзя назвать литературой, – пожиратели времени и подмена настоящего искусства – с их трехгрошовой самоочевидной моралью. И они полны для него жизненной мудрости. И он наивно верит, что ему явлены откровения, а не коммерческий фаст-фуд в яркой обертке. Не видит процесса замещения искусства технологиями, процесса индустриализации искусства. Ему не с чем сравнивать, нет достойной точки отсчета.

Хореографа терзала «…временная непосильность его неуловимой новизны», хоть Пастернак когда-то и о другом совсем, но вдруг так приложимо здесь и сейчас. Впрочем, дело не во временах. Во все времена хорошо быть молодым. Это не просто разница в двадцать с чем-то лет. Я старше его на целую жизнь, я рос на другом, думал Марин. У меня другой культурный код, опыт. Другой ассоциативный ряд. Другие авторитеты. И тем не менее, мне легко с ним и интересно. Он – что-то новое в этом мире. В который раз Марин переживал волнующую истому от близкого присутствия этого человека, обласканного лучами индийского солнца.

Быть может, ему следовало отстраниться на время, отойти от этого калейдоскопа прихотливых узоров на расстояние, позволяющее увидеть, наконец, картинку целиком? Он начинал понимать, что не просто не может справиться с парнем, он даже не в состоянии определить для себя, кто есть этот человек на самом деле. Пытался как-то структурировать свои впечатления, найти определение своему спутнику, распознать и просчитать его, чтобы понять, чего следует ожидать от него и на что можно рассчитывать. Едва наметив для него какое-то место в своей системе координат, вдруг обнаруживал, что ошибся в свойствах, параметрах, в предикторе. Он был всем сразу. Цеплялся за мир всеми способами, и все-таки чувствовалась в нем основа, ядро, только со смещенным центром тяжести. Попадал в цель – и крошил в капусту: сердце, мозги, нажитые представления. Или что-то не так было с этими самыми представлениями. Возможно, они просто устарели, а Марин и не заметил. Ему уже сорок, а это значит, что дальше за все эти фейерверки ему придется платить. И цена – высока. И, кажется, ему уже обозначили эту цену.

– Ты еще не пробовал умирать? – спросил юноша.

– Не было причины. Но если уж умирать, то не на этой помойке, а где-нибудь на границе Тосканы и Умбрии.

– Как ты думаешь, что там?

– Где? В Умбрии? Там хорошо пахнет.

– Нет, Там. Я умер. Что дальше?

– Дальше твое тело обращается в прах.

– С телом понятно, его не так много, – он поежился. – А со мной самим что происходит? Куда девается все мое: чувства, мысли, эмоции?

Он говорил, должно быть, об индивидуальной, неповторимой составляющей человека, которая и есть сама его суть. И веяло от его слов непреодолимым, окончательным одиночеством человеческой души. Он не ощущал никого рядом с собой. И Марина в том числе.

– Наверное, остаются у тех, кому ты их отдавал. Если отдавал. А впрочем, не знаю. Я слышал, что каждый умерший человек – это разрушенный храм.

Парень посмотрел Залевскому в глаза. На его лице читалась досада, словно Марин обманул его ожидания, отнял последнюю надежду.

– Не бойся. Однажды я узнал, что люди умирают в отчаянии, дух же умирает в восхищении, – как мог, утешил он парня.

– Где ты это узнал?

– В одном романе. У Бальзака, которого я так не любил в юности за его бесконечные нравоучения, есть потрясающий мистический философский роман «Серафита». Он даже не вошел в полное собрание сочинений на русском языке. Пастор рассказывает об идеальном существе, чье тело одновременно божественно и демонично. Мужчины видят в нем женщину, а женщины – мужчину. Совершенное существо, воплощение целостности. И это существо – бездна. Влекущая и пугающая одновременно. Мужчины и женщины влюбляются в него и чувствуют, что проваливаются в бездну. И это падение – полет. Полет в бездну.

– И это рассказывал пастор? Наверное, я не все знаю о пасторах, – пробормотал юноша.

– Наверное, ты ничего о них не знаешь, – усмехнулся Марин. – Рабле предупреждал мужей остерегаться монахов, потому что даже тень монастырской колокольни бывает плодородной. Ты же слышал про секс-скандалы в церкви? И в монахи, мне кажется, уходят не от мира, а от себя. И находят там себе подобных. Грешат и молятся, грешат и молятся.

– Можно, я сейчас не буду спрашивать, кто такой Рабле?

– Можно.

– А теперь повтори мне про Серафиту еще раз. Пожалуйста.

– Читай роман.

– А как ты нашел эту книгу, если не знал о ее существовании? Если ты не любил Бальзака, почему искал ее?

Почему? Потому что прочел о ней у Бежара. Он, как ищейка шел по следу Бежара, не только вдохновляясь его постановками, но и в поисках источников его вдохновения, изучал его скрупулезно, как наследник изучает завещание. Он ощущал с Бежаром неимоверное родство, читая его мемуары. И испытывал профессиональную зависть, вполне понятную и даже конструктивную. Но зачем об этом знать парню? Он перечитывал Бежара каждый год и каждый раз вскрывал для себя новый пласт. Удивлялся, как не заметил очевидного раньше. Он словно дорастал, дозревал до кумира год за годом. И понимал, что даже за мертвым Бежаром ему не угнаться. Завидовал, что Бежар, как ранее Дягилев, был окружен блистательной плеядой музыкантов, художников, режиссеров. Феллини, Нино Рота, Сальвадор Дали – представить только! А он колотится совсем один – знатный болт в балетной машинерии.

– В свое время отец объяснил мне, что хорошая книга – это своеобразная «нить Ариадны». Она обязательно приведет вдумчивого читателя к другой хорошей книге. Каждое незнакомое слово, если ты дашь себе труд поинтересоваться его значением, и каждое упомянутое автором имя могут стать ключом к новой области знаний и источником вдохновения. У меня происходит именно так, во всяком случае. И еще я заметил, что хорошая книга обязательно многое расскажет читателю о нем самом, если он прислушается к себе и поймет свои реакции. Чтение хороших книг – это момент самоидентификации. Это очень мощное ощущение – найти, узнать себя. Разобраться в себе.

– Я нигде себя не узнаю. Обо мне еще не написали.

– Может, ты просто мало читал? Или читал не те книги?

– Зато я узнаю себя в песнях. Песни честнее книг. Говорю же, иногда удивляюсь, что некоторые не я написал. Зато радуюсь тому, что я – один из них, из тех, кто чувствует то же, что и я.

Залевский все чаще ощущал стену, которая отделяла его теперь от следующего поколения – поколения какого-то интуитивного знания. Быть может, их интуитивное знание даже превосходит книжное, умственное, думал он, потому что оно тоньше и глубже. Они подменяют знания убежденностью. Они легко отвечают на вопросы, легко дают отнюдь не формальные ответы, казалось бы, даже не задумываясь о том, как правильно следует ответить. Их вообще не заботит «правильность», они так чувствуют. И если он, Залевский, как и его сверстники, определял людей своего круга по книгам, которые их восхищали, то эти новые люди нащупывают своих по текстам песен, по звукоряду, по общим ощущениям. Черт их знает, хорошо это или плохо, но они – такие, обесценивающие интеллектуальное, накопленное предшественниками. Они даже в компьютерной технике и программах разбираются интуитивно. И сойтись с ними близко можно только в чувственном, нащупав друг друга руками, соприкоснувшись кожей.

– Я хотел бы здесь остаться.

– Один? Забудь! Закончишь жизнь под мостом. Очень скоро. Среди таких же одиноких укурков.

Что за дурацкие фантазии? Чем он тут будет заниматься? Петь? Певцов тут и без него хватает. Никому он тут не нужен.

– Я хотел бы здесь остаться в другом смысле.

В каком – другом? Может быть, он имел в виду не «здесь», а «с тобой»? В волшебном шатре размером с ринг? Марин разволновался, чувствуя, что прав, что мальчишка просто не торопится называть вещи своими именами. Хочет, чтоб он сам догадался… Он уже пустил корни, он вот-вот станет привычкой. Ну, что ж, у Залевского остался только один способ познания – тот, в котором человек раскрывается до конца – во всей своей подлинности. Иначе он сам рискует навечно остаться в этом бессрочном отпуске с разорванным сознанием. Но сначала он выпьет.

– Пойдем! – сказал хореограф как можно беззаботней и увлек парня на террасу кафе. Махнул официанту:

– Идхар-ао! Виски боно! (Иди сюда! Виски подай!)

– Ты говоришь на их языке? – Мальчишка смотрел на Марина с откровенной завистью.

– Даже не знаю, на каком из них. И всего несколько фраз. Подозреваю, что не слишком вежливых – такие были учителя, – усмехнулся Марин. – Здесь проще – на английском. Все понимают.

Мальчишка заговорил о том, что давно собирался заняться английским, но ленился, пока не было острой необходимости. Говорил, что с его слухом и лингвистическими способностями язык можно освоить быстро. И это его расхолаживало. Он свободно читал на английском, пел, но плохо знаком был с грамматикой и разговорной практики не имел. Не было мотивации. А здесь его поражало, что даже самые бедные индийцы говорят по-английски. Чертова лень!

Его вдруг стало слишком много. Зачем он так много и возбужденно гомонит? Мешает прислушаться к себе, уловить мысль, загнанную куда-то вглубь.

– Ты знаешь, что такое любовь? – спросил Марин.

Мальчишка как будто споткнулся. Оборвал свое покаяние на полуслове.

– Нет. Меня еще не любили по-настоящему. И я еще не любил. Или я просто жду от любви чего-то сверхъестественного. Может, на самом деле все проще? Что чувствуют, когда любят?

– Крик внутри. Ликующий. Если совпали. Или крик отчаяния, если понял, что любишь ты один.

С ним самим такое происходило впервые. И говорил он о своих собственных ощущениях в этот момент. И бился в нем сейчас этот крик влетевшей птицей. Он никогда не думал, что ему доведется так мучительно любить, так изнывать от неопределенности отношений. И не сметь.

– Я мог не узнать этот крик среди других?

– Он заглушает остальные.

Кажется, настало время личных ставок. Все дело – в личных ставках. Да, мальчишка требует уважения к себе и жаждет дружбы, – это понятно, хоть и не произнесено вслух. Только как объяснить ему, что уважение и дружба сами по себе всегда бесплодны и не могут стать силой, поршнем, импульсом и проводником? Именно любовь толкает нас овладеть человеком, его телом и душой. Не одной ли силой любви мы постигаем всю глубину человеческого существа? Ведь для творчества необходим двигатель! А есть ли на свете двигатель более мощный, чем любовь? И он, Марин, – не холодный созерцатель, он – двигатель.

Ему казалось, что он водил парня по закоулкам его души и заглядывал туда из-за плеча. Но кто кого водил на самом деле? Вот эта его тяга к публичному обнажению… просто к бесконечному обнажению – что это? Если кто-то из артистов поступал так ради скандального пиара, то у мальчишки это шло изнутри – Марин чувствовал. Вырывалось изнутри. Какая-то сила заставляла его обнажаться раз за разом. Глубинная внутренняя потребность. Он был ее заложником. Он так жил. Выворачиваясь наизнанку, посвящая весь мир в свое сокровенное, больное, стыдное.

Но было и другое. Хореограф шел на его внутренний свет. Этот манящий огонь и есть его дар, его ставка. Марин так ясно видел это теперь. И напрасно он ищет дружбы, родства. Неужели он не понимает, что мужчины будут влюбляться в него? Он развратит их одним только фактом своего существования. Не желая того. Нечаянно. И они не сразу поймут, что с ними происходит: они ведь – «нормальные». А когда поймут, он станет их тайной постыдной манией. И они не будут знать, что с этим делать. И, может быть, возненавидят его за то, что он с ними сделал.

– Чего ты ждешь от любви? – спросил Марин.

– Сильных ощущений. У меня есть сердце. И я его все время чувствую. И мне хочется что-то делать с ним. Только я не знаю, что.

– Может, ты не там ее ищешь – любовь?

Вопрос остался без ответа. А он так ждал взаимного обмена энергией, нежностью, обожанием… Все мысли были о нем и вокруг него. И Залевскому чудилось, что после него, после этой их неоднозначной близости, невозможно будет ни с кем другим, как невозможно прикоснуться к чему-то местом ожога. Он не собирался брать его по праву сильного или приманивать карьерными перспективами. Он размечтался, чтобы это случилось, как в том сне: чтобы он сам пришел к нему, сам захотел. Чтоб это было именно страстным порывом. У него ведь не так, как у всех. Он способен чувствовать острее, глубже, чем все другие. Иногда он даже устает чувствовать. И Марин будет любить его, как никого и никогда!

Завтра последний день их индийских каникул. И он уже не отступит. Он больше не станет ходить против ветра галсами, воображая себя красавцем-парусником – клипером или фрегатом. Он попрет напролом подобно ракетному крейсеру с полным боезапасом или танкеру с тоннами тяжело колышущейся в его чреве сырой нефти. Завтра!

32

Крик вырвал хореографа из сна, заставил вскочить на ноги и метнуться в соседнюю комнату. Включив свет, он увидел мальчишку сидящим в постели.

– Уходи!

– В чем дело? – спросил Залевский.

– Ни в чем. Отвык, чтоб на мой крик прибегали.

– Ты часто кричишь во сне? Почему отвык?

Мальчишку передернуло.

– Потому что всех уже заебало бегать.

– Я испугался, что змея в дом заползла.

– А что, заползают?

– Бог миловал пока. Тебе что-то приснилось? Нехорошее?

– Да одно и то же.

– Что именно?

– Неважно, уходи.

Марин сел на диван, сложив руки на коленях. Нет, он не уйдет, пока не выяснит. Мальчишка отвернулся, словно стыдился случившегося. И вдруг торопливо заговорил, желая поскорее избавиться то ли от мучительной тяжести сновидения, то ли от навязчивого внимания Залевского.

– Падал. С крыши. В первый момент – уверенность, что меня обязательно подхватит…. подхватят, и вдруг вижу, что внизу никого нет, и ловить меня некому. И навстречу летит асфальт. Ну, знаешь, когда ясно, что уже ничего не исправить. Такая мгновенная очевидность неотвратимого «шмяка». Ты несколько секунд – а это очень долго, поверь, – осознаешь, что сейчас умрешь.

Залевский заподозрил, что за этим что-то кроется.

– Почему крыша снится?

– Потому что стоял на ней однажды, думал… спрыгнуть.

– Был повод?

– Был.

– Ну?

– Меня шантажировали.

– Было чем?

– Было.

– Ну?

– Я был у … одного человека. Я был… с ним. И там нас… меня засняли… на видео, а потом шантажировали. Я не заметил, что снимают. Обещали выложить в интернет, если я уеду на проект. Я во время проекта каждый день ждал, что они сделают это, вывалят в сеть.

Залевский почувствовал, как внутри перекатывается тяжелый сырой ком, как трудно становится дышать, думать.

– Но это же не было насилием? – уточнил он, хотя уже был уверен в своем подозрении.

– Нет, – ответил мальчишка.

– Ты любил этого человека?

– Я… доверял ему. Он мне помогал.

– А мне ты, значит, не доверяешь?

– Ты же меня все время фотографируешь. В том числе исподтишка. И я не понимаю зачем. Я же с тобой рядом. Живой. И я тебе всё о себе рассказал. Тогда, на берегу. Фотосет этот. А ты мне о себе – ничего!

Он повалился на подушку и укрылся с головой.

Залевский поднялся, выключил свет и побрел к себе. Вот значит как. Вот значит как! Рехнуться можно. Ему захотелось стукнуться головой об косяк, чтобы немедленно выбить из нее то, что он услышал.

Надо бы лечь и немедленно уснуть. Приказать себе. Но он таращился в потолок, туда, где сходились полы чертовой юбки из цветных сари. Сознание хореографа уже крутило это видео. С его мальчишкой в главной «роли». Но он все же поехал. Полгода – или сколько там длился проект? – он выходил на сцену, пел, бился за себя… И ждал, что в любую минуту с ним может случиться вселенский позор, после которого у него просто не останется выбора. То есть. Каждый раз. Выходя на сцену. Он работал. Как последний раз в жизни. Ну, что ж… Это цена, да. Жить с этим не получится. А если жить, то забиться в глухую нору и никогда больше не выходить на сцену. Всё слишком однозначно. Никакой другой, общественно приемлемой, трактовки видеоряда быть не может. Да, общество не приемлет такие откровения. И ведь он до сих пор, наверное, ждет. И никто не предостерег его, никто не защитил, никто не придушил тварей. А будь у него отец, он бы точно защитил? Вот если бы узнал. Или выгнал бы его из дома с проклятьями? И ладно бы еще – любил! Но ведь нет! До-ве-рял! А Залевскому, значит, не доверяет. Дурачок. Да ведь этот же, которому доверял, и устроил ему западню – не хотел отпускать пацана. И он считал это предательством! Да это же чистая уголовщина! Этот чертов многоугольник не влезал в голову. Голова – круглая, углы мешают. И сознание Залевского услужливо подсказало ему единственный способ покончить с этим: назначить виновным жертву. Виновным в собственном поругании. Да, он сам виноват! Тем виноват, что он – такой. И в том виноват, что оказался в такой ситуации, виноват в том, что с ним произошло! Ведь почему-то именно с ним, а не с тысячами других!

Залевский едва дожил до утра и ушел в бар.

– Виски! Джалди каро! (Побыстрее!)

Он начинал хмелеть. Очень хотелось перебить чем-нибудь ночное открытие. Он вызвал в памяти свой позор на пляже. И накатило. Мутная волна бешенства ударила в голову. Его трясло от ярости. Этот человек унизил его. Да так, что хореограф едва не потерял уверенность в собственном профессионализме! Каким ничтожеством он выглядел! Даже в собственных глазах! Этот человек обыграл его по всем статьям. И в главном: в цене каждого своего выхода на сцену – этот человек поставил на кон свою жизнь.

В висках стучало – казалось, начался обратный отсчет. Он не хотел таких сложных, таких болезненных отношений. Он настроен был на простые и понятные. Никогда еще Индия, его сокровищница и питательная среда, край неги и шанти, не превращалась для него в пыточную. Он влюбился так, что не помнил себя. А теперь еще и это…

Вторую бутылку виски он опорожнил почти залпом. Он чувствовал, что устал до изнеможения. Что сыт по горло этим парнем, его проблемами, амбициями и терзаниями. Его грубоватыми шуточками. Он просто отравился им. Он делал его, Марина, слабым, зависимым. Почти больным. Им, знаменитым хореографом, бесстыдно манипулируют. Мальчишка въелся в его плоть, как муха-ктырь – один из самых яростных хищников. Маленький, но невероятно прожорливый, мощный и быстрый. Он способен прокалывать жесткие хитиновые оболочки жуков и легко справляется с добычей, которая значительно превышает его размеры. Мордой кусает. Хоботком. Хищник хватает жертву своими мощными лапами и насаживает ее на свой хоботок. Впрыскивает в тело жертвы некую комбинацию ядов и ферментов, которые растворяют мягкие ткани, после чего ему остается только выпить внутреннее содержимое. Именно это с ним сейчас и проделывали. И он знал, что на месте укуса уже образовалась незаживающая ранка, которая, возможно, будет долго гноиться. Он ведь, бог весть, почему, вообразил себе, что они так близки внутренне, что уже буквально текут в крови друг друга… А оказалось, что в его крови течет разъедающий плоть и душу фермент…

Сквозь шум в ушах просачивались редкие волны отчетливых звуков, наматывались на веретено в висках: береги меня… не отпускай меня… Но он больше не поддастся дьявольскому мороку!

Ночью в их дом ударила молния. Рассыпалась искрами по крыше, запалила сухие пальмовые листья навеса, с треском лопалась краска на балясинах, сворачиваясь, сползала, обваливалась на деревянный пол веранды. Рушились опоры и кровля.

Откуда она взялась, эта молния? Быть может, кто-то там, наверху, решил, что Марин не ценит того, что у него есть, что он возжелал слишком многого, посягнул на то, что ему никак не предназначено и принадлежать не может? Он сразу понял, что это – кара, настигшая его! Очищающий огонь! Ведь этого юношу Господь сотворил для себя!

Огонь ввалился в распахнутые окна и двери, уже занялись полотнища сари – их с мальчишкой шатер. Марин спохватился: надо бежать! Но не мог пошевелиться – в его тело был залит свинец. Он застыл в его кровеносной системе и сделал неподъемным, негнущимся. Когда огонь подберется к нему вплотную, свинец нагреется, тело станет податливым, и Марин сможет спастись.

Мальчишка метался по комнате, стараясь потушить пламя, но огонь был хитрее, резвее, проворнее его. Мальчишка пытался стащить его тело с тахты, на которой уже тлели простыни, но хореограф был недвижим. И тогда, осознав тщету своих усилий, он лег рядом с Марином и обнял его.

– Уходи!!! Беги от меня!!! Мы оба сгорим! – прохрипел Залевский в удушающем дыму… и проснулся.

Утро навалилось той самой свинцовой тяжестью, ударило ярким светом по глазам. Он ощущал за грудиной спекшийся сгусток, не мог вспомнить, как попал в дом, недоумевал, как умудрился так накрутить себя накануне – до дурноты. Под рукой круглилась пластиковым боком бутылка с водой, и он жадно пил, захлебываясь, заливая шею и грудь. Саднили ладони. Где он мог их так ободрать? Он что-то говорил парню? Или все это мутное бурлило только в его голове? Муха-ктырь… Ничего! Он заставит мальчишку раскрыться в его постановке именно в этой роли, а вовсе не в той, о которой думал раньше. Никакого мотылька! Вот ведь пошлость какая! Нашел себе мотылька, идиот! Муха-ктырь! Вот кто он! Марин его распознал, раскусил, наконец! Асур явился к нему аватарой мухи-ктыря. А сам он – гусеница, глупая мягкотелая гусеница, из которой асур высосал грядущую бабочку. Но асуру суждено погибнуть. И уж он постарается придумать какую-нибудь эффектную мухобойку! Спектакль обретал в сознании хореографа совсем иную фабулу. Надо скорее очнуться! Он даже забыл о своем однокласснике, которого собирался навестить! Черт!!! Противник физиологии на берегу! Как же он, совершенно вменяемый человек, мог не узнать своего школьного друга? Он словно находился в состоянии измененного сознания. И старый друг понял это. Не стал выводить его из транса.

Хореограф ощущал себя срубленным деревом, по кроне которого в этот момент топтался весь Ноев ковчег. Он застонал от острой боли в висках и вдруг увидел белую ладью ладони с таблеткой. Молча проглотил, запил. Неужели этот субтильный тинейджер дотащил его и уложил? Он не станет выяснять, потому что тогда придется благодарить. Излишние церемонии… Он же свой, сука, в доску… Он похлопает парня по плечу. Чисто по-свойски. Когда сможет.

Что-то не так было с ногами. Залевский приподнялся на локтях и увидел свои ободранные колени, тщательно вымазанные йодом. Он полз на карачках? Как это выглядело? Или падал? Ему захотелось провалиться куда-нибудь от стыда. На негнущихся ногах побрел в туалет. На пластиковой створке душевой кабины висела его мокрая рубаха. Вспомнил, что его рвало. Черт! Значит, полный набор. Во всей отталкивающей неприглядности. Да чего там! Во всем безобразии. И мальчишка убирал за ним, застирывал его рубаху. Своими невозможно красивыми руками. Он был свидетелем его позора, его пьяных непотребств.

Он добрался до лежбища, едва вписавшись в дверной проем. Этот маленький засранец виноват в том, что Марин сорвался в штопор. Он ведь все прекрасно понимал! Он же умный. И он оказался совсем не тем, за кого все это время принимал его Залевский. Возможно, поведение Марина даже забавляло его. Он прикрыл глаза, чтобы не видеть плечо и острую коленку сидящего рядом с ним парня. Сколько он так просидел? Всю ночь?

Впрочем, хореограф провел здесь насыщенные в творческом смысле дни. Образы, рождавшиеся в его голове под воздействием соприкосновения и общения с мальчишкой, еще сослужат ему службу. …Нет, не то… Он нахлебался эмоций так, что едва мог их выносить. Они были неподъемными, разбухали от одних только его воспоминаний и разрывали его в клочья. Память чувства, привет физиологам! Надо взять себя в руки и как-то завершить их совместный вояж, не выставляя себя на посмешище.

Чья-то ладонь легла на лоб Марина, и боль таяла, как влага на запотевшем стекле. Ах, да… это он. Целитель, черт бы его драл… Сначала выпотрошил без наркоза, а теперь вручную снимает боль… Манипулятор. Хорошо, что он молчит: Залевский не вынес бы сейчас ни одного вслух произнесенного слова. Убил бы. И победил наконец. В голове его зазвучали взрывы победных петард – громкая нестройная трескотня, и горло наполнилось хохотом – идиотским, безудержным.

Мальчишка вытянулся рядом и уткнулся теплым носом в его плечо. Жалел его? Понимал и жалел? Он не мог не понять. Залевский почему-то думал, что это будет просто. Парень же согласился поехать с ним. Разве он не понимал, что может означать такое приглашение? Он же опытный, как выяснилось. И разве он, Марин, не стоил его любви? Он вновь думал, что этот человек уже тогда, в клубе, наметил его себе с дальним прицелом. И понимал, чем его взять, чем обратить на себя его внимание. Он поманил Залевского именно сексом, которым кипело его исполнение. И Марину пригрезился фантастический любовник. Хореограф легко или при определенных усилиях мог обломать этот его прицел. И парень не пожалел бы, но он на всю катушку включил «мальчишку», «сына». Чтобы возместить и натешиться. Он все рассчитал. Если бы он попытался проделать с Залевским такое в Москве, Марин отшатнулся бы. Отступил. Но куда было деваться в Индии? Он же отвечал за спутника – за этого коварного стратега. Они рыли этот туннель с двух сторон, но так и не встретились, разминулись. И каждый уперся в свой тупик. И эта дорога не стала их общей.

Когда-то он обрадовался, нащупав его болевую точку – безотцовщину. И даже деловито «измерял глубину его раны». Он думал только о том, как ее использовать в работе над постановкой. И совершенно не представлял, что она, эта болевая точка, впрямую коснется его самого, что эту рану будут лечить им – Марином Залевским. Если ты лезешь в душу, ковыряешь раны человека, будь готов к тому, что доверившийся тебе человек будет ждать от тебя помощи. Иначе для чего ты это делал? Черт! Он должен им всем! Всей своей труппе. Но спросил с него только этот, который захотел взять его в отцы. В Индии настал его черед. Это он привез сюда Марина. И теперь хореографу казалось, что он зачал этого парня от Господа или от неопознанной субстанции внезапно эволюционировавшей ноосферы, выносил в себе плод, как идею, вслушиваясь в его дыхание и сердцебиение, удивляясь его внутриутробному шевелению, получая тычки изнутри ногами, локтями, кулачками – в сердце, в печень, в диафрагму, и наконец в муках исторг в мир – двуликого монстра, ни одним ликом не похожего на него. Ужаснулся, перегрыз пуповину и отрекся от детища, не ощутив родства. Нет, не исторг. Этот малый втихаря коварно пустил корни и прорастал сквозь него молодыми своими побегами. Лицемерная маленькая дрянь. Не было в нем ничего ангельского, но было что-то, что заставляло хореографа все время думать о нем. Он вновь погружался в сон. У него не было больше сил осмысливать происходящее.

Проснулись ближе к вечеру и занялись укладкой чемоданов. Им предстояла долгая ночь перелета. Два одиночества будут лететь в ночном небе на другой край света – в ледяной промозглый город. Залевский не смотрел на мальчишку, и в конце концов тот надел свои наушники. Он перестал слушать Индию и, наверное, мыслями уже покинул ее. Он возвращался в свою музыку и к своим девочкам. Хотя девочек, подозревал Марин, уже минус одна.

Чтобы не натыкаться друг на друга в суете сборов, Залевский ушел на пляж – в последний раз посмотреть на аравийский закат. Как-то особенно тяжело покидать этот край вечером, когда твои длинные тени устремляются на восток, хватаются за волосатые стволы пальм и пытаются удержать.

В полете он думал о том, что всю жизнь работает с чужим контентом, прощает себе, и даже не прощает, а вовсе не видит в этом ничего дурного. И всё это он легко, играючи делает под лукавые рассуждения теоретиков и режиссеров о потенциале, заложенном в истинном творении для его грядущего переосмысления, об акте извлечения из него истины – теории, оправдывающие бесконечные интерпретации мирового наследия творцов, которое он привык называть контентом.

Забываясь коротким сном, он видел портрет великого музыканта с красным пятном виолончели на животе – подобием вскрытой брюшины. Да, ему надо вскрыть себя, как консервную банку, и будь что будет. Иначе его разорвет. Все-таки есть вещи, события, которые рассекают жизнь на до и после. И после них уже нельзя, как раньше.

33

Хореограф приехал в театр прямо из аэропорта, еще затемно. В репетиционном зале было прохладно и тихо. Витал привычный запах пота двух десятков податливых, послушных его воле тел. Любимых тел. Он вернется сюда в полдень, увидит их, услышит музыку, из недр его попрет энергия, и откуда-то возьмется знание о том, что и как должно происходить на сцене.

Варево, кипящее в его голове, сродни лаве, горячее и вязкое – не выбраться. Он погребет зрителя под толщей своей выношенной обжигающей одержимости, под ее вулканическим пеплом. И все это уже не имело никакого отношения к мальчишке. Он получил заряд такой сокрушительной силы, что горел желанием как можно скорее и полнее вложить его в творчество. А источник был уже не так важен. И в спектакль он его, конечно же, не возьмет. То, что задумал хореограф, требовало не голоса, а отточенной выразительной пластики. Он обязательно устроит что-нибудь эдакое. Только сначала отдохнет. Он устал… Он измотал себя настолько, что ощущал тремор во всем теле. Ему казалось, что он не спал с прошлой жизни.

Что с ним произошло? На кой черт ему понадобился этот сопляк с его мучительными приступами депрессии и припадками фанаберии?! Наваждение. Звездой он хочет стать… Вот ему, Залевскому, никогда не приходила в голову подобная мысль. Он гнался за удовольствием – всепоглощающим. И это не было грехом. Работа приносила ему удовольствие. А признание пришло само. Как же тяжело, как же муторно, наверное, карабкаться и срываться, и вновь карабкаться к иллюзорной вершине! Как наивно желание быть услышанным всеми! И какие разочарования ждут несмышленыша на этом пути…

Залевский недоумевал: ведь во всем, что касалось личной жизни, он считал себя сдержанным, осторожным и, пожалуй, даже прагматичным. Как же так случилось, что этот малый развел его, закрытого человека, на эмоции подобного рода – открытые и неконтролируемые? И чем это было для него самого? Неужели у него теперь появилась своя история, свои собственные эмоции и драма? Оказалось, что это – больно. Такое новое для него состояние. И оно требует выхода.

Он вспомнил, как в аэропорту мальчишка украдкой поглядывал на него – ждал то ли слова, то ли жеста. Впрочем, хотел бы что-то услышать – снял бы свои чертовы наушники. Как они бесили Залевского! Ах да, он же говорил, что высыхает без музыки… Марин не имел ни малейшего желания объясняться. Он сосредоточился на движущейся ленте транспортера, как будто она должна была привезти ему не багаж, а избавление. Подхватил свою кладь и зашагал прочь. Слышал, как за спиной жалобно попискивает колесиками перегруженный подарками и трофеями чемодан мальчишки, но не оглянулся, не махнул на прощанье рукой. Как будто не было их общей Индии, взаимного притяжения, влажных одиноких ночей и горячих тел на песке так близко, их общего прибоя и полнолуния, щекотного дыхания на щеке. Как будто не кормил его с рук сочащейся мякотью манго.

Они так и не стали никем друг для друга. Впрочем, нет. Марин подозревал, что они уже стали ноющей раной друг друга, потому что сквозь дыру в сердце, как сквозь «куриный бог», видна была только Индия.

Хореограф провалился в работу, как в колодец. Ничего не видел и не слышал вокруг. Но к величайшему его раздражению жизнь так или иначе напоминала ему об изгнанном из его сердца человеке. Мыслями ходил за ним по пятам. Завтрак пробуждал воспоминание о разнеженном в утренний час спутнике, сгребавшем острый соус чечевичной лепешкой. Процесс бритья вызывал бледный лик за плечом в зеркальном отражении. Иногда Залевскому казалось, что он видит его томительно прекрасное лицо в окружении босховских персонажей в унылом подземном переходе. Ему нельзя находиться в толпе! Никто не должен его касаться! Впрочем, ему уже все равно. Просто никак не удавалось избавиться от навязчивых видений. Он даже не разобрал дорожную сумку: боялся, что вместе с легкомысленной летней экипировкой с въевшейся в нее оранжевой пылью на пол посыплются жаркие и мучительные воспоминания.

Но любимая труппа и захвативший его замысел двух одноактных балетов вскоре прогнали видения, и, казалось, освободили от обиды. Ей на смену пришло чувство совсем иного рода. Он желал теперь реванша, который поставит точку в этой нелепой истории.

Хореограф размышлял о том, что самые мучительные драмы происходят внутри, и этот конфликт и есть духовная жизнь человека. В этой борьбе нет победителей. И человек так никогда и не узнает, каков он, если не попадет в условия, требующие окончательного выбора. Вот эти условия и есть момент истины. Но это – испытание для сильных. Слабых сия чаша отчего-то обходит. Они будут гордиться своей праведностью – ощущением, дарованным им тем обстоятельством, что они всегда были на стороне покорного судьбе большинства. В затхлом лоне их недвижимой, невостребованной души убаюканы обе половины, обе сущности. У них никогда не хватит духу на свершения. И они умрут абсолютно счастливыми, оттого что всегда жили в ладу с собой. Завидная доля! Правда, они так никогда и не узнают, что такое эйфория. Одни люди бывают одарены ею кем-то талантливым, а другие – эти самые талантливые – способны одаривать, вводить других людей в состояние эйфории. Не всех, а тех, кто открыт навстречу.

34

Хореограф не знал, что целую неделю после возвращения мальчишка поминутно проверял, нет ли пропущенных звонков или сообщений. Не хотел звонить первым. Спустя месяц случился отличный повод: его пригласили выступить – заменить кого-то – в клубе на концерте, затеянном в честь Дня всех влюбленных. И он первым делом набрал номер телефона Залевского. Радостно сообщил новость и пригласил. Хореограф пообещал быть. Попрощавшись, юноша осознал, что не услышал в голосе собеседника ни тепла, ни искреннего интереса. Впрочем, возможно, тот был просто занят.

Залевский не собирался идти в клуб. Устал чертовски от дурацких поздравлений с новомодным праздником, от натужно игривого тона невыносимо задорных коллег, был к тому же зверски голоден. Донес свое скверное настроение до ближайшего шалмана и, уже сделав заказ, обнаружил за барной стойкой двух подружек мальчишки. Улыбались ему искренне, смеялись заразительно, корчили смешные рожицы. Какие же они хорошенькие! Он понял, что этот вечер ему уже не принадлежит.

– Почему вы здесь? Почему не в клубе?

– Мы наказаны, – пожаловались девушки. – Султан сердится.

– И как наказывает? – всерьез заинтересовался Залевский. Это было что-то новенькое, незнакомое. Оказалось, он может наказывать!

– Как приехал, закрыл доступ к телу. Трогать нельзя. Развлекается без нас, – перечисляли девушки.

– Садист, – прокомментировал Марин, – лучше бы выпорол.

– Лучше, – охотно согласились барышни, – но не свезло.

Значит, приехал и не захотел, чтобы его касались (трогали) девушки… Или действительно наказывал их за походы по клубам без него? Собственник и ревнивец.

Пили и дурачились, пока не пробил час. Ловили такси. Еще какое-то время бродили по клубу, заряжались спирным в баре, почему-то всех троих душил неконтролируемый смех. Они не слышали плоских шуток косноязычного ведущего и вообще едва помнили, зачем пришли. Девушек окликнули знакомые, и Залевский потащился разыскивать парня. Зачем? Наверное, чтобы подбодрить или воодушевить – как получится. Он сегодня добр.

Распахнув дверь гримерки, хореограф застыл на пороге. Мальчишка даже не открыл глаза. Его красивые руки были заняты девушкой, требовательный рот терзал ее губы… И она… она так горячо принимала его, отвечала ему… Им было плевать на всех… Марин был опален этой жаркой волной, не мог оторваться от зрелища. Мысли его путались. Что это? При чем тут девчонка? Залевский не ожидал… Картина потрясла его. Откуда в его мальчишке столько напора, жадности?… Он же совсем другой… как казалось… Нет-нет, он был в этот момент прекрасен! Но… Как же он любил в нем мужчину!…

Придя в себя, хореограф затворил неслышно дверь и поплелся в зал, переваривая увиденное, стараясь справиться с охватившим его смятением. Был раздосадован тем, что его понесло к парню перед выступлением. Зачем он искал его? Чего хотел? Трогательно напутствовать? Похлопать по плечу? Смешно. А девчонка – это не любовь. Это – поворот ключа зажигания.

Марин чертыхался, заблудившись в каких-то конструкциях, и уже оттуда услышал рубленый конвульсирующий бит, а потом хриплый рык и стон парня, звучащий в такт биту. Это был секс и драйв! Ну еще бы! После такой подзарядки!

Выбравшись из западни, Залевский смотрел, как двигался парнишка на сцене, словно продолжал то, что делал с девушкой в гримерке. Только теперь это была разрядка. Вот это да! И вдруг услышал знакомые слова: «не останавливай меня!» – те же самые, теперь такие точные и выразительные в новой аранжировке. Так снайперски бьющие в цель! Взлетал на пик мужских амбиций, но проговаривался в рефрене. Как он мог тогда не понять? Еще учил его работать над текстом…

– Не смотрите на меня! – крикнул мальчишка в зал. – Делайте это вместе со мной! Чувствуйте!

Это выглядело вуайеризмом толпы. Не смотреть не получалось. Разве можно оторваться от такого зрелища? А все, что удавалось делать вместе с ним – это дышать.

Залевский едва пережил этот бит, заставлявший его вибрировать буквально на клеточном уровне – мембранами. И вдруг его коснулся щемящий минор прямого обращения мальчишки к нему, Марину. Нечто такое – зовущее, как дорога к морю, когда нарастающий стук собственного сердца громче шагов; томительно узнаваемое, знойное и влажное, что гнездилось глубоко в сознании, там, куда он не позволял себе заглядывать. И текст, смысл которого – до спазма гортани – долго еще терзал Залевского: не отпускай меня! И откуда берется столько страсти?

Он не слышал слов, но ему казалось, что парень поет о том, что они вернулись в холодный город, где все началось. Они ищут исходную точку, тот первый день, чтобы прожить его заново, иначе, медленней. Чтобы заново всмотреться друг в друга. Но нельзя вернуться в прошлое. Время осыпается за спиной, и только в сердцах остаются воспоминания, разочарование и отчаяние. Они спасли свои тела от пожара, бросив там свои души. Души не боятся огня. Они будут гореть друг другом, любить друг друга в том волшебном краю. А в этом вечно хмуром городе бродят теперь их неприкаянные пустые тела.

Ему казалось… Он же помнил: их души обнимали друг друга в полоне огня. Они оставили их там, бросили, а сами спаслись бегством…

Хотел бы Марин вернуться и прожить все заново, иначе? Медленно… И с другим финалом. И чтобы на месте спекшегося сгустка вновь забилось ликующее сердце.

В самой ли песне была заложена, или в его исполнении рождалась эта невероятная магия? Или Марин просто забыл, как звучит этот голос? Теплый и шероховатый баритон, постепенно разгорался, как пламя костра, и вдруг взвился искрящимся фальцетом, озаряя ночь, обжигая искрами. Его космический фальцет, словно Млечный Путь, оплодотворяющий Вселенную. Мальчишка жил в лучах софитов и был так болезненно откровенен. И это была его настоящая жизнь. Три минуты он владел толпой, перетекая в нее голосом, эмоциями, дыханием. Марин чувствовал инъекцию подкожно, словно на его могучем теле отслаивался эпителий. И он один во всем зале, да и во всем свете, понимал, о чем сейчас поет этот парень.

Под рев взволнованной толпы Залевский думал о том, что дело совсем не в артистизме, а в невероятной человеческой глубине, во всех намешанных в тонком теле страстях, в том страшном и стыдном, чем держали его на крючке какие-то негодяи. И этого нельзя было вынести. Необходимо было как-то иначе объяснить себе все, оттащить себя от края этой бездны, чтобы можно было повернуться к ней спиной и уйти.

35

Перед Залевским был, несомненно, взрослый человек. Что же тогда было в Индии? Исследование меры дозволенного? Тестирование Залевского на готовность стать тем, кем захочет видеть его возле себя этот человек? Выяснение, как далеко может зайти в своем желании? Он желал взаимного доверия и открытости. Хореограф этот экзамен с треском провалил. Тогда, в первый раз, в клубе перед гастролями он пел специально для Марина! И Марин попался на его наживку. И дергался на его крючке, как большая глупая рыба! Да еще и воображал себя гроссмейстером!

Его накрыл жгучий стыд за дурацкую влюбленность, за то, что так завяз тогда в нем, за то, что мальчишка все понял, но пожалел его и не отшатнулся, а был рядом, дарил тепло, веселье и доверие. Он потихоньку приручал Марина, намеренно не замечая бесстыдства взглядов человека, терявшего контроль над собой. И, возможно, хореограф был ему нужен для каких-то его дальних или ближних целей! Залевский почувствовал себя раздавленным, как улитка, ползущая по тротуару, под ногой пробегавшего подростка, мокрой слизью на его подошве. Размазал и не заметил.

– Ну, он вам доставляет! – вдруг услышал Залевский где-то рядом, внизу, на уровне коленей.

– Толик, завидуй молча, – засмеялся кто-то в ответ.

– Не могу молча. Пацан же реально переспал со сценой… На глазах у изумленной публики. Эй, Залевский, отомри!

Обернувшись, Марин с трудом угадал в вальяжном господине, жирно размазанном по красному кожаному дивану, давнего приятеля. Лощеный длинноногий ферт, с яйцами Фаберже в «истории болезней», а потому прозванный Яйценосным, улыбался почти покровительственно. С чего бы это?

– Привет, Марин! С этой бородкой ты стал похож на мажора. А хотел – на флибустьера?

– Можно, я не буду говорить, на кого стал похож ты? Что ты тут делаешь?

– Тащусь… Понимаешь, живет человек. Обычный, как все. В чем-то лучше других, в чем-то хуже. И вдруг он в своем творчестве поднимается до таких запредельных высот, до таких божественных откровений, что ты понимаешь: он послан миру во искупление грехов его! Именно он отмолит этот мир. А если суждено будет, то и отпоет.

Залевскому показалось, что Толик витийствовал специально для своего дамского окружения, тужась произвести впечатление.

– Каких откровений? – с подозрением спросил Марин. – Ты еще скажи, что он – новый Мессия… Дождались Второго Пришествия…

Но Яйценосный расположен был, очевидно, делиться глубокими внутренними переживаниями с вновь обретенным звездным знакомцем. Особенно заводило его то пикантное обстоятельство, что сам он возлежал, подобно римскому патрицию в триклинии во время трапезы, а Залевский стоял перед ним, словно его домашний раб. Толик находил такое положение тел забавным и решил использовать его, насколько удастся.

– Да ладно! Я видел, как ты на него пялился. Хотя… Что-то он и во мне разбередил. – Он отхлебнул из фужера. – Отрывается пацан на полную катушку!

– Ну, и ты отрывайся. Что мешает?

– Я не умею. Клинит где-то в середке. Так и чухаю с сорванным стоп-краном. Со скрежетом. Знаешь, я ведь никогда не задумывался, на что потратить свою жизнь. Какое-то время просто радуешься жизни, не думая о выборе. И тебе кажется, что ты еще успеешь. А потом оказывается, что выбора уже нет. И ты стоишь по пояс в дерьме бытовухи, занимаешься чепухой, просто для того, чтобы обеспечить эту бытовуху… И однажды вдруг осознаешь, что просрал свою жизнь. Буквально. Тебе не хватило мечты, цели, духа. Ты растопырился на своем диване перед телевизором или монитором и получаешь удовлетворение от злобного завистливого критиканства всего и вся.

Залевский с раздражением взирал на Толика сверху вниз. Он и в трезвом-то виде зверел от подобной болтовни. К тому же, интуитивно чувствовал, что старый приятель юлит, натягивает чужую маску, сбивая собеседника с толку. Зачем? К чему этот внезапный мастер-класс камуфляжа? Испугался, что ляпнул лишнее?

– Это ты-то растопырился и погряз в бытовухе? У тебя же, вроде, успешный крупный бизнес. Ты же из Лондона, говорят, не вылезаешь.

– Ну, бытовуха бытовухе – рознь. Да я – образно и о типичных задротах. Наблюдаю повсеместно. А ты слушаешь, что обо мне говорят? Интересуешься? Польщен, польщен…

Залевский чувствовал, как подступает дурнота – состояние, в котором он плохо себя контролировал.

– Слушай, у меня сейчас расфокусирован разум. Во мне литр виски. Такая отмазка подойдет?

– Вполне, – не обиделся Толик и не удержался от любопытства: – А кто эта юная фемина? Откуда такой бутон? На балетную не похожа, вроде: больно аппетитна…

Залевский огляделся и обнаружил, что опирается рукой на Варино плечо. Так вот почему он до сих пор стоит на ногах, а не валяется обессилено, сломленный алкоголем! Варя оказалась неожиданно крепкой опорой! Марин приподнял ладонью ее лицо и поцеловал обескураженную девушку нежно и вдумчиво, прямо под вспышками камер штатных клубных фотографов и взглядами любопытствующих гостей, давно следивших за знаменитостью. Он тут же позабыл о Толике, увлек девушку в укромное место, на диванчик под балконом, и дал волю рукам. В Варе он вдруг увидел воплощение женственности: никаких натруженных мышц и мозолей. Одна только гладкость очертаний, округлость форм и податливость. Он чувствовал ее искреннее удивление таким поворотом событий и легкий трепет, который заводил его все больше и больше.

К тому времени, когда мальчишка отыскал их, Варя тоже изрядно набралась, так что парень застал картину весьма недвусмысленную. Развернулся и ушел в другой конец зала к знакомым. Не мог сосредоточиться на разговоре и разделить настроение компании. Вернулся.

– В чем дело? – зло спросил он.

– Но-но! Какие мы сердитые! – засмеялся хореограф. – Я ее увожу, – объявил он.

Мальчишка занервничал.

– Имей в виду: Варя – мой друг. Отвечаешь, – предупредил он, глядя в помутневшие глаза хореографа.

– Дру-у-уг? А ты говорил: личный раб! – Залеский поднялся и, покачиваясь, навис над мальчишкой. – Лыжню! – скомандовал он и потянул к выходу Варю, на лице которой расплывалась виноватая и одновременно восторженная улыбка.

Мальчишке в этот момент казалось, что он теряет обоих. Сегодня. В день своего восемнадцатилетия. Они забыли о нем! Ну, что ж, и этот порог он переступит в одиночестве.

Залевскому нравилось ее тело, нежные упругие округлости и укромные лазейки, ее сладость и теплота, и привнесенная мальчишкой «испорченность». Когда силы обеих сторон были исчерпаны, Марин задал девушке всплывший вдруг откуда-то из подсознания вопрос:

– Почему ты с ним? Что он для тебя?

Варя не переспросила, о ком идет речь.

– Он хороший, добрый. Смешной и трогательный.

– Нянчитесь, что ли? Мамки?

– Ну что ты! – Варя по простоте душевной и из хорошего отношения к Марину даже не задумалась о контексте разговора. – Ты не представляешь, какой он умный и сильный! И с ним ужасно весело. Но иногда ему бывает очень плохо. А когда я вижу, что с ним творится на сцене, я плачу, удержаться не могу.

– Девочка, ну что ты несешь? Я же не прошу тебя оправдываться.

– А что ты хочешь от меня услышать? Что на него кто-то вылил ведро феромонов, и от него невозможно оторваться?

Пожалуй, это больше походило на правду. На эти его феромоны попадались все, вне зависимости от пола, все, кто умел, кому была дарована природой способность распознавать эту манящую химию.

Хореограф не мог бы точно ответить даже самому себе, зачем спросил ее про мальчишку. Возможно, хотел что-то уточнить для себя в образе героя. Что-то произошло в его голове. Вернувшись из сказочной Индии и сложив в голове фабулу нового спектакля, он через некоторое время стал воспринимать парня как персонаж. Тысяча и одна ночь. Махабхарата. Рамаяна. Неужели он его отпустил? Наконец-то. Он и так слишком долго нарезал круги вокруг этой лавки с деликатесами. Но, возможно, он и с Варей переспал – пьяный вдрызг – только для того, чтобы хоть как-то почувствовать, подышать парнем, потому что это была его среда, его подруга. И еще он совсем не исключал, что сделал это не столько из желания насладиться девушкой, а как раз для того, чтобы причинить парню боль! Он улыбнулся своим мыслям.

36

Либретто обеих одноактных постановок обрели завершенную форму, звенели в голове, колотились внутри грудной клетки, клубились в животе и требовали немедленного воплощения. Предстояла работа с музредактором, художником по костюмам, сценографом, и самое вкусное – поиск исполнителя главной роли.

Хореограф обожал проводить кастинги. Он лакомился зрелищем новых тел и купался в море выплескиваемых эмоций. Они же хотели поразить его своей техникой, но трепетали от мысли, что их оценивают сам Залевский. А он заставлял их открываться, здесь и сейчас расстаться со всеми табу или уйти с этой сцены навсегда. Он чувствовал себя на невольничьем рынке, выбирающим живой товар. Торжище. Или не так. Скорее, он выбирал партнера по творчеству. Того, с кем сможет слиться в творческом экстазе, того, кому окажется по силам воплотить все, что клокочет в хореографе. Стать его плотью на сцене. Его любовью. И кастинг – это только предварительные ласки.

– Танцуйте так, чтобы я вами грезил! – подначивал он танцовщиков.

Цепким взглядом работорговца высматривал умные тела, и, если бы не конкретная цель, он взял бы, пожалуй, парочку новых танцовщиков, особенно поразивших его. Они пришли с собственной хореографией, мощно двигались, и за их движением читался новый, не знакомый Залескому бэкграунд. Они могли бы стать с ним, Залевским, вровень. Но им не повезло засветиться в правильном месте. И они вынуждены ходить по кастингам. Он бы взял их, но слабевшее день ото дня финансирование исключало произвольное пополнение труппы.

– Залевский, не капай слюной, – шипел финдиректор Алтухер. – Умерь аппетиты. Или зашейся.

Он сделал для кастингантов небольшую, но эмоционально емкую постановку. Подстегивал, дожимал.

– Резче! Нервно! Сильно ударить! Больно! Разозлиться… Снизу вверх – до боли! Больно и приятно…

Хореограф совсем не щадил тех, кто его разочаровывал, не старался смягчить отказ. В него вселился бес перфекционизма: теперь он искал единственного подходящего, похожего на мальчишку, такого же юного, тонкого и одновременно сильного. Он искал обманку.

– Стопа! Загребаешь! Амплитуду дай, амплитуду! Ты же не в лифте! – кричал артистам Залевский из зала. – Покрой своим телом всю сцену! Покрой, а не размазывай себя по сцене! Если не улавливаешь разницу, прощай! Да что ж ты такой – весь на себе сосредоточенный?! Вижу я твою технику, вижу! Ты отдавай! Отдавай! Мне отдавай! Почему одни ноги? Где лицо? Ноги без лица – это лягушка без головы, которая одергивает лапки от кислоты! Одни рефлексы! Где эмоции?! Что ты там ковыряешься? Ты боишься? Сцены? Или меня? Дома надо сидеть, если боишься! Под кроватью! Там тебя никто не увидит!

Залевский все-таки дождался его. Танцовщик был юн, тонок и трепетен. И в то же время поражал мышечной наполненностью в каждом движении и редкой эмоциональной подвижностью. Его певучее тело, мягкое и податливое, отточенное, выкованное годами адских трудов у станка, его ясный взгляд и едва заметная робость заворожили хореографа. Он откровенно любовался им, блестя вдруг увлажнившимися глазами. Не сдержался: ринулся на сцену и заключил свою находку в объятия.

Марин был так глубоко поглощен процессом, что не замечал в правой ложе второго яруса Варю и мальчишку. Парень напряженно вглядывался в танцовщиков, переводил взгляд на Залевского и ясно видел всё: восторженные взгляды хореографа, его досаду, когда приходилось отказывать тому, кого он награждал этими взглядами, его волнение и дрожь, когда наконец он нашел исполнителя и в эйфории бросился обнимать того на сцене. Зависть, ревность и злость выгнали мальчишку из театра. Он уговаривал себя, что это не имеет отношения к нему, что это – просто работа. Но не мог справиться с эмоциями.

37

Первые шаги в работе над новыми постановками были мучительными. То, что он задумал, меняло его самого, он ощущал себя злым гением. Первая, эдакая циничная и малопристойная «Полька-бабочка» с жестким финалом, «практическая энтомология, раздел об особенностях спаривания насекомых», как планировал хореограф обозначить жанр в программках. Впрочем, с «Полькой-бабочкой» все было не просто. Он вдруг испугался, что постановка выглядит не оправданной ничем, кроме его собственного сексуального расстройства. Ему захотелось дистанцироваться от столь наглядного его выражения. И тогда он предпринял ловкий маневр: насекомых играли не сами артисты, а наряженные в насекомых другие персонажи. Один костюм надевался на другой костюм, выглядело громоздко и чрезмерно, зато мрачный фарс превращался в комедию буфф. Действо носило характер ернический, издевательский, но как бы не имело прямого отношения к его творцу: нижний костюм переадресовывал зрителя к оргиям канувшей в Лету Римской империи. Муху-ктыря изображал юный порочный император, а прочих насекомых – его родственники и подданные. Вольно им было развлекаться в те стародавние языческие времена подобным образом… Эта подмена служила своеобразной страховкой хореографу: она словно освобождала его от ответственности за происходящие на сцене непотребства.

Зато ему теперь в полной мере открылось, каким мощным инструментом воздействия он обладает. В его власти было применить этот инструмент для убийства или для любви. И он не слишком затруднял себя выбором.

Никогда еще хореограф не работал с такой одержимостью, в таком бешеном темпе. Он вынужден был спешить, потому что знал: задержись эта отрава в нем лишнюю пару дней, она убьет его самого. Он швырнет свои балеты публике и критикам, как кость голодной собаке – пусть вгрызаются! Чем скандальней будут отзывы, тем лучше. Им руководило одно только испепеляющее желание выпрыгнуть из себя, перейти границу. Немного ненависти… да, немного ненависти. Он чувствовал себя Кроносом, пожиравшим сына из боязни быть свергнутым им.

Теперь, как никогда раньше, хореограф осознал, как он зависим от своих артистов. Труппа все чувствовала и ревновала. И к подозрительному совместному вояжу, о котором просочились слухи, и к любви, которую они не могли не почуять, и к теперешней ненависти, ради удовлетворения которой Залевский выбирал нового любимчика. Пожалуй, его артисты лучше, чем он сам, понимали, что с ним происходит. И инстинктивно сопротивлялись, как норовистые кони на краю пропасти, в которую увлекал их за собой хореограф. Они взвивались на дыбы, взбрыкивали, стремились освободиться от упряжи. Залевский взрывался ругательствами, ослушникам грозил увольнением, тут же переходя к уговорам и ласке. Труппа трепетала и сопротивлялась. Но он дожимал. И, наконец, позволил им кричать. Он заставил их кричать на сцене!

Новичок устраивал его почти во всем. Кроме одного обстоятельства. В нем оказалось мало загадки. Он был не таким затейливым и вычурным, как его мальчишка. Не таким теплым и не таким сумасшедшим, как тот. И если бы хореограф не юлил сам с собой, он бы сказал, что в нем мало порока. А он стремился изобразить героя именно порочным. Танцовщик же оказался простым и понятным, насколько вообще простым и понятным может быть артист. И хореограф настраивал, накручивал его, как мог. Каждая беседа, каждая репетиция с главным героем становилась со стороны Залевского донацией. Он питал артиста своей энергией, заводил своими эмоциями. А тот, кого он стремился забыть, был мощным допингом для него самого. Даже в воспоминаниях.

Любая генеральная репетиция или предпремьерный показ – это «сдача крови». Промежуточный «худсовет» был представлен в лице финансового директора Алтухера и администратора Риты – Марин держал их за рядовых зрителей. В художественном отношении хореограф доверял только себе. Под мощным психологическим давлением, под жестким натиском мэтра труппа дрогнула, перестала сопротивляться и вложила в исполнение весь обуявший ее ужас.

После прогона хореограф сидел перед зеркалом в гримерке. Медленно, слой за слоем, снимал с лица сценический грим и никак не мог отыскать себя истинного. Докопаться и вернуть себе прежний облик. Ему чудилось, что он утратил лицо навсегда. Черные потекшие контуры плачущих глазниц, искривленные, размазанные в сардонической улыбке кроваво-красные губы. Или это и есть он? Именно так он чувствовал себя в этот момент. И еще тогда, когда затеял все это. Он вытер улыбку ладонями, и руки его будто обагрились кровью. Да, теперь это точно он. И то, что случилось с ним сегодня на сцене, было таким настоящим, таким неконтролируемым, что невозможно повторить, как смерть: ни на бис, ни еще одну гастроль.

Впервые в жизни хореограф ненавидел созданные им персонажи. И, как ни странно, находил в этом утешение. Раньше он нежно любил каждый образ, шлифовал бархоткой, покрывал позолотой, оправлял в дорогие одежды – делал все это затем, чтобы и публика полюбила их и воздала за талант и красоту. А теперь сила возникшей в нем ненависти могла бы поспорить с силой давешней любви.

Дверь гримерки распахнулась и явила в проеме пылавшего очами Алтухера. За его спиной маячила администраторша, обмахивалась рекламным буклетом, вздыхала приоткрытым ртом и полновесной грудью.

– Что это сейчас было? – призвал к ответу финдиректор.

– Ты не поймешь. А я не обязан объясняться, – ответил хореограф, уже понимая, что поток зрительского недоумения не остановить и этот водопад сейчас обрушится на его голову.

– Ну-ну… Мне лично было неудобно на это смотреть. Что ж ты так разнагишался, дурачок? Публике надо понарошку!

– Да ты просто не понимаешь, откуда что берется! Я не ради публики! Оно само лезет!

– Залевский, ты превзошел себя! Ты сдурел? Нет, ты, конечно, известный реформатор-мистификатор, и твои спектакли никогда не были девственными, но это же – беспредел!

Алтухер рванул дверцу тумбочки, достал подарочную бутыль коньяка, вскрыл и отхлебнул из горлышка. Залевский скривился и подвинул к нему пузатенький бокал.

– Пределы, Миша, они – в сознании. А сознание – область малоизученная. У некоторых работает в режиме проблескового маячка: то потухнет, то погаснет. Нестабильно, короче.

– Смеешься, да? Так я еще не видел ни одного балета, чтобы на афише было указано «18+»! К нам же люди семьями ходят! Что они подумают?

– Я не про «думать», а про «чувствовать». Они приходят сюда чувствовать. Нутром. И ты вообще мало что видел. Ты говоришь, как человек, у которого дома на стене висит «Утро в сосновом бору». Убей в себе стереотипы, жахни матрицу, – пробормотал утомленный хореограф, не замечая, что перешел на язык мальчишки.

– Общественное мнение – стереотипично, чтоб ты знал! – взорвался финдиректор. – Не говоря уже о прессе и интернете! Вот тут нас ждет жесткий церебральный секс! Попомнишь мое слово! Гастроли накроются! – с каждым выплеснутым словом Алтухер заводился все больше. – Да ты нас без штанов оставишь, ёпт! Вот это будет эротика! Зачем эта жесть натуралистическая, притом из жизни насекомых?

– Да, я на бабочках объясняю. Это аллегория.

Залевскому нравилось дразнить вспотевшего от негодования финдиректора. К тому же он ощущал потребность разрядить чувственный накал, который накрыл его во время спектакля. Алтухер служил теперь клапаном, через который он стравливал давление.

– Ладно бы еще одни бабочки совокуплялись, а то ведь… Где ты этого понабрался? В интернете появилось порно для насекомых? А хоботок ты мухе-ктырю зачем на срамное место приделал? Ты же говорил, что он у него на голове! И не может маленькая муха такого мощного жука на хоботок свой насадить!

– В живой природе может. И вообще ты чего-то не понимаешь! Танец – изначально вакханалия, искусство эротическое, чувственное, много обнаженного красивого тела, элемент насилия, красота страдания – своего рода садомазохистский комплекс.

– Залевский, ты что несешь?! Какой еще садомазохистский комплекс? И не надо теории! Где танец, ёпт?! Одна беготня и разнузданность! Одно порево! – выходил из себя финдиректор.

– Все это – танец. В живой природе танец – это способ обрести партнера для секса и продолжения рода. И есть виды, которые за секс платят жизнью. За одноразовый секс, заметь. Мы просто забыли об этом. Миша, наш спектакль – про любовь. В чем-то жертвенную. Как и «Возвращение блудного отца».

– «Блудный отец» – я вообще молчу! Блудный – от слова «блуд»! И чего ты такой взвинченный? Чего такой бешеный вернулся? И какого черта ты в «Блудном отце» сам на сцену выперся? Зачем тебе?

– От первого лица решил поведать, – усмехнулся Залевский. – Я как раз в возрасте отца.

– Ах, так ты там отец, бля? А я думал, что «старший товарищ», бля! Как пить дать, пришьют пропаганду гомосексуализма, – блажил финдиректор. – Потеряем всю отечественную аудиторию! И хорошо бы под статью не попасть! Чисто в виде бонуса в наш анус!

– Значит, повезем спектакли в Европу.

– Слушай, умник, ты можешь объяснить мне в двух словах идею? Я не вкуриваю. Ради чего весь этот бедлам?

– Пожалуйста! Сын грезит утраченным в детстве отцом. И тот однажды возвращается в его жизнь. Но он совсем не таков, каким его мечтал видеть сын. Когда-то он ушел. Думал, что ему станет лучше, легче. Но прожил бездарную и убогую жизнь. И он возвращается. Сын рад ему. Он ведь ждал его! Отец начинает жить сыновней жизнью, потому что она интересней его собственной. Он стремится вернуть молодость, наверстать упущенное, растворяется в сыне, ярком, талантливом, успешном, и в конце концов подменяет его собой.

– Точно подменяет? То есть, это не про инцест? А-то мне показалось, что он отымел сына.

– В каком-то смысле. Иносказательно. Это – метафора познания. Аллегория! Он познает своего сына! Он же не видел его долгие годы. Термин из Библии, кстати.

– Знаешь, Залевский, я еще застал те времена, когда танец был аллегорией секса, а не наоборот. И статью в уголовном кодексе не выдавали за метафору! Секс как аллегория познания ближнего – это же полный падеж нравов! Скарлатина морали! Бубонная чума!

– Что ты в этом понимаешь, бухгалтер?

– Я тебе это не как бухгалтер, а как зритель говорю!

– Значит, ты – не моя целевая аудитория.

– А кто, кто твоя целевая аудитории? А?

– Люди с функционирующими железами внутренней секреции. Ты свои отсидел.

– Да я взопрел весь, пока смотрел! А теперь у меня как у зрителя еще чисто технические непонятки: почему у витрины мальчик – ангел, а девочка – черт? Они же оба воруют!

– Потому что он воровал, чтобы выжить, а она – из озорства. Она – искуситель. Могла накормить, но подбила воровать.

– А почему ангел, когда его вызволили из тюрьмы, оставил там крылья и встал на каблуки??? При чем тут каблуки? У нас же не стрип-клуб!

– Алтухер, он крыльями заплатил за свободу. Понимаешь? Он перестал быть ангелом. И это не каблуки. Это копытца. Не рожки же ему цеплять? Пришло время, потребовали обстоятельства – и заплатил. Свобода, она дорого обходится, Миша.

– Но он же дальше летает!!!

– Для того, чтобы летать, вовсе не обязательно быть ангелом, Миша, – вздохнул хореограф. – Тебе не понять…

– Ну, ясен пень! Где уж нам… А почему Отец видит в зеркалах Сына, а не себя? Можешь мне объяснить?

– Часто люди видят в зеркале не то, чем они являются, а то, чем хотят быть. Понимаешь, никто не готов принять себя старым, некрасивым и пустым.

– Слушай, ну и эта жуткая сцена, когда отец и сын выползают друг из друга поочередно. Окровавленные. Что это вообще? Они рождаются друг из друга? Кто кого родил?

Хореограф посмотрел на финдиректора с интересом.

– Смотри-ка, соображаешь! В этой драме действительно не понятно, кто кого выносил и родил. Как идею.

– Ёшкин кот! Идеи – они из другого места появляются! Ну, я так всегда думал. А финал? Зачем Отец примотал Сына набедренной повязкой к своему животу? Почему сын – в позе эмбриона? Отец родил его обратно? Сын ушел обратно в чресла родителя? Что за дикость?!

– Потому что надо ценить свободу! Да пойми ты! Не нужен ему отец! Уже не нужен! Он просто этого не понимает! – сорвался вдруг на крик Залевский. – Ему нужно, чтобы его просто любили!

– Кого? О ком ты?? Тьфу! – психанул финдиректор. – Черт бы тебя драл, Залевский, с твоими задвигами… Ты хоть бы ребят пожалел – на них же больно смотреть!

– А что с ребятами?

– Да их же трясет! Ты что – не видишь ни черта?

– Трясет – это хорошо. Это – правильно. Если артиста не трясет, то он – профнепригоден.

– Знаешь, Залевский, я тоже одно умное слово знаю: профдеформация. Это про тебя.

– Не тебе судить! Это как раз то, чем работают в нашей профессии!

– Ну и этот финальный танец в кандалах… Почему они все прикованы к Отцу? Они кто? Каторжники? И что это за фейерверк реквизита в конце?

– Это он к ним прикован. Они – его бесы. И они его разрывают.

– Марин, – Алтухер снял очки, протер их тряпицей и вымолвил, наконец, отводя глаза, – Марин, очень тебя прошу: давай возьмем психолога в штат. Иначе будут жертвы. Ты пойми: дело даже не в непристойности. Зрелище очень сильное. Но несет оно в себе мощный разрушительный посыл. Это как стоять у жерла вулкана во время шикарного зрелища его извержения.

Залевский достал еще один бокал, плеснул коньяку, выпил без драмы и горечи. Если бы в гримерке было окно, было, на что отвлечь взгляд, он промолчал бы. Но перед ним было только зеркало.

– Вот тут ты прав, Миша. Эти спектакли – следствие ряда разрушений во мне самом. Время и обстоятельства, как молот и долото. Только поначалу они отбивают лишние куски от глыбы мрамора, чтобы вычленить прекрасную скульптуру, а потом лупят уже по самой скульптуре. И она разваливается. Потому что процесс не остановить. И человек перестает быть самим собой. В этих двух спектаклях – сумма моего человеческого ущерба. И моя личная история.

И вдруг хореограф понял, что финдиректор трусит. И боится он не только скандальных постановок, но и его, Залевского. Вот так новость! Наверное, он считает, что хореограф безумен! Да, творчество – это, оказывается, противостояние, а не ублажение. Но он и не нанимался ублажать!

38

На предпремьерный показ новых постановок Варя потащила мальчишку. Он очень переживал почему-то, не мог усидеть на месте, крутил головой в поисках знакомых лиц среди приглашенных и прессы.

Свет померк и зазвучали хлесткие удары кнута – один, другой, третий, четвертый – словно хлестали кого-то, загоняя в безропотное стадо… Где-то там, еще за кулисами. Эти звуки заставляли публику вздрагивать, вжиматься в бархатные кресла, вцепившись в подлокотники. И вдруг все разрешилось самым невинным образом: персонаж появлялся на сцене прыгающим через скакалку – именно ее стук о сцену напоминал удары бича. По залу прошел облегченный выдох, зрители расслабились, заулыбались. И вдруг началось, обрушилось, как сель в горах! Мальчишка не знал этой музыки. С самых первых нот она творила с ним что-то мучительное. Он чувствовал себя прикованным к креслу. В лихорадочном возбуждении, порожденном звучанием невидимого оркестра, с изумлением наблюдал, как Марин отряхивает песок с босых ног сына, так похожего на него самого; как, стоя перед ним на коленях, надевает на юное тело набедренную повязку, прикрывая своим мощным торсом его наготу. Повязку жесткую, подчеркнуто колючую – с нарочито выпирающими шипами. Словно для защиты: никто не может теперь его коснуться. Или в наказание? Что это? Любовь или кара?

Почему все оказалось вывернуто так чудовищно, таким дьявольским образом? Он помнил, как Марин отряхивал песок с его ног – и это тронуло его, помнил, как он уснул рядом, как стонал во сне. Как хореограф согревал его ночью, когда он замерз, как притащил в шек капли от насморка. Кем он был для хореографа? Стимулятором? Что он вообще себе напридумывал? На что рассчитывал? Или он напрасно распереживался? Может, ему следует радоваться, что он вдохновил друга? Но музыка не позволяла ему обманывать себя. В ее жестком и резком звучании, в нарастающем опьянении струнных, в ломаных аккордах все было для него прозрачным и до отчаяния безвыходным. И в нахлынувшей новой, хоть и смутно знакомой, композиции финала, пронизывающей и тягучей, он видел себя плывущим в реке крови. Мелодия, выстроенная трезвучиями низких струнных, медленно сползающими секвенцией вниз; скрипки, тянущие вместо басов – сипло, надрывно – гармонические столбы. Обман. И нет опор, которые должны были держать всю конструкцию в басу. Композитор убрал опору, словно проверял слушателя на прочность. Убрал основу, перенес ее наверх, в высокую тесситуру скрипок. Они хоть и на полную громкость играют – первые и вторые скрипки, вместе взятые даже, очень высоко, но эти ноты тонут в грузном звучании виолончелей и контрабасов, растворяются в нем. Поэтому и страшно до озноба. Постоянное, неуклонное движение мелодии трезвучиями в низком диапазоне, с неизменным, неумолимым, как рок, ровным, простым, повторяющимся ритмом, который как будто захлестывает, захватывает и несет с собой. Нет опоры – не за что схватиться и не на что опереться… И возникает леденящий ужас присутствия на собственной казни.

Перевернутый мир, мучительное ощущение мощи явленного зла и собственной беспомощности перед ним. Наверное, он был единственным человеком в зале, способным понять происходящее на сцене.

Он не ушел. «Полька-бабочка», поставленная на глумливую джазовую симфонию Антейла, была столь очевидной, что он вспомнил произнесенное Залевским в пьяном бреду слово «муха-ктырь» в его адрес. Пока мертвецки пьяный хореограф спал, мальчишка нашел значение слова в интернете и был поражен. И тут же решил, что мысли упившегося друга, породившие этот образ, не имели к нему никакого отношения. Мало ли о чем мог болтать пьяный? Но теперь он осознал весь трагизм произведенного им впечатления. Что он такого сделал, чем вызвал к жизни столь жуткий образ в сознании хореографа? От такой метафоры впору было покончить собой.

И вдруг фрагмент симфонии сменился странно знакомым музыкальным отрывком. В назойливо повторяющемся издевательском глиссандо труб поочередно с флейтами-пикколо он услышал парафраз на свою песню, в которой хореографу тогда почудились фрикции – «Не останавливай меня», посвященную девчонкам. Конечно, песня изначально не была образцом целомудрия. Но так испохабить его детище… И так ответить на его вопрос «Что мне со всем этим делать теперь?» Он почувствовал тошноту и едва успел добежать до туалета. Его рвало желчью и скручивало тело судорогой. Голова казалась ему арбузом, который вот-вот с треском лопнет.

Возвращались молча. Парень всю дорогу курил. Загнал Варю в магазин:

– Купи что-нибудь. Покрепче.

Дома содрал с пальца кольцо и бросил его в ящик стола.

– Что с кольцом? Что случилось? – разволновалась Варя.

– Поломалось, – сказал он. – Что-то поломалось.

– Боже, только не впадай в депрессняк! – испугалась подружка, которой с недавних пор были дороги оба: и мальчишка, и хореограф.

– Наверное, я просто не готов быть счастливым… Или мне не дано.

– Ты больше не хочешь с ним дружить?

– ДРУЖИТЬ? Что за детский сад? Может, я и с тобой ДРУЖУ? Если я впустил человека в свою жизнь, значит, я люблю его, считаю его своим. И мои чувства никуда не деваются. Я просто перестаю их показывать.

Руки его дрожали. Он плеснул себе купленный Варей виски, выпил залпом.

– Ты видишь перед собой кладбище чувств. И я уже не знаю, что такое дружба. Для меня это просто слово. И плавленый сырок.

– Что же теперь будет?

– Наверное, ничего больше не будет. Я не комфортен для него. Надеюсь, в этом нет моей вины.

– Я ничего не понимаю! Мне страшно! Я боюсь за вас обоих!

Вероятно, мальчишка именно из-за последней фразы не стал посвящать Варю в некоторые обстоятельства их с Марином поездки. Он хотел сохранить такие красивые и нежные воспоминания в своем сердце и не сравнивать их с увиденным на сцене. Залевский обратил красоту и нежность в кошмар. И мальчишка не понимал – зачем? Что происходит со взрослым, состоявшимся, успешным человеком? Почему он так извратил их прекрасный вояж? Почему низвел его образ до уровня насекомого? Что ему это дало? Это было похоже на месть. Но за что? Впрочем, какой смысл задавать вопросы, если на них нельзя получить ответы? Было понятно одно: хореограф вышвырнул его из своей жизни. Не было, нет и не будет в его жизни надежной мужской руки. Наверное, так записано в его Книге жизни. Ему отказано.

– Чем-то надо платить. Возможно, это цена моего следующего жизненного этапа. Готовься, ты будешь моим личным администратором. Тебя возненавидят все мои поклонницы. Выдержишь?

Ах, да, вспомнил он, Варя же теперь – девушка Залевского. И это обстоятельство может помешать его планам.

– Он тебя отпустит?

– Да мы, собственно, ни о чем не договаривались. Ничего друг другу не обещали.

– Я не понял. Так это был просто одноразовый секс?

– Наверное, – Варя пожала плечами.

– Ну и дура! Надо было откусить ему голову, когда ты это поняла.

Черт, думал мальчишка, как он мог допустить, чтобы пьяный мужик не первой молодости уволок его Варю и грубо использовал? Почему она пошла с ним? Потому что он – звезда? Потому что импозантен? Атлетичен? Черт их знает, этих баб… Оказывается, Залевский использовал их обоих. Если бы мальчишка в этот момент был один, он завыл бы от бессилия. Если бы рядом случился Залевский – ударил бы его.

Варя обняла своего друга, и он почувствовал, что сейчас расплачется. Освободившись от Вариных рук, он взял свой компьютер и удалил из друзей в соцсети хореографа. Удалить из друзей в соцсети – это был в данных обстоятельствах единственный доступный ему способ выразить свой протест. Картонная сабля. Не из-за спектаклей, а из-за Вари. И из-за его испорченной песни. И еще, если быть честным с собой, из-за того танцовщика, который исполнял роль сына и мухи-ктыря. То есть, играл его, мальчишку. Но это только если быть до конца честным. Марин так обрадовался, когда нашел его на кастинге… Так обнимал…

Некоторое время он метался по квартире, не зная, куда себя деть, а затем вызвал такси. Он все выяснит. Он так и спросит: зачем, почему, ради чего, за что? Главное – держаться спокойно, не заводиться…

Дверь открыл сам Залевский в наскоро наброшенном шелковом халате, и ночной гость с порога увидел на вешалке в прихожей лихую кожаную «косуху», под которой стояли стильные ботинки с высокой шнуровкой. И все это так очевидно не принадлежало хозяину, что, не совладав с собой, он бросился к спальне. Распахнул дверь и попятился.

Картина выглядела мизансценой из пошлого водевиля и напомнила раздосадованному Марину давнюю подобную историю с женой. Она не стала тогда ничего выяснять, скандалить. В этом не было смысла. Что он должен был сейчас сказать парню? Это не то, о чем ты подумал? Но это было именно то. То, чего он хотел в данный момент. И это не подмена вовсе – он действительно увлечен другим. Этот другой, почти такой же, только без причуд, свой, понятный и до дна прозрачный. И Залевский не собирался оправдываться. Парень должен осознать: всегда найдется кто-нибудь другой. Он же не дал Марину ни одного шанса! Он хотел от Марина невозможного.

Скрестив руки на груди, хореограф наблюдал за реакцией нежданного гостя: на бледном лице читалось отчаяние, в глазах стояли злые слезы. Он оттолкнул Залевского и выскочил из квартиры. Бежал, не разбирая дороги, позабыв, в какой стороне его дом, продрог, пока пытался поймать такси, не сразу смог назвать адрес, потому что мысли путались. Таксист едва не вытолкал его из машины, обозвав торчком.

Ночью мальчишка в одиночку оплакивал свою несложившуюся дружбу. Свои мечты об истинно мужской дружбе и, может быть, о чем-то большем.

Утром Варя заваривала чай, мастерила бутерброды и звала друга. Но никто не откликался. Никто не пел в ванной, не задирался, не шутил. Заглянув к нему в комнату, девушка поняла, что дело плохо. Коснулась губами его лба: он горел и, казалось, был в беспамятстве.

– Боже, только не это!

Она бросилась к аптечке, пыталась скормить ему таблетку, но ничего не получалось. Принялась растирать его уксусом с водой, как учила ее мама. Кажется, он бредил – просил стереть кровь с его тела и благодарил. Понемногу жар начал спадать, и вскоре его уже бил озноб. Тонкие пледы не спасали, и Варя, раздевшись, легла рядом и согревала его собой. Он то проваливался в беспокойный сон – от слабости, то просыпался и плакал.

К вечеру его отпустило.

– Неврастеник, – сказал он мрачно.

Варя смотрела на него, бледного и измотанного нервической лихорадкой, с состраданием.

– Не смей жалеть меня! Слышишь? Корова!

Конечно, его нельзя жалеть. Он объяснит себе все произошедшее как-нибудь не больно, не страшно, чтобы можно было с этим жить, а главное, чтобы можно было идти дальше.

– Подъем! – заорала Варя. – Включай мотор! Иди, работай, сука!

До поздней ночи он терзал клавиши: обида и боль рвались наружу, несли его, окаянные, во тьму, и он стегал их аккордами, чтобы шибче, резвее несли, чтобы безоглядно летело сердце. Отпустил поводья и отдался им на милость. Но не было ему милости. Окаянные увлекали его за собой в бездну. И падал он с кручи, не пытаясь уцепиться, спастись. Выплеснул себя в музыке, в отчаянных поэтических строках, и умолк надолго.

Хореограф так и не услышал этой песни, а его щегол – птица певчая – чувствовал, как замерзает, объятый космическим холодом пустоты, превращается в ком льда, которому суждено лететь в безвоздушном пространстве Вселенной – в поисках духа. Существует ли дух вне физических тел? Мятущихся и греховных человеческих тел.

39

Просочились слухи. В профессиональных и околопрофессиональных кругах, в печати и на просторах интернета закипал скандал.

– Я тебя предупреждал. А теперь они гонят волну, – наезжал Алтухер, предчувствуя нехорошее.

– Еще бы! Им же надо, чтобы просто было, как репа. Сами занимаются бизнесовыми фастфудами. Всем влом трудиться над вещами штучными, художественными. Они же на конвейере в фартуке стоят, штампуют, – хорохорился Залевский. – Искусство должно рождать новые смыслы! Да где ж им их взять?! Они с клиническим энтузиазмом фасуют пилюли – плацебо!

Ответом ему был тяжелый взгляд левантийских глаз финдиректора.

Ветренная Фортуна изменила хореографу, спутавшись с кем-то другим, и на прощанье отвесила полноценный апперкот: меценат отпал по причинам экономического характера – его бизнес испытывал разнообразные трудности и терпел значительные убытки. Залевский еще надеялся найти спонсора для спектаклей, но пока ничего не получалось. Труппа сначала сдержанно намекала, что почти все они – лимитчики, съемные квартиры стоят дорого, а зарплата в театре – копеечная. Престижем сыт не будешь. Театр разваливался на глазах.

– Залевский, послушай своего ушлого финдиректора, – сказал Алтухер, – мы же театр, а не подпольный ночной клуб для извращенцев. Под эти твои сексуальные экзерсисы мы деньги не найдем. А без них не выживем. Тебе даже выходное пособие артистам нечем заплатить будет. Давай срочно что-то теплое и мягкое ставить. Жизнеутверждающее. И под это начнем искать спонсора.

Искать спонсора им еще не приходилось. Владлен пришел когда-то к Залевскому сам и, можно сказать, был зачинателем театра. А теперь покинул его. И Алтухер вынужден был целыми днями просиживать в разнообразных приемных в дикой роли просителя.

– Марин, послушай, – увещевал он, – ты – звезда. Тебя и в приемных мурыжить не станут, и деньги ты можешь попросить под совсем другим соусом, а не на бедность. И вообще, не в кабинетах, а на крутых тусовках. Чтобы тебя финансировали не из жалости, а из соображений престижа.

– Я не хожу по тусовкам!

– А придется, – надавил финдиректор. – И ты пойми: табу существуют. И не на сцене, а в голове. В этом темно-сиреневом предмете. Люди, может, и сами позволяют себе что-то лишнее, запретное, не богоугодное, но не терпят, когда кто-то пытается намакать их мордочкой в сики.

– Да я не знаю лично никого из тех, у кого имеет смысл просить!

– Думай, Залевский, вспоминай! На твои спектакли кто только ни ходит! Ты же – модный, ёпт… На худой конец, в интернете клич кинь.

– Куда я его кину? Кто его увидит? Надо адресно!

И вдруг он вспомнил, что мальчишка зарегистрировал его в какой-то соцсети. Он зашел в интернет, открыл свой аккаунт и увидел у себя тысячи подписчиков. Десятки тысяч. Вот она – трибуна. Вот он – передатчик сигнала SOS!

И спонсоры нашлись. Они исходили из своих коммерческих интересов: готовы были платить за рекламные площади, за пиар, за возможность прослыть эстетами и меценатами. И все это не имело никакого отношения к творческим амбициям хореографа, к его устремлениям и непреодолимому желанию творческого самовыражения. Все они хотели постановок благообразных, чтоб не больно, не стыдно, дозировано, ровно. В полном соответствии с миссией корпорации, прописанной в брендбуке. Это «ровно» особенно взбесило Залевского. Он бился отчаянно.

– С чего вы взяли, что «ровно» – это достоинство? «Ровно» в искусстве, как на кардиограмме – смерть! На сцене должен быть нерв, драйв! Вы видели когда-нибудь живой нерв? Где там ровно? И достигается это не мышечными сокращениями, а сердцем, венами, яйцами в конце концов! Если вы понимаете, о чем я.

Топ-менеджеры корпораций улыбались ему, как чужому ребенку, который описался на Кремлевской ёлке – с легкой досадой, хоть и на эмоционально положительном фоне. При этом у каждой из сторон складывалось впечатление, что другая сторона сидит на специальных препаратах, которые делают человека не восприимчивым к доводам рассудка.

Хореограф осознал, что во весь рост встала угроза потери себя. Деньги оказались и спасением, и поражением одновременно. И Залевский пытался понять, стоит ли одно другого. Не Пиррова ли это победа? Зачем ему театр, в котором он не сможет быть собой, не сможет воплощать свои замыслы? За всем этим Залевскому уже чудился заговор, единственной целью которого было унизить хореографа, лишить его творческой индивидуальности, уникальности. Теперь он понимал, как работали его коллеги: они продали спонсорам душу.

– Вы же спонсируете хореографа, который заработал свое имя до вас и ваших вложений! Вы же сами приходите в театр за сильными ощущениями, за потрясением! А если речь идет об имидже корпорации, сразу норовите стать святее Папы Римского. Что за двойные стандарты? Почему вас как зрителя устраивает постановка, а как спонсора – нет? Вы что, когда приходите на работу, перестаете быть людьми? Вы превращаетесь в колесики вашей корпоративной машины?! О! Кстати… хорошая тема для постановки, если трактовать буквально… В стилистике Дзиги Вертова… Дейнеки… Родченко… Локомотив капитализма… завтра же засяду за либретто! Вы только покажите мне разок вашего хозяина. Я просто понять хочу, каков на самом деле машинист. Он мне интересен как персонаж.

И тут судьба выдернула из рукава джокера – «машинистом» оказался Толик. Да-да, вспомнил Залевский, сделка с дьяволом гарантирует вам: только знакомые лица!

– Видишь ли, Залевский, я твои постановки не очень люблю. Зачем эти умышленно корявые позы? Зачем эпатировать публику просто ради эпатажа? Это не честно. Имей в виду, я не сам захотел тебя спонсировать. Это мои девки увидели твой SOS в соцсети и насели. Меня гораздо больше заводит вот тот пацан, которого мы видели в клубе. Без всяких, заметь, дорогостоящих декораций и костюмов haute couture. И он не стремится меня эпатировать. И поет он не про меня, а про себя. И я ему верю. И меня это трогает за живое.

– Да что в тебе живого-то? Ну и спонсировал бы его, – огрызнулся Залевский.

– Не могу, – вздохнул Толик. – Он в отечественном рейтинге звезд пока никто. Мои акционеры не дадут мне добро.

– А ты из своего кармана.

– Это развращает, – поморщился спонсор, – и не приносит радости, вкуса победы. Пусть прорывается сам. Завораживающее зрелище, надо тебе сказать!

Ах ты ж, сука, разозлился Залевский, тебе в кайф смотреть, как пацан барахтается… Вот и оплатил бы зрелище!

Выбор был не из легких: продаться одному Толику, который брался финансировать спектакли полностью, или двум десяткам акул помельче, которые разодрали бы его в клочья, понаставили на каждом клочке свой логотип и превратили бы его театр в лоскутное одеяло.

40

Поздним вечером Залевский писал на своей странице в соцсети благодарность всем, кто способствовал привлечению спонсоров. Он еще плохо был знаком с интерфейсом ресурса, поэтому даже не заметил, что мальчишка удалил его из списка друзей. Листая из любопытства свою ленту новостей, он наткнулся на несколько свежих его фото. Это были «самострелы», или как сейчас говорят девушки, фотографирующие себя в клубных туалетах, – сэлфи. Он снимал себя перед зеркалом в ванной. Гримасы вместе с нанесенными маркером шрамами уродовали его лицо до неузнаваемости, но он выставил их на всеобщее обозрение. Выглядело совсем не забавой. Что с ним? Он больше не хочет быть красивым? Не стремится достичь совершенства? Но, глядя на снимки, хореограф отказывался принимать близко к сердцу то, что видел за гримасами и шрамами его опытный глаз, – боль, разочарование, отчаяние. Ему просто не было больше дела до мальчишки. Сегодня ему ясно дали понять, что парень стоит дороже, чем он, Залевский, со всем его творчеством, опытом, мировым признанием. Хореограф вовсе не фонтанировал ненавистью. Он уже выплеснул ее в либретто. И перевернул страницу своей жизни. Он вполне насладился процессом постановки.

Ночью Марин долго не мог уснуть. Он прислушивался к биению своего сердца и не ощущал его. Оно где-то потерялось. Заблудилось. Его сознание, словно глумясь, подсунуло сегодняшние фотографии, на которых мальчишка изуродовал свое лицо. Он больше не хотел выглядеть красивым и счастливым. Он хотел, чтобы было честно. Так, как он в тот момент чувствовал. Но разве Марин в своих спектаклях выставлял на посмешище и отдавал на съедение толпе мальчишку? Нет! Только себя!

Залевский зарылся лицом в подушку и разрыдался. Выл тоненько в пульсирующей тишине, закусив кулак. Что-то рвалось у него в груди, превращаясь в рыхлые волокна.

Потом он думал, что не плачут только слабые. Слабые ужимают свои эмоции до блевотных кошачьих комочков (опять же, выражение мальчишки), сглатывая обиды. Они ограничивают себя в эмоциях, лишь бы не расплачиваться болью за сильные чувства. Слабые боятся боли, поэтому готовы перетерпеть обиды, выкупая у судьбы лицензию на покой, на умиротворение, на удовлетворение скромных прихотей. Слабые довольствуются малым. А ему нужно всё и никак не меньше!

41

Он встретил безнадежное утро еще одного бессмысленного дня, вписанного в его рабочий график, как встречают мытаря. Его жизнь, зашифрованная в органайзере, собирала дань. Лежал и думал о предстоящем предательстве. Утешался скорбным опытом Бежара: «в каждом произведении есть нечто, подлежащее сожжению».

Новая постановка на выправленное либретто потребовала теперь от хореографа не только новой музыки, но и максимально напряженного внимания. Нельзя было ошибиться ни на один вдох, превращая циничный фарс в заурядную мелодраму. Залевский сосредоточенно следил, чтобы артисты не «проговаривались» ни лицом, ни пластикой. Тот же самый спектакль, но – плавно-салонный, пасторально-амурный! Никаких растленных римских патрициев, одни только красотки бабочки-стрекозки на голое тело, дуры-гусеницы, храбрые кузнечики – краснопёрки и синепёрки – и злой муха-ктырь с шипом где положено. Воплощению замысла немало способствовали костюмы – все сплошь шелка пастельных тонов. И когда, наконец, зрелище стало вызывать у него неконтролируемую нервическую зевоту, он счел постановку готовой к употреблению. Ни один критик не смог бы упрекнуть хореографа: спектакль был предельно отшлифованным и выверенным. В его шелковом полотне не было ни одного узелка. Это была по-настоящему мастерская работа – и артистов, и хореографа. Тем не менее, ему уже чудились аплодисменты, похожие на оплеухи.

Он даже не замечал, что работает по пятнадцать часов в сутки. Он не мог позволить себе ни минуты свободного времени. Он должен был так загнать себя, так устать, вымотаться, чтобы, вернувшись домой, упасть и в то же мгновение забыться до утра. Потому что каждая свободная минута, проведенная наедине с собой, приносила мысли о творческом самоубийстве.

Компромиссы – неизбежное зло. Обе стороны остаются одинаково неудовлетворенными. И если Марин точно знал, что он принес в жертву, то машинист бизнес-тепловоза Толик не мог понять, в чем подвох. Почему после предпремьерного показа, куда созвано было множество гостей, вместо ожидаемой восторженной реакции в прессе слышны вздохи разочарования. Да, не было никакого потрясения. Но было красиво. Разве красота – это мало? И тут же отвечал себе: красота – почти ничто, если она не одухотворена искренним внутренним посылом. Если не напитана кровью творца.

– Залевский, где кровь? – вопрошал он в недоумении.

– Застыла. Не сцеживается, – огрызался хореограф. – Ты хотел красиво, ты получил. Согласно калькуляции.

– Залевский, я знаю одного нереальной внутренней красоты мальчика. Так он сам зарабатывает.

– Он меня не интересует.

– А напрасно. Он устроил себе тур по городам и весям. Сам. С этой девочкой. И его обвиняют в недетской расчетливости. И знаешь, я тоже вижу, что в нем кроется взрослый прагматичный ум. И он понимает, что это – необходимость. А прикинь, был бы он сопливой размазней, побирался бы по спонсорам…

– Да, – охотно согласился Залевский, – он оказался расчетливей меня. Он не стал связываться со спонсорскими деньгами и теперь делает то, что считает нужным. А я струсил. Потому что театр, балетный спектакль большой труппы – это не только очень дорого. Это еще и большая ответственность перед людьми, которых я взял на работу!

– Ну, да, он-то может петь голым и босым… Только справедливости ради замечу, что аренда клуба тоже бабок стоит. Свет, звук, да и реклама…

– Хватит мне его в нос пихать! Я уже понял, что ты подсел. Так вот, держи себя в руках!

– А ты тогда не рассказывай мне, что я тебя нагнул. Сопротивляться надо было! А ты сломался. Я в твоем деле ни черта не понимаю, не знаю изнутри, не понимаю, как это получается, но мне важен результат! Мне нужно, чтобы о спектакле много и восторженно писали и говорили. И тогда будет иметь смысл упоминание корпорации, его профинансировавшей. В правильном контексте. А ты меня подставил. Ты мне ответь: на эти бабки можно было поставить что-нибудь фееричное?

– Конечно. Например, «Блудного отца» или «Польку-бабочку» в первой редакции. Зал безумствовал бы. Но тебе же надо, чтоб красиво и ровно?

Толик сопел обиженно.

– А на кой мне скандалы? Там же статья на статье.

– Мы можем поставить эти спектакли «на вывоз». Иностранный фидбэк тебя устроит? Отзывы в иностранной прессе?

– Всему свое время. Но сейчас мне надо внести посильный вклад в отечественную культуру.

– Грехи замаливаешь?

Толик вздохнул.

– Так, очки зарабатываю помаленьку.

– А как же «не твори милостыню так, чтобы люди видели это»?

– Да что они тогда, две тысячи лет назад, понимали в пиаре и паблисити?

– Гораздо больше тебя понимали, если учесть, что с тех пор не появилось больше ни одной так круто распиаренной идеи как христианство.

– Возможно, тут ты прав, Залевский. Масштабы впечатляющие. Но я – о бренном, которое ближе к телу. Рано или поздно все равно валить отсюда придется. Так хоть с репутацией мецената, а не… Мне главное – поставить на правильную лошадь. Что толку вкладывать в тех, кого за рубежом не знают? Поэтому мы с тобой оказываемся исключительно полезны друг другу. Кстати, я хотел спросить, если позволишь. Только не расценивай это как вмешательство. Не становись сразу на дыбы. Вот этот синхрон, когда все двигаются одинаково – это так мощно, это завораживает! Почему ты не используешь синхрон? У тебя артисты бегают по сцене туда-сюда, каждый сам по себе ковыряется, выделывает сам с собой что-то такое, непонятное.

– Потому что в этой постановке у каждого своя роль, отдельный персонаж со своим посылом. Они – антиподы. Это как правда и ложь. Они не могут одинаково и вместе.

– Ну послушай, я же тоже не пальцем деланый, в Ковент-Гардене в сезон что ни день дам выгуливал и современные балеты европейские посещал тоже. Я же видел: синхрон умножает, усиливает посыл, возможно, даже оправдывает его, если он ложный. И это же красиво. Я видел! Это похоже на обряд, торжественный обряд.

– Смотря в честь чего торжество. Да, массовка может двигаться синхронно. Красиво и мощно. Но это военный парад, а не танец. Парады бывают весьма увлекательным зрелищем. Вот, к примеру, парады военных оркестров…

– Слушай, ну не надо этих глупостей. Ирландские танцы, где полный синхрон – они в честь чего? Или это парад? Это красиво и мощно. Ладно, как хочешь. Я просто спросил.

– Бабочки не летают синхронно, мой повелитель.

– Всё-всё, не начинай!

– Это все равно, что петь хором, ходить строем. Да, убедительно. Но не о любви. О любви не поют хором. Разве что о любви к родине или к богу. Синхрон – это другой жанр. Не модерн, не контемп. Эти – о личном. Современный танец – вообще о личном.

– А! Так этот инсектарий у тебя о любви? Я не знал, извини.

Залевский понимал, что высокообразованный спонсор специально косит под просторечивого селянина, как бы снисходя до собеседника, и психовал. Да, все вместе – это гипноз. Всем вместе даже умирать не страшно. Но с психами сложно добиться идеального синхрона. Однажды он смотрел постановку венгерского театра, заявленную как контемп, и недоумевал: артисты в трико телесного цвета выглядели обнаженными, но воспринимались совершенно асексуальными в своей одинаковости, в строгой затянутости идентичных форм. И ему как зрителю было совершенно непонятно, как юноши выбирают из этого ровного во всех отношениях строя девушек, чем руководствуются в своем выборе. Ему было невыразимо скучно. Зато их же «Болеро» – не воплощенная до сих пор мечта Залевского – являло завораживающий мистический церемониал с нарастающей динамикой и нарастающим напряжением. Прав чертов спонсор. Но этот безупречный синхрон и невероятная техничность исполнителей выдавали суровую академическую школу. Да что ему объяснять?

– Польза будет обоюдной, если ты прекратишь руководить мной и вообще лезть в художественную часть. Думаю, тебе хватит одного Алтухера. Рыцари калькулятора, б…!

– Все, иди, Залевский. У меня – самолет.

Залевский ехал домой. Из динамиков толчками вытекало «Болеро» Равеля. Наваждение ритма в настойчивом мерном повторении фразы отдавалось в теле, аккумулируя тревогу в предчувствии катастрофического сдвига тональности. В который раз Залевский мучительно жалел, что не ему принадлежит идея самой блистательной постановки. Напряженный и завораживающий танец Хорхе Донна на красном столе в окружении мужчин был его манией. «История желания»… Если бы Бежар не опередил его, он бы обязательно воплотил этот танец сам, пришел бы к этому рано или поздно. Он так чувствовал. Колдовское зрелище однажды изменило его жизнь, указало ему новый путь, открыло истинное призвание. И у него еще есть время. Он намерен однажды превзойти мэтра. Если ему посчастливится найти своего Хорхе Донна. Умозрительная хореография всегда мертворожденная. Ему надо завестись, зажечься от кого-то.

Хореограф неспешно двигался в тесном потоке транспорта, предвещавшем скорую пробку, и радовался, что так ловко провел спонсора. Кровь ему подавай! Откуда тому было знать, что спектакль делался анемичным преднамеренно? Чтобы раз и навсегда указать Толику сферу его влияния. И Толик сам за это заплатил. Толик, Толик… Никак мальчишку не забудет. Залевский улыбнулся. Интересно, как пацан с туром справляется? И Варю он давно не видел. Припарковав машину во дворе, Марин нашел Варин номер и нажал кнопку вызова. Звонок был моментально отклонен. Вот так фортель! Но вскоре девушка перезвонила сама, шепотом поздоровалась, сказала, что у них сейчас саундчек, и что она выйдет на связь после концерта.

– Подожди, – попросил Марин. Он услышал голос.

– Я тебя наберу, когда он будет петь на концерте, послушаешь, – сказала Варя и отключилась.

Стоит ли начинать заново, усомнился Залевский. Ведь жил он как-то без этого голоса уже три месяца, и ничего. Совсем ничего. Плохо жил. Одна непрекращающаяся горечь. А как жил он? Ушел в любимую работу? Зарабатывал деньги? Какие там деньги в тех клубах? Скорее, поклонников своих разогревал, чтоб не остыли, не забыли. Ловец душ…

Залевский открыл свой исчерканный рабочий блокнот и взглянул на вложенные между страниц распечатанные фотографии – лицо, искаженное гримасой, изуродованное нарисованными шрамами. Запредельно трагический образ… И – светящийся радостью мальчишка на индийском базаре. Взгляд, исполненный нежности, блаженной влюбленности… «Блудный отец» теперь исполнен нежности, а не горечи. И шрамы останутся на лице отца. Шрамы – это морщины. Морщины – это шрамы, оставленные нашими грехами и пороками. Так правильней. Как бы банально это ни звучало. Он чувствовал, как прибывают силы, как закрутились шестеренки в голове, как забилось сердце. Боже, он опять слышал свое сердце!

Вечером он слушал по Вариному телефону любимый голос, такой волнующий, что Залевский зажмурился. И теперь ему остро не хватало картинки. Но он представил себе. Эх, если бы он знал о концерте раньше! То что тогда? Он полетел бы сломя голову в какой-нибудь Задрищенск? Впрочем, какая разница, куда?

– Вы где? – закричал он, когда раздались аплодисменты.

– В Новосибирске, – ответила Варя.

Стало быть, никакой не Мухосранск, а довольно культурный город, и даже – наукоград. И самолетом успел бы, подумал Марин. Самолет. Толик утром спешил на самолет! Нет, не может быть. Он отключил телефон.

– Hi! – бодро поприветствовал абонента Залевский, намереваясь пригласить его на спектакль.

Ему никто не ответил.

– Алло! – гулко скатилось в пустоту эфира.

– Алло! – позвал он еще раз, не представляя, насколько мучительный ему предстоит разговор.

– Я уже переболел тобой, – услышал он низкий голос с «песком». – Мне это тяжело далось.

– Переболел? – не поверил своим ушам Залевский.

– Да. Как лихорадкой Эбола. Смотрел фильм? Мне казалось, что у меня кровь из пор выступает. Мне Варя вытирала. – Голос был ровным, чуть глуховатым. В нем не звучало упрека.

Залевский не сразу пришел в себя. И понял, что врать не имеет права.

– Я тоже тобой переболел. Тяжело. Там, в Индии. Но у меня рецидив.

– Я… не возвращаюсь на пепелище. Там ничего уже не растет.

– Я просто… хотел тебя… пригласить на спектакль. Я многое понял и переделал его.

– Мы придем.

Они придут. Мальчик и девочка. Команда звездной мечты. Как он мог отпустить их от себя? Он оглох и ослеп? Это было временное помрачение рассудка? Он должен их вернуть. Но захотят ли они? Смогут ли? О, Господи! Как всё плохо…

42

Он ждал кого-то или чего-то в фойе театра. Готовился к чему-то. Почему-то не мог вспомнить, к чему именно. Возможно, к решающему броску: сейчас он сосредоточится, выдохнет: хак! И начнется! Что-то начнется. Ноги немного мерзли. Хотел посмотреть, почему мерзнут, и вдруг обнаружил, что он, абсолютно голый, сидит на унитазе. Как его угораздило? Как он попал сюда в таком виде? А вокруг – люди. И они вот-вот заметят его здесь. Испытывал мучительное, невыносимое чувство стыда, которое все длилось и длилось. Он изнывал от предчувствия внезапно открывшегося конфуза. Вот старушки-капельдинерши смотрят сквозь – деликатничают. Но люди проходили мимо, как ни в чем не бывало, занятые своими делами и разговорами. Как будто это не было для них новостью. Как будто они всегда знали, что король голый и рано или поздно неминуемо обгадится.

Проснулся с ощущением надвигающейся катастрофы, но еще не понимал, какой. Прислушивался к пустоте внутри. Вспомнил, что сегодня премьера, и ему захотелось вновь уснуть. Впервые в жизни он пожалел, что не сможет пережить день под общим наркозом. Кажется, пришел его черед «барыжить собой». Как же он был пафосен тогда! Напыщенный кичливый идиот. Да он, похоже, сам готов теперь голым плясать кадриль любому, кто захочет взять его на содержание. Перед кем на цыпочках, перед кем вприсядку, как и обещал ему мальчишка.

За окнами слышен был шум потока машин, несущихся по мокрому шоссе. Он прекрасно различал этот звук – мокрого шоссе. Сухой шелест колес – другой. Залевский нашарил пульт, включил телевизор. Дом наполнился утренним чаепитием ведущих, калейдоскопом лиц, событий. Что-то надуманное было во всем этом, неправильное, но целительно отвлекающее от ноющей пустоты внутри, набивающее ее блестящим оберточным мусором, лишенным содержимого. Совсем как предстоящая премьера.

Он сосредоточенно жарил себе яичницу с беконом, заморскими помидорами черри и зеленью, отдаваясь занятию всецело, с усердием и тщанием, словно не было в его жизни ничего важнее этого завтрака. И вдруг в студии появился человек, словно попавший на экран прямо из подсознания хореографа. Что такое? Парня пригласил топовый канал? Или кто-то взялся его продвигать? Держится свободно, шутит. Говорит хорошим языком, не подстраиваясь под ведущего, не поддаваясь на провокации, изящно обходит «минные поля». Что-то незнакомое в повадке: уверенное, благородное и породистое – видится в нем. Откуда порода? Откуда такой лоск? Он же – босота, безотцовщина провинциальная, уличная! Это не гены. Нет-нет… Это какой-то внутренний стержень, который не дает сломаться. Он все же выточил себя – жесткого… И вот уже объявляют премьеру песни. В руках – микрофон. Он что, собирается петь там живьем? Лирика, авторская… Лирика – это когда больно и неловко от чужого признания… когда подступает к горлу ком. Жесткий стержень не гнется, но крошится в пыль…

И вдруг камера замерла на лице ведущего – картинка, очевидно, показалась оператору неожиданной. Хозяин студии всматривался в лицо гостя и словно не верил своим глазам. Лоб его рассекла морщина. От чувства превосходства не осталось и следа. Кажется, этот крутой столичный перец, в прошлом – модный диджей, славившийся подколками в прямом эфире, не церемонившийся с гостями, переживал за мальчишку, но смотрел на него с уважением, как на младшего, но неожиданно достойного его внимания мужчину. Он забыл о своей роли провокатора. Он ведь сам – музыкант. Он понимал, что делает парень в эти минуты, что с ним происходит. Тем, что талантливый человек пишет или поет, он признается в своей слабости. Возможно, он делает это из компенсаторных побуждений. Когда у людей все хорошо, они не поют, и не пишут стихов. Они наслаждаются равновесием и балансом. Настоящий артист поет из болевой точки, из точки неравновесия. Пусть даже они называет это работой.

Сколько душ наловил он сегодня этим эфиром? Сколько их трепыхается беспомощно в его сетях? Залевский был уверен отчего-то, что мало. Кто там, в утренних домах, в цейтноте сборов на свои работы, всматривается и вслушивается? Но они уже есть. Он будет чувствовать их тихую поддержку.

– Браво. Мои поздравления. Обоим, – пробормотал Марин и выключил телевизор, чтоб не перебить, не расплескать возникшее настроение, чтоб не вынесло его вдруг обрушившейся рекламой.

Он ковырял вилкой яичницу и не чувствовал вкуса. Словно враз отказали вкусовые рецепторы. Однажды с ним уже случалось такое – на фоне стресса. Неужели он переволновался? Неужели этот человек по-прежнему так волнует его – до физиологических реакций, до сбоя в организме?

43

Мальчик и девочка не подошли к нему после спектакля. Зачем он их позвал? Чем хотел удивить? Координацией и синхронностью, доведенными до совершенства? Вместо кипящей лавы, от которой его отговорили те, чье назначение – делать и считать деньги, по сцене растекался сироп, окропленный светлыми слезами. Другой посыл – другой результат. Он мог бы наслаждаться своей ролью Демиурга, но в плоти спектакля отсутствовал дух. Артисты не верили в происходящее на сцене и отводили от мэтра взгляд, старательно прятали глаза за мнимой сторонней надобностью. Какое странное возникает ощущение, когда с тобой не хотят пересекаться взглядом те, для кого еще недавно ты был иконой, те, кто пожирал глазами каждый твой жест!

Партер источал раздражение – они недобрали. Зрелище почтили вежливыми аплодисментами, будто за былые заслуги, но хореограф так и не вышел принять их. Он сидел в гримерке и тщательно расставлял окурки в пепельнице золотыми ободками наружу. Ободок к ободку. Как странно, что он не замечал мизерности энергетического наполнения до самой премьеры! Он только радовался, что удалось провести спонсора. Пусть жрет! Вот! Именно этот посыл и содержал спектакль! На сцене происходит ровно то, что ты об этом думаешь. А он ни о чем больше думать не мог. Он наказывал. За унижение, за ханжество, за попытку лишить его творческой индивидуальности. Странно, думал, Залевский, а ведь именно это и произошло! Выходит, он наказал сам себя…

Премьера завершилась фуршетом здесь же, в не слишком уютном театральном буфете.

– Ну? Где всплеск фимиама? Что ты молчишь? – нарывался хореограф. – Скажи хоть слово! Например, слово «охренеть!»

– Залевский, тебя оскопили? – поднял бровь спонсор, взбалтывая коньяк. Подносил его к носу, считывая аромат, разглядывал маслянистые наплывы на стенках пузатого фужера. – Кому и на кой ляд сдалась эта пастораль?

– Я сделал то, что ты просил.

– Ты – конформист? Что вообще с тобой происходит?

– Я еще не понял, что на самом деле происходит.

– Залевский, сними корону! Сними свой опыт, как снимают у порога обувь. Войди босым. Голым и босым, как младенец. И твори заново. С чистого листа!

Как же поганый толстосум любил витийствовать! Если бы не это, если бы прозвучала в его речах хоть одна теплая нота, промелькнула хоть тень сочувствия, хореограф, возможно, стал бы каяться и даже просить прощения.

– Да ты хоть представляешь, что такое творчество? – разозлился Залевский. – Его нужно питать! Ты же вынул батарейку и вставил бабки. А так – не работает!

– Бабки, чтоб ты знал, – самая мощная батарейка! Всех заводит, а тебя – нет.

Хореограф тщательно напивался.

– Скажи мне, что тебе надо, чтоб ты завелся? – щурил глаз Толик.

– Если б я знал!

– А если поднапрячься?

Ну, конечно, у него же – служба безопасности! Аналитический отдел! Все уже давно раскопали!

– А толку? Мне их не вернуть. Они даже не подошли сегодня.

– Но барышня же дала тебе послушать его концерт?

– Откуда ты знаешь?

– Я же там был. Спросил, кому транслирует. Она и похвасталась. Уж такая нежная и трогательная зайка! Вернется, если захочешь. Дружить будете.

– Ты летал на его концерт?

– Летал, – не стал отпираться Толик. – Я бываю почти на всех его концертах.

– В качестве кого?

– В качестве зрителя, разумеется! Залевский, успокойся! Я там даже не подхожу к нему. И не надо меня взглядом сверлить. Ищи себе другую батарейку. Эту ты извел понапрасну, – заключил Толик.

– Какая же ты свинья, – с отвращением скривился хореограф.

– Залевский, ты рубишь сук…

– Суки лучшей участи и не заслуживают! Да ты меня убил… своими бабками…

Залевский, тяжело дыша и выпятив подбородок, пошел на спонсора. Охрана положила ему руки на плечи.

– Я понял! Ты всё это затеял еще тогда, в клубе! Ты хотел размазать меня! И получить его!

– О! Как всё далеко зашло! Отсыпьте ему. Да не здесь! Чертовы бабуины… Но ты в чем-то прав. Ты идиот, Залевский. Неврастеник. Раньше ты таким не был. Я же следил за тобой: ты был вполне адекватным чуваком. Что с тобой стало? Ты сам мне продался. Ты читал контракт и подписал его. А там все было русским по белому. А на парня я не претендую – ориентацией не вышел!

Ориентация! Карикатурное, уродливо-мещанское клеймо. Вульгарщина, дешевка! Моралист хренов! Да что он может об этом знать?! Он самому себе не смеет признаться, что сам по уши влюблен! А Марин… Ему еще не приходилось встречать личность столь мощного обаяния. Такую сильную, нежную и страстную натуру. И что прикажете с этим делать, как не любить? Это не «ориентация». Это любовь. И он отчаянно скучает по трогательному и лукавому, по трепетно открытому человеку, от которого имел глупость и трусость отказаться.

Как-то все глупо и никчемно получилось, вспоминал Залевский, полулежа в такси, куда его впихнул от греха подальше Алтухер. Удар получился смазанным, почти театральным. Толика подхватили, а ему самому заломили руки. Его артисты вдруг возникли между спонсором и мэтром, оттесняли молча охрану, одними только своими телами. Ему на миг показалось, что он лишил их речи, как тех… как тогда… Они могли теперь разговаривать только телами! Защищать, протестовать, любить… В нем поднялось и заныло чувство вины перед своей труппой.

Толика увели, хореографа отпустили. Но он был рад, что ударил. Он никого никогда не бил – повода не случалось. А теперь он ударил человека, который предложил, да и оказал помощь его детищу – театру. Нет, утешал себя Залевский, он ударил не человека, а лживую, злокозненную гадину, которая приползла к нему за тем нематериальным, чем только и жив был хореограф. Да еще сравнивал его, Залевского с никому не известным мальчишкой. Со шпаной, с недоучкой! Сравнивал силу воздействия на свое собственное нутро. Наверное, его гнилому нутру прописаны были эмоции и потрясения в комплекте с правильными диетами и лечебными водами. Да пропади он пропадом вместе с его мерзким нутром! Зачем Марин выхолостил спектакль? Зачем сфальшивил? Откуда взялся на его голову этот демон-искуситель? Он убил меня? Хрен вам! Я – тот еще Феникс!

Хореограф вспомнил давешние индийские проповеди своему единственному прихожанину:

– Если ты лег под зрителя – ты умер как артист. Ты кончился как творческий человек. И это – совершенно бессмысленная жертва. Они-то приходят на тебя! И публике мало, чтобы ты соответствовал ее ожиданиям. Ей нужно, чтобы ты их ожидания превзошел! Удивил! Потряс! Чтобы крышу снес!

Но кто живет в соответствии со своими проповедями? И пусть хореограф прогнулся не перед зрителем, пусть перед Золотым тельцом во имя искусства… Но возложенная на алтарь жертва не была принята.

Он не имел права на такую грубую ошибку. Он же не салага… Как мальчишка тогда сказал? «Это еще не совсем я. Я – это дальше, позже…». Да, у него еще была фора. А у Залевского – уже нет.

Поднявшись на свой этаж, Марин шарил по карманам в поисках ключей, и наконец, вместе с ними вывалился на глянцевую плитку лестничной площадки пакетик. Успели, стало быть, бабуины. Ну, что ж! Пусть будет так. Он забудется и забудет.

44

Проснулся Залевский от настойчивого звонка телефона, но в состоянии крайней заторможенности не успел ответить – абонент отключился. Хореограф хотел отбросить замолчавший телефон, но его взгляд зацепил число на дисплее. Получалось, что он проспал после премьеры больше суток. Это обстоятельство его совсем не обеспокоило. Что-то изменилось в его сознании, словно переключили тумблер. Отключили энергопитание. Сняли напряжение. Он обмяк, и ему казалось, что, если оцарапать тело, из него полезет поролон. И он вдруг понял, что это обязательно изменит его самого и его жизнь. Он остыл. И спокойно принял это. Ему уже не хотелось никого любить, смешным и суетным представлялось ненавидеть. Зато сильно хотелось пить и, пожалуй, есть. Опорожнив бутылку воды, Марин нашарил в холодильнике остатки гастрономических запасов и съел их, стоя босиком у холодильника, глядя на экран телевизора. Смотрел и ровным счетом ничего не понимал. Какое-то телевизионное заседание суда. Чьи-то семейные дрязги. В прайм-тайм. Значит – рейтинговая передача. Почему? Почему людей интересуют чужие дрязги? Им хочется грязи?

Ах, да, надо просто полистать каналы. Где-то был специальный. Ну, вот и Руди – кумир миллионов. Когда-то неистовый татарин своими горящими глазами, развевающимися волосами, диким нравом и острыми скулами делал с ним что-то такое, невозможное. Почему-то хотелось, как он. Так же высоко и страстно. Хотелось, но отчего-то не моглось. То ли подводило собственное тяжелое, не прыгучее тело, то ли что-то иное не давало оторваться от подмостков и взлететь. Горючего не хватало. Да нет же… Однажды он увидел, себя в роли романтического героя со стороны – из любительской съемки. Он выглядел нелепо. Любовная лирика не ложилась на его фактуру. Вместо душевных порывов на его лице проступали инстинкты. И его не утвердили. И тогда его сценическим уделом стали персонажи маргинальные. Но он перехитрил судьбу, он вырвался. Он сам стал Карабасом. И его куклы будут танцевать, пока не кончится завод. А потом… потом он вставит в них ключик и вновь закрутит до упора пружину.

А теперь он совершенно дезориентирован. Да и просто устал. Он возьмет у жизни тайм-аут. Позволит себе антракт, буфет, туалет… Он перестал думать о работе и отпустил свои мысли. И они бродили по таким незнакомым закоулкам, что казались чужими.

Хореограф построил из фотографий на журнальном столике конструкцию падающего домино и легонько подтолкнул.

45

В гастрольный тур повезли старое, проверенное. Благо, его было много. Артисты любили эти спектакли. Помощница по художественной части работала с труппой, Рита хлопотала над организацией гастролей, а Залевский, которого не слишком трогало происходящее, стал чем-то вроде реквизита. Его перевозили с места на место и шептались о творческом кризисе. Смешные люди, думал он, но не давал себе труда разубеждать. Он подозревал, что все гораздо хуже. Кризис был не творческим, а человеческим. Что-то сломалось, но не беспокоило. Вырос до полного бесчувствия душевный «болевой порог».

Танцоры интуитивно избегали общения с ним, словно перестали чуять в нем своего. Это был совершенно не знакомый им господин – чужак, случайно попавший в их стаю. Они видели, что хореограф потерял к ним интерес, и это обстоятельство ввергало их в почти мистический ужас. Его труппа, как верная жена, заподозрившая своего мужа в измене, отшатнулась от него и думала, как теперь ей жить на белом свете – без любимых крепких и ласковых рук, без крутого теплого плеча, на которое можно преклонить голову.

Алтухер нашел положение дел критическим и заманил в одну из поездок своего бывшего одноклассника, а ныне известного московского психотерапевта Бекетова, представив его Залевскому штатным психологом труппы. Впрочем, лекарь с удовольствием принял приглашение, потому что труппа отправилась на гастроли в Амстердам, где давала два спектакля – «Последнюю аватару Асура» – все ту же «Польку-бабочку», и «Возвращение блудного отца» – и то и другое в первой редакции. Уже без Марина в роли отца. Успех превзошел все ожидания. Публика неистовствовала и не хотела отпускать артистов. Они вывели за руки Залевского, он кланялся, улыбался и, как это принято, разводил руки, указывая на истинных виновников торжества.

– А кто автор либретто? – поинтересовался психиатр у Алтухера.

– Так он и автор – Залевский. Других не держим-с!

– Тяжелый случай, – констатировал доктор. – И напрасно не держите других. В труппе есть хореографы? Или только танцоры?

– Как не быть! Артисты часто сами докручивают какие-то фрагменты. Подсказывают что-то. Я – свидетель! И он их хвалил.

– Он же сейчас пустой совсем, на мой взгляд. Такое поставить – вообще тронуться умом можно. Отдохнуть ему надо.

– Да уж наотдыхался он нынче… Вот это все и вывалил после того отдыха. Сереж, может, в стационар его?

– Нет, лежать без толку. Я поработаю с ним. Есть такая паскудная штука, Миша: синдром эмоционального выгорания. Хуже запоя. Медикаментозно не выведешь. Ну, то есть, теоретически можно и медикаментозно, но навредить легко. Он же – не продавец, обязанный улыбаться покупателям изо дня в день при лютой ненависти.

– А что за хворь такая?

– Очень непростая, Миша. Эмоциональное выгорание способно привести к когнитивным искажениям.

– А попроще нельзя?

– Если совсем просто, то я бы назвал это искажением, изменением личности. Вот что плохо. Запой в этом смысле – куда лучше.

– Старайся, Сережа. Он же не одноразовая звездуля. Он – гений. Отечество очень обяжешь.

После спектакля Бекетов отыскал Залевского в одной из амстердамских пивнушек. Выбор места для досуга укрепил его в поставленном диагнозе – лекарь знал, что хореограф всегда весьма тщательно подходил к выбору заведений и напитков. Взяв пинту пива, присел к Марину.

– Ну, как гастроль? Не скучно было? – задал из вежливости стандартный вопрос хореограф.

– Да, успех – грандиозный. А что до самих спектаклей, то я еще не переварил. И вообще – мало что понял, честно говоря, – признался Бекетов.

Залевский машинально кивнул, и стало понятно, что пускаться в объяснения и защищать свое детище он не намерен. От длительного сидения в одной позе у него затекла шея, и он принялся старательно разминать ее.

– Труппа – высший класс! Я бы даже затруднился выделить кого-то особо.

Залевский вновь кивнул.

– Послушайте, Марин, как это называется, – бенефис, что ли? Может, стоит дать возможность артистам проявить себя в роли хореографов?

– Конечно можно. Даже при еще живом мэтре.

Бекетов засмеялся и обрадовался. Если не угасло чувство юмора, значит, все еще поправимо! Знать бы только причину. Но Алтухер ничего в этом смысле подсказать ему не мог.

Слух об авторских миниатюрах быстро облетел труппу и вдохновил артистов. Вернувшись в Москву, они погрузились в творческий процесс. У каждого нашлась давно вынашиваемая идея, и вот – счастье! И вдруг обнаружилось, что они говорят совсем на другом языке, не оставляя Марину ни перевода, ни простого подстрочника. Каждый исполнял личное соло. Им не надо было для этого растравливать свои болевые точки: они говорили не о прошлом, а о настоящем – жили здесь и сейчас – или о будущем, были устремлены в него. Он даже заподозрил в их творчестве тайный умысел – что-то доказать ему, в чем-то уличить. Испытал изумление перед непостижимым произволом своих марионеток. И столько в их исполнении и постановке было новизны, силы, уверенности и выверенности, такими они оказались яркими и выразительными в своей собственной хореографии, что Залевскому оставалось только уйти вместе со своим творческим скарбом, тихонько притворив за собой дверь. Потому что это не просто язык, на котором говорят понятные тебе вещи, только нуждающиеся в буквальном переводе. Нет таких словарей. У него совсем другой ассоциативный ряд. Разница между поколениями состоит именно в разном опыте.

Мир прорастает чем-то новым. Новым поколением, набравшим силу. Оно уже не нуждается в прежнем опыте, несмотря на заклинания отживающих свой век. У этих новых другой опыт. Отживающие становятся шелухой, едва выполнив свое физиологическое предназначение.

– Погоди, ты тоже состаришься и облетишь!

В чем мстительная радость такого прорицания? Ему не суждено застать его сбывшимся. Они смелее его, своего учителя. Они не только мощно двигаются, но и ярко воплощают что-то, что уже не распознает его собственный опыт.

Но вдруг оказалось, что он им нужен, что они это делают не для себя, а для него. Для его одобрения. Его птенцы летали. И не было ничего желанней для них, чем его слово, его оценка. Так ли это на самом деле, Залевского не интересовало, но объединенными усилиями Алтухера, Риты и Бекетова он присутствовал на всех репетициях. Бекетов, сидя рядом с Залевским, информировал его о состоянии каждого артиста, выходившего на сцену. Рассказывал, как поработал с ними. Залевский, не подозревавший, что имеет дело со светилом отечественной психиатрии, находил результат обнадеживающим, а работу психолога – эффективной. Но откровенно скучал, как будто все происходящее уже не имело к нему никакого отношения.

В бухгалтерии, запихивая в портмоне свои аккордные премиальные, психиатр поинтересовался у милой кассирши с ямочками на пухлых щечках, на чьи деньги шикуем. И получил не только приоткрывшиеся губки и распахнутые глазки, но и четкий ответ.

Кто-то же должен был знать причину! Почему бы не спонсор? Тем более, что Бекетов был «вхож», а спонсор точно знал, кто есть Бекетов.

– Сергей Геннадьевич, я с ним не общаюсь, – разочаровал он с первой минуты Бекетова. – Бабло даю, а разговаривать с ним – увольте.

– Да это и не важно, – успокоил спонсора доктор. – Меня интересуют причины, предпосылки того состояния, в котором он находится. Помогайте, голубчик! Может, вам хоть что-то известно?

– Да мне все известно. Но говорить об этом не желаю! Я им сыт по уши!

– Анатолий Андреевич, мы не можем его оставить. Неоказание медицинской помощи нуждающемуся карается законом.

– Ладно, тогда считайте, что я испугался кары. Мне, знаете ли, тоже надоело ходить оплеванным! Он же меня ударил, представьте! Прилюдно!

– Вот как? Можно поинтересоваться, за что? Если это имеет отношение к причинам кризиса.

– Имеет, имеет. Я тогда как раз в эту причину и ткнул его носом. Ну и огреб!

Бекетов приготовился слушать. Но спонсор вдруг пошел на попятный.

– Нет, извините. Все-таки это очень личное.

– Анатолий Андреевич, я – не посторонний человек. Не журналист из «желтого» издания. Я – его лечащий врач.

– Да знаю! Но не могу сейчас. Может, позже. Слушайте, вы же – не следователь, чтобы обходные маневры предпринимать. Спросите его самого!

Он меня будет учить, разозлился Бекетов, досадуя о сорвавшейся с крючка рыбине. Что-то тут не так. Чего он распсиховался? О собственном реноме печется? И за что можно ударить спонсора? И при этом не потерять финансирование…

46

Хореограф ощущал тревогу и даже догадывался о ее причине. Какая-то недосказанность, как не оплаченный счет, беспокоила его. В этот вечерний час он лелеял свое одиночество в компании лэптопа. Конечно же, не удержался, нашел в сети новые видеозаписи мальчишки. Просто так, из праздного интереса. Не стал на сей раз слушать, а решил почитать отзывы на музыкальном ресурсе.

Комментарии молодняка, неожиданно задетого, были смешными и одновременно искренними и точными по ощущениям:

Это умопомрачает!

ОООй, ну прям комбоо

и песня вах

и он сас..

и спел как… бог?

А у меня мандраж уже начался… Как принять… стоя, сидя, лёжа?

И вдруг потрясенное и пылкое:

«Душа – Космос!!! Лети, и тебя примут… только чувствуй».

Кто-то следит за его полетом и летает вместе с ним… Восходит к его «космосу» в своих формулировках.

Конечно, это были не те отзывы, что писались о спектаклях Марина в специальных изданиях людьми, разбиравшимися в балете, – отлично сформулированные, свидетельствующие о высоком профессионализме пишущего. То были комментарии скорее эмоциональные, чем вдумчивые. Ну, что ж, кому-то он показался небожителем, а он, хореограф, знал его другим: до смешного озабоченным своей внешностью, стесняющимся своего щуплого тела. Рассудительным, да – этого не отнять, тонким, глубоким, но одновременно грубым и непредсказуемым. Порой по-детски деспотичным и по-юношески язвительным. Испорченным, как сказала бы матушка. Или это он сам был испорченным? Если умный человек предается порокам, значит, где-то, внутри него, произошел сбой. Сбой настроек. Можно ли винить человека за это? Человек не властен над своими настройками. Настройки – дело божье. Следовательно, и пороки – весьма условны. Тем более, не причиняющие вреда окружающим.

Видеозапись оказалась не знакомой Залевскому и представляла собой полный концерт артиста в одном из городов. Кто-то из поклонников выложил эти концерты в сеть. Марин скачал их все до единого. Сам не знал, зачем это сделал. Не мог себе объяснить. Да и не спрашивал себя. Просто сделал. Например, из любопытства. Хореографа заинтересовало, чем именно заслужил артист столь лестную и неординарную оценку. И еще потому, что вдруг узнал свой молочный джемпер на нем. Интересно, с каким чувством он его носит?

Он показался Марину очень усталым и не совсем здоровым. Все композиции были разными по настроению, некоторые – отнюдь не идеальными по исполнению. И это вызывало у Залевского досаду, если не сказать – раздражение. Да, живое искусство – вещь сиюминутная. Ты творишь здесь и сейчас. В том состоянии, в котором застигло – болезни, горя, гнева, радости или мучительной пустоты, и на той волне, которая несет тебя в эту минуту. И все же… и все же… Нельзя позволять себе… Надо уважать публику, да и самому не подставляться так опрометчиво. В этом и состоит мастерство: в отточенности, отшлифованности каждого номера, в доведении его до совершенства! Что с ним? Много нового материала и мало репетиций? Вот он ушел в импровизацию, не слишком удачную, захлебнулся последней нотой. Намудрил. Наверняка, неосознанно – что-то было не так с настроем: где-то глубоко внутри билось нервное, растрепанное чувство… Руки метались сами по себе – резко, вопреки звучанию… А на лицах зрителей – огорчение, почти боль. Почему они прощают ему? Публика, готовая замечать каждый промах артиста, насмешничать или изощряться в критике, переживает за этого птенца, не думает о том, что он не напел на потраченные ими деньги.

Впрочем, хореограф подозревал, что именно переменчивое состояние артиста и сообщало его исполнению ту внутреннюю вибрацию, которая заставляла зрителей переживать за него. Они были зачарованы его химией, их души резонировали с его звучанием, и они уже не могли отделить одно от другого: творчество артиста и свое сопереживание. Нейроны их головного мозга вырабатывали тонны эндорфинов, которые, подобно опиатам, влияли на их эмоциональное состояние – вводили в состояние эйфории. Сплошной нейрохимический кайф. Все-таки он – ловец душ. А это – нечестно! Либо ты создаешь искусство – в высоком смысле, по гамбургскому счету, либо делаешь из себя наживку. Но тогда рискуешь рано или поздно быть сожранным.

Он зачем-то разговаривал с публикой. Сбивчиво объяснял, что многое может простить за доверие. К чему это? О чем? Зачем? Марин закрыл музыкальный ресурс. Ему захотелось выйти наружу. Куда-нибудь наружу. Лучше – из себя. Он переобулся, натянул куртку и, намотав на шею шарф, вышел в вечернюю Москву. В тот же миг шквальный ветер подхватил концы шарфа и бросил ему в лицо. Пусть ветер. Пусть выметет из мозгов засевший образ. Нет сил выносить эту муку. «Лети, и тебя примут… только чувствуй…»

Хореограф налегал грудью на взбесившийся воздух, грохочущий металлом покореженных рекламных щитов. Небо осыпалось острыми брызгами. Ему казалось, что он плывет навстречу волнам, чтобы спасти кого-то, вернуть… А кто спасет теперь его самого? Он едва не разбил нос о распахнувшуюся дверь. Ввалился в теплое, пропахшее спиртным нутро. Спустился в подвал. И сразу стало тихо. Так тихо, что сдавливало уши. Словно навалились на него сотни атмосфер океанической толщи. Он чувствовал себя потерпевшей крушение древней галерой, поросшей ракушками и водорослями, с двумя сотнями скелетов, скованных ржавыми цепями. Сквозь него проплывали слепые рыбы.

Да нет же… Он знает этот подвал. И его здесь знают… То есть, вряд ли в этом подвале знают, кто он такой, просто держат за завсегдатая. Когда он заглянул сюда во второй раз, его спросили: вам как всегда? Насмешило и тронуло. Вон, уже наливают и несут пятнадцатилетний Аберлор. Скоро скажут, что специально для него держат. Уже хорошо. Только пахнет сыростью и мышами: с ремонтом тянули, не находя, по-видимому, в себе сил и воли соскочить с потока ежедневной выручки, а то и вовсе решили не затеваться.

Что-то мешало раздеться: размотать мокрый шарф, стащить куртку. Залевский с изумлением смотрел на свои руки, которые прижимали к животу лэптоп. Зачем он его взял? Не смог расстаться? Огляделся. Юноши и девушки, словно воробышки, залетевшие в этот подвал переждать ураган, листали свои гаджеты. Они не смотрели в глаза друг другу с нежностью и любовью, они смотрели в равнодушные глаза дисплеев. Ну, что ж… Посмотрит и он. И его вдруг отпустило. Лэптоп не источал карамельный аромат, не искрил юмором, не заглядывал в глаза, не грубил «от чувств», да и вообще не требовал внимания. Хочешь – листай, не хочешь – забей…

Перед глазами мелькала новостная лента соцсети, куда Залевский вчера поместил фотографии недавнего гастрольного тура: коллеги давали мастер-классы, приглашали на кастинги и концерты. Анонсировались фестивали: Международный фестиваль танца в Куопио – в июне open-air в Финляндии, Фестиваль-конкурс танца в Каталонии, Берлинский ежегодный фестиваль «Танец – язык мира», телевизионные проекты, в которых участвовали друзья и коллеги… Далее новостная лента преподнесла ему афишу очередного концерта мальчишки. Хореограф полюбопытствовал в отношении комментариев: наряду с восторженными впечатлениями, жаркими признаниями в любви и трогательными наивными стихами он увидел записи злобные, грязные, оскорбительные. Свора направленных чьей-то рукой подростков терзала хрустальный образ мальчишки на афише. Почему он не удалял их? Он ведь очень раним. В основном, комментарии касались сексуальной ориентации парня. Залевского это развеселило. Нет, правда… Интересно, почему пацан не защищается, не пытается их разубедить? Впрочем, его не спрашивали, а унижали. Запредельные формулировки выдавали жгучую ненависть и желание пригвоздить к позорному столбу. Недержание зла…

Он вспомнил давний их разговор: мальчишка сказал, что, если бы у них было оружие, они бы стреляли в него. И еще он вспомнил его отчаянное желание, к которому отнесся с иронией, – править свою внешность.

Если бы такое писали ему, он бы тотчас удалил свою страницу. Или отключил возможность оставлять комментарии. Он бы не стал терпеть. А мальчишка даже не удаляет эту грязь. Почему? Ведь нет ничего проще… Или – именно поэтому?

Надо же, как тут все кипит, дивился хореограф и думал о том, что еще никому из его коллег не пришло в голову поставить балет на виртуальные страсти. Например: прекрасные юноша и девушка танцуют на сцене любовь, осыпают друг друга подарками – почему-то нарисованными, поднимают картинки с фужерами шампанского, а потом оказывается, что оба они – инвалиды, прикованные к своим коляскам, и на безжизненные их колени пристроены лэптопы. А танцуют их гибкие тени. Дать им встретиться или пусть живут красивыми иллюзиями? Балет в инвалидных колясках? Почему бы и нет?

Если бы он увидел все это раньше, когда еще был с ним рядом, он, возможно, лучше понял бы мальчишку, понял, что это – не рефлексии, а реальный прессинг. Постоянный. И мальчишка жил под этим непрестанным давлением и пытался справляться. Залевский не исключал, что распереживался бы тогда, стал бы что-то советовать… Впрочем, что он мог посоветовать? Он даже не все термины понимает, которые тут в ходу. Он появился в соцсети уже взрослым и успешным. Его это не касалось. Он – в другой весовой категории. И этим бесчисленным подонкам просто не было до него никакого дела. Даже до его ориентации. Он просто никогда не говорил о личной жизни, потому что в своем выборе партнеров он руководствовался не сексуальной ориентаций, которую считал продуктом умствований скучающего похотливого социума, а влечением к конкретному человеку, к его личности и плоти. У души нет пола. А тело – мощный магнит. И ничего с этим не поделаешь. Когда его охватывало сильное чувство, он стремился принести радость – ведь нет более полной взаимной радости, чем обладание и познание. Неспроста в Писании применяется именно это слово: познать. «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала…»

Если бы он увидел все это раньше… А сейчас ему все равно. Если ты долго не видишь любимого человека, ты начинаешь оправдывать его поступки, ранее казавшиеся тебе обидными или даже оскорбительными. Идеализируешь его. Впрочем, кто угодно, только не он. Это удел слабых. А он закрыл страницу таким же, каким открыл. Ничто не дрогнуло, не воззвало к действию. Все так, как есть. Теперь он – полубезумный персонаж со сбоящим самозаводом. Он чувствовал себя разрушенным храмом. И из его обломков день за днем сооружал личную преисподнюю.

47

Личное пространство индивидуума ныне, по мнению Бекетова, исчислялось не квадратными метрами, а гигабайтами. Оно полностью умещалось в персональный компьютер и телефон. Вход через волшебный портал – кусок светящегося пластика. А за ним – весь мир по индивидуальному выбору. Персональная подборка предпочтений и монтаж личного мироустройства «под ключ».

– Миша, добудь мне его компьютер. Ты же понимаешь, насколько все серьезно. Мы теряем личность, – приставал психиатр.

Алтухер, заподозривший, что доктор интересуется лэптопом хореографа в научных или личных целях, темнил и тянул резину.

– Да, понимаю, «мы его теряем». Я, правда, еще не слышал, чтобы пострадавших лечили их компьютером. Бубном – да. А компьютером…

– Такие времена, – развел руками психиатр.

– Он не носит его с собой. Только на гастроли берет. Ладно, попробую. Хотя еще не представляю, как! Надолго тебе?

– Чем дольше, тем лучше. Смотря сколько там информации. Часов на пять хотя бы.

– Черт, на что ты меня толкаешь? Он же не простит!

– Откуда ты знаешь? У него сейчас совсем другие реакции.

– Ну, вот что, ты – док, тебе и отвечать за его реакции. У меня есть ключ от его квартиры. Тебе надо – иди и возьми сам.

Каждое новое утро хореографа начиналось с чувства невозможности быть. Изо дня в день окруженный плотным кольцом заинтересованных в нем людей, он ощущал нелепость собственного бытия. Его угнетал ежеутренний механический ритуал сборов, последующая изнурительная необходимость ходить в те места, где нет единственного необходимого ему человека. Он изнывал от бессмысленности и бесплодности происходящего и не видел просвета. Смысл свободы теперь виделся ему в ее недостижимости, как в невозможности познать абсолютную истину, как в никогда не наступающем «завтра». День за днем он просыпался в очередном «сегодня». Если бы ему сказали, что он завтра умрет, это, пожалуй, не слишком бы его обеспокоило. В каком-то смысле в нем уже не было жизни. То, что он привык считать своей жизнью, не имело отношения к метаболизму.

Вчера он позволил своим артистам затащить его в новомодное ночное заведение. Кто-то рядом пил кофе с корицей. Кто посмел воскресить его бесов? Он постыдно бежал – от пряного запаха, от нахлынувших воспоминаний, от беспощадного грохота электронных миксов маньяка-диджея. Зашел в туалет клуба и замер: в черном мраморном полумраке, подсвеченном барочными канделябрами, иронично звучал невидимый клавесин, дразня старинным менуэтом. Он засмеялся. Поднял голову, чтобы поймать в зеркале свою нечаянную улыбку, и не увидел отражения: перед ним зияла пустота. А потом в ней появился кто-то другой и принялся мыть руки. И те несколько секунд, которые отделяли его от догадки, что черный пустой проем вместо зеркала – шутка декоратора, едва не стоили ему разума.

Щелкнул очередной костяшкой счет новый день. И ничего не изменилось. С полудня Залевский в совершенно выключенном состоянии маялся в зрительном зале. Его артисты что-то делали на сцене. И это «что-то» никак не складывалось ни у кого из них в художественный образ, оставалось невнятным эскизом к так и не родившемуся шедевру – пластическому этюду под названием «Одиночество». Разве они не понимают, удивлялся хореограф, что на сцене артист в одиночку не может показать одиночество во всей его разрушительной мощи? Как бы парадоксально это ни звучало. Контрапунктом одиночеству человека должна служить толпа. Он не замечает, что вокруг него множество людей. Все они водят вокруг него свои озабоченные хороводы. Они бьются о стену, которой он обнесен своим одиночеством, пытаются просунуть сквозь нее руки. А ему нет дела до всех этих людей. Ему нужен один – его человек. Но именно этого человека нет в его жизни. Одиночество в стиле… без всякого стиля. Не плодотворное и по этой причине желанное, как раньше, а вязкое, как трясина. Звенящее одиночество в гуще толпы. «Глас вопиющего в пустыне». Одиночество – это ощущение пустыни везде, где нет единственного необходимого тебе человека. Ну вот же – музыка. Вот этот звук – шелест песка… Что он заносит, что поглощает день за днем? Руины разрушенного храма? Звук больше не рождал жест, не приводил в движение статичную картинку. Оказывается, он по-прежнему раб. Теперь – вольноотпущенный. Только не нужна ему такая свобода – от жизни, от счастья. Оберон, почему ты не даровал мне свой волшебный рог, чтобы я мог протрубить в него, позвать тебя на помощь?

Залевский окончательно утратил интерес к происходящему и покинул театр. Мысли прыгали в его голове и нагло щерились, как обезьяны, коварно пряча от него за спинами ту самую. Он еще не понимал, какую, но точно – важную, от которой зависело что-то главное. Например, его жизнь. Или что-то еще. Он не мог вспомнить. Он не мог сосредоточиться. Повернул ключ зажигания, и звук заработавшего мотора спугнул докучливую стаю. В его сознании образовался люфт, в который просочились увертливые мысли, унося с собой так и не пойманный им смысл. Сейчас он вырулит из китового чрева паркинга, увидит знакомый городской пейзаж и начнет думать сначала.

Туман, осевший на город, лишил его привычных очертаний, размыл Москву до полной утраты форм, словно художник разбелил холст. Или устал от нее, от ее смрада и горечи утраченных иллюзий, и сделал подмалевок для новой попытки написать ее. Но хореограф был уверен, что любые попытки переписать этот город со знаком «плюс» – обречены.

Когда-то его занимала тема перехода, рывка за пределы. Он был потрясен красотой концепции, выкристаллизовал из нее самое яркое, что сразу обрело в его сознании видеоряд, который возможно воплотить в постановке с открытым финалом. Как там у Бланшо? Человек пронзает мир, завершая себя в потустороннем, где вверяет себя абсолюту (Богу, Бытию, Благу, Вечности), изменяя себе, привычным реалиям обыденного существования. И он собирался обязательно сделать это. Когда-нибудь потом, когда до дна исчерпает тему обыденного существования во всей ее физиологической достоверности. Когда захочет еще не познанной новизны последнего опыта – опыта небытия.

А теперь ему казалось, что его собственный, некогда прекрасный, мир погибнет именно так: медленно раствориться в тумане. Когда окончательно иссякнет вера, когда станет очевидным самообман, он тихо сойдет на нет. И не случится никакого яркого рывка за пределы. Просто поблекнет и угаснет пестрота ландшафтов и радость надежд. Вылиняют из памяти любимые лица и казавшиеся значимыми события. И этот туман, этот пробел в реальности – его грядущий удел.

Сквозь белесую клочковатую пелену по городским руслам струились потоки машин – красные и золотые огни, рассеянные микрочастицами водяной взвеси. Залевский ехал домой и размышлял о том, что в какой бы ряд он ни перестроился, какое бы направление ни выбрал, его поток все равно будет красным – кровавым, а не золотым. Потому что золотой – встречный. А он приговорен своим потоком, своей безвыходной встроенностью в него, хлебать венозную юшку, текущую в лобовое стекло. И ему отчаянно захотелось, чтобы в него вошел встречный золотой поток. Идея уже не имела отношения к фарам автомобилей, она выделилась в самостоятельную, в знакомую до ломоты, желанную до ломки, ту самую энергетическую субстанцию, что пронизывала светом и теплом каждую клетку его организма, каждый темный угол его сознания. Ему больше негде взять тепло и свет. Тело и сознание отказывались вырабатывать и то, и другое. Их доедала окружающая мутная сырость. Домой! Надо скорее добраться домой, довезти свои бренные останки, все, что удастся сохранить, до цитадели, чтобы там разжиться теплом и светом встречного золотого потока – из сокровенного источника, из его тайного электронного прибежища. Чтобы вернулось все живое…

48

Тем временем Бекетов исследовал в своем кабинете содержимое лэптопа Залевского. Наряду с видеозаписями его собственных постановок и балетов других хореографов, он обнаружил множество аудиозаписей, что тоже вполне укладывалось в рамки профессиональных интересов. Но было и кое-что горячее: прежде всего – большой альбом фотографий не знакомого психиатру парня. И внушительное количество его видеороликов. Что до фотографий, то сделаны они были, несомненно, с чувством. Он бы даже сказал – с любовью. Фотограф не просто снимал, а любовался объектом съемки. Что именно могло его так вдохновить? И в лице парня читалось столько чувств, столько нежности и ожидания… Ожидания чего?

Когда же дошла очередь до видеозаписей, Бекетова повело. Что-то здесь было не так. Не так, как он привык, не так, как он себе это представлял. Чем дольше слушал, тем выше поднимались его брови. Странный парень. Певцы, был уверен психиатр, это такие ряженые люди в телевизоре. А здесь… Он вглядывался в лицо поющего юноши и пытался понять, в чем, собственно, дело. Отнюдь не смазлив, не брутален. Какие там нынче критерии естественного отбора? Но его сумеречный образ – подспудной внутренней силы и наполненности – непостижимым образом притягивал взгляд. И цепко держал мощный зрительный контакт: глаза в глаза – невозможно вырваться. В эмоциональном надрыве артист шаг за шагом восходил к экстатическому состоянию. И это его восхождение воздействовало на психиатра неведомым ему ранее образом. Музыка, голос, сам певец и все то странное, что он вольно или невольно проделывал со слушателем, фактически меняло морфологию сознания. Эффект был кумулятивным. Так вот, значит, на каком фугасе подорвался хореограф!

Бекетов машинально скреб пальцами голову. Черт! Он же – профессионал! Как же это его так закрутило? И как теперь открутить обратно? Как вернуть себя в рабочее состояние? Да, творческие люди – особая статья. Что-то с ними определенно не так. Или это новое поколение таким уродилось? Позволяющим себе… открытые чувства… прилюдно… Всё – на продажу… Или себя – на растерзание? Черт их разберет!

Тыкал негнущимися пальцами в телефон, едва попадая в нужные цифры – звонил Алтухеру.

– Тебе знаком такой исполнитель? Паренек из талант-шоу…

– Впервые слышу. Мне танцев хватает.

– Миш, ответь мне на один деликатный вопрос: Марин эээ… предпочитает мужчин?

– Сережа, мне это доподлинно не известно. Он меня в свои романы не посвящает, и не афиширует их. Я ему – не наперсница, не дуэнья. И за его моральным обликом не слежу.

Сергей Геннадьевич подивился преданности казначея.

– Миша, что ты там елозишь? Я ведь не из праздного любопытства вопрос задаю.

– У меня сложилось впечатление, что он любит всех. Особенно умных, красивых и талантливых. Скажи, ты видел в нашем вертепе других? И они все в него влюблены. Каждый по-своему. И даже я. Чистой платонической любовью.

– Он только танцоров любит?

– Да говорю же тебе: он не афиширует. Я и за наших-то не поручусь, а уж чужие… Никаких чужих парней я с ним никогда не видел.

– А у него есть дети?

– Нет. Во всяком случае, мне о детях ничего не известно. Алиментов не платит. Жена была, да. Но давно.

– Понимаешь, я нашел человека, который играет или играл особую роль в его жизни. И этот человек, возможно, его сын. А если не сын, то, сам понимаешь, – большая любовь. Безответная, похоже. Или там вообще что-то непонятное. Я даже думаю, что «Блудный отец» – это о нем.

– Я ничего исключить не могу. Скажу только, что из последнего отпуска он вернулся сам не свой. И нагородил эти постановки. И бешеный был. Ты закончил с его компьютером? А-то он куда-то делся. Проворонил я его. Боюсь, что домой поехал, а я не сразу засек. Подожди, у меня вторая линия. Сам звонит. Небось, обыскался лэптопа.

Услышав в трубке незнакомый голос, Алтухер спинным мозгом почувствовал нехорошее, спросил, где хозяин телефона. Ему велели представиться, а затем и приехать в квартиру хореографа. Финдиректор переключился на Бекетова.

– Сережа, беда!

Из двора Залевского им навстречу выруливала «Скорая», и Алтухер сразу понял, что машина эта имеет к еще не известному им происшествию самое непосредственное отношение. Ноги враз стали ватными, взмокли пухлые ладошки.

Квартира хореографа выглядела так, будто накануне она стала эпицентром смерча. Встретивший их полицейский велел «обождать на кухне». Они сидели за столом, поглядывая на порожнюю бутылку виски, валявшуюся на полу, и слушали доносившийся из-за стены рассказ соседки про то, как изнемогала она от его беготни по квартире, как летали и бились об стены предметы, как выл Залевский, словно раненный зверь, а потом затих. И она почему-то не обрадовалась затишью. Наоборот, ей стало страшно.

– Вы не подумайте, что меня шум раздражал! Просто никогда ничего подобного у него не происходило! Он ведь такой человек! Я просто подумала, что вдруг это драка, вдруг его убили? Ну и позвонила вам.

– А вы слышали посторонние голоса из его квартиры?

– Нет, нет! Только этот вой нечеловеческий. Страшно стало… Жутко!

Бекетов качался, сжимая голову руками. Как он мог допустить такой роковой промах? Как мог недооценить, ошибиться?

– Сережа, не говори им о компьютере, – попросил Алтухер. – Полезут, копаться начнут. Не оберемся… Смотри: он наблюдался у психиатра, так? Творческий человек, нервный… Обострение. Могло такое быть?

– С творческими все могло быть, – сознался в недавнем открытии психиатр.

Когда до них дошла очередь, Бекетов как лечащий врач попросил все-таки прояснить картину.

– Он вскрыл вены?

– Нет, но сильно раскромсал руку. Крестообразно. Левую. Он – правша? Значит, сам, – кивнул полицейский. – А поскольку находился в горячей ванне, то вскоре потерял сознание. И если бы не соседка…

Алтухер поднялся и с чувством поцеловал даме руку.

– Что значит – «раскромсал»? Чем? – уточнил психиатр.

– Вы не поверите. Ракушкой!

Бекетову виделся за этим острый эндогенный психоз. Он понимал: хореограф стремился причинить себе боль. Именно причинить боль. Пытался заглушить душевную боль физической.

– Ладно, я понял, распишитесь здесь, – сказал следователь. – Врач сказал, что понадобится кровь. Большая потеря, как вы понимаете. Идите, организуйте артистов хотя бы.

– Послушай, Миша, – говорил на ходу Бекетов, – я тут подумал, если парень – сын, то его кровь может оказаться самой подходящей. Хотя, и не факт. Но можно попытаться.

– А где его искать?

– В телефоне Залевского. Телефон нужен.

Вернулись и попросили телефон: там нужные контакты, театр должен функционировать.

– Да забирайте. Все равно уже все выяснили. Остальное – не наше дело. Криминала нет.

– Сынки! – заголосила вдруг соседка, – спасибо, что поверили мне, старухе, приехали! Такого человека могли потерять!

– Повезло, что дежурный на фамилию среагировал: он у нас успевает телевизор смотреть, – отмахнулся полицейский, – а мы рядом тут были.

– Ну что ж ты так жидко обосрался, Сережа? – заглядывал в глаза психиатру финдиректор.

– Миш, ну кто мог подумать, что у совершенно заторможенного человека будет такая реакция? Следить надо было за его передвижениями.

– И с диагнозом ты промахнулся, если он вел себя так, как описывала соседка. Какое уж тут «эмоциональное выгорание»? Скорее – возгорание!

– Да, ты прав. Что-то тлело. Были вещи, которые не укладывались в клиническую картину. Я счел их индивидуальными проявлениями. Я ведь с творческими людьми не работал еще. В основном, с бизнес-элитой.

– Я все-таки не понимаю: ну подумаешь, лэптопа не нашел…

– Дело же не в машине, а в ее содержимом. Я же не случайно тебя спрашивал о парне. Похоже, это был его фетиш. Любимое зрелище. Он им дорожил, судя по всему. Я бы даже сказал: был зациклен на нем. Он был его болевой точкой. И Залевский, придя домой, его не нашел.

– Так если у человека отнять боль, это же, по логике, хорошо? Не больно? – пытался понять Алтухер.

– Нет тут никакой логики! Понимаешь? Логика – это одно, а психика – другое!

– Сережа, зачем он это сделал? Почему?

– Не знаю. Возможно, хотел оставить метку, зарубку. Хотел физической болью заглушить душевную. Так бывает.

– Слушай, но это же уже серьезный диагноз…Эта, как ее… – Алтухер запнулся, боясь озвучить.

– Молчи! «Же уже, же уже»! Молчи! Мы ничего не знаем про это… Как там у них… у таких.

49

Парень приехал в больницу на такси, в сопровождении двух девушек. Встрепанный, бледный, но как будто выключенный. Как будто некому было нажать кнопку «Play». Нет, не сын. Но готов. Кровь не подошла. Даже на плазму брать не стали – недобор веса. Зато кровь его пышущих здоровьем подружек сгодилась.

– Черт, даже в этом не подошел… – сказал он девушкам и попросил кого-то из персонала показать ему палату, где лежал Залевский.

Бекетов принес ему халат и повел. Он знал, что Залевский находится в палате интенсивной терапии, и туда никого не пустят. Но ему обязательно надо было переговорить с этим парнем.

– Молодой человек, я лечащий врач господина Залевского. Психиатр.

– Что с ним случилось? Он пытался покончить собой?

– Не думаю. Это был нервный срыв. Он разрезал руку. Ракушкой. Искромсал. Много крови потерял.

– Ракушкой???

– Да, крестообразно. Очень глубоко.

Бекетов не мог понять, что происходит с парнем. Он чувствовал его нарастающую внутреннюю истерику, но видел жесткое лицо. Он даже затруднился бы сейчас определить его возраст.

– Мне нужно знать род ваших отношений. Уж извините. Это важно.

– Зачем? Почему именно наших?

– Дело, видите ли, в том, молодой человек, что весь его компьютер заполнен вашими фотографиями и видеороликами.

Застыл. Губы его разъехались, подбородок дрожал. Он отвернулся и запрокинул лицо, стараясь справиться с собой.

Бекетов занервничал. Черт их знает, этих артистов! А вдруг и этот что-нибудь с собой учудит?

– Дайте что-нибудь! – крикнул он медсестре на посту. – Валерьянку!

Доволок парня до диванчика, силой усадил под пыльный фикус. Сестра поднесла стакан и попыталась напоить его. Зубы выбивали дробь по стеклу, он отпихнул ее руку.

Бекетов всматривался в его лицо, ждал. Мальчишку била дрожь. Он был словно наэлектризован: еще чуть-чуть – и коротнет. Плохо дело. Сел рядом, сам поднес валерьянку и сказал ласково:

– Ну, пожалуйста, давай, одним глотком…

Никак… Господи, вдруг подумал Бекетов, они же – люди тонкие, у них – чувства, а он со своим допросом, со своей психиатрией наперевес, в атаку. Да этому мальчишке сейчас нужна простая человеческая сердечность, поддержка и тепло. Он обнял парня, прижал к себе, забормотал.

– Ну, поплачь. Ничего страшного. Это пройдет. Все проходит.

Он чувствовал, как обмякло тело мальчишки в его руках, как всхлипывал он. Сергей Геннадьевич укачивал его, причитая по-старушечьи: ну что ты, ну что ты…

– Мы просто отдыхали вместе, – сказал парень.

– Ну и хорошо. Хорошо, что отдыхали. А где?

– В Индии.

– Вот и здорово. Здорово же было?

Мальчишка кивнул.

– Мне тоже как-то довелось. Очень здоровая страна… в определенном смысле. И какие между вами были отношения на отдыхе?

– Приятельские. Почти дружеские.

– И все?

– И все.

– А сейчас?

– А сейчас – никаких.

– Вы поссорились?

– Нет. Просто… просто… Я сам плохо понимаю, что произошло.

– Может, расскажешь? Вместе разберемся?

Мальчишка помотал головой: нет, не расскажет.

– Ну и ладно, не буду настаивать. Поехали, я тебя отвезу домой. Все равно к Залевскому сейчас не пустят. Где твои подружки?

50

Сто лет минуло с прошлой жизни, закончившейся сиреной «Скорой». А может и двести. Марин не считал. Сквозь него текла река, размывая и унося все, что некогда было им, его телом, его мыслями, его временем. Река вечна, а он нет. И скоро от него совсем ничего не останется. Однако на сей раз река отпустила его, вынесла на пологий глинистый берег и отхлынула в свое древнее русло.

Алтухер смотрел, как хореограф поглощает принесенные им домашние пирожки, и радовался, что тот уже не так смертельно бледен, как был еще недавно – от кровопотери, когда на коже проступили невидимые раньше родинки и пятнышки. Врачи боролись с заражением крови, потом все осложнилось воспалением легких. Натерпелся, одним словом. Наболел на целую пухлую книжицу. Как будто не было воли выздоравливать. Он сдал. Как-то вдруг сразу и заметно. Как будто сдался. Сдался?

– Миша, мне нужна одежда.

– Ты сбежать, что ли, собираешься?

– Нет. Меня же голым сюда доставили. Прямо из ванны. Я в этих дурацких халатах из палаты стесняюсь выходить. Завязки сзади, а между ними задница видна. Да и тепло уже. По парку бы прогуляться.

Голубой флизелиновый халат топорщился на Залевском.

– Что тебе принести из одежды? Пижаму?

– Белье, пижаму, джинсы и черный джемпер, – перечислял Залевский. – Носки и туфли не забудь. И шарф.

– Шарф-то зачем?

– Мне так будет привычней. Варе и Насте отправь розы. Я дам тебе адрес.

Шарф – это прекрасно, обрадовался финдиректор. Кажется, хореограф возвращается в жизни, начинает чувствовать ее вкус.

– Хорошо. Что-то еще?

– Да. Найди его. Попроси прийти.

– Может, не надо?

– Миша, пожалуйста.

– А сам позвонить ему ты не можешь?

– Нет. Я не хочу, чтобы все закончилось телефонным разговором.

– Бекетов говорил, что отпаивал его тут валерьянкой, когда он к тебе в первый день приехал. Он думает, что пацан – твой сын. Думал.

Залевский откинулся на подушки. Отвернулся к окну.

– Расскажи подробней, – попросил он.

– Ну, что рассказывать? – вздохнул финдиректор, сложив пухлые ручки. – Расстроился, что кровь у него не взяли: не подошла. Медсестра говорила, что плакал он, вроде. Но ты лучше спроси у Бекетова. Меня там не было.

– Бекетов не говорит. Я спрашивал. Сказал только, что отвез его с девочками домой.

– Вот и не надо, значит. А я, дурак, проболтался. Отдыхай, книжку вон читай. Поправляйся, одним словом. Наши рвутся к тебе.

– Не надо пока наших. Я не готов.

Алтухер был задет тем обидным обстоятельством, что хореограф не спросил, как идут дела в театре. Задет и удручен. Неужели он совсем потерял интерес к профессии? Финдиректор ощутил сиротство.

Однажды Залевского навестил поэт. Пришел в красивой шляпе – настоящей Борсалино, принес пионы и бульон. Читал свои дивные стихи про одержимость и драгоценную радость. Ушел не попрощавшись. Просто ушел.

51

В полдень грянул веселый шумный ливень. Хореограф с тихим восторгом смотрел в окно на больничный запущенный сад, где, вспениваясь пузырями, вода неслась по асфальтированным дорожкам. В открытую фрамугу проникал запах жимолости, цветущей розовато-лиловым прямо под самым окном палаты. Вздрагивали мелкие узкие листочки под каплями дождя, отчего куст казался живым, трепещущим. Марин распахнул окно настежь, желая поскорее впустить в себя это плещущее веселье, вдыхал его полной грудью, но оно проваливалось куда-то в пустоту и не наполняло его радостью.

Залевский переоделся и, не зная, куда себя деть и чем занять, прилег на больничную койку. Скоро придет тот, кого он ждал. Они пойдут по тропинке сквозь заросли мокрой сирени, так же остро пахнущей, как жимолость под его окном, и будут беседовать. Мальчишка расскажет ему про свои концерты, про то, как принимала его публика, станет смеяться своим низким грудным смехом «с песком», подразнивать Марина, заглядывать ему в глаза. И все как-нибудь наладится. И хореограф всегда будет ощущать его где-то поблизости. Вот недавно приходила Варя, сидела рядом, держала за руку, приникала лицом к его небритой щеке, называла пусей и дразнила пышной молодой грудью.

Сон соседствовал с явью, и на зыбкой их меже хореографу мнилась его вспоротая ракушкой рука. Останется рубец. Да, пусть. Он так и хотел. Рубец как линия противостояния. Как Рубикон. Не перейти. И только более тонкий поперечный шрам выдавал истинное желание – распять самого себя на этом кресте. Он уже не знал, в мальчишке ли дело или в нем самом. Но шрам останется напоминанием. Пожизненным.

Он ему скажет. Что же он ему скажет? Он скажет: ты же был влюблен в меня! В меня, а не в выдуманного отца! Я же видел тепло и нежность в твоих глазах! Почему ты отступил? Почему не позволил себе? Почему не позволил мне подойти ближе? Почему прошлое оказалось сильнее настоящего? Зачем ты скормил любовь своим детским комплексам? Почему пожертвовал мной? И будет читать ему невозможные гумилевские строки:

«…Я вижу, ты медлишь, смущаешься… Что же?!

Пусть двое погибнут, чтоб ожил один,

Чтоб странный и светлый с безумного ложа,

Как феникс из пламени, встал Андрогин.

И воздух – как роза, и мы – как виденья,

То близок к отчизне своей пилигрим…

И верь! Не коснется до нас наслажденье

Бичом оскорбительно-жгучим своим.»

Пожалуй, он наконец открыто признается ему в своей любви. Он теперь готов. Он скажет: я хочу, чтобы моя любовь и нежность согревали и питали тебя. Чтобы придавали сил. Потому что тебе всю жизнь придется быть сильным. Тебе некуда отступать. Некуда возвращаться. И еще он скажет: я помогу тебе. Он сплетет ему из своей любви и нежности плащ. Как Гермес, влюбленный в Персея, подарил ему крылатые сандалии, шапку-невидимку и меч, чтобы Персей совершил свои подвиги. Или он все-таки еще не готов?

Он пришел – тот, кого так ждал хореограф. Или это пришел кто-то другой? Марин едва узнал его. Молодой мужчина без единого намека на подростка. Словно повзрослел в одночасье. Или отбросил необходимость притворяться. Нет, все-таки юноша. В тонком аромате вечерней маттиолы. С модной стрижкой, выбритыми висками, с волосами цвета вороньего крыла, открывавшими белое чело, он выглядел жестким, ершистым. Подбритые черненые брови, тонированные ресницы уточнили черты, оттенили яркую голубизну глаз, и демоническое проступило в его облике. Светлоглазый демон. Казалось, он, наконец, решился и «перешел на темную сторону».

Хореограф не ожидал увидеть парня таким… таким выразительным, таким… пленительно красивым. И вдруг ему стало жаль копны льняных волос, развевавшихся на сцене, жаль привычного жеста, которым откидывал он со лба непослушную прядь своей красивой мужской рукой. Руки… Марин заметил, как налились его руки, выявляя внушительный рельеф, как налилось все его тело. Именно так, как он мечтал. Наверное, ходил в тренажерный зал, истязал себя железом и спортивным питанием. Лепил себя нового, заново. Споря с природой и побеждая ее. Адский труд для неженки и лентяя!

Залевский понял, что мальчишка последовательно и безжалостно истреблял в себе все, что счел недостаточно мужским. Даже серьга в ухе была другой – более лаконичной. Марин помнил того, прежнего – тонкого и нервного, трогательно грубого и лучезарного. Как это случилось? Почему? Образ его стал графичным, черно-белым. Почти монашеским. Словно инок вышел в мир из одинокой кельи и, отдав дань необходимым мирским делам – посещению страждущего – вернется вновь в свою сиротскую обитель.

Придя в себя от неожиданности, хореограф посетовал:

– Ты хоть бы челочку оставил.

– Говнелочку, – откликнулся парень.

Марин видел, что тонкие запястья мальчишки, такие изысканные и любимые, контрастируют с вновь обретенными бицепсами. Досадовал. Что-то надо было сказать по этому поводу. Дать понять, что заметил существенные перемены в его облике – такие желанные…

– Ты изменился. С удовольствием спортзал посещаешь?

– Без удовольствия. Но у меня такой тренер, что хочешь-не хочешь, а удовольствие на лицо натягиваешь.

У него – тренер. Он лепит его тело. Дождь продолжался, и они остались в палате. Не было никакой сирени и жимолости. И всего остального, о чем грезилось Марину, тоже не было. Он чувствовал себя глупо в дорогих туфлях, джинсах и джемпере – здесь, в больничной палате. Как будто нарядился специально для встречи. Хорошо еще, что шарф не повязал.

– Я хотел с тобой… – хореограф неожиданно затруднился сформулировать, чего он, собственно, от него хотел. Зачем позвал? Он почему-то думал, что все образуется само собой. Ведь он сто раз выстраивал свой монолог, подбирая слова, расставлял акценты… Наверное, эта подготовленная, назначенная встреча изначально была ошибкой. Лучше им было бы столкнуться случайно. Как бы случайно.

– Ты со мной сделал все. Я видел оба твои спектакля в первоначальной версии, – сказал мальчишка, глядя в окно.

Ах, да, спектакли. Он теперь и самому себе не мог объяснить, зачем это сделал. А тогда… его просто вырвало ими. Эти спектакли были физиологической реакцией на отраву. Он сделал это, чтобы освободиться, спастись.

– Да, я виноват перед тобой.

– Я тебя ни в чем не виню.

Легко говорит. Уже пережил. Но лишь бы не молчал! Он так и не привык к его голосу.

– Я кровью смыл, – улыбнулся хореограф.

– Я все равно не знаю, что с этим делать. Я не вижу выхода. Значит, мы больше не должны видеть друг друга. Так нужно. Так будет лучше.

– Мы останемся друзьями? – спросил хореограф.

– Нет. Потому что каждый из нас будет хотеть большего.

Он все для себя решил. Решил за двоих. Он привык решать сам. Он отказался от звездного друга, который выпадает в жизни не каждому. Откуда в нем эта жесткость, нетерпение, стремление выбрасывать людей из своей жизни? Возможно, Марин оступился. Но разве любовь не предполагает великодушия, милосердия, прощения? Чего он так и не понял в этом парне? Быть может, его тяготит груз возможных обязательств? С грузом тяжелее покорять вершину. Он хочет идти налегке и никому не быть должным. Нет, не надо обманывать себя. Он утратил доверие этого человека. Он сам причинил ему боль. И парень отсек его, как гангренозную конечность. Просто чтобы выжить. Мальчишка еще будет мучиться – памятью чувства. И это будет питать его творчество. Как и самого хореографа.

Залевский предчувствовал изнуряющие фантомные боли от утраты этого человека и задавался вопросами: кем я останусь для него? Несбывшимся отцом? Еще одним предателем? Быть может, рядом с ним уже не осталось никого, способного вынести его – такого?

– У тебя сейчас кто-то есть? – Марин понял, что спрашивает не то, не так формулирует.

Но мальчишку как будто отпустило: что-то переменилось в лице, серебряные рыбки заплескались в глазах.

– Да. Я влюблен. – Голос стал чуть мягче, теплее. – Боже, я надеюсь, что это правда, что я не вру себе…

«Я влюблен» – слова из его невероятного сна. Только звучали они тогда совсем иначе, потому что были обращены к нему, к Марину, а не сказаны о ком-то третьем.

– Расскажешь?

Собеседник неопределенно повел плечом. Но не удержался – наверное, был полон новым чувством. Выплескивалось само, через край.

– Она по-своему замечательная. Со своими заморочками, как я люблю. Хотя… я снова не знаю, влюблен ли я? Или мне просто так удобно? Пойму, только когда отпущу.

Марину не хотелось верить ни единому слову. Мечтательному взгляду – да. Он мечтал. Это было ожиданием любви. Ожиданием чего-то небывалого, что не случалось с ним никогда прежде. Но девушки не знают, что на самом деле нужно мужчинам. А он знает. И может. И желает. Только прими. Только чувствуй! Девушки будут любить его для себя. А он, Марин, готов любить парня для него самого. С женщинами – тягостно и нервно. Женщины всегда чем-то озабочены. Их плохо скрытые попытки просчитать перспективы, вечные комплексы и претензии не позволяют им расслабиться. Женщины стремятся обрести культивируемый обществом статус и реализовать свое природное предназначение. Они хотят получить свое и не думают о партнере. Женщины всегда начеку. Оттого не могут ни принять даров любви, ни одарить в ответ. Только влюбленные мужчины в состоянии оценить и одарить друг друга…

Залевский нутром чуял присутствие мужчины в жизни этого человека. Мужчин.

– Ты заранее готов отпустить?

– Так легче – быть заранее готовым. Не прилепляться всем существом. Чтобы потом не отдирать себя. Не таскать в себе.

Как знакомо было Залевскому это мучительное чувство! Ведь именно это с ним и происходило. Он именно прилепился всем существом и таскал в себе. И уже не представлял, как сможет выжить без разъедающего нутро и одновременно питающего, горько-сладкого груза наслаждения и обмана. Точнее, осознанного самообмана – томительной и бесперспективной надежды.

– Что такое? Ты стал осторожным? Так ничего не получится.

– Может быть. Но пока – так. И не переживай. Я привык отвечать за себя.

– Да, я помню.

Залевский тер ладонями лицо в тщетной попытке изменить увиденное и услышанное. Он словно наделся, что стоит только ему отнять руки от лица, и все волшебным образом переменится, и он увидит другую редакцию этого сюжета – несущую надежду.

– Как твои гастроли?

Парень пожал плечами.

– Что-то не так? – спросил Марин озабоченно.

– Во мне осталось так мало огня… Даже мечты перед сном стали какими-то узкими… Засыпая, я иногда представляю, что я другой человек с другими событиями в жизни. Я боюсь потерять желание…

Только не это… Хореограф разнервничался, пытался заглянуть мальчишке в глаза.

– Ты перестал мечтать о мировой славе?

– Я перестал понимать, зачем я это делаю. Зачем выхожу на сцену.

– Не сдавайся! Пожалуйста… – взмолился хореограф.

Вот он – кризис жизнеспособности. Но ему некуда отступать, некуда возвращаться, у него нет тылов. Его нигде не ждут. Нет и точки, на которой можно замереть, успокоиться. Он может выжить только в полете. Остановился – рухнул, разбился. Ему даже приземлиться некуда – у него нет гнезда.

На Залевского накатывала отчаянная тоска близкой потери. И вдруг он услышал обращенный к нему вопрос:

– Как ты стал сильным? Ты так и не рассказал мне…

– Да черт его знает. Обстоятельства вынудили. В детстве всегда чувствовал себя защищенным. Не думал об этом. А потом… Наверное, силы понадобились только тогда, когда принял непростое решение – начать что-то свое. Мне нужно было как-то заявить о себе в новом качестве, найти тех, кто поверит в меня, рискнет доверить постановку.

– И что ты сделал?

– Это возможно только там, где есть корни, связи. Я же тебе рассказывал. Вернулся в свой город и задействовал связи – семейные, театральные. У нас же театр оперы и балета. И это была очень большая ответственность – я не мог их подвести. И полагаться я мог тогда только на себя, потому что все необходимое для рывка я уже получил. От всех: от родителей, от педагогов, от театра, в котором служил артистом. Честно признаться, я был полон ужаса, потому что никогда раньше мне не приходилось отвечать за себя. Пассажиром был. А пришлось в первый раз самому рулить!

Сказал и вдруг заметил кривую ухмылку парня. Конечно, у Залевского были пароли, пин-коды и пропуска в мир искусства.

– Понятно, – разочарованно сказал собеседник. То, что передано было Залевскому когда-то из рук в руки, этот малый урвал у жизни сам. И «рулил» сам. – Я помню, тебе помог тот директор театра, в которого ты был когда-то влюблен. Он разрешил тебе ставить в своем театре.

– Да. Но ничего тебе не понятно! – обиделся хореограф. – Даже березе, чтобы она выросла полноценной, потребно двести пятьдесят разных растений и микроорганизмов вокруг! Понимаешь? Это ты у нас вопреки всему сквозь асфальт пробился – лютик нежный, вот тебе и не за что зацепиться! Торчишь посреди тротуара: того и гляди – затопчут! Или, думаешь, оградкой обнесут? Это же только начало было! А дальше мне нужно было обрести собственный творческий почерк, стать личностью в искусстве, узнаваемой во всех смыслах! Мне тогда казалось, что я стремительно эволюционирую – превращаюсь из человека прямоходящего в человека разумного, думающего, творческого! Прямо в реальном времени! И одно дело, когда ты в команде, ведомый, и совсем другое, когда тебе доверились люди! Ты за них отвечаешь. За их творческую реализацию, за их материальное благополучие. Фактически – за их жизнь. Ты когда-нибудь отвечал за кого-то?

– Пока только за себя.

– Когда отвечаешь только за себя, в этом есть момент необязательности: хочешь – встаешь утром, не хочешь – дрыхнешь. Есть «завод» – идешь на сцену и работаешь, остыл – по клубешникам шаришься, приключений ищешь.

– А если не приключений, а заработков? И не все зависит от моих «хотелок». Ты разве этого не понимаешь? Сколько тебе тогда было, когда ты «эволюционировать» начал?

– Тридцать, – ответил хореограф и подумал, что, конечно, тридцатник в его понимании – это почти старость.

Мальчишка потерял интерес и смотрел в окно. Наверное, уже тяготился беседой, отдававшей нравоучениями, не научившей быть сильным, а, напротив, обозначившей его незащищенность, безнадежность потуг и беспочвенность надежд, иллюзорность опоры, наведенной его собственным воображением. Нет никакой опоры. Но надо жить так, как будто она есть – желанная опора. И надо опять драться за себя, цепляться за самые крохотные уступы, карабкаться, сколько хватит сил, и не смотреть вниз, в пропасть под собой, чтоб не сорваться в нее.

– Что-нибудь скажешь на прощание? – спросил Марин. Он никак не находил в себе сил его отпустить.

Губы парня поехали куда-то вбок, приподнялся уголок рта.

– Обязательно нужны слова?

– Я бы хотел. Если ты можешь.

Парень кивнул. Подыскивал слова. Ну вот, кажется, отыскал. Руки дрогнули, взошли к груди, приоткрылись ладони, развернулись к сердцу… И вдруг Марину захотелось, чтобы этот мальчик любил его так сильно, так остро, до самозабвения, до срыва! Чтобы дышал им, чтобы доверился ему…

Руки опали, и парень произнес:

– Так получилось, что я мало знаю о мире. Но мне казалось, что о человеческих отношениях я знаю все. Так вот: я ошибался.

Залевский мог бы теперь сказать о себе то же самое. Чего-то он о человеческих отношениях до сих пор не знал. У него не укладывалось в голове: он – человек с мировой известностью, внимания которого добивались многие, не смог удержать возле себя какого-то мальчишку!

– Ты жертвуешь моей дружбой? Во имя чего?

– Я не понимаю, что такое «дружба». Ее никогда не было в моей жизни.

От него отказались. Юноша Левкат, убегая от любви Аполлона, превратился в скалу.

Ну, что ж, подумал хореограф, возможно, у Создателя были на него, Залевского, особые планы. Например, чтобы он стал еще одним опытом для этого парня. И та часть Создателя, которая была дьяволом, искушала мальчишку посредством Марина. Залевский почувствовал себя удобрением, потребным для того, чтобы состоялся этот невозможный малый – во всем богатстве значений человеческой жизни, во всей палитре чувств.

Это малоприятное открытие вкупе с препакостным ощущением «удобрения» не помешало хореографу заметить на шее парня тонкую цепочку с крестиком, выбившимся из горловины джемпера. Вот так новость! У него появился новый «отец», который смог обратить его в веру? Кто он? Вот, значит, как… Языческим богам здесь не место…

Он, Марин, открыл для него волшебную Индию, рай земной, а кто-то, занявший теперь его место в сердце мальчишки, безжалостно обернул его в душный кокон, сделал слабым, заставлял его каяться в мифических грехах и отдать себя, свою жизнь на усмотрение Бога. Или он сам таким образом решил поставить точку в поисках отца? Выбрал самого авторитетного – Того, которому можно довериться? Того, который не предаст. Напрасно он на это надеется. Он же знает, что бог не отвечает за справедливость, в том числе за справедливость в жизни каждого юноши. Эй, парень, ты же говорил, что бог – в каждом! Значит, когда ты просишь помощи у бога, ты обращаешься к себе. Значит, когда тебе говорят: бог поможет, – это означает, что рассчитывать ты можешь только на себя. По-прежнему – только на себя. И нет у тебя, парень, другого пути, кроме пути к себе – сильному. Спасай себя, мальчик, сам! Спасай…

Неужели он всерьез полагает, что взрослые – сильные? Это он – сильный. Он смелый, потому что не знает, чего на самом деле следует бояться. И иммунитета социального у него – вагон. Просто не осознает еще. Он уже закален одиночеством, невостребованностью, предательством. А Марин сломался. Сломался на этом парне.

– Ладно, ты выиграл эту партию, – подвел горестный итог Залевский. – Твой внутренний демон поборол моего внутреннего демона, – усмехнулся он.

Пусть думает, что для Марина это была игра – так Залевскому легче будет унять свое уязвленное самолюбие. И позже он как-нибудь даст ему понять, что вся эта истерика с растерзанной рукой тоже не имела к нему отношения.

– Ты – самая тяжелая моя потеря, – услышал он в ответ.

Залевский понял: мальчишка больше никогда не допустит, чтобы его бросали. Он уйдет первым. И всегда будет уходить первым, сжигая мосты. И, наверное, он наказывал Марина своим уходом. За все не случившееся в их жизни. За то, что Марин струсил. Да, он струсил. Он должен был или открыться, признаться – хотя бы тогда, на берегу: быть может, мальчишка именно этого и ждал! Или стать ему отцом. Но теперь он выбрал в отцы бога. Он больше не доверял людям. Неужели Залевский ревнует его к богу?

– Ницше однажды предположил, что Бог – выдумка и ухищрение Дьявола. А теперь иди.

Мальчик-мужчина отдалялся, уходил в свою жизнь, в которой не нашлось места Марину. Сначала хореограф перестал слышать его волнующий аромат, потом ослабел энергетический поток, скоро поблекнет силуэт в окне, превратившись в часть пейзажа за стеклом. Да, кто-то из них двоих должен был сломаться… Но и потери каждого – сопоставимы. Личные ставки оказались равными.

И вдруг хореограф увидел, что покинувший его человек идет не один. Вместе с ним по узкой дорожке, ведущей в гору к больничным воротам, восходили еще двое. Не подле, не обок, не плечом к плечу. Один шел впереди, словно ему был ведом Путь, – заслоняя его собой, готовый принять встречный удар, другой замыкал шествие – арьергард, прикрывающий спину. Марину померещился крылатый контур. «…Они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение». Эти двое – его персональный самопризванный staff. Его беззаветные хранители и стражи. Они не озабочены самореализацией, не алчут славы, не нуждаются в почитателях. Они выбрали любовь. Они просто любят его. Они готовы заботиться о нем, защищать его. Это они балуют его. Это они подставляют руки, когда он падает… Они ничего не просят взамен. И он будет принимать их любовь и, возможно, одаривать своей. Этот человек сам выбирает, кого кем назначить в своей жизни: кого – любимой коровой, кого – отцом, кого – ангелом-хранителем.

Черт, он так и думал. Значит, он был прав. Ну, что ж… Пусть он просто будет. И да пребудет с ним его душа. И голос, украденный у бога.

Мир должен принять его и полюбить – со всеми его надуманными грехами. Он ведь никому не причиняет зла. Он делится с миром своим теплом, своей страстью. А откуда, из чего это берется – миру невдомек. Человеческий мир должен, наконец, понять, что грех – это другое.

Хореограф ощутил, как с зудящей раны его истерзанной души отвалились подсохшие струпья, оголив нежно-розовый след. Таким уже стал крест на его руке. Зарубка до конца его дней.

Действительно, им не нужно видеться. Чтоб не саднило за грудиной чувство вины. Или утраты? Он запомнит его таким – уходящим. Он будет любить его после всего, после жизни. Там, где у души нет тела.

52

По дороге домой хореограф думал о том, как завтра пойдет в театр, а вечером закатит артистам роскошный банкет, поблагодарит всех, кто спасал его, делился своей кровью. Теперь они – кровные братья и сестры. Дальше их ждет грандиозный проект: Европейский фестиваль танца в Париже, смотровая площадка Трокадеро будет в их полном распоряжении! Как же он соскучился по своей великолепной труппе! И этот майский ливень так вдохновил его! Он накинется на работу со всей страстью, с новым ощущением себя, возрожденного, и создаст нечто такое же щемящее, как запах цветущей жимолости под окном. Пусть даже – под окном больничной палаты. Ливень, уносящий боль в веселых пузырящихся потоках сквозь нарядную пахучую сирень по дорожке, ведущей вниз, к больничному моргу. Только смерть способна унести боль. Он пережил такую душевную и телесную боль, которая дает ему право говорить теперь от первого лица. И он обязательно скажет.

Он стоял на пороге новой концепции своего авторского театра. Фабула условна. С сюжетом танец становится простой иллюстрацией, чем-то второстепенным, вспомогательным. Если зритель начинает следить за перипетиями сюжета, заглядывая в программку, – это провал. Именно танец должен потрясти публику эмоционально. А потому и персонажи не нужны. Какая разница, кто тот или иной человек в социуме – принцесса или пастушка? Люди слишком социализированы. Восоциовлены. Как воцерковлены. Его задача, как он ее теперь понимал, – вернуть социуму тела. Только тела: выразительные спины, плечи, животы, руки, ноги, шеи. Явить на сцене живые взрослые краски, достать из себя все мясо! Телам есть что сказать и без фабулы. Только танцем говорить. Как петь на выдуманном языке, чтобы передавать чувства и эмоции одним только звучанием. Ведь главный признак настоящего творчества – его способность быть живым настолько, чтобы проникать в поры и кровь, чтобы вслед за артистами у публики неконтролируемо напрягались мышцы, учащалось дыхание.

И еще он чувствовал, что пришло время отдавать: ученикам – ослабить хватку, не давить их авторитетом и позволить им превзойти учителя; артистам – чтобы удовольствие от репетиции получал не только он один; публике, которая готова тратить на него свое время и деньги. Пришло время вознаграждать любимых – за радость обладания и счастье духовного слияния. Отдавать всем, кому задолжал.

А в следующую свою поездку в Индию он возьмет своего нового фаворита, так похожего на его несбывшегося мальчишку. Только обязательно попросит его отрастить волосы – чтобы стрелами, чтобы рукой откидывать непослушную прядь и собирать в хвостик. И уже не отступит так бездарно. Он его уже приручил. Он – удобный. Он – легкий. Он не будет выносить Марину мозг. И он – свой: балетный, благополучный и предсказуемый, легко читаемый – взаимопонимание на полутонах. У него восприимчивое тело. Он постарше. И уж точно не будет его, Марина, истязать. Он не такой независимый. Он управляемый. Оказалось, что управляемость, или, скорее, подчиняемость до моторного автоматизма заводила хореографа, как ничто другое. Он желал подчинять на физиологическом уровне, на уровне рефлекторных реакций, и ему требовался человек, который захочет подчиняться ему без принуждения, а лишь в силу своего психического склада и безграничного доверия. Он станет для Марина всем тем, чем был для Бежара Хорхе Донн, признавшийся однажды: «Я бы хотел танцевать только то, что мастер поставил на меня – он знает обо мне всё». Это то, что ему надо. То, чего он хочет на самом деле. И главное: он всегда может быть рядом, не вызывая подозрений и пересудов. Просто артист труппы, коллега, ассистент. Вполне объяснимо. Марин покажет парню Индию, побалует в ресторанчиках местными яствами… И заткнет им зияющую воронку в своем сердце.

А тот, несбывшийся, не доставшийся ему по какой-то нелепости, из-за досадного своевольства, никогда больше не доверит себя Залевскому. Только он не сможет прорваться в одиночку. Так устроен этот мир. Никакие концерты и клубы не принесут ему достаточно денег для того, чтобы покорить вершину. И ему предстоит кануть в безвестность, уйти, откуда пришел. Или ему придется найти покровителя, который вложит в него деньги. И потребует оплаты. Пусть только это будет не Толик. Впрочем, это не важно. Он уже другой. Они оба – уже другие. А те двое, что тянулись друг к другу, сгорели там, в шатре, от случайной молнии.

Поздней ночью он стоял в темноте у окна. Было так тихо, как давно уже не случалось в этом, никогда не спящем, городе. Ни трепета листьев, ни дуновения ветра – все замерло, словно мир прислушивался к себе. И только раскачивались во дворе подвесные качели с пустой перекладиной. Кто-то незримый катался. Черти или ангелы? Или кто-то, накатавшись в одиночестве, ушел мгновением раньше? Хореограф представил, кто бы это мог быть.

Ему казалось, что этот человек все еще стоит у порога его жизни, просто не спешит его переступать. Но Марин будет держать дверь открытой и когда-нибудь обязательно дождется. Это его «человек на пороге». Его «Тысяча и одна ночь». Он будет ждать его – чудесного, влюбленного. Настоящего, каким он не позволил себе быть с Марином. И он, Марин Залевский, примет его. Но уже на своих условиях.

Возможно, хореограф рассчитывал, что я напишу эту историю со счастливым концом.

* * *

Хореограф достал из почтового ящика конверт, подписанный рукою слабой, дрожащей. Поднявшись в квартиру, плеснул в стакан отличный, пахнущий дымком односолодовый виски, привезенный из Эдинбурга, сел в кресло у окна и развернул письмо, написанное знакомым нетвердым почерком на почтовой бумаге с вензелем:

«Добрейший мой молодой господин! Надеюсь, что Вы пребываете в добром здравии, о чем молюсь я ежевечерне.

Я уже стар, скоро Господь призовет меня, и я встречусь с дедом моего молодого господина. Мне хотелось бы передать дела преемнику, коль соблаговолите подыскать такового. Если дозволено будет Вашему старому слуге внести рекомендацию, то вот она: мой племянник Мирча – дельный малый.

Замок содержится в полном порядке. Я поддерживал его, сколько мог. Продукты доставляют регулярно, так что с этим затруднений нет и, Бог даст, не будет. Плясунов Ваших увечных я кормлю три раза в день. Катаю на карусели, выписанной из Парижа, как Вы, мой господин, велели. Никто не хворает, и все здравы.

Видеозаписи с камер наблюдения передам с ближайшей оказией Мирче – он перешлет их Вам по интернету. Подопечные Вашей Светлости очень радуются, когда узнают себя в Ваших постановках. Особенно умилила их ссора на кухне. Даже плакали. Однако же сцена измены привела к скандалу – узнавшие себя супруги разругались страшно, едва руки не переломали. Только два последних одноактных балета их расстроили – они не узнали там себя и теперь думают, что Господин их больше не любит.

Позволю себе также напомнить о насущном. Из необходимого: ароматические масла – миндальное и лавандовое, оберточный шелк (они его быстро пачкают, и он приходит в негодность), а также карминный бархат, чтоб освежить обивку сундука. Да и сам сундук хорошо бы заменить на более вместительный, так как растолстели Ваши немые плясуны, едва помещаются в нем на ночь.»

Примечания

1

си-минор Любовно. Неотступно.

Content

Татьяна Ставицкая
Хореограф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Примечания