Коллектив авторов

Анастас Иванович Микоян. Человек и политик

Ответственный редактор

И. Н. Селиванов

Рецензенты:

доктор Й. Чавошки (Республика Сербия)

кандидат исторических наук О. Н. Аргунов

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Предисловие

На сегодняшний день написано достаточно много работ в контексте такого популярного направления не только в научных кругах, но и у широкой читательской аудитории, как «Человек в истории». Их авторы, в стремлении показать те или иные стороны «личностного фактора» в историческом процессе, находятся порой на диаметрально противоположных методологических позициях. Это касается как изучения истории повседневности, так и характеристик конкретного государственного или общественного деятеля.

XX век с его потрясениями и социальными катаклизмами дал много информации для размышлений, в том числе и в рамках применения на практике политическими лидерами марксистской модели общественного развития. Советский период отечественной истории — наглядное тому подтверждение. Как показывает практика, у пишущих на данную тему анализ достоверных исторических источников и объективность подходов зачастую подменяется голословными утверждениями или обвинениями в соответствии с той или иной конъюнктурой, чаще всего, в формате «исторической политики». Это в равной мере относится как к отечественной, так и к зарубежной историографии и публицистике.

Еще на один аспект обратил внимание российский историк-архивист О. В. Хлевнюк. Проанализировав большое количество работ биографического жанра, вышедших в советский и постсоветский период, он пришел к неутешительному выводу, что читатель, интересующийся советской историей, сталкивается с большим пластом недостоверной информации, в том числе «упакованной в наукообразные обертки»[1].

С этим утверждением сложно не согласиться, но только какие критерии, кроме обвинительного уклона в отношении политических лидеров советской эпохи, подкрепленного соответствующим архивным материалом, стоит использовать при написании работ биографического жанра, остается непонятным.

Есть еще одна тенденция при изучении советской истории: создание своеобразных «фигур умолчания», если тот или иной деятель не вписывается в заранее заданную схему. Или последовательно создавать вокруг него какие-либо штампы или ассоциации.

Одним из самых ярких и талантливых представителей советской партийно-государственной элиты, оставивший заметный след в отечественной истории и мировой политике, был Анастас Иванович Микоян. Это признают практически все, кто в той или иной степени знаком с его деятельностью. Несколько десятилетий он входил в руководство высших органов власти СССР. В ноябре 2020 г. исполнилось 125 лет со дня рождения Микояна, и появился хороший повод вспомнить о нем как о политическом деятеле, явно недооцененном не только современниками, но и потомками.

Нам представляется в рамках предисловия уместным хотя бы в общих чертах остановиться на специфике той эпохи, в которой Микояну пришлось жить и работать.

Когда идет речь о советском периоде отечественной истории, а тем более об олицетворявших его политических лидерах, возникают самые неоднозначные оценки. Это в полной мере касается как его начального этапа, чаще всего ассоциирующегося с фигурами В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого, так и тридцатилетнего «сталинского периода», по завершении которого Советский Союз превратился, исходя из общих цифр экономических и военных показателей, в одну из самых мощных и влиятельных держав мира. Конечно, можно долго дискутировать по поводу того, какова была цена такого статуса, и какими методами он был достигнут.

Подобная неоднозначность в полной мере относится и к временному отрезку, названному периодом «хрущевской оттепели». Одни историки и политические публицисты ее характеризуют как «время несбывшихся надежд», другие видят «начало развала СССР», а третьи считают, что она зародила в советском обществе иллюзии относительно возможности демонтажа сталинской системы и ее замены на «истинную» («ленинскую»)[2].

После окончания XX съезда КПСС, который принято считать «пиком оттепели», следующие восемь лет хрущевского правления были наполнены столь противоречивыми событиями во внутреннем развитии и во внешней политике, что до сих пор в их оценках можно элементарно запутаться: что все-таки было благом, а что пошло во вред народам, населявшим Советский Союз?

Логичным следствием почти полувекового отрезка истории СССР было явное нежелание сформировавшейся в сталинские и хрущевские времена политической элиты и далее жить в постоянном стрессовом состоянии. Прежде всего, они не хотели вновь испытывать на себе периодически проводившиеся (чаще всего по инициативе партийного вождя одновременно являвшегося неформальным главой государства), радикальные кадровые встряски: партийные «чистки», «большой террор», борьба с «космополитами», «бандой Берия», «антипартийной группой» и т. д.

Сторонники прежнего «жесткого курса» потерпели во внутрипартийной борьбе ощутимое поражение, отойдя на вторые-третьи роли. Отсюда плавно вытекало наступление почти на два десятилетия эпохи «брежневского застоя» (своеобразной «передышки» для советской номенклатуры), быстро перешедшей в горбачевскую «перестройку», в конечном итоге и завершившую «советский левый проект».

Можно опять же долго дискутировать о том, вина это Горбачева или все же его историческая заслуга, давшая республикам бывшего Советского Союза потенциальную возможность возвратиться на исторический путь, с которого народы бывшей Российской империи (в большинстве не по своей воле) свернули в 1917 г.

Вряд ли в обозримом будущем в вопросе об оценках этого уже ушедшего в историю периода удастся найти консенсус, но реальные возможности расширить наши представления о тех противоречивых временах имеются уже сегодня. Как мы уже отмечали выше, особенно это касается «субъективного» фактора в истории советского политического проекта на уровне его знаковых личностей. Несомненно, Анастас Иванович Микоян — одна из таких фигур.

* * *

Настоящее издание состоит из трех основных разделов, каждый из которых в той или иной степени освещает различные стороны жизни и деятельности А. И. Микояна.

Первый включает научные публикации, посвященные его внутри- и внешнеполитической деятельности. Одна из них, написанная И. Н. Селивановым, дает общее представление об основных этапах жизни и политической карьеры Микояна, в ней содержится историографический материал, показывающий разные оценки микояновского политического наследия в перестроечном СССР, современной России и в некоторых других государствах.

Две другие статьи относятся к международной деятельности Микояна. Сербский историк А. Животич на основе исследования большого круга архивных материалов из российских, сербских и хорватских архивов показал вклад Микояна в процесс восстановления советско-югославских торговых отношений на начальном этапе Второй мировой войны. Один из ведущих российских специалистов по новейшей истории Венгрии А. С. Стыкалин рассмотрел важный вопрос, связанный с усилиями Микояна политическими методами урегулировать венгерский кризис лета-осени 1956 г. Эта работа является продолжением его более ранних исследований в данном направлении.

В следующем разделе, адресованном, в первую очередь, профессиональным исследователям, собраны документальные материалы. В частности, представлены два отличающихся друг от друга варианта текстов выступления Микояна в Ереване в марте 1954 г., в котором он впервые откровенно высказал свое мнение о необходимости реабилитации невинных жертв сталинских репрессий в Армении.

Также здесь дан краткий обзор доступных для исследователей документов из фондов Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ). Проделанная работа, на наш взгляд, позволяет создать хороший задел для того, чтобы выйти на практическую реализацию публикации более полной документальной истории государственной и партийной деятельности Микояна как одной из ключевых фигур советской истории.

Здесь же опубликованы (с вводной статьей и комментариями) документы, связанные с деятельностью Микояна в качестве члена Президиума ЦК КПСС и одного из «первых лиц» СССР — его участии в 1964–1965 гг. в попытках нормализации советско-китайских межпартийных связей, а также межгосударственных отношений, значительно ухудшившихся после XXII съезда КПСС.

Заключительный раздел посвящен проблемам сохранения исторической памяти о Микояне как одном из знаковых деятелей советской эпохи. Публикуется исследование И. А. Коноревой и М. Э. Конорева о возможностях практической реализации их совместного авторского проекта по созданию в сети Интернет виртуального музея А. И. Микояна. Содержится информация о проекте турбо-сайта о его жизни и деятельности, разработанным И. Н. Селивановым совместно с фирмой «Showbiz» (г. Курск). Завершает данный раздел Избранная библиография работ Микояна и о Микояне.

В формате приложений в книге воспроизведены фрагменты из ранее опубликованных интервью членов его семьи, воспоминаний современников, а также фотографии, связанные с микояновской тематикой. Эти публикации дополняют материалы, размещенные в основных разделах.

Сразу отметим, что члены авторского коллектива не ставили своей задачей показать образ Микояна в идеализированном виде, а стремились рассмотреть его деятельность в контексте противоречивости той исторической эпохи, в которой ему довелось жить и работать. Надеемся, что представленное издание поможет лучше узнать, кто такой Анастас Иванович Микоян и какое политическое наследие он оставил потомкам.

Благодарим за помощь в работе коллег, а также сотрудников архивов и библиотек, в которых пришлось заниматься сбором материала. Надеемся на конструктивные замечания и пожелания читателей по поводу содержательной части представленной книги.

1. Исследования

1.1. Анастас Иванович Микоян: некоторые штрихи к политическому портрету в реалиях «советского левого проекта»

И. Н. Селиванов[3]

Аннотация. Рассмотрены основные этапы жизни и деятельности Анастаса Ивановича Микояна, занимавшего в течение нескольких десятилетий ключевые посты в партийно-государственной системе СССР. Показан его вклад в развитие советской внутренней и внешней политики, рассмотрены различные оценки деятельности в отечественной и зарубежной историографии и публицистике.

Ключевые слова: человек в истории, советский левый проект, Анастас Микоян, внутренняя политика СССР, внешняя политика СССР, историография истории СССР.

Несмотря на то, что Анастаса Ивановича Микояна уже более четырех десятилетий нет в этом мире, не утихают споры по поводу того следа, который он оставил (или мог бы оставить при определенных «благоприятных» для страны обстоятельствах) в советской истории. Начав свою политическую карьеру еще при Ленине, Микоян ее завершил при Брежневе. Такое уникальное для советских времен «долгожительство» на вершине власти и то политическое наследие, которое он после себя оставил, не может не вызывать интерес к его деятельности. Причем, порой, с диаметрально противоположными оценками одних и тех же фактов его биографии.

По нашим наблюдениям, вплоть до второй половины 1980-х гг. в коллективной народной памяти образ Микояна в целом был положительным, в общественном мнении с его именем связывали многие позитивные процессы, происходившие в советской внутренней и внешней политике. На фоне большинства других политических деятелей «сталинского» и «хрущевского» времен он выглядел очень достойно в глазах не только советских людей, но и иностранцев.

Чем меньше в «брежневские» времена о нем старались вспоминать на официальном уровне, тем больше микояновский образ в народном сознании приобретал черты авторитетности и значимости на фоне постепенно дряхлевших «кремлевских старцев», по своим личным и деловым качествам сильно ему уступавшим.

Многим современникам импонировала его природная интеллигентность и одновременно «фирменная» деловая хватка, умение находить компромиссы порой в очень сложных ситуациях. Да и сами политики «брежневского призыва» (может быть, за исключением нескольких фигур) наверняка понимали, насколько спонтанно созданный в народе образ Микояна контрастировал с представлениями о них.

Выходившие в 1970-е гг. сильно отредактированные цензурой мемуары Микояна читались простыми людьми намного охотнее и по содержанию были гораздо интереснее, чем, например, широко разрекламированные воспоминания, приписывавшиеся перу «дорогого Леонида Ильича» («Малая земля», «Целина» и пр.). А зависть в политике — вещь, несомненно, сильная. Особенно, если политический лидер хочет показаться значительнее, чем есть на самом деле.

Положительные оценки деятельности Микояна под влиянием новой информации, почерпнутой, в основном, из исторической публицистики, начали постепенно изменяться в общественном сознании в период «перестройки». Его имя, наряду с некоторыми другими советскими руководителями, стали привязывать к негативным явлениям, происходившим в стране в сталинский и хрущевский периоды. Прежде всего, к необоснованным репрессиям, о которых, после длительного перерыва, вновь заговорили как на самом верху, так и среди рядовых граждан, особенно интеллигенции.

Приведем лишь один, на наш взгляд показательный, пример. В 1988 г. увидела свет и получила широкий резонанс книга Л. А. Гордона и Э. В. Клопова, посвященная сталинскому периоду советской истории. Пафос авторов состоял в изобличении его главных пороков. Микоян там упомянут не как один из «приближенных» Сталина, а причислен к когорте «старых большевиков», инициировавших разоблачения преступлений периода «большого террора»[4].

В конце того же года имя Микояна уже как «одного из организаторов» (Выделено нами — И. С.) сталинских репрессий, наряду с другими членами высшего советского руководства (Молотов, Каганович, Берия, Ворошилов, Жданов, Маленков, Хрущев, Булганин, Андреев, С. Косиор и Суслов) было выделено специальной комиссией, созданной Политбюро ЦК КПСС. Никаких прямых документальных доказательств этому утверждению в составленной по итогам ее работы справке приведено не было[5], но в те времена об этом мало кто задумывался. Важнее было, считали «архитекторы перестройки», быстро освободиться от «груза прошлого» и перейти в новое «демократическое» измерение.

Естественно, что в советском обществе возникла потребность заполнить «белые пятна» истории новым фактическим и, отчасти, теоретическим материалом, в том числе обличительного свойства. Характерный пример такого подхода — вышедшая в 1990 г. в СССР книга известного публициста и бывшего диссидента Р. А. Медведева под характерным названием «Они окружали Сталина», где, в числе прочих, был выписан образ Микояна с негативными «вкраплениями». Все это укладывалось в контекст «перестроечных» представлений о «личностном факторе» в истории советской эпохи 1930-х — начала 1950-х гг.[6]

Позднее, после распада СССР, зачастую подобного рода оценки делались произвольно, лишь на основании того факта, что Микоян многие годы входил в состав высших органов власти и просто не имел возможности не участвовать в одобрении сталинских беззаконий [7].

В конце 2000-х гг. вышло несколько изданий биографического характера, в которых, в целом, образ Микояна был представлен в позитивных тонах. В первую очередь, это работы М. Ю. Павлова[8], К. В. и В. Р. Каспарянов[9], а также исследование И. В. Глущенко, в котором автором главный упор был сделан на роли Микояна в качестве организатора советской пищевой промышленности[10].

Исследования, посвященные различным сторонам деятельности Микояна, выходили и позднее[11].

В постсоветский период на территории бывшего СССР критика деятельности Микояна по понятным причинам часто звучала в Азербайджане[12], а также на его родине — в Армении. Заметный всплеск дискуссий о его роли в советской истории там возник в мае 2014 г. в связи с постановлением мэрии и совета старейшин Еревана установить Микояну памятник в одном из городских районов. Разброс высказываний сторонников и противников этого решения был весьма широк: от выдающегося политического деятеля, гордости армянского народа и вплоть до сталинского подручного, на совести которого огромное число ни в чем не повинных людей[13].

В конце 2018 г. начался новый виток критики Микояна уже в российских социальных сетях, поводом к которой стало распространение фотокопии записки наркома внутренних дел СССР Ежова от 22 сентября 1937 г., в которой тот ссылался на якобы просьбу Микояна к органам НКВД об усилении масштабов политических репрессий в Армении[14]. Вторым аргументом критиков стало широкое тиражирование видеоролика с фрагментом выступления Микояна 20 декабря 1937 г. на торжественном заседании в честь 20-летия советских органов государственной безопасности[15].

Весной 2019 г. названные выше материалы были воспроизведены в документальном видеопроекте российского блогера Ю. Дудя «Колыма». Из его содержания обычному зрителю, не посвященному в исторические реалии того времени, вообще можно было сделать вывод, что именно такие политики, как Микоян, и вдохновляли на террор Сталина, страдавшего повышенной подозрительностью. При этом авторы сценария проигнорировали большое количество значительно более убедительных материалов по данной теме, относившихся к другим сталинским соратникам.

Посыл людей, начавших по разным мотивам антимикояновскую компанию, был достаточно прозрачен — показать его как человека и политика в сугубо негативном свете. Кто-то из «либерально» настроенных публицистов в очередной раз вспомнил о событиях 1962 г. в Новочеркасске и стал обвинять Микояна (несмотря на свидетельства очевидцев и документы, этот факт не подтверждающих) в инициировании в этом городе применения войск против простых людей, недовольных повышением цен на товары повседневного спроса[16].

Безусловно, перечисленные выше и некоторые другие непростые страницы политической биографии Микояна нуждаются в дальнейшем объективном изучении, но не на основе зачастую надуманных умозаключений, а с привлечением достоверных документов и других исторических источников, не вызывающих сомнений в их объективности. Пока, к сожалению, в оценках большинства пишущих о Микояне и его месте в «советском левом проекте» преобладают эмоции и политические пристрастия.

Конечно, не стоит отрицать очевидное. Как справедливо отмечает российский историк А. С. Стыкалин, лица, находившиеся в сталинский период на ключевых должностях, были связаны круговой порукой, никто из них не мог остаться в стороне от причастности к политике сталинских репрессий, поскольку это противоречило базовым законам сложившейся системы. Но когда появились необходимые условия, именно Микоян выступил в роли «одного из самых значительных и последовательных» ее реформаторов[17].

Это обстоятельство, на наш взгляд, и сегодня не дает покоя некоторым представителям «неосталинистского» направления в историографии и публицистике, причисляющих Хрущева и Микояна к группе «предателей» дела их кумира, своей практической деятельностью после марта 1953 г. якобы положившим начало негативным процессам, которые в конечном итоге и привели к развалу Советского Союза.

Такого рода эмоциональные выводы во многом перекликаются с обвинениями некоторых зарубежных политиков, например, албанского коммунистического диктатора Э. Ходжа и китайских руководителей во главе с Мао Цзэдуном, высказывавшимися подобным образом еще в первой половине 1960-х гг. во время резкой полемики с КПСС по важнейшим вопросам тории марксизма-ленинизма, социалистического строительства и международной политики[18].

Более умеренно настроенные исследователи советской эпохи дают Микояну компромиссную оценку как «мягкому сталинисту», стремившемуся отдавать при решении тех или иных проблем приоритет «политическим», а не «репрессивным» методам[19].

Некоторые российские историки объясняют микояновскую мотивацию и осторожное поведение тем, что в советском руководстве существовало негласное разделение на «политиков» и «хозяйственников» и причисляют Микояна ко второй группе, объясняя сугубо прагматическими соображениями его меньшую ориентированность на репрессии[20].

Как нам представляется, все обстояло намного сложнее. Особенно в контексте реалий той исторической эпохи и взглядов людей, сформировавшихся в своей основе под влиянием ужасов Первой мировой и Гражданской войн. Принцип «свой-чужой» во— многом определял их мышление и поведение. Причем «чужим» в один момент, под влиянием тех или иных политических веяний, мог стать политик, совсем недавно причислявшийся к «своим». Человеческая жизнь для того поколения, прошедшего все это, уже не имела той ценности, о которой сегодня так много говорят и пишут историки и публицисты, выросшие и сформировавшиеся как специалисты совсем в иное время.

В общем, прийти к единому знаменателю в этом вопросе вряд ли когда-то получится. Да и надо ли?

Так кто же такой Микоян? В каком виде он предстает сегодня перед потомками, особенно молодым поколением, родившимся и воспитывавшимся уже после распада СССР? Попытаемся хотя бы частично ответить на эти и некоторые другие схожие по своей сути вопросы.

Начало

Согласно официальной биографии, Анастас Иванович (Ованесович) Микоян, родился 25 ноября 1895 г. в бедной армянской семье[21]. Как и некоторые другие высшие советские руководители, он не имел высшего образования. В силу объективных причин его базовые знания были получены в духовной семинарии (Нерсесяновской гимназии), которую он закончил в 1916 г. в Тифлисе, а затем некоторое время учился в Эчмиадзине.

Стоит отметить, что Нерсесяновская гимназия была одним из главных мест подготовки армянской интеллигенции, из ее стен вышли многие выдающиеся интеллектуалы, а также будущие известные большевистские руководители армянского происхождения [22]. Возможности поступления в нее были открыты и представителям малоимущих слоев, в том числе проживавшим в сельской местности.

После возвращения с фронта, где Микоян воевал добровольцем с конца 1914 г., в конце 1916 г. он вступил в РСДРП. Потом была гражданская война и ответственная партийная работа — секретарем Нижегородского губкома и Северо-Кавказского крайкома партии.

Именно на этом историческом отрезке многочисленные критики Микояна уже несколько десятилетий видят первое «пятно» в его биографии, которое кратко можно свести к вопросу: почему погибли 26 Бакинских комиссаров, а 27-й (Микоян, хотя он таковым и не являлся) сумел избежать такой незавидной участи? В разгар «большого террора» подобного рода вопрос Микояну, по его собственным свидетельствам, задавал лично Сталин.

На сегодняшний день все эти обстоятельства уже стали достаточно ясными, и спасение Микояна представляется делом счастливого случая[23], но поиски истины мало кого из микояновских недоброжелателей когда-либо волновали, да и не волнуют сегодня. Периодически всплывают, в качестве доказательства «беспринципности» Микояна, и вольно интерпретируемые факты его военной службы.

В первой половине 1920-х гг. произошло сближение взглядов и позиций Микояна по важнейшим вопросам строительства «новой жизни» с И. В. Сталиным. От одной утопической идеи — «мировой революции», являвшейся определяющей при приходе большевиков к власти, они перешли к другой — возможности «строительства социализма в одной отдельно взятой стране».

Сегодня, на наш взгляд, несостоятельность реализации на практике в тех исторических условиях идеи социализма как более высокого уровня по сравнению с капитализмом очевидна для любого объективного исследователя советской истории[24], но в те годы иллюзии по данному поводу были весьма сильны. В первую очередь потому, что за плечами политиков, ее озвучивавших в качестве первоочередной задачи, не было еще того практического опыта, который накопится в течение трех десятилетий нахождения у власти Сталина. Да и представления каждого из них о том, что же такое есть социализм на практике были самыми разными.

Микоян в этом отношении не составлял исключения. Как и многие другие большевики, он наверняка оправдывал свои юношеские максималистские взгляды и действия известным изречением, приписываемому Наполеону Бонапарту — «надо вначале ввязаться в драку, а там посмотрим».

Сегодня легко поставить это в вину Микояну, а можно постараться вникнуть в суть той противоречивой эпохи и попытаться понять мотивацию молодого человека и начинающего политика, субъективно желавшего участвовать в строительстве «самого справедливого» в мире общества. Конечно, в этой связи вспоминается крылатая фраза о «благих намерениях, которыми вымощена дорога в ад», но есть и другая: «движение — все, конечная цель — ничто».

С самой положительной стороны Микоян проявил себя во время работы в должности секретаря губкома партии в Нижнем Новгороде в 1920–1922 гг., а затем и в качестве руководителя партийной организации Северо-Кавказского края в Ростове-на-Дону[25]. Он показал себя как хороший организатор, а на Северном Кавказе еще и как политик, нашедший общий язык с казачеством и представителями многочисленных горских народов региона.

Умение решать межнациональные проблемы в тот момент очень высоко ценилось. Тем более, что и сам Сталин считался в среде большевиков большим «знатоком» национального вопроса.

Конечно, этих незаурядных способностей Микояна не могли не заметить в Москве, где Сталин уже начал формировать свою новую команду единомышленников и нуждался в молодых, энергичных кадрах. Они, по его амбициозным планам, были призваны постепенно заменить на ключевых постах в партии и государстве «старую гвардию» в лице Троцкого и других ближайших сподвижников покойного вождя большевиков Ленина, не желавших признавать Сталина в качестве его преемника.

На вершине власти

В возрасте 30 лет Микоян оказался на советском политическом Олимпе, став вначале кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), а затем, вместо оппозиционера сталинскому курсу Л. Б. Каменева, еще и наркомом внешней и внутренней торговли[26]. Будучи от природы разумным и рассудительным человеком, Микоян неоднократно высказывал Сталину опасения, что может не справиться с поставленными перед ним сложными задачами, прежде всего из-за отсутствия практического опыта и необходимого уровня теоретической подготовки. Но вскоре выяснилось, что эти сомнения оказались напрасными.

О таких политиках, к числу которых, несомненно, относился Микоян, часто говорят как о «самородках», сумевших путем самообразования стать компетентными в достаточно сложных и специфических сферах. Как в те годы высказывался главный советский вождь Иосиф Сталин[27], «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики» и «кадры решают все».

Микояну, несмотря на молодость и небольшой практический опыт, по замыслу Сталина, предстояло успешно освоить такую непростую область деятельности, как внешнеторговые дела. Микоян и тогда, и позднее всегда выступал поборником разработанной известным большевистским деятелем Л. Б. Красиным концепции монополии государства в области внешней торговли[28]. От успехов в этой сфере во многом зависели положительные результаты индустриализации, объявленной в 1925 г. советским руководством в качестве первоочередной задачи. Большевикам наверняка очень хотелось доказать, как был не прав один из самых почитаемых российских социал-демократов, Г. В. Плеханов, когда накануне прихода большевиков к власти заявлял, что их практическая деятельность неминуемо приведет к «экономике куриной крестьянской избы»[29].

Микоян, войдя в суть важности проблемы индустриализации, со второй половины 1926 г. активно вел переговоры с иностранными коммерческими организациями[30]. В 1927 г. он отправил в Политбюро докладную записку о возможностях использования импортного оборудования на советских фабриках и заводах[31]. В тот период Микоян также имел постоянные контакты с советским внешнеполитическим ведомством по вопросам торговых отношений с внешним миром как одному из важнейших направлений для успешной индустриализации[32].

В этой связи стоит специально остановиться еще на одном непростом вопросе, ставшим довольно в годы «перестройки» поводом для разного рода спекуляций. По распоряжению Сталина в конце 1920-х гг. была создана специальная комиссия, занимавшаяся распродажей из фондов советских музеев картин и других культурных ценностей. Главными инициаторами распродажи выступали известные большевики М. П. Томский и Г. Л. Пятаков[33]. Микоян не имел к этому прямого отношения, но и серьезных возражений не высказывал, видимо, руководствуясь известным принципом — «цель оправдывает средства». Аргументацию находил в духе большевистских представлений того времени. Так, в 1929 г., принимая американского бизнесмена А. Хаммера, он заявил, что реализованные картины будут находиться в США временно, поскольку уверен, что вскоре там и других странах Запада обязательно произойдет социалистическая революция. В результате проданные произведения возвратятся назад, в советские музеи[34].

Можно, конечно, с позиций сегодняшнего дня удивляться наивности Микояна и его единомышленников, но в тот момент все эти достаточно спорные действия представлялись в радужном свете, поскольку позволяли найти один из «реальных» способов решения финансирования советской индустриализации. И такой вариант был намного гуманнее, чем коллективизация крестьянства в том виде, которая была предложена в конце 1920-х гг. Сталиным и против жестких методов ее практической реализации безуспешно пытался возражать Микоян[35].

С 1930 г. Микоян возглавил союзный наркомат снабжения, и на этом посту ему также пришлось приложить много усилий, чтобы обеспечить предприятия и население Советского Союза необходимыми сырьем и товарами. По понятным причинам усилий одного наркома было недостаточно, но и обвинять Микояна во всех неудачах на этом направлении, как это зачастую делают его критики, опираясь мнение якобы «простого народа», выраженного в анекдотах и прибаутках[36], также не представляется объективным. Даже откровенные критики и сегодня вынуждены признавать: «Да, при всех разговорах Микоян свое дело знал — это его стараниями в СССР поступала передовая техника и технологии. Часто в обход эмбарго, под видом металлолома и тракторов завозили танки, новейшие двигатели»[37].

После установления в 1933 г. между СССР и США дипломатических отношений, у Микояна появилась реальная возможность оценить потенциал американской индустрии для Советского Союза. В том году большие экономические и проблемы испытывали как в США, только что начавших выходить из мирового экономического кризиса, так и в Советском Союзе, где ряд регионов охватил голод[38]. Поэтому стремление к налаживанию экономического сотрудничества, в том числе и в сфере снабжения, во многом было взаимным.

В 1934 г. Микоян получил новое назначение — стал наркомом пищевой промышленности СССР. По поручению Сталина, в те годы высоко ценившего личные и деловые качества Микояна, ему в течение нескольких месяцев 1936 г. пришлось находиться в США для изучения опыта, накопленного в различных сферах пищевой индустрии и в других областях[39].

По возвращении советского наркома в Москву началось внедрение передовых американских и западноевропейских достижений в практику советской пищевой промышленности и торговли. Так, во многом благодаря инициативам Микояна, в Советском Союзе, и не только в крупных городах, стали в массовом порядке производиться и продаваться мороженное, сосиски, шампанское, горячие мясные котлеты на булочках («советский фаст-фуд»), майонез и другие до того недоступные рядовым советским гражданам продовольственные товары. Для более длительного хранения пищевых продуктов в США специально закупалось холодильное оборудование[40].

Вряд ли всеми этими «мелочами» стал заниматься человек, безразличный к нуждам и потребностям простых людей. А таких политических персонажей, считавших, что не стоит «расслаблять революционный дух буржуазными нововведениями», в тот период в руководстве страны было немало. Собственные материальные и бытовые проблемы они в своем большинстве к тому времени решили, а в отношении всех остальных граждан применяли пресловутые «двойные стандарты». Микоян в этом плане был своеобразной «белой вороной» и сам Сталин однажды в то ли в шутку, то ли всерьез ему об этом высказал в весьма оригинальной (если не сказать зловещей) форме: «Для Анастаса новые сорта сыра важнее теории марксизма-ленинизма»[41]. Как мы сегодня понимаем, трактовать такого рода высказывание можно было совершенно по-разному.

Стоит обратить внимание на еще одно обстоятельство, которое в какой-то степени поможет понять мотивацию поведения Микояна в условиях начавшейся жесткой внутренней политики. Будучи крупным организатором, он постоянно сталкивался с главным недостатком советской экономической системы: острым дефицитом квалифицированных кадров, способных успешно выполнять поставленные перед ними сложные задачи и воплотить в жизнь сталинскую формулу: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики».

Можно было, например, спроектировать и построить новое предприятие, закупить для его работы современное оборудование, но найти персонал, способный его успешно освоить и производить качественную продукцию, было, порой, очень сложно или даже невозможно. Следствием этого становились многочисленные аварии, в некоторых случаях обуславливавшиеся развернувшимся в стране стахановским движением. Хорошая, в принципе, идея, натолкнулась на волюнтаризм советского партийно-государственного чиновничества, временами граничившего с безрассудством. Им легче было докладывать центральному руководству, что все дело во «вредительстве» и происках «недобитых врагов»[42].

«Вредительство» приводило большинство людей, в этом обвиненных, к заключению в специальные трудовые лагеря, где они становились бесплатной рабочей силой на «стройках коммунизма», входивших в систему специально созданного при созданном в 1934 г. НКВД СССР Главного управления лагерей (ГУЛАГ), постепенно превращавшегося на территории СССР в одного из главных хозяйствующих субъектов.

Можно утверждать, что каждый раз, когда Микоян в тот период в своих публичных выступлениях обрушивался на «вредителей» — он делал это искренне, поскольку таковы были суровые реалии той эпохи[43].

В голове Сталина созрел на этой основе совсем другой вывод: при продвижении по пути социализма «классовая борьба» усиливается. Враги СССР, которых остается очень много внутри страны, не в состоянии смириться с нашими успехами, они будут вредить сознательно, играя на стороне мирового империализма и германского фашизма. И помогать им будут «недобитые троцкисты», с 1935 г. объединившиеся в мировом масштабе в Четвертый Интернационал.

В своем печально известном докладе на февральско-мартовском 1937 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Сталин изложил свои соображения официально и они почти на два десятилетия стали основополагающими в его интепретации идеологии марксизма-ленинизма. Микоян на первых порах, как и большинство советских людей, воспринимал все это как непререкаемую истину.

В период «Большого террора»

Сталин по достоинству оценил успехи Микояна на порученном ему участке работы. С лета 1937 г. он, без освобождения от должности наркома пищевой промышленности, стал одним из заместителей главы правительства и бессменно находился в этом статусе более четверти века. В 1938–1949 гг.

Микоян вновь возвратился к прежней деятельности, занимая пост наркома (с 1946 г. — министра) внешней торговли СССР.

Именно этот факт не дает покоя многим критикам Микояна, считающим, что он сделал политическую карьеру на трагедии «большого террора». Хотя отчетливо видно даже из приведенного нами материала, что данное утверждение явно не соответствует истине.

Чаще всего, помимо перечисленного выше, историки и публицисты «заочно» предъявляют Микояну следующие претензии:

1. Руководство комиссией на февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК ВКП(б) по делу Бухарина и Рыкова, с вынесенным решением об их исключении из партии, суде и расстреле.

Общеизвестно, что Бухарин и Микоян длительный период находились в подчеркнуто дружеских отношениях. И этот факт не был секретом для Сталина, который также публично неоднократно позитивно отзывался о Бухарине (например, называл его «наш Бухарчик», обещал «не давать в обиду» и т. п.). Конечно, Сталин намеренно подставлял Микояна, когда предложил пленуму его кандидатуру в качестве председателя комиссии, а себя в роли всего лишь «рядового» ее члена. Микоян, не имея уважительных причин отказаться, все же попытался не брать на себя всю полноту ответственности за принятое по итогам ее работы решение. Он лишь его подписал вместе с другими 35 членами этой комиссии (вместе с такими «знаковыми» деятелями советской эпохи, как Н. К. Крупская, К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и др.). Спасти Бухарина от расправы, инициированной Сталиным, у него не было никакой возможности.

2. Организация репрессий в отношении А. Аматуни[44] и других руководителей Компартии(болъшевиков) Армении осенью 1937 г.

Безусловно, и в этом случае никакой «личной инициативы» Микояна не было. Для Сталина важно было, при уже принятом им заранее решении, показать, что оно все же официально высказывалось их земляком-армянином, занявшим в Москве один из ключевых постов в правительстве. Сталин направил в Армению Микояна вместе с заведующим отделом ЦК ВКП(б) Г. М. Маленковым и представителем НКВД СССР М. И. Литвиным, которые, в основном, и занимались всеми организационными вопросами[45]. Списки репрессированных были заранее составлены в НКВД Армении, отправлены в Москву и там были утверждены на самом высоком уровне[46].

В той ситуации выглядело бы довольно странным, если стоявший ниже по рангу работник (Маленков или Литвин) формально не «согласовывал» бы с членом Политбюро такие вопросы. Только вот мог ли Микоян в этой ситуации что-то сделать для спасения тех людей, которые заранее были включены в «расстрельные» списки. Известно, что он вычеркнул оттуда человека, в свое время дававшего ему рекомендацию на вступление в партию, но позднее тот все равно был расстрелян уже по другому делу[47].

Несомненной заслугой Микояна можно считать выдвижение им на должность главы армянской партийной организации Г. А. Арутинова, впоследствии сумевшего там стабилизировать ситуацию. Арутинов находился на этой должности вплоть до смерти Сталина и в своей деятельности всегда пользовался поддержкой Микояна[48], избиравшемся в 1937 и 1950 гг. от Армении депутатом Верховного Совета СССР[49].

3. Подготовка летом 1937 г. «расстрельных» списков ответственных работников ряда наркоматов в структуре СНКСССР.

Увидеть такие списки, написанные рукой Микояна или с его правками в сторону усиления наказания за «вражескую» деятельность из числа его подчиненных, пока не представляется возможным. Скорее всего, их просто не существует. Сам Микоян (равно как и другие члены высшего советского руководства) никаких «расстрельных» списков лично никогда не составлял. Этим занимались специально назначенные люди в центральных и местных структурах НКВД СССР, которые от имени Ежова отправляли их на утверждение в различные инстанции, вплоть до Политбюро ЦК ВКП(б).

Хорошо известно, что Микоян использовал любые возможности, чтобы вывести из них хорошо ему знакомых по работе людей[50], но, по понятным причинам, он в этом плане был сильно ограничен.

На наш взгляд, весьма объективно высказался по этому поводу академик Г. А. Куманев: «Еще в первой половине 60-х годов мне довелось работать в Кремлевском архиве ЦК КПСС… Здесь я получил возможность ознакомиться с большим количеством очень важных документов, испещренных различными резолюциями, начиная с резолюций Сталина. Их было много, в том числе весьма жестоких и суровых. Но ни одной подобной резолюции, написанной рукой Анастаса Ивановича, встретить не удалось. Когда я спросил последнего помощника Микояна — Бориса Ивановича Шагурина, — есть ли такие резолюции, он ответил: „Вы их не найдете, потому что таким недостойным `творчеством` Анастас Иванович никогда не занимался“»[51].

4. Подпись «за» под решением Политбюро ЦК ВКП(б) в марте 1940 г. о расстреле польских граждан в Катыни.

Сразу же оговоримся. Мы в этом случае не принимаем во внимание попытки некоторых историков и публицистов поставить под сомнение саму подлинность этого решения (или хотя бы бланка, на котором оно напечатано и сегодня воспроизводится в сети Интернет). Вероятнее всего, Сталин дал этот документ на визирование членам Политбюро, находившихся 5 марта 1940 г. в его рабочем кабинете. От подписи Микояна (стоящей последней на бланке) уже ничего не зависело, поскольку дальнейшая судьба пленных поляков была определена лично Сталиным. А вот откажись он это сделать, трудно сказать, чем такой демарш мог закончиться. Статус «польского шпиона», думается, в НКВД, по приказу вождя, ему моментально приписали со всеми вытекавшими отсюда последствиями, в том числе для членов семьи, а также, как было заведено в те времена, и для большинства его ближайших сотрудников.

Кроме того, стоит иметь в виду, что для таких людей как Микоян, прошедших Гражданскую войну, а затем являвшимися участниками или очевидцами войны 1920–1921 гг., многие поляки, независимо от их социального происхождения, выглядели как враги. Сразу вспоминались гибель в польском плену нескольких десятков тысяч красноармейцев, на своих штыках принесших в Польшу идеи «мировой революции», но оказавшейся невостребованной не только местной элитой, но и простыми людьми. И вот теперь наступил благоприятный момент рассчитаться с поляками-«врагами».

Даже сегодня подобная логика присутствует в действиях некоторых политиков в разных странах, а что говорить о том историческом периоде с устоявшимися после Первой мировой войны представлениями о ценности человеческой жизни.

По мнению автора, основанному на изучении большого круга разнохарактерных информационных источников, имеющаяся на сегодняшний день доступная для исследователей достоверная документальная база не позволяет говорить о Микояне не только как о вдохновителе или организаторе репрессий второй половины 1930-х гг., но и даже как о политике, активно участвовавшем в сталинских беззакониях[52].

Микояна, конечно, можно обвинять в политическом конформизме, и даже упрекать в том (есть и такое мнение), что он не покончил в знак протеста жизнь самоубийством, как это сделал в феврале 1937 г. его друг и соратник Серго Оржоникидзе[53] или же, в конечном итоге, «демонстративно» не ушел в отставку. Да и сам Микоян заявлял после смерти Сталина, что как представитель тогдашнего высшего советского руководства (в отличие, например, от Молотова) ощущает свою личную ответственность за происходившее[54].

Более того, не выживи политически, а не только физически, в годы репрессий такие политики, как Микоян, вряд ли стало возможным восстановление справедливости в отношении многих невинных людей после смерти Сталина.

Чтобы хоть в какой-то мере загладить неоднозначное впечатление о своем тогдашнем поведении, он проявил инициативу и лично курировал вопросы реабилитации невинных жертв сталинских репрессий. Микоян сделал очень многое, чтобы оставшиеся в живых возвратились из мест заключения[55]. Это касается не только отдельных лиц, но и целых народов, огульно обвиненных в предательстве родины в годы Великой Отечественной войны и вскоре после ее окончания. Вряд ли бы это стал делать, тем более, по собственной инициативе, «организатор и вдохновитель» сталинских репрессий.

Конечно, сказанное выше отнюдь не оправдывает действия Микояна в тот для него очень сложный период, но позволяет в определенной степени понять его мотивацию и появление той, вначале скрытой от посторонних глаз, личной ненависти к Сталину, которую он потом пронесет через всю оставшуюся жизнь.

Как нам представляется, Микоян уже в те годы понимал, что «Коба ведет нас куда-то не туда», но сказать об этом публично ни он, ни кто-то другой (может быть, за исключением бежавшего из СССР революционера и дипломата Ф. Ф. Раскольникова с его «Открытым письмом» к Сталину 1939 г.), так и не решился. Тем более, что страна нуждалась в единстве перед лицом наступавшей опасности в лице фашистской Германии, грозившей потерей всего, за что Микоян боролся на протяжении всей своей политической карьеры.

Обеспечить такое «единство» возможно было вокруг «раскрученной» официальной пропагандой фигуры Сталина. Любой другой вариант грозил непредсказуемыми последствиями не только для советской элиты, но и простого народа, обрекавшегося фашистскими идеологами на уничтожение как «неполноценного». Именно этим обстоятельством в какой-то степени можно объяснить появление 21 декабря 1939 г. статьи за подписью Микояна в «Правде», в день 60-летия Сталина, под весьма характерным названием «Сталин — это Ленин сегодня».

Составителями этого текста желаемое явно выдавалось за действительное, как и в случае с упоминавшейся нами выше речью на праздновании 20-летия органов госбезопасности[56].

В годы Второй мировой войны

В 1939–1940 гг. Микояну, уже снискавшему авторитет в качестве опытного переговорщика, по поручению Сталина пришлось вести консультации по экономическим вопросам со специальными германскими делегациями и дипломатами посольства Германии в СССР[57]. Такого рода переговоры он вел и с другими иностранными представителями, посещавшими в тот период СССР[58].

Советское руководство делало все возможное, чтобы оттянуть неизбежное — начало войны и обвинять его сегодня в «беспринципном альянсе с Гитлером», как делали в рамках 80-летия с момента начала Второй мировой войны некоторые российские и зарубежные политики и обществоведы, представляется в значительной степени необъективным.

Таковы были тогдашние суровые реалии, не лучше себя вели и представители «демократий» Запада, но сегодня там об этих непростых страницах своей истории (например, о «Мюнхенском сговоре» или планах Польши в середины 1930-х гг. совместно с Германией напасть на СССР), предпочитают молчать или давать лишь выгодную им трактовку.

Во время Великой Отечественной войны Микоян активно участвовал в международных переговорах по торговым и военным поставкам. В результате уже 12 июля 1941 г. было подписано соглашение с Великобританией о взаимной помощи и поддержке, а 16 августа был заключен договор с США о взаимных поставках товаров, кредите и клиринге.

Как сегодня не стараются некоторые политики и историки в России в угоду конъюнктурным моментам и антизападным настроениям преуменьшить значение для Советского Союза масштабов поддержки со стороны США и Великобритании, в тот критический для СССР период она была очень важна. Роль Микояна и сотрудников руководимого им наркомата в эффективной организации такого рода поставок представляется позитивной[59].

Микоян с самой положительной стороны проявил себя и на других поручаемых ему участках работы (снабжение армии, эвакуация промышленных предприятий и населения вглубь страны, восстановление районов СССР, разрушенных в период фашистской оккупации и др.). Материалы личного и рабочего архивов Микояна содержат большое количество информации по данным вопросам[60].

Особо стоит выделить его участие в организации доставки продовольствия и других необходимых товаров в блокадный Ленинград в октябре 1941 г.[61]

В этой связи выглядит вполне заслуженным присвоение Микояну в сентябре 1943 г. звания Герой Социалистического труда. Эта награда, в отличие от звезд многих других советских деятелей более позднего периода, полученных, в основном, к тому или иному юбилею, была действительно заслуженной, и он с гордостью носил ее до конца жизни [62].

Стоит также отметить, что Микоян, имея все возможности, мог не допустить участия в боевых действиях под Сталинградом своего сына, которому исполнилось лишь 18 лет. Владимир, военный летчик, погиб в воздушном бою 18 сентября 1942 г., что стало для Микояна тяжелейшим ударом, от которого он долго не мог оправиться.

Не менее болезненным для него оказался спектакль, устроенный по приказу Сталина советскими спецслужбами, раздувавшими уголовное дело против двух несовершеннолетних сыновей Микояна — Серго и Вано. Невинная детская игра во «врагов» была представлена чуть ли не как подготовка государственного переворота. В действиях Сталина явно прослеживалось желание хоть чем то поддеть строптивого соратника, но очень эффективного в качестве управленца[63].

На наш взгляд, в такой специфической форме у Сталина стали проявляться первые признаки недоверия к своему ближайшему окружению, стремление таким «необычным» образом проверить их на лояльность.

После войны

Вскоре после окончания войны у Сталина случился первый инсульт, и основная тяжесть руководства страной легла на плечи т. н. «четверки» в лице Молотова, Микояна, Булганина и Маленкова. Им приходилось много заниматься как внутренними делами, так и международными вопросами. И далеко не всегда принимаемые ими решения автоматически одобрялись Сталиным.

Микояну в марте-мае 1945 г. пришлось специально выезжать в Германию для решения важных вопросов, связанных с организацией там работы советской оккупационной администрации, обеспечением населения необходимыми продовольственными товарами, обследования состояния промышленных предприятий Берлина и Дрездена и др.[64]

Осенью того же года он со специальной миссией посещал Сахалин и Курильские острова. Там ему на месте предстояло решать многие важные вопросы, связанные с процессом практического перехода этих территорий под полный контроль СССР [65].

Начавшаяся «холодная война» не сулила ничего хорошего в плане улучшения отношений СССР со странами Запада. Значительная часть территории Советского Союза лежала в руинах, из-за засухи во многих регионах начался голод, при этом требовались значительные средства для осуществления советской ядерной программы. Из недавних союзников, по обе стороны биполярного мира пропагандисты от политики начали создавать образы «коллективного врага». Такие политики как Микоян, с их стремлениями снизить накал напряженности и продолжать взаимовыгодное сотрудничество с Западом, в глазах Сталина и некоторых его единомышленников казались «подозрительными».

Микоян и в этот период, по указанию Сталина (который лично активно занимался внешнеполитическими вопросами и по-прежнему ценил его как опытного политика), успешно контактировал по самым разным направлениям с зарубежными политическими деятелями. Так, например, ему пришлось активно заниматься вопросами, связанными с получением Советским Союзом американских и английских вооружений, оборудования, других товаров, а также получения кредитов[66].

В апреле 1947 г. тогда еще молодому английскому политическому деятелю Г. Вильсону пришлось на себе испытать талант Микояна в качестве переговорщика по торгово-экономическим вопросам, о чем он позднее вспоминал, отдавая должное советскому политику[67].

С большой долей вероятности можно предположить, что в этот непростой для советской международной политики период Микоян в вопросах развития связей с внешним миром начал довольно заметно расходиться со Сталиным и группировавшейся вокруг него консервативно настроенной партийно-государственной верхушкой. Как свидетельствуют архивные материалы, в течение второй половины 1945 — конца 1948 гг. Микоян направил Сталину большое количество записок с предложениями по вопросам улучшения организации внешней торговли, которую он считал важным инструментом укрепления влияния СССР в послевоенном мире[68].

Опасения «консерваторов» были не напрасны. Большое количество советских людей из числа простых рабочих, крестьян и интеллигенции, оказавшихся в 1944–1945 гг. и позднее за границей в рядах Красной армии, увидело, насколько лучше там жили («при капитализме») такие же, как и они, простые труженики. Естественно, по возвращении домой, в головах некоторых из них зарождались (или могли зародиться) не совсем «правильные» мысли и ассоциации. Сталин, будучи опытным политиком, вполне мог интуитивно уловить такую тенденцию, тем более, что явно напрашивались аналогии с зарождением движения декабристов в царской России после первой Отечественной войны 1812 г. Необходимо было действовать на «упреждение», а такие «деловые» люди как Микоян, могли мешать «закручивать гайки», причем даже неосознанно. Например, Микоян выступал за снижение размеров установленного по инициативе Сталина нового налога на крестьянство[69].

Стоит также отметить, что при жизни Сталина за малым исключением выезды за рубеж высших руководителей СССР были эпизодическими. Как правило, если дело не касалось выполнения служебных обязанностей работниками МИД[70], это были специальные «миссии» для выполнения каких-либо конфиденциальных поручений Сталина. Часто о них не появлялось вообще никакой информации в советской и зарубежной прессе.

Так, в январе-феврале 1949 г. Микоян по заданию Сталина выполнял важную миссию на территории северной части Китая, где вел переговоры с Мао Цзэдуном и другими лидерами местной компартии о будущем этой страны. На режиме Чан Кайши, с которым СССР в августе 1945 г. подписал договор о дружбе, в Кремле уже поставили крест, и основная ставка была сделана на коммунистов, которые провели ряд успешных операций и вышли на подступы к Пекину[71].

Во второй половине августа 1951 г. Микоян по решению Политбюро ездил в Прагу во главе советской экономической делегации для оказания Чехословакии помощи в послевоенном развитии по пути «народной демократии»[72].

По всей видимости, он там в тот момент (или немного позднее) находился с еще одним «специальным» заданием Сталина: проверить на месте как под руководством Президента Чехословакии К. Готвальда идет подготовка к суду над объявленным «врагом» и «титовским агентом» генеральным секретарем ЦК Компартии Чехословакии Р. Сланским и другими лицами, привлеченными по этому делу[73].

Вряд ли Микоян испытывал удовлетворение от выполнения такого рода поручения, но партийная дисциплина и чувство самосохранения не позволяла ему, к тому моменту уже находившемуся в негласной опале, возразить всесильному диктатору.

По линии созданной в том же году специализированной организации союзных СССР «народно-демократических» государств — Совете экономической взаимопомощи (СЭВ), Микояну было поручено курирование вопросов о распределении кредитов и финансовой помощи для стран «народной демократии». При этом он, при каждой удобной возможности, руководствовался не политическими соображениями, а конкретной экономической выгодой, которую мог получать СССР. Естественно, это происходило только в тех случаях, когда «просители» в лице лидеров союзных Москве стран, не могли решить тот или иной вопрос через его голову, обратившись лично к Сталину и получив от него поддержку.

Некоторым политикам в этих странах (условным «национал-сталинистам») микояновский подход не нравился, и они зачастую осуществляли «обходные маневры» в стремлении получить от Советского Союза в одностороннем порядке больших объемов помощи. Приведем, для примера, отрывок из воспоминаний албанского лидера Э. Ходжа об одной из бесед с Микояном по экономическим вопросам: «Этот купец держал в руке полукрасный-полусиний толстый карандаш (который можно было видеть во всех канцеляриях в Советском Союзе) и занимался „подсчетами“»[74].

По всей видимости, Ходжа искренне считал, что для Микояна «прагматические» интересы СССР явно были выше «политической солидарности». Наверняка, участвуя в переговорах с Микояном, такого мнения могли придерживаться и другие руководители стран «народной демократии»[75].

Необходимо отметить, что Микоян, с 1935 г. являвшийся членом Политбюро ЦК ВКП(б) (с 1952 г. — Президиума ЦК КПСС), принимал самое активное участие в заседаниях этого фактически высшего органа власти в СССР, на которых постоянно обсуждались и выносились решения по важнейшим вопросам советской внутренней и внешней политики.

В последний период жизни Сталина Микоян постепенно вышел из его доверия. Стоит отметить, что одним из обвинений, выдвинутых им во время выступления на последнем в жизни пленуме ЦК (октябрь 1952 г.): Микоян, якобы, вместе с к тому моменту расстрелянным «врагом народа» С. А. Лозовским[76], в 1946 г. пытался «сдать» советские позиции в переговорах с американскими представителями по внешнеэкономическим вопросам[77].

Другое обвинение, прозвучавшее тогда же в его адрес: предпочитал первоочередное развитие советской легкой промышленности в ущерб тяжелой индустрии.

Если бы не скоропостижная кончина «вождя народов», сложно сказать, как бы дальше сложилась не только политическая карьера Микояна, но и судьба членов его семьи.

О последнем обстоятельстве не стоит забывать как об одном из главных мотивов личного характера, которым руководствовался Микоян в своей деятельности, когда не входил в прямое противостояние со Сталиным по тем или иным дискуссионным вопросам. Но сам факт того, что он в эпоху «позднего сталинизма» остался практически единственным, кто мог возразить всесильному диктатору, заслуживает самого большого уважения.

После смерти Сталина

После смерти Сталина политический вес Микояна в советском партийно-государственном руководстве значительно возрос, прежде всего, из-за близости позиций по главным проблемам внутренней и внешней политики с новым лидером — Н. С. Хрущевым. Тот достаточно быстро отстранил от реальных рычагов власти нового главу правительства и формального преемника Сталина Г. М. Маленкова, также претендовавшего на роль реформатора[78], но явно не имевшего для этой роли необходимой харизмы и деловых качеств[79].

Внешние дела продолжил курировать В. М. Молотов[80], относившийся к в целом консервативно настроенной части руководства, и весьма настороженно воспринимавший новые тенденции в продвижении СССР по пути «строительства социализма и коммунизма».

Хрущев, при жизни Сталина практически не получавший от него задания, связанные с внешними делами, решил лично взять в свои руки решение главных международных вопросов. Но отсутствие необходимого опыта в этой сфере и большое количество первоочередных внутренних проблем не позволяли активно включиться в эту деятельность. Микоян в данной сфере в его глазах выглядел достаточно авторитетной фигурой, и потенциально мог выступать в качестве альтернативы Молотову, главным хрущевским помощником и даже инициатором в изменениях важных направлений советского внешнеполитического курса.

Именно такие политики, как Хрущев и Микоян, как никакие другие члены условной «старой» команды, к тому моменту были готовы и к кардинальным изменениям в советской политической системе в сторону ее некоторой «демократизации» (естественно, как они ее субъективно понимали) и перестройки административно-командной системы в экономике в сторону большего применения рыночных механизмов. В этом контексте им необходимо было изучить зарубежный опыт, своими глазами посмотреть на уже полученные результаты. Например, в течение 1953–1955 гг. Микоян постоянно делал запросы в соответствующие советские инстанции о предоставлении ему достоверных материалов об особенностях строительства социализма в странах «народной демократии» [81].

Вскоре выяснился еще один нюанс. Хрущев занимал с сентября 1953 г. реально высший в СССР пост Первого секретаря ЦК КПСС, но для большинства стран мира, с которыми предполагалось расширение связей, такая должность не выглядела соответствующей дипломатическому протоколу. Отсюда у Хрущева и возникла потребность чаще привлекать вызывавшего у него все большие симпатии Микояна (ставшего в 1955 г. первым заместителем главы правительства[82]), к решению тех или иных международных вопросов. Микоян в марте 1953 г. возглавил объединенное министерство торговли СССР и получил дополнительные полномочия в решении большинства вопросов, связанных с развитием советских внешнеэкономических связей.

Большую роль Микоян в тот непростой период сыграл и в восстановлении советско-югославских отношений после их фактического разрыва в 1948 г. по единоличной прихоти Сталина[83]. Он, в частности, участвовал в поездке в мае 1955 г. советской правительственной делегации во главе с Хрущевым в Белград[84], а осенью того же года провел двухнедельный отпуск в Югославии, в ходе которого согласовывал с И. Б. Тито и его окружением планы дальнейшего развития двусторонних контактов, включая подготовку ответного визита югославской делегации[85].

Хрущева и Микояна интересовали особенности «югославской модели» социализма, в том числе ее рыночные механизмы, а также «рабочие советы» и система «самоуправления». Естественно, все это обсуждалось в качестве поиска возможной альтернативы советской («сталинской») административно-командной системе управления. Но на этом пути вскоре возникли трудности из-за боязни Хрущева потерять главные нити управления государством и обвинениях в «ревизионизме»[86].

Микоян, как дисциплинированный член создававшейся хрущевской «команды», вынужден был в этом вопросе ему подыгрывать, но при всяком удобном случае стремился отставать свое личное мнение, по некоторым вопросам расходившееся с мнением первого лица государства.

Микоян в этот период в числе прочих курировал развитие такого важного направления, как советско-китайские экономические отношения и сделал много полезного на этом направлении[87].

На июльском 1955 г. Пленуме ЦК КПСС, который был полностью посвящен международным вопросам, Микоян принимал активное участие в проходивших дискуссиях. Так, он полемизировал с Молотовым относительно закрепления позитивных результатов переговоров с Югославией, отметил, что Северная Корея первой напала в 1950 г. на Южную, и язвительно заметил, что об этом знают все в мире, кроме советских граждан[88].

В сентябре того же года Москву посетил канцлер ФРГ К. Аденауэр, который позднее дал высокую оценку дипломатическим и деловым качествам Микояна: «Он великий дипломат, одновременно наилучший экономист, с которым человек может сидеть за столом и обмениваться мнениями. Очень остроумен и часто говорит с шутками. Если на сегодня мы имеем экономические связи с Советским Союзом, то этим мы обязаны усилиям и умной дипломатии Микояна. Однако в беседах с ним человек должен быть очень внимательным, так как он одновременно великий переговорщик»[89]. Такого рода оценки от много повидавшего на своем веку политика вряд ли мог удостоиться кто-то другой из тогдашних советских лидеров [90].

Конечно, формальная инициатива любых внутри и внешнеполитических инициатив по-прежнему исходила от Хрущева, но и Микоян при их выработке (и особенно расстановке принципиальных акцентов) всегда имел большое влияние.

Роль в подготовке решений XX съезда КПСС

Большую роль в изменении внутренней политики и внешнеполитических подходов СССР сыграл состоявшийся в феврале 1956 г. XX съезд КПСС. Сегодня, в год его 65-летия, ряд историков и публицистов высказывают мнение, что именно этот форум советских коммунистов, а не произошедшая во второй половине 1980-х гг. «перестройка», стал отправной точкой развала СССР. На наш взгляд, это весьма дискуссионная точка зрения, основанная на нынешней политической конъюнктуре, а не на объективном анализе осуществления «советского левого проекта».

О том, что в плане обновления СССР предлагал Микоян, наглядно свидетельствует содержание черновых записей заседаний Президиума ЦК КПСС[91], на которых регулярно обсуждались как внутри, так и внешнеполитические проблемы. В частности, Микоян настаивал на критике сталинского наследия в экономике СССР, прекращении советского вмешательства в дела «братских» партий стран социализма, предлагал дать им возможность самостоятельного движения по выбранному пути без давления и мелочной опеки со стороны Кремля.

Во время обсуждения 30 января 1956 г. на заседании Президиума ЦК текста Отчетного доклада XX съезду КПСС Микоян несколько раз высказывался по поводу международных проблем. Так, в частности, он напомнил дискуссию по поводу утверждений главного югославского коммунистического идеолога Э. Кар деля о возможностях «мирного пути революции», а также корректного применения термина «диктатура пролетариата» в Болгарии. Он высказал отрицательное отношение к навязыванию в 1950 г. Сталиным вьетнамскому коммунистическому лидеру Хо Ши Мину нового названия партии («трудящихся») вместо «коммунистическая»[92].

Все это, конечно, можно посчитать «мелочами», но такого рода предложения существенно корректировали заложенные при Сталине основополагающие принципы отношений СССР с союзниками по социалистическому лагерю.

Большой и далеко неоднозначный резонанс получило выступление Микояна в прениях по Отчетному докладу XX съезду. В нем Хрущев озвучил несколько новых теоретических позиций, главной из которых представляется официальная констатация руководством СССР отказа от идеи о «фатальной неизбежности» новой мировой войны[93].

Выступление Микояна состоялось 16 февраля, на третий день работы съезда[94]. До него выступавшие ораторы придерживались достаточно привычной манеры изложения общих истин и поддержки сказанного первым лицом в партии. Как он закончил, в зале сразу возникла настороженная реакция консервативно настроенной части делегатов. Много негативных откликов на речь Микояна поступило в адрес съезда из других стран социализма, причем как от руководящих работников, так и от простых людей, искренне не понимавших новых веяний в советской политической теории и практике[95].

Что же, в первую очередь, вызвало такую реакцию? Микоян сразу стал критиковать, не называя Сталина персонально, культ личности, сложившийся в последние два десятилетия его нахождения у власти, культ личности. Главным достижением периода, прошедшего после смерти Сталина, он назвал восстановление в партии коллективного руководства[96].

В своем выступлении Микоян особо остановился на вопросах борьбы с бюрократизацией различных сфер общественной жизни, децентрализации советской экономики, передачи больших прав на ее управлением местным органам власти, широкому привлечению простых тружеников к контролю качества производства товаров и сферы их продажи[97].

Он прямо поставил вопросы об усилении социальной защиты населения: сокращение рабочего дня, повышение зарплаты, усиление помощи семьям по воспитанию детей и поддержке престарелым людям. Также, по его мнению, необходимо было обеспечить бесплатность образования, расширение сети детских дошкольных учреждений, улучшение общественного питания и расширение жилищного строительства и др.[98]

Отдельным пунктом Микоян поставил близкий ему по должностным обязанностям вопрос о расширении международной торговли. Международная торговля, заявил Микоян, выгодна как странам капитализма, так и социализма. Таким образом, по его мнению, должны были постепенно расшириться и улучшиться связи СССР с внешним миром[99].

Одним из самых важных представляется пассаж в его речи о том, что с момента ухода из жизни Ленина прошло уже много лет, мир сильно изменился и марксистско-ленинская теория нуждается в творческом развитии, в том числе и в вопросе о возможности мирного перехода отдельных государств к социализму, а не только насильственным путем [100]. «Надо помнить, — заявил докладчик, — что революция — мирная или немирная — всегда будет революцией»[101].

Микоян также поддержал и развил тезис Отчетного доклада об отсутствии в современных условиях фатальной неизбежности начала новой мировой войны, что в последние годы жизни Сталина стало чуть ли не аксиомой в марксистско-ленинской теории[102].

Говоря о новых подходах в идеологической работе партии, Микоян особо подчеркнул важность для страны академических институтов по изучению мировой экономики и стран Востока, но подверг критике их тогдашнее состояние, не позволявшее эффективно изучать актуальные проблемы мировой экономики и международных отношений.

Микоян раскритиковал «Краткий курс истории ВКП(б)», а также последнюю прижизненную работу Сталина — «Экономические проблемы социализма в СССР», заявив, что там нет объяснений многих явлений современного капитализма, проявившихся уже после окончания Второй мировой войны[103].

Конечно, учитывая тогдашние политические расклады и сформировавшееся общественное мнение, Микоян не мог не критиковать различные стороны жизни на Западе, в частности, особенно сильно, внутреннюю и внешнюю политику США, отзывался о советской демократии как, несомненно, лучшей в сравнении с буржуазной и т. д. Но эти пассажи не могли ни на кого в зале произвести такого впечатления, как его критика советских реалий во внутренней и внешней политике.

Никто открыто не решился выступить против него. Но самое неприятное для «охранителей основ» произошло в последний день съезда, когда прозвучал доклад Хрущева о культе личности, к подготовке которого Микоян был причастен как никто другой из членов тогдашнего Президиума ЦК КПСС.

После XX съезда

Сразу после XX съезда Микоян по поручению Президиума ЦК КПСС развил активную внешнеполитическую деятельность, посетив весной-осенью 1956 г. 15 раз 13 зарубежных стран. Этими поездками он стремился развить несомненный успех советской дипломатии в несоциалистических странах Азии, а также разъяснить решения съезда в ряде государств «лагеря социализма»[104]. Не случайно на Западе его за глаза стали называть «теневым министром иностранных дел СССР».

Кроме того, Микояну в отдельных случаях пришлось выступить в роли «кризисного менеджера» в ходе неблагоприятного для СССР развития событий в Демократической Республике Вьетнам, Северной Корее, Польше и Венгрии [105].

В последнем случае, несмотря на весь свой богатый опыт, он не смог сохранить у власти реформатора И. Надя и предотвратить там силовое решение вопроса. По его словам, ощутив полную безысходность и свое бессилие что-то изменить, он даже хотел подать в отставку, но Хрущев убедил его продолжить политическую деятельность[106].

Именно во многом благодаря Микояну Хрущев сумел сохранить лидирующие позиции в партии и государстве в ходе событий лета 1957 г. и отстранить от власти «антипартийную группу» Молотова, Кагановича и Маленкова. Конечно, эти люди не являлись никакими «антипартийцами», скорее наоборот, отстаивали традиционные «коммунистические» ценности, но не имели ни сил, ни желания перестраиваться в соответствии с «новыми» веяниями. Микоян оказался чуть ли не единственным политиком из старой команды, кто поддержал Хрущева перед судьбоносным для него июньским Пленумом ЦК КПСС, после которого его влияние в партии и государстве еще более возросло.

В отличие от Микояна, настававшего на продолжении реформ советской системы, Хрущев, опасавшийся рецидива лета 1957 г., стал проявлять большую осторожность, поэтому их дискуссии становились все более острыми.

Начался откат и по многим внешнеполитическим вопросам. Например, по разным причинам вновь ухудшились отношения с Югославией[107]. Еще более сложно обстояли дела с Албанией, коммунистическими Вьетнамом, Кореей и Китаем, а также значительным числом других азиатских коммунистических партий, высказывавшим свое несогласие с разоблачением культа личности Сталина.

Надежды Микояна во многом связывались с улучшением отношений с Западом. Он сыграл большую роль в подготовке визита в 1959 г. вице-президента США Р. Никсона в Советский Союз и Н. С. Хрущева в США. Сохранялись надежды на дальнейшую передачу СССР передового американского опыта и на разрядку международной напряженности. Но вскоре и они рассеялись под влиянием деструктивного поведения Хрущева, связанного с неадекватной реакцией на сбитый в мае 1960 г. самолет-шпион США, а затем и его вызывающее поведение на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН.

Карибский кризис

Отельным важным эпизодом в политической биографии Микояна стоит его участие в урегулировании советско-американского ядерного конфликта, получившего в истории название «Карибский кризис 1962 года». Никогда так близко мир не оказывался на грани ядерной катастрофы, как в те дни. Именно Микояну, по поручению Президиума ЦК КПСС, с учетом его огромного опыта, предстояло сыграть одну из ключевых ролей при переговорах с американскими и кубинскими лидерами.

Микоян с большим энтузиазмом воспринял победу сторонников Ф. Кастро и Э. Че Гевары на Кубе, в 1960 г. во главе советской экономической делегации он посетил эту страну, завязал с ее лидерами самые теплые личные контакты. И вскоре это пригодилось при разрешении одного из самых опасных кризисов эпохи холодной войны. Поэтому вполне логично можно считать пиком дипломатической активности Микояна деятельность по урегулированию «карибского кризиса» 1962 г., в ходе которого мир чуть не оказался на пороге третьей мировой войны.

Будучи, пожалуй, самым уважаемым в США советским лидером (второй раз он посетил США в конце 1958 — начале 1959 гг. в рамках подготовки поездки Хрущева и произвел на североамериканских политиков самое благоприятное впечатление[108]), Микоян смог дипломатическими методами разрешить довольно запутанную ситуацию, сложившуюся во— многом из-за авантюризма Хрущева. Он оказал немалое влияние и на кубинского лидера Ф. Кастро и сумел убедить его разрешить вывоз тайно размещенных советских ядерных ракет с «Острова Свободы» [109].

Насколько все обстояло сложно, наглядное представление дает следующий факт. В разгар карибского кризиса в Москве скончалась супруга Микояна, Ашхен Лазаревна, с которой он прожил более 40 лет. Но Анастас Иванович не смог проводить ее в последний путь, поскольку в столь сложный момент уехать с Кубы он просто не имел права. Ф. Кастро по достоинству оценил поведение Микояна и впоследствии поддерживал с ним и членами его семьи самые неформальные дружеские отношения.

В последние годы нахождения у власти Хрущева

Микоян в тот период отчетливо осознал, какую опасность таила в себе для дела всей его жизни начавшаяся после XXII съезда КПСС деструктивная деятельность Хрущева во внутренней и внешней политике, и он неоднократно на самом высоком уровне с ним дискутировал по важнейшим вопросам. Ответом Хрущева стало приближение к себе таких деятелей, как А. Н. Шелепин и Ф. Р. Козлов[110]. Именно последний, с которым у Микояна были весьма натянутые отношения, настоял на силовом решении вопроса во время событий 1962 г. в Новочеркасске. Микоян, понимая, что Хрущев готовил Козлова в свои преемники, хотел даже в очередной раз подать заявление об отставке, но Хрущев вновь его убедил в неизменности своей поддержки[111].

В этот период Микоян активно включился в деятельность специально созданной после XXII съезда Конституционной комиссии Совета министров СССР, призванной подготовить новый текст основного закона страны[112].

В ноябре 1963 г. Микоян представлял руководство СССР на похоронах Дж. Кеннеди. В непростой обстановке, связанной с подозрениями некоторых официальных лиц США в отношении причастности СССР к его трагической гибели, Микоян с большим достоинством представлял свою страну и имел краткую аудиенцию с вдовой Кеннеди Жаклин, после которой обвинять СССР в такого рода действиях стало просто неуместно[113].

Летом 1964 г. Микоян достиг формальной «вершины» в политической карьере, став номинальным главой советского государства — Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Конечно, новый статус налагал на него, уже почти достигшего 70-летнего возраста, в большей степени представительские функции, но и на этом посту он сумел проявить себя более активно и плодотворно, чем его предшественники[114].

Объяснить это можно только одним: на эту должность был назначен реальный, а не номинальный политический «тяжеловес», пользовавшийся большим авторитетом и популярностью, в том числе и в среде авторитетных советских и зарубежных политиков, дипломатов, деятелей культуры[115].

Как следует из воспоминаний С. Н. Хрущева, Брежнев очень не хотел покидать эту должность, поскольку очень любил выполнять представительские функции. И это решение Хрущева стало последней каплей, переполнившей его терпение и подтолкнувшее к организации заговора против Хрущева[116].

Несмотря на накопившийся в отношении Хрущева негатив, Микоян себя повел очень корректно во время его снятия, «по состоянию здоровья», с высших должностей в партии и государстве в октябре 1964 г. Он единственный выступил с предложением оставить Хрущева в составе высшего руководства, мотивируя свою позицию тем, что Никита Сергеевич «может работать в команде»[117].

На этом пленуме, при определенных обстоятельствах, предполагалась критика и самого Микояна как ближайшего соратника Хрущева[118], но этого не потребовалось. Микоян проявил себя в сложившейся ситуации как мастер компромисса.

После отставки Хрущева

Такого рода политикам, как Брежнев и члены его новой «команды», «политические тяжеловесы», как Микоян, были попросту не нужны. На их фоне они выглядели, даже занимая более высокие должности, весьма бледно. Микоян имел репутацию политика, который мог высказать первому лицу свое особое мнение по любому вопросу, а Брежнев в этом отношении был далеко Сталин или даже не Хрущев.

Дождавшись удобного повода — 70-летнего юбилея Микояна, в начале декабря 1966 г. его отправили на пенсию с подчеркнутым проявлением «уважения» [119], одновременно продемонстрировав в отношении старейшего члена советского руководства такую мелочность, как лишение его возможности пользоваться государственной дачей, на которой члены его семьи прожили многие годы.

Зависть и вымещение своих комплексов у нового руководства страны в отношении Микояна продолжались и далее, вплоть до его кончины. Явно не без одобрения советского пропагандистского аппарата о Микояне стали повсеместно распространяться «крылатые» выражения наподобие «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Сочинялись анекдоты о его невероятной изворотливости (самый известный из них о том, как Микоян собирается возвращаться домой во время дождя без зонтика, говоря соратникам, что пройдет между струйками воды)[120].

Уйдя на заслуженный отдых, Микоян не прекращал активной деятельности, являясь постоянным членом Президиума Верховного Совета СССР (до 1974 г.) и членом ЦК КПСС (до 1976 г.). Он много выступал перед работниками промышленных предприятий, государственных учреждений, научных учреждений, молодежью, зарубежными политическими деятелями и дипломатами[121]. В 1970 г. были опубликованы отдельным изданием его воспоминания о В. И. Ленине, приуроченные к широко отмечавшемуся в СССР его 100-летнему юбилею [122].

В этот период Микоян много времени уделял написанию мемуаров, часть из которых была издана в конце 1960 — середине 1970-х гг. в формате публикаций в периодике, а также отдельными книгами[123]. Но и здесь его ждали многочисленные разочарования в виде цензуры на уже написанные или предварительно надиктованные тексты. Пришлось идти на компромиссы, «редактируя», а то и вовсе удаляя «неудобные» сюжеты. Члены семьи Микояна также подозревали, что его секретарь могла по заданию спецслужб, пользуясь доверием Микояна, произвольно вносить в тексты его диктовок сюжеты, которые были кому-то выгодны наверху.

Уже поставленная в издательский план на 1978 г. очередная книга мемуаров была без объяснения причин оттуда удалена. Каков мог быть мотив, мы уже отмечали выше.

После смерти Микояна[124] весь его большой личный архив был вывезен в неизвестном направлении. Впоследствии часть изъятых материалов, после их обработки и частичного уничтожения в Общем отделе ЦК КПСС, которым руководил когда-то «обиженный» Микояном К. У. Черненко[125], оставшиеся бумаги были переданы в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Сын Микояна, Серго Анастасович, вплоть до своей кончины в 2010 г., много занимался обработкой неизданной части его воспоминаний/ которые в сокращенном виде были в 1999 г. опубликованы отдельной книгой [126].

Содержание мемуаров Микояна в некоторых местах отличалось от воспоминаний Хрущева, изданных в гораздо более полном объеме издательством «Московские новости» благодаря активной деятельности его сына — Сергея Никитича[127].

* * *

Подводя итог, стоит отметить, что очень непростая жизнь и деятельность А. И. Микояна и то политическое наследие, которое он после себя оставил, несомненно, нуждаются в дальнейшем объективном изучении. Будучи сыном своего времени и человеком, искренне верившим в те идеалы, которые он воспринял еще в молодости, Микояну, по объективным причинам, не удалось избежать ошибок в своей многолетней политической деятельности. Но не подлежит никакому сомнению, что положительные результаты намного их превышают.

Приведем мнение, которое высказал академик Г. А. Куманев и с которым трудно не согласиться: «Конечно, находясь рядом со Сталиным и так или иначе проводя его курс, Микоян не мог остаться в стороне как от огромных исторических свершений советской эпохи, так и от тех страшных бед и преступлений, которые принес нашему народу и другим народам режим личной власти. И тем не менее Микояна не следует ставить в один ряд с такими одиозными фигурами, как Берия, Каганович, Ежов, Андреев, Маленков, Мехлис, Шкирятов или Вышинский, чьи руки обильно обагрены кровью невинных жертв»[128].

Возникает закономерный вопрос: мог ли Микоян стать, например, «советским Дэн Сяопином»? На наш взгляд, необходимый для этого потенциал у него, несомненно, был, но те исторические условия, в которых ему пришлось жить и работать, объективно этому препятствовали. Вспоминается известное выражение — «Политика — искусство возможного» и оно, на наш взгляд, полностью применимо к деятельности Микояна на тех участках, которые приходилось курировать.

Тот потенциал, который был у него как политического деятеля, по разным, в основном не зависевшим от него причинам, так и не был в полной мере востребован. Да и не мог, по нашему глубокому убеждению, реализоваться в сложившихся реалиях «советского левого проекта». Причем это касается не только Микояна, но и некоторых других талантливых деятелей советского периода (Г. К. Оржоникидзе, Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова, Ю. В. Андропова, А. Н. Косыгина, П. М. Машерова и др.)

Микоян как незаурядный политик и хозяйственник был поставлен в определенные ограниченные рамки, за которые выходить не имел никакой возможности без опасений быть отстраненным от руководящей работы или даже (в сталинский период) репрессированным. В сложившейся ситуации не вина Микояна, а в какой-то степени его трагедия как несостоявшегося радикального реформатора советского левого проекта в его сталинском, хрущевском и, отчасти, брежневском вариантах. Реализации его на практике он посвятил всю свою сознательную жизнь, оставаясь последовательным приверженцем марксистско-ленинского учения. Именно в Ленине Микоян до конца жизни видел тот идеал, который был, по его мнению, по разным причинам искажен его преемниками.

На наш взгляд, назрела потребность более обстоятельно изучить различные направления деятельности Микояна, издать в полном объеме его воспоминания, а также обнародовать многочисленные документы личного архива и секретариата[129].

Такого рода работа, несомненно, должна помочь объективно изучить те сюжеты, которые до сих пор остаются неисследованными, в том числе и непростые для однозначной трактовки эпизоды политической биографии Микояна, как, впрочем, и других руководителей СССР.

1.2. Анастас Микоян и югославо-советские торговые переговоры 1940 г

Животин А.[130]

Аннотация: На основе югославских и советских архивных источников, а также мемуаров и исторической литературы анализируются причины, которые привели к югославско-советским торговым переговорам в начале мая 1940 года, роль в их проведении Анастаса Микояна. В статье содержится авторская оценка важности его личного вклада в полную нормализацию югославско-советских отношений.

Ключевые слова: Югославия, Советский Союз, Анастас Микоян, Милорад Джорджевич, югославо-советские торговые отношения.

Анастасу Микояну довелось сыграть важную роль в истории становления и развития советско-югославских отношений. В частности, он находился у истоков их формирования, чему наглядным свидетельством является его участие в переговорах с югославской делегацией, приехавшей в Москву для ведения торговых переговоров.

Введение в переговоры

В связи резким изменением международной обстановки в конце 1939 — начале 1940 гг., повлекшей установление советского влияния на Балканах, правительство Югославии столкнулось с новыми дилеммами. Появилась необходимость установления более тесных контактов с Советским Союзом, а также возобновления дипломатических отношений, которых не было с весны 1919 г. Делалось это с целью укрепления югославской внешнеполитической линии по отношению к Италии, Германии и западным союзникам в лице Англии и Франции. Ранее подписанные соглашения с англо-французскими союзниками и державами оси угрожали поставить под угрозу достигнутый югославами прогресс в плане сближения с Советским Союзом. В данных обстоятельствах, очевидно, пытаясь сблизиться с Советами, правительство Югославии решило начать процесс торговых переговоров, который должен был стать первым шагом в процессе установления официальных дипломатических отношений.

Ранее мы уже писали о ходе переговоров и международных обстоятельствах, в которых происходило югославско-советское сближение, в основном на основе источников югославского происхождения и опубликованных советских источников, в монографии о югославско-советских отношениях между 1939 и 1941 гг.[131], но обнаружив новые архивные источники в Российском государственном архиве социальной и политической истории и Хорватском государственном архиве, возникла необходимость более комплексно взглянуть на процесс установления торговых связей между Королевством Югославия и Советским Союзом и пересмотреть некоторые сделанные ранее выводы.

С момента прихода к власти в октябре 1934 г. князь Павел [132] крайне осторожно подходил к установлению каких-либо официальных контактов с Советским Союзом. В тот момент, когда уже было принято решение о торговых переговорах, он считал, что официальное признание Советского Союза и установление дипломатических отношений следует отложить. Он решительно заявил, что это нужно делать только в случае необходимости, а внутренняя обстановка в стране должна быть спокойной и упорядоченной. Он был убежден, что будущее советское посольство в Белграде станет местом встречи «недовольных элементов» и оппозиции, и что советский посланник непременно привлечет более широкие слои югославского общества своей политикой расширения православных и славянских связей. Он считал, что югославы не должны забывать «наставничество Хартвига», имея в виду роль российского посла Николая Хартвига в Сербии накануне Первой мировой войны[133]. Он был глубоко убежден в том, что «Россию необходимо использовать для наших целей» и что мы не должны забывать, что существующее родство одновременно представляет собой величайшую опасность для будущих отношений и сохранения югославской национальной независимости. Он прямо сказал: «Никогда не пускайте Россию на Балканы» [134].

Страхи и сомнения князя Павла были серьезным сдерживающим фактором на пути югославско-советского сближения. Опасения Павла по поводу возможного распространения большевизма, а также политической, экономической и военной гегемонии «старшего брата» на Балканах сочетались с негативным отношением югославской общественности к советской военной интервенции в Польше, нападению на Финляндию, политике в отношении стран Балтии и Румынии. В этом им виделось выражение важных геополитических интересов Советского Союза.

Для начала торговых переговоров был выбран уже ранее установленный дипломатический канал через послов в Анкаре Илью Шуменковича и Алексея Терентьева. С этой целью министр иностранных дел Югославии Чинкар Маркович сообщил Шуменковичу 22 марта 1940 г., что правительство решило отправить официальную делегацию в Советский Союз с целью начала экономических переговоров. При этом ему было предписано сообщить об этом своему коллеге Терентьеву с максимальной осторожностью[135].

Шуменкович немедленно связался с Терентьевым, который, со своей стороны, приветствовал инициативу Югославии и выразил уверенность, что советское правительство обязательно отреагирует положительно, но оно не сможет дать официальный ответ, пока не получит ответ от своего министерства[136]. Он немедленно сообщил своему руководству о намерении Югославии направить в Советский Союз делегацию в составе высокопоставленных государственных чиновников с целью подписания специального торгового соглашения между Югославией и Советским Союзом.

Он также заявил, что Шуменкович проинформировал его, что такой шаг правительства Югославии можно рассматривать как шаг к созданию подходящей основы для развития будущих межгосударственных отношений. Всего через несколько минут после отъезда Шуменковича того посетил советник югославского посольства, который попросил, чтобы содержание бесед, которые он вел с Шуменковичем, остались в полной конфиденциальности. Он подчеркнул, что воздерживается от каких-либо официальных заявлений и ответов на югославскую инициативу[137].

Ожидаемый официальный ответ Советского правительства был получен 26 марта. Советское правительство ответило, что оно не имеет ничего против установления нормальных экономических связей с Югославией, но оно хотело бы ознакомиться с югославским планом переговоров, то есть потенциальной повесткой дня, с которой делегация прибудет в Москву для переговоров[138].

В тот же день Шуменкович проинформировал свое министерство, что Терентьев сообщил ему о согласии, которое он получил от Молотова. Советское правительство положительно отреагировало на югославскую инициативу по установлению торговых отношений, подчеркнув, что в принципе согласилось с приездом в Москву правительственной торговой делегации.

Советы были готовы вести переговоры по своему усмотрению, если югославская сторона будет настаивать, но потребовали, чтобы им заранее была предоставлена базовая югославская точка зрения на переговоры[139].

В ходе дальнейших контактов между двумя послами обсуждались некоторые детали, касающиеся уточнения исходной переговорной позиции Югославии и Советского Союза, то есть определения программы будущих переговоров.

Учитывая тот факт, что переговоры были инициированы югославской стороной, Советы предоставили югославской стороне право представить программу торговых переговоров[140]. Кроме того, советский посол открыто намекал, что рассматривает торговые переговоры как введение в дальнейшее укрепление взаимных переговоров, и предложил, чтобы в целях сохранения свободы действий югославская торговая делегация поехала в Москву через Константинополь, а не через Румынию[141].

Югославское правительство несколько дней не решалось реагировать на предложенные советские условия начала переговоров. В начале апреля правительство через посла Шуменковича проинформировало Советский Союз о том, что его позиция на переговорах основана на необходимости заключения торгового соглашения, основанного уступках в отношениях с миром бизнеса, навигации и транзита, а также на соглашении о клиринговых платежах. Предлагалось открытие торговых представительств в столицах обеих стран, которые будут контролировать поставки товаров и платежи и чьи полномочия будут более точно определены в ходе переговоров[142].

Что касается транзита товаров, Советы предлагали транспортировать их через Болгарию, которую они считали наиболее благоприятной из-за своего влияния на эту страну, а также хороших отношений, которые у нее были с Югославией[143].

Советский посол использовал интенсивное общение со своим югославским коллегой, чтобы подбодрить югославскую сторону и заверить своего собеседника в том, что Советский Союз не имел агрессивных намерений на Балканах, хотел бы проводить политику нейтралитета и неприсоединения ни к Германии, ни к западным союзникам[144].

Вскоре из советской столицы пришел ответ, подтверждающий принятие югославского переговорного плана и ожидание скорого прибытия югославской делегации в Москву. Было отмечено, что ведение переговоров возьмет на себя Народный комиссариат внешней торговли[145].

Советы по-прежнему были готовы оставить прибытие югославской торговой делегации на свое полное усмотрение, но посол Шуменкович открыто заявил, что это трудно сделать на практике и что в этом направлении было бы хорошо, по согласованию с советской стороной, выпустить соответствующее публичное заявление во избежание злонамеренных и неточных комментариев. Советы также ожидали информации о точном составе делегации, дате ее прибытия в Москву и маршруте движения. Шуменкович попросил разрешения проинформировать турецкую сторону, опасаясь, что дальнейшие действия по могут привести к ситуации, когда они получат информацию из других источников, что поставит югославского посла в крайне затруднительное положение [146].

Чинкар Маркович ответил, что как можно быстрее пришлет информацию о составе югославской делегации, а также об отношениях с турецкими представителями[147]. 16 апреля он сообщил Шуменковичу, что на следующий день правительство Югославии опубликует официальную информацию об отъезде югославской делегации в Москву. Он объявил, что югославскую переговорную группу возглавят бывший министр Милорад Джорджевич[148] и помощник министра торговли и промышленности Сава Обрадович, и что в состав делегации войдут еще несколько официальных лиц, имена которых они сообщат позже. Было решено, что югославская миссия поедет через Бухарест, поэтому советской стороне было предложено выдать необходимые визы ее членам. Он рассчитывал, что делегация отправится в путь в течение недели[149].

Действительно, 18 апреля белградская газета «Политика» сообщила о решении отправить в Москву югославскую делегацию для проведения торговых переговоров с Советским Союзом и о том, что ее возглавит Милорад Джорджевич [150].

В тот же день Чинкар Маркович проинформировал югославских представителей за границей о скором отбытии югославской торговой делегации в Советский Союз для заключения торгового соглашения и отдал распоряжение проинформировать представителей стран пребывания об этом югославском шаге. Он указал, что Югославия в условиях неминуемой опасности войны нуждается в сырье, которое можно было получить только из СССР и США. Кроме того, Советский Союз принимал во внимание поставки туда хлопка и масла.

Чинкар Маркович отметил, что речь идет не об установлении официальных дипломатических отношений, а о том, что это важный шаг на пути к нормализации югославско-советских отношений[151]. Советская сторона вскоре была официально проинформирована о составе югославской делегации через посла Терентьева. Было вновь подтверждено, что югославских переговорщиков возглавят Милорад Джорджевич и Сава Обрадович, а в состав делегации войдут вице-президент Национального банка Любиса Микич, Рудольф Бичанич, директор Управления внешней торговли, промышленник Иван Авсенек, советник МИДа Владислав Маркович и секретарь делегации Драго Залар. Делегацию будут сопровождать корреспонденты агентства «Авала», а также представители Центральной пресвитерии.

Югославская торговая делегация начала переговоры в Москве 20 апреля 1940 г.[152] Об этом был проинформирован посол Терентьев. Советы были проинформированы о том, что Джорджевич и Обрадович получили полномочия своего правительства на подписание соответствующих соглашений с Советами [153].

Международные отклики на переговоры

Специфика внешнеполитической позиции Югославии по отношению к Великобритании и Франции и экономическая зависимость от Германии и Италии определили осторожный подход к заинтересованным великим державам, которые, в свою очередь, внимательно следили за советскими усилиями, направленными на усиление влияния на Балканах.

Из-за особой деликатности отношений с Италией Чинкар Маркович 17 апреля пригласил итальянского посла в Белград, чтобы лично проинформировать его о югославских мотивах начала торговых переговоров с Советским Союзом. Он указал, что югославское правительство было вынуждено их начать из-за вызывающей тревогу нехватки ключевого сырья — нефти, хлопка и железа, которые в связи с военными обстоятельствами можно закупить исключительно на советском или американском рынке.

С югославской точки зрения, поставки из Соединенных Штатов были бы проблематичными из-за большого расстояния и надежного англо-французского контроля. Он заявил, что это была основная причина, по которой правительство Югославии решило начать переговоры с Советским Союзом о заключении торгового соглашения на основе режима наибольшего благоприятствования. Он сообщил итальянскому посланнику, что предварительные переговоры, проведенные с этой целью, дали положительные результаты и что югославская делегация во главе с Джорджевичем скоро отправится в Советский Союз.

Посол Италии прямо спросил, не является ли этот шаг началом установления официальных дипломатических отношений. Ему было сказано, что этот вопрос будет рассмотрен после завершения торговых переговоров, если они завершатся положительным результатом. В тот же день, учитывая специфику межгосударственных отношений, Чинкар-Маркович позвонил послу Германии и сообщил ему об этом[154].

Со своей стороны, итальянский посланник оценил, что новость об отъезде югославской делегации в Москву освещалась в белградской прессе контролируемым и сдержанным образом, и что в самом начале официальных переговоров говорилось, что более не будет присутствовать антисоветская нота в югославской внешней политики, что было одной из ее особенностей десятилетней давности. Он отметил, что переговоры были положительно восприняты левыми и патриотическими кругами страны. Он также считал, что англо-французская пропаганда хотела их представить как новое выражение антиитальянской и антинемецкой позиции югославского правительства, которую он считал абсурдной, учитывая, что большинство стран имеют регулярные дипломатические и торговые связи с Советами [155].

Со своей стороны, советские разведывательные структуры пришли к выводу, что Италия готовилась атаковать Югославию в середине апреля 1940 г., но начало югославско-советских экономических переговоров повлияло на итальянское правительство, чтобы то отказалось от такого намерения и частично вывело свои вооруженные силы из Югославии. У Югославии есть надежда, что в случае итальянского нападения, Франция ей поможет[156].

В посольстве Италии в Белграде высказывались предположения, что решение югославского правительства начать торговые переговоры с Советским Союзом якобы вызвало правительственный кризис. Утверждалось, что лидер словенского духовенства и председатель сената Антон Корошец являлся решительным противником отъезда югославской торговой делегации в Москву и что он угрожал покинуть правительство и присоединиться к оппозиции[157].

Ходили также слухи, что отставка Михи Крека и арест главы Драва бановины Марка Натлачена последуют в ближайшие дни как выражение несогласия с политикой начала переговоров и сближения Королевства Югославия с Советским Союзом [158].

В отличие от них, белградские интеллектуалы, собравшиеся вокруг Сербского культурного клуба, приветствовали объявление о начале югославско-советских торговых переговоров как введение в установление дипломатических отношений с Советским Союзом, подчеркнув, что это было исправление ошибки, сделанной между 1928 и 1933 гг. По их мнению, это был самый благоприятный момент для взаимного признания[159]. Отправной точкой было то, что отношения с Советским Союзом до тех пор не были установлены по чисто внутренним, а не внешнеполитическим причинам, и что обстоятельства, в которых оказалось югославское королевство, неизбежно вынуждали поддерживать хорошие отношения со странами, заинтересованными в Балканах[160]. Вот почему большое внимание уделялось будущему сближению с Советским Союзом, в котором сербские интеллектуалы видели естественного преемника бывшей Российской империи.

Аналогичная дипломатическая процедура с целью предварительного информирования была запланирована для британского поверенного в делах, когда помощник министра иностранных дел Смилянич вызвал его к себе домой вечером 17 апреля и сообщил о своем намерении сказать ему лично, прежде чем об этом было объявлено общественности, что югославское правительство решило начать торговые переговоры с Советским Союзом. Он подчеркнул, что посол Югославии в Лондоне об этом официально проинформирует британское правительство. Смилянич считал, что начало торговых переговоров должно стать началом установления официальных дипломатических отношений с Советским Союзом.

На вопрос британского поверенного в делах, о чем идет речь, Смилянич ответил, что Югославия намеревается покупать нефть и хлопок в Советском Союзе, которые она с трудом закупала на свободном рынке и которые, по его мнению, могли быть легко транспортироваться, при благоприятном исходе, по Дунаю и Черному морю. Он указал, что Югославия, вероятно, будет экспортировать табак и живой скот в Советский Союз. Британский дипломат поинтересовался дальнейшими шагами югославского правительства, но Смилянич уклонился от прямого ответа, указав, что югославская дипломатия в отношении СССР определилась с 1933 г., когда югославское правительство подписало пакт, определяющий агрессора, с советским правительством и правительствами других стран. Британцы считали, что соглашение о покупке советской нефти будет благоприятным для Великобритании и ее военных усилий, если количество советской нефти, поставленной в Югославию, сократит общую квоту, поставляемую в Германию Советским Союзом. По хлопку ситуация была менее благоприятной. В принципе, британское соглашение с Югославией о непредвиденных обстоятельствах импорта хлопка не помешало Югославии закупать хлопок в Советском Союзе. Они рассматривали возможность включения всего будущего экспорта советского хлопка в Югославию в общую квоту на импорт хлопка, установленную для каждого квартала.

По оценкам британской дипломатии, югославское правительство сделало решительный шаг, выходящий за рамки экономического значения, поскольку торговля будет ограничена, поскольку экспорт Советского Союза должен покрываться в эту страну за счет Югославии. Они усмотрели главное значение начатых экономических переговоров в том, что четко открылась перспектива установления дипломатических отношений и отказа от политики искусственного поддержания отношений с представителем царской России из числа русской эмиграции все еще значилось в дипломатическом списке. Было подсчитано, что такой шаг югославского правительства вызовет большую симпатию общественности. Аналогичный разговор у помощника министра Смилянича был с французским представителем в Белграде[161].

В последующие дни посол Великобритании в Белграде Кэмпбелл сообщил своему министерству, что он получил подробную информацию от принца Пола, что контакты с советской стороной были установлены через югославских и советских представителей в Анкаре, и что Москва с энтузиазмом поддержала эту инициативу. По словам Кэмпбелла, принц Пол сказал, что он решил пойти на такой шаг после того, как оценил, что такой шаг вызовет чувство неуверенности в Италии, потому что две страны резко рассчитывали с антибольшевистскими убеждениями принца Павла и твердо рассчитывали, что он не хотел сближения с Советским Союзом. Принц Павел отметил, что торговые переговоры с Советским Союзом могут привести к установлению дипломатических отношений, но это не была его главная цель, а главная задача — держать Италию в напряжении. Он считал, что такой югославской политике благоприятствовало то обстоятельство, что Великобритания не вступала в острый конфликт с Советами по поводу Финляндии, потому что в этом случае пространство для маневра Югославии на дипломатическом поле будет значительно сужено или полностью ограничено в плане отношений с Советами[162].

Чинкар Маркович также рассказал о советско-югославских экономических переговорах с послом Великобритании в Белграде, который не скрывал своего удовлетворения открытием этого дипломатического канала. Югославский министр подчеркнул роль принца Павла в начале переговоров, когда подчеркнул, что он должен подняться над своими личными чувствами. Его интересовало отношение британского правительства к югославскому шагу. Он получил ответ, что Великобритания считает такой югославский акт полезным, особенно с точки зрения отношений с Италией. Чинкар Маркович отметил, что при принятии решения о начале переговоров была учтена реакция Италии и Германии. Он не упустил возможность подчеркнуть, что экономические переговоры будут вестись с особой осторожностью и приведут к установлению дипломатических отношений между Югославией и Советским Союзом[163].

Посол Югославии в Лондоне Иван Субботич 18 апреля по поручению югославского правительства проинформировал заместителя госсекретаря Батлера о намерении югославской стороны начать экономические и финансовые переговоры с представителями советского правительства. Он проинформировал британскую сторону, что основной целью начала переговоров является попытка правительства решить существующие проблемы с поставками необходимого сырья, а также определение персонального состава делегации. Он сказал, что глава делегации Джорджевич придерживался консервативных принципов. Тем самым он, вероятно, хотел создать у своего собеседника впечатление, что югославское правительство осталось на своих старых антибольшевистских позициях и постулатах сохранения нейтралитета в существующем конфликте.

Британский дипломат допросил Субботича, но не стал комментировать полученную информацию[164]. Британцы весьма скептически отнеслись к результатам советско-югославских торговых переговоров. Они не были уверены, что это приведет к возобновлению дипломатических отношений. По их оценкам, решение начать торговые переговоры было популярным, но по неправильным причинам, потому что считалось, что они были инициированы исключительно для того, чтобы навредить Италии. Было подсчитано, что Италия не допустит ни более сильного проникновения Советского Союза, ни распространения советской пропаганды. Более того, некоторые югославские чиновники внешней торговли не ожидали, что соглашение будет заключено и что переговоры будут носить разведывательный характер до того, как соглашение будет заключено. Подозревались, что Советы будут поставлять нефть в Югославию, потому что они не хотели поставлять ее и американским компаниям, а что касается советских требований на югославские поставки свинца и меди, это была советская манипуляция, потому что у них самих было достаточное количество этой нефти, металлы[165].

Сразу после отъезда югославской торговой делегации в Москву посол СССР в Венгрии Шаронов встретился с министром торговли и промышленности Югославии Иваном Андресом во время открытия выставки. По этому поводу Андрес заверил советского дипломата, что настоящим инициатором переговоров был принц Павел, который, несмотря на крайне негативное отношение к вопросу переговоров с Советами, теперь позвонил министру Андресу и распорядился начать переговоры с Советским Союзом. Андрес сказал, что якобы он намеревался приехать в Москву лично, но князь Павел считал, что из-за отсутствия регулярных дипломатических отношений делегацию должен возглавить бывший министр, а не действующий. Югославский представитель сказал, что начало торговых переговоров с Советским Союзом было очень хорошо встречено общественностью, которая особенно приветствовала возвращение Советского Союза к политике панславизма[166].

Немецкая дипломатия отреагировала на объявление об отъезде югославской торговой делегации в Москву через своего посла в Анкаре фон Папена, который письменно поздравил советского посла с этим шагом, приветствуя принятые меры. Он оценил, что этот шаг будет способствовать сохранению мира на Балканах. Терентьев проинформировал об этом Шуменковича, подчеркнув, что у него сложилось впечатление, что Папен ранее не был поставлен в известность о югославско-советских переговорах [167].

По предложению Шуменковича Чинкар Маркович отдал распоряжение послу Югославии в Анкаре официально поблагодарить своего коллегу и выразить удовлетворение югославского правительства началом торговых переговоров. Также требовалось проинформировать советское правительство о том, что этот шаг первых официальных переговоров между представителями двух стран был тепло встречен общественностью. Чинкар Маркович особенно поблагодарил посла Шуменковича за усилия, направленные на то, чтобы весь переговорный процесс оставался полностью конфиденциальным, что имело особое значение для правительства Югославии[168].

Терентьев также поблагодарил своего югославского коллегу и главу югославской дипломатии[169]. В последующий период Советы через Терентьева выразили свое удовлетворение началом переговоров и тем, как они проходили, открыто ожидая их благоприятного исхода[170].

Начало переговоров в Москве. Ограничения и стимулы

Переговоры в Москве шли в пользу югославских интересов. 8 мая 1940 г. членов югославской делегации принял нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, который очень тепло и ласково отнесся к югославским представителям. Милорад Джорджевич выразил удовлетворение тем, что переговоры идут благоприятно и приближаются к своему успешному завершению. В самом начале Молотов выразил сожаление, что этого не произошло раньше, но добавил, что нужно смотреть не в прошлое, а в будущее.

В свою очередь присутствовавший на встрече нарком внешней торговли Анастас Микоян добавил, что переговоры идут хорошо. Джорджевич использовал возможность, чтобы открыть вопрос о возможной пропагандистской деятельности советских миссий, как об одном из самых деликатных вопросов взаимоотношений, на что Молотов ответил, что югославская сторона может сохранять спокойствие и что он лично гарантирует, что советское торговое представительство не будет участвовать ни в каком качестве в большевистской пропаганде и что оно будет заниматься исключительно своим основным делом, что особенно положительно было оценено югославской стороной [171].

Одним из ключевых пунктов переговоров был вопрос о возможных политических действиях обеих торговых миссий, особенно советской в Белграде, чего югославская сторона крайне опасалась из-за возможных внутриполитических последствий, связанных с возможной поддержкой югославских коммунистов.

Милорад Джорджевич настаивал на первоначальном проекте соглашения, который был составлен югославской стороной и в котором была позиция, согласно которой обе торговые миссии будут обязаны заниматься исключительно торгово-экономическими делами, т. е. воздерживаться от каких-либо действий, не определенных дополнительным протоколом. Он открыто заявил, что югославская сторона имела в виду возможные политические и пропагандистские действия обеих сторон.

Джорджевич объяснил такую позицию югославским желанием, чтобы обе миссии занимались своими делами на основе взаимного доверия и лояльности, в которых проходят югославско-советские переговоры. Он настаивал на этом, чтобы избежать ситуации, при которой частная деятельность представителей представительства может затруднить выполнение заключенных договоренностей. Он указал, что в каждой стране есть внутренний режим, который не должен интересовать другую сторону. Поэтому он считает, что включение такого рода фразы в текст соглашения послужит указанной цели.

Анастас Микоян отреагировал решительно, заявив, что упомянутая югославская просьба считается анахронизмом и что ее нельзя найти в соглашениях, заключенных за последние 20 лет, за исключением соглашений с Великобританией и США, правительства которых имели определенные опасения и настаивали на наличии такого пункта в тексте договора. Он заявил, что советские и торгово-политические представители никогда и нигде не занимались пропагандой и, соответственно, не имели таких намерений в случае с Югославией. По его словам, это было бы совершенно неуместно, поскольку такая оговорка о возможных политических действиях торговых представительств противоречила бы первой части соглашения, в которой говорится о дружбе между двумя странами.

Милорад Джорджевич ответил, что он также считает, что положение такого типа было бы анахроничным и что Советы не должны были включать его в соглашение, не имеющего политического характера, но он попросил советскую сторону понять это как политическое и даже психологическое восприятие Советского Союза в югославской среде. Она не такая, как в других странах, особенно в Великобритании.

Как он сам сказал, он не хотел судить заранее, но уверен, что будущий советский торговый представитель в Югославии будет иметь особый статус и он будет принят не только формально, но и с уважением с учетом всех традиций и исторических уз, «всем сердцем, не как друг, а как брат»[172].

Далее он сказал, что в данных условиях, конечно, было бы нежелательно, чтобы кто-то из оппозиционных политических сил подошел к торговому представителю и начал с ним переговоры на политические темы, не имеющие ничего общего с торговлей, что поставило бы его в затруднительное и неловкое положение. Поэтому он предложил, чтобы в случае несогласия советской стороны с данным предложением состоялся обмен официальными письмами, в которых было бы указано, что конкретно обсуждали Микоян и Джорджевич в связи с возможной пропагандистской деятельностью торговых представителей. Если обмен письмами не будет подходящей формой для советской стороны, он предложил бы подписать главам делегаций соответствующий меморандум [173].

Микоян напомнил, что такое предложение противоречит упоминанию о взаимной дружбе, которое фигурирует во вступительной части текста соглашения. Он указал, что глава югославской стороны искал определенную форму, но что он, как опытный переговорщик, не принял требования, связанные с запретом политической пропаганды в текстах соглашений, которые касаются вопросов импорта и экспорта. Он не видит необходимости в данных требованиях. В заключении Микоян заявил, что этот вопрос выходит за рамки его компетенции и что он не может дать ответ, не посоветовавшись со своим правительством. Он вновь повторил, что Советский Союз имеет большое количество торговых представителей и что никто из них не занимается политической пропагандой, а также, в случае с Югославией, они намерены установить исключительно дружественные отношения. Если югославская сторона настаивает на этом вопросе, он предложил обсудить его на следующей встрече. Джорджевич поблагодарил Микояна, заявив, что вернется к этому вопросу на очередном заседании[174].

В дальнейшем, уже сам Молотов, во время встречи 8 мая, интересовался внутриполитической ситуацией в Югославии, подчеркивая, что это сложное государство, и выразил пожелание, чтобы все части югославского королевства были максимально представлены в экономических отношениях с Советским Союзом. Он также упомянул, что как председатель Совета Народных Комиссаров СССР, готов удовлетворить и другие пожелания Югославии, если таковые имеются[175].

Молотов, очевидно, имел в виду недавнее соглашение Цветковича-Мачека о создании Бановины[176] в Хорватии, противоречивую советскую политику в отношении национального вопроса в Югославии, а также и намерение, что в ближайшем будущем торговые отношения могли бы перерасти в более тесные политические контакты[177].

Милорад Джорджевич рассказал о незначительных проблемах, которые возникли в ходе переговоров. Он отметил, что югославское правительство не могло полностью ответить на советские требования о поставках руды, поскольку югославское производство было задействовано для нужд других стран и внутренних потребностей, что югославским сельскохозяйственным производством пренебрегали, и что Югославия могла предложить СССР продукцию животноводства[178].

За замечаниями Молотова последовал член делегации Рудольф Бичанич, который использовал возможность лично продвигать и представлять политику Хорватской крестьянской партии, подчеркивая заслуги Степана Радича и его положительное отношение к Советам. На Балканах особые усилия следует приложить для установления хороших отношений с Болгарией.

Молотов считал, что две славянские страны должны углублять свои связи, а Джорджевич защищал югославскую позицию и решимость создать вместе с Болгарией оборонительный блок с целью защиты общих интересов. Молотов интересовался также, кого тот считает более опасной для югославских интересов — Италию или Германию. Ему ответили, что это, безусловно, Италия и что Югославия полна решимости сохранять позицию своего вооруженного нейтралитета, но не любой ценой как для своих собственных нужд, так и нужд стран Балтии, с которыми у них есть отдельные соглашения о военной помощи.

Молотов использовал представившуюся возможность, чтобы поговорить о советских военных и экономических успехах, подчеркнув, что Советы не имели никаких обязательств перед кем-либо, что должно было стать своего рода намеком, что Советы намерены проводить полностью независимую политику в отношении Югославии и Балкан[179].

Пока в Москве шли переговоры двух торговых делегаций, итальянский посол проинформировал свое министерство о приеме югославской делегации Молотовым. Он сообщил, что информация Radio London о нахождении в Москве югославской военной делегации вызвала замешательство в дипломатическом корпусе. Он считал, что первые экономические переговоры переросли в переговоры политического характера. И он, и его немецкий коллега проявили большой интерес к самим переговорам, но были разочарованы отсутствием проверенной и достоверной о них информации[180]. Это явно говорило как о замешательстве, так и о любопытстве, царившем как среди стран Оси, так и среди союзников по поводу истинных целей югославско-советских торговых переговоров.

Милорада Джорджевича явно успокоило оказанное им давление из Белграда, которое выразилось в требовании, чтобы советская сторона твердо пообещала, что ее торговая миссия не будет заниматься политической пропагандой в Белграде[181]. Он попросил советских гарантий, что их торговое представительство в Белграде не выйдет за рамки, определенные дополнительным протоколом о представительствах. Он также заявил, что между югославской и советской сторонами нет принципиальных разногласий по этому вопросу, но попросил найти соответствующую форму, которая удовлетворила бы Белград.

Было выражено полное понимание отказа Микояна от включения такой формулировки в дополнительный протокол. Джорджевич предложил, чтобы для удовлетворения просьбы официального Белграда была добавлена запись в памятной записке, в которой были бы отражены результаты переговоров по этой проблеме между членами двух делегаций. Он заявил, что ими такая запись уже была сделана и что с разрешения Микояна она может быть представлена ему на рассмотрение немедленно.

Микоян ответил, что он сможет высказать свою позицию только после того, как ознакомится с содержанием упомянутой записки. Джорджевич утверждал, что он хотел только прочитать содержание записки, что важно для него лично, особенно из-за отчета, который он представит в Белграде, что он получил соответствующие заверения в Москве, что не будет причин для такого рода опасений в будущем. Поскольку Микоян настаивал на своем желании ознакомиться с текстом записки, она была передана ему на французском языке[182].

В ходе дальнейшей беседы Джорджевич рассказал о проблеме строительства будущего советского торгового представительства в Белграде. Он сообщил Микояну, что телеграфировал в Белград и получил ответ о том, что югославское правительство готово решить этот вопрос, но, по его мнению, проблема выходит за рамки мандата югославской торговой делегации в Москве и что ее члены не были компетентны в этом вопросе. Поскольку югославская сторона считала указанную проблему чисто технической, была отмечена ее дискуссионная сторона, которую следует рассмотреть подробно, и по этой причине югославская делегация в Москве сочла себя некомпетентной для ведения переговоров по этой проблеме.

Милорад Джорджевич предложил отложить решение этой проблемы, то есть решить вопрос только после прибытия советской торговой делегации в Белград или, если это было бы возможно, раньше. Он просил советскую сторону принять заверения югославского правительства в том, что оно готово решить указанную проблему. Джорджевич думал, что по возвращении в Белград у него будет возможность напрямую сообщить об атмосфере, в которой проходили переговоры в Москве, а также о своих личных впечатлениях, которые, по его глубокому убеждению, повлияли бы на положительное решение вопроса.

Микояна явно не удовлетворили результаты переговоров, поэтому он открыто спросил, выразив удивление трудностями, которые могут возникнуть в дальнейшем по поводу возвращения собственности, принадлежащей Советскому Союзу[183].

Джорджевич не позволил себя сбить с толку и заявил, что ему не до конца понятно, что имел в виду официальный Белград, говоря о технических проблемах, но что он готов их решить. Он предположил, что в здание торгпредства были внесены определенные улучшения, а также что бы оно было расположено в центре города и отремонтировано. Но это все еще было только в его предположениях.

Микоян ответил, что даже представить себе не может, что советский представитель в Белграде будет жить в гостинице, а не в здании, принадлежащем Советскому Союзу, с чем согласился Джорджевич. Микоян настоял на решении данного вопроса в ходе следующей встречи[184].

В процессе дальнейших переговоров Микоян сообщил Джорджевичу, что он проинформировал Молотова о предыдущих переговорах по спискам товаров и ожидает югославских предложений по этому вопросу.

Джорджевич выступал за расширение существующего списка планируемой торговли и возможность югославских закупок необходимых товаров в Советском Союзе без конкретных определений типов необходимых товаров.

Он предложил, чтобы в порядке обмена официальными письмами между ним и наркомом внешней торговли было предусмотрено, что если югославская сторона хочет закупить в Советском Союзе большее количество товаров, чем указано в межгосударственном соглашении, она может напрямую обратиться к Советскому Союзу. При этом данные товары будут оплачиваться без клиринга, то есть в иностранной валюте. Микоян согласился с таким предложением.

Джорджевич обязался отправить Микояну соответствующее письмо в течение этого или следующего дня. Он предположил, что в письме должно содержаться обязательство о том, что Югославия, если у нее есть большое количество меди, в которых советская сторона не заинтересована, могла бы свободно избавляться от нее, и что, если Советы захотят дополнительные поставки, это количество меди может быть оплачено дополнительно. Микоян согласился и с этой просьбой [185].

Таким образом, было решено, что объемы товаров, указанные в списках, будут оплачиваться на основе клиринга и что поставки более крупных контингентов, чем согласовано, будут основываться на обмене соответствующими письмами.

В соответствии с достигнутой договоренностью, Милорад Джорджевич в тот же день направил Анастасу Микояну письмо, в котором сообщил, что югославская сторона оставляет за собой право делать срочные покупки в Советском Союзе в случае необходимости. Объемы, предусмотренные достигнутым соглашением об условиях оплаты дополнительных потребностей, будут оплачиваться в свободной иностранной валюте — долларах США, как и в случае дополнительных поставок новых объемов товаров, определенных в приложении к основному торговому соглашению.

Таким образом, у югославской стороны оставалось пространство для маневра, чтобы иметь возможность совершать необходимые закупки необходимых товаров в Советском Союзе в случае крайней необходимости в соответствии со своими собственными финансовыми возможностями^1.

Достижение соглашения

Милорад Джорджевич 11 мая снова наедине встретился с Анастасом Микояном, который полностью согласился с требованиями Югославии, связанными с обязательством СССР воздерживаться от политической пропаганды через будущее торговое представительство[186][187].

Осознавая важность будущего соглашения для установления дипломатических отношений и стабилизации советского присутствия на Балканах, Советы решили удовлетворить требования Югославии. По этому поводу Микоян сказал Джорджевичу, что он ознакомлен с текстом югославской записки, которую глава югославской делегации намерен направить в Белград о переговорах по предотвращению возможной политической пропаганды торговых миссий, и сказал, что текст записки соответствует к тому, о чем они говорили ранее. Джорджевич указал, что сделал это, чтобы выразить свою лояльность Советскому Союзу, на что Микоян ответил, что это чисто югославское, а не советское дело[188]. Он проинформировал югославского главу делегации, что составил два списка товаров в соответствии с пожеланиями Югославии. Что касается списка советских поставок в Югославию, то в него были внесены лишь незначительные изменения, но он оставил югославской стороне возможность начать переговоры по этому вопросу, если она хочет дальнейших исправлений.

С другой стороны, в перечень товаров, предназначенных для ввоза из Югославии в Советский Союз, советская сторона внесла более серьезные изменения. Импорт мяса был полностью исключен, но Советы настаивали на увеличении поставок меди. Микоян оставил югославской стороне возможность компенсировать разницу поставками свинца и цинка в случае невозможности поставки меди в больших количествах.

После ознакомления с советским предложением Милорад Джорджевич попросил Микояна и его помощников дополнительно изучить советские списки и встретиться в тот же день для уточнения текста соглашения[189]. Оба согласились с необходимостью скорейшего завершения переговоров и заключения договора.

Свою поспешность Джорджевич оправдывал обострением международной обстановки, поэтому он хотел как можно скорее вернуться в Белград. Видимо, имея в виду начало нападения Германии на Францию, он говорил о возможных действиях Италии против Югославии. Джорджевич поблагодарил Микояна за возможность в тот же вечер завершить работу по заключению межгосударственного соглашения[190].

Микоян проинформировал Джорджевича, что он разговаривал с Молотовым о возможности увеличения общего обмена сверх квот, предусмотренных согласованным соглашением о платежных операциях, Молотов с этим согласен и ожидает конкретного югославского предложения. Джорджевич с готовностью ответил, что Югославия посредством специального обмена письмами могла бы взять на себя обязательство импортировать более крупные объемы товаров на условиях, предусмотренных соглашением о платежах[191]. Микоян с этим в принципе согласился.

Что касается возможных поставок советских военных материалов в Югославию, то есть бензина, керосина, авиационных двигателей, шин, самолетов и противотанковых средств, о которых говорилось в ходе предыдущих переговоров, Микоян сказал, что Советы производят военные материалы для себя и стран Балтии с которыми у них есть действующие соглашения о дружбе и ненападении, а также исполняют обязательства перед Болгарией, с которой у них есть дипломатические отношения. Несмотря на то, что Югославия не принадлежит ни к одной из этих двух категорий стран, они готовы доставить необходимое вооружение и военную технику [192].

Микоян также попросил, чтобы вопрос о размещении советского торгового представительства в Белграде был решен как можно скорее, до приезда советского представителя в Белград, чтобы он не был вынужден останавливаться в гостинице, которая создала бы неблагоприятное впечатление. Джорджевич согласился с этим и пообещал полную помощь и поддержку со стороны правительства Югославии[193].

Микоян согласился с более ранним предложением Джорджевича о том, чтобы вопрос о размещении советского торгового представительства в Белграде был решен после возвращения Джорджевича в Белград. Он выразил полную уверенность в намерениях югославского правительства, а также в личных заверениях Джорджевича. Он рассчитывал, что вопрос будет решен не позднее следующего месяца[194].

В свою очередь Джорджевич твердо заверил Микояна, что вопрос будет решен в течение месяца. Видимо, действуя с позиции руководства Советского государства, Микоян был чрезвычайно уступчивым по отношению к югославским требованиям, пытаясь создать в югославском собеседнике впечатление полной открытости и понимания югославских нужд и требований.

Таким образом, советские усилия были выражены с целью поощрения югославской дипломатии на пути более открытого подхода к Советскому Союзу. В этот же день были подписаны соглашение о торговых отношениях и морском судоходстве, а также дополнительный протокол к нему.

Само торговое соглашение с Советским Союзом представляло собой определенное отклонение от прежних югославских внешнеторговых соглашений. Помимо обобщенных формулировок, характерных для тогдашних международных экономических отношений, соглашение содержало положения, выходящие за рамки необходимости регулирования взаимных экономических отношений, и рассматривало межгосударственные торговые отношения как своего рода замену отсутствию регулярных дипломатических отношений. Ожидалось, что в случае установления дипломатических отношений между двумя странами торговые представительства утратят эту функцию. Таким образом была создана подходящая основа для установления регулярных каналов дипломатической связи.

Что касается требований Югославии о советских поставках оружия и военной техники, Микоян ответил на настойчивые просьбы Джорджевича о том, чтобы Советский Союз мог бы поставлять истребители и бомбардировщики, а также другое вооружение и военную технику странам, с которыми он заключил соглашения о взаимопомощи, и странам с который имел официальные дипломатические отношения, например, с Болгарией. В этом смысле он заявил, что в будущем Советский Союз может поставлять необходимое вооружение и военную технику в Югославию.

Джорджевич, со своей стороны, не скрывал своего удовлетворения заявлением Микояна, заявив, что югославское правительство было бы особенно признательно за такое заявление советского правительства[195].

Намек Микояна на то, что советская сторона поставляет оружие либо странам, с которыми она поддерживает регулярные дипломатические отношения, либо своим союзникам, была четким сигналом для югославской стороны о том, что она может надеяться на поставки военной техники только в том случае, если югославско-советские отношения будут развиваться и установятся официальные дипломатические отношения.

В тот же день Джорджевич и Микоян снова встретились. Беседа началась с высказывания впечатлений Джорджевича, связанных с посещением автозавода имени Сталина. Он сказал, что из-за нехватки времени не смог посетить все запланированные ранее заводы. Экскурсия по фабрике и дому культуры, по его собственному признанию, произвела сильное впечатление.

Микоян сообщил, что в ближайшее время заработают заводы по производству малолитражных автомобилей. Джорджевич заметил, что малолитражные автомобили вызовут значительный интерес, поскольку Югославия сталкивается с большой нехваткой бензина.

Микоян придерживался позиции, согласно которой, в случае поставок в Советский Союз больших объемов меди и цветных металлов, Югославия могла рассчитывать на советские поставки бензина в соответствии с ее увеличившимися поставками металлов в Советский Союз[196].

Затем стороны перешли к уточнению содержания списков товаров. При составлении товарных списков обе стороны согласились установить для обеих стран сумму в один миллион долларов. Милорад Джорджевич не согласился с советской просьбой о поставке меди на сумму 550 000 долларов. Он считал, что Югославия не сможет выполнить обязательства такого рода как из-за внутренних потребностей, так и из-за обязательств, которые она уже приняла на себя в отношении других стран, закупивших у нее медную руду. Вот почему он предложил сократить общую сумму до поставки меди на сумму 450 000 долларов, а на оставшиеся 100 000 долларов Югославия намеревалась поставить цинковые и свинцовые концентраты на сумму 50 000 долларов и увеличить поставки бокситов на оставшиеся 50 000 долларов.

В то же время Джорджевич подчеркнул, что Югославия позаботится и о том, чтобы в будущем, как только представится такая возможность, увеличить поставки меди в Советский Союз.

Отвечая на предложение Джорджевича, Микоян рекомендовал увеличить югославские поставки свинца и цинкового концентрата до 80 000 долларов, а поставки бокситов снизить до 20 000 долларов. Джорджевич согласился с его мнением[197]. Он поднял вопрос о будущих поставках большего количества советского бензина в Югославию.

Микоян в принципе принял предложение о пересмотре объемов экспорта советского бензина, который может поставляться в Югославию, подчеркнув, что эти количества могут быть увеличены за счет других товаров, не выходя из установленного общего объема взаимной торговли. Обе стороны согласились с тем, что список товаров, предназначенных для советских поставок в Югославию, будет скорректирован с учетом поставок советского бензина на сумму 100 000 долларов за счет снижения стоимости сельскохозяйственной техники на 50 000 долларов и сокращения статьи, называемой «прочие товары» на аналогичную сумму.

Другие югославские предложения также были приняты Анастасом Микояном[198]. Соответствующие соглашения были заключены в полночь того же дня, что положило конец югославско-советским торговым переговорам как первого шага к установлению официальных дипломатических отношений[199].

Согласие и изменения в международной обстановке

Обнародование информации об установлении торговых связей между Югославией и Советским Союзом вызвало соответствующую реакцию заинтересованных стран. Болгария выразила особую заинтересованность в том, чтобы приветствовать такой шаг двух правительств. Было подсчитано, что такое соглашение позволит Югославии, а также Болгарии поставлять на советский рынок необходимое сырье. Считалось, что установление экономических связей также приведет к урегулированию спорных политических вопросов.

В Анкаре не упустили возможность выразить особое удовлетворение тем фактом, что Болгария сделала такой шаг, и выражалась уверенность, что, как и в случае с Болгарией, это укрепит чувство безопасности в стране [200].

Германия также проявила большой интерес к ходу и результатам советско-югославских переговоров. Посол Германии в Советском Союзе Шуленбург попытался сам узнать от советских руководителей о характере и содержании переговоров. От Молотова он получил относительно краткий ответ, что это были классические экономические переговоры и с советской стороны за них отвечал Микоян. Он заявил, что экономические переговоры завершатся подписанием торгового соглашения, основанного на клиринге товаров ограниченного размера[201].

В разговоре с Молотовым, состоявшимся ю мая, германский посол попытался получить информацию о новых моментах самих переговоров. Молотов сказал, что у югославской стороны есть четкая приверженность установлению дипломатических отношений. Что касается самих торговых переговоров, он отметил, что они протекают нормально, и что, по его мнению, внутренний консенсус по всем значимым факторам еще не достигнут, поэтому Советы не будут принуждать их к соглашению[202].

Сразу после заключения советско-югославского соглашения представитель Италии в Москве проинформировал свое министерство об этом. Он считал, что положения соглашения было очень трудно реализовать и что обе стороны осознавали, что оно имело в первую очередь политическое значение и что как таковое было введением в установление официальных дипломатических контактов между. Он оценил, что советское правительство с особым удовольствием восприняло югославскую инициативу как доказательство растущего советского влияния на Балканах. По его словам, Советский Союз особенно хотел восстановить свое влияние в крупнейшей славянской стране данного региона видя в ней базу для дальнейшего расширения там своего влияния[203].

Перспективы военных поставок в Югославию

Отъезд югославской торговой делегации в Москву вызвал различного рода спекуляции у заинтересованной части европейской общественности, а также в дипломатических кругах. В дополнение к единодушной оценке того, что это введение в установление дипломатических отношений, было сказано, что одной из основных целей переговоров было установление военно-технического сотрудничества, то есть усилия Югославии по обеспечению необходимого количества пропавших без вести, вооружение и военная техника для своих вооруженных сил[204].

Опасаясь, что такие слухи могут поставить под угрозу нейтральную позицию Югославии, министр Чинкар Маркович распорядился дипломатическим представителям Югославии решительно опровергнуть такие слухи и отрицать отправку югославской военной делегации в Москву, подчеркнув, что торговые переговоры с Советским Союзом идут хорошо[205].

Невозможно точно определить, были ли предположения о возможных военных требованиях Югославии от Советского Союза вызваны оценкой того, что такой шаг может последовать, или такая информация была «утечкой» или преднамеренно разглашена югославскими военными и дипломатическими кругами. На переговорах в Москве был затронут и вопрос о возможных советских военных поставок Югославии. В связи с этим Чинкар-Маркович попросил посла Шуменковича уточнить через советское посольство в Анкаре, может ли Советский Союз поставить в Югославию 50–100 истребителей, 100 разведывательных самолетов, тяжелую артиллерию, средние и тяжелые танки, а также бензин и керосин, для авиации [206]. В контактах с британским военно-воздушным атташе в Белграде новый помощник командующего югославскими ВВС генерал Боривое Миркович не скрывал своей убежденности в том, что пропавшие современные истребители могут быть закуплены только в Советском Союзе, и его усилия по обеспечению как можно больше истребителей. Он не был уверен, дадут ли югославские усилия в этой области желаемый результат, но он полагал, что есть хорошие перспективы для достижения соглашения о поставках советских истребителей в Югославию[207].

По свидетельству генерала Джорджа Лукича, тогдашнего второго помощника министра армии и флота, югославское военное руководство начало задумываться о возможных военных закупках в Советском Союзе еще в 1939 г., когда политический кризис на европейской территории резко обострился. Учитывая потребность в современных материалах и нехватку материальных ресурсов для реализации срочных закупок (по стоимости порядка трех-четырех годовых государственных бюджетов) в очень короткие сроки, создание специального фонда, через который обеспечивалось получение части необходимых средств, и решение было принято. Поскольку югославская экономика была связана с Германией и Италией, а также с чешскими заводами, находившимися под контролем Германии, большая часть закупок осуществлялась в этих странах. Что касается поставок из союзных стран, то дела шли очень плохо. Французская сторона дала отрицательный ответ, объяснив, что все возможности французской промышленности ориентированы на удовлетворение потребностей своих вооруженных сил, в то время как британцы пообещали ссуду для удовлетворения части югославских авиационных, медицинских и инженерных потребностей, а также по доставке необходимых ей шин.

Американская военная промышленность работала на нужды своей армии, в то время как частные заводы не занимались военным производством, то есть смогли перейти на массовое военное производство только после года конкретных приготовлений. Поскольку американская государственная политика строго следовала провозглашенной линии нейтралитета в существующем конфликте, покупатель оружия и военной техники должен был заплатить золотом и доставить в Европу за свой счет, то есть на свой страх и риск. Единственно возможным вариантом было положиться на Советский Союз, с которым не было пока официальных отношений[208].

По воспоминаниям генерала Лукича, «он почувствовал, что пора установить дипломатические отношения, поэтому мы и туда обратились за помощью» [209]. Помимо безотлагательности ситуации и необходимости удовлетворения военных потребностей, такая решимость была подкреплена убеждением большей части политической, военной, экономической и интеллектуальной элиты окончательно урегулировать отношения с Советским Союзом и установить с ним дипломатические связи.

Несмотря на их отсутствие, югославское военное руководство располагало достоверной информацией о том, что Советский Союз создал мощную тяжелую промышленность и современно вооружил и экипировал свою многочисленную армию[210].

Таким образом, помимо текущих политических устремлений и традиционных связей, нынешние военные потребности стали одной из наиболее важных причин стремления Югославии установить официальные дипломатические отношения с Советским Союзом.

Ратификация и реализация достигнутых соглашений

Советское государственное информационное агентство ТАСС официально сообщило, что 11 мая 1940 г. в Москве было подписано торговое соглашение между представителями югославского и советского правительств, которое в 1940 и 1941 гг. предусматривало взаимный торговый обмен на уровне 176 миллионов югославских динаров. Было объявлено, что подписаны необходимые протоколы о создании торговых представительств, а также способы оплаты.

Согласно заявлению, Советский Союз намеревался импортировать медь, свинец, цинк, хлор, бокситы, медные концентраты и сало, в то время как Югославия — импортировать нефть и нефтепродукты, хлопок, сельскохозяйственную технику и ряд других товаров.

Общественность была проинформирована о том, что соглашение было подписано с югославской стороны Милорадом Джорджевичем и Савой Обрадовичем, а с советской — народным комиссаром внешней торговли Анастасом Микояном [211].

Достигнутая договоренность быстро стала реализовываться. Значительное количество хлопка было получено из Советского Союза, а Югославия, со своей стороны, начала поставки металлов[212].

Сразу после возвращения югославской торговой делегации в Белград Чинкар Маркович попросил Шуменковича посетить своего советского коллегу Терентьева и от лица югославского правительства выразил удовлетворение достигнутым соглашением, а также высказать благодарность за помощь и содействие, оказанные югославской делегации, особенно Микояну и Молотову.

Ему было предписано воспользоваться представившейся возможностью, чтобы сообщить советской стороне, что правительство Югославии немедленно приступит к процессу реализации достигнутого соглашения и оно хотело бы, чтобы посол Терентьев представлял советское правительство во время запланированной ратификации соглашения в Белграде.

Югославия должна начать урегулирование своих отношений с Болгарией, а это, по словам Чинкара Марковича, было трудно сделать, учитывая серьезные трудности, с которыми югославское правительство имело в общении с нынешним болгарским правительством. Поэтому они хотели, чтобы Терентьев приехал в Белград, чтобы вопрос можно было решить в ходе прямых контактов [213].

Вскоре пришел советский ответ. Советы сообщили югославскому правительству, что соглашение было одобрено и скоро начнется процесс его ратификации. Для обмена ратификационными грамотами Советы намеревались направить в Белград своего представителя в Софии Лаврентьева. Было подчеркнуто, что в сложившейся ситуации Терентьев не может покинуть турецкую столицу. С другой стороны, югославская дипломатия считала объявленное прибытие Лаврентьева очень важным, особенно с точки зрения югославско-болгарских отношений и советских усилий по улучшению отношений между двумя балканскими государствами, о чем сам Терентьев сказал Шуменковичу[214].

На такое решение также повлияла информация, которую югославская дипломатия получила через своих представителей в Париже, о том, что Молотов заявил, что Советы не допустят исчезновения двух последних славянских стран с политической карты Европы [215].

Югославскую сторону особенно воодушевило заявление советского посла в Анкаре, сделанное послу Шуменковичу о том, что Советский Союз привержен сохранению как нейтралитета, так и нынешней ситуации на Балканах, и что Советы были готовы использовать свою армию не только для того, чтобы обезопасить свои границы в районах, где на карту поставлены их интересы. Он добавил, что существующие договорные отношения с Германией дают им возможность влиять там, где им нужно, чтобы сохранить мир и существующие границы на Балканах[216].

Стремясь ускорить процесс легализации югославско-советского соглашения в ожидании прибытия Лаврентьева в Белград, югославское правительство 25 мая приняло специальный указ об экономических соглашениях с Советским Союзом, о котором Советский Союз был проинформирован через посла Терентьева[217].

Реакция заинтересованных международных кругов на известие о подписании югославско-советского торгового соглашения была неоднозначной. Французы получили первые известия о намерениях югославского правительства начать такой диалог с Советами с большим недоверием, подчеркнув, что этот шаг был сделан на фоне сближения между Москвой, Римом и Берлином. На такую позицию французов повлияли также первоначальные положительные отзывы немецкой и итальянской прессы о югославско-советских переговорах. Позиция французов начала меняться только тогда, когда немцы выразили свои оговорки, а итальянцы полностью остались недовольны югославско-советскими переговорами. Итальянские дипломаты в Париже не скрывали такого отношения, открыто опасаясь, что это приведет к установлению дипломатических отношений и усилению советского влияния на Балканах. Только тогда официальные французские круги приветствовали соглашение между Югославией и Советским Союзом[218].

Подписание торгового соглашения в Москве не только успешно завершило экономические переговоры между Югославией и Советским Союзом, но и создало необходимые условия для дальнейшего расширения базы межгосударственных контактов и установления дипломатических отношений между двумя странами. Важным шагом в дальнейшем сближении стала объявленная ратификация подписанных соглашений, которая была запланирована в Белграде в конце мая — начале июня 1940 г.

Для участия в церемонии ратификации договора Лаврентьев прибыл в Белград. В ходе переговоров с югославскими официальными лицами, состоявшимися после ратификации, он выразил живой интерес к внешнеполитической позиции Югославии, т. е. к ее нейтральной позиции в продолжающемся европейском конфликте, контактами с балканскими соседями и особенно к ее отношениям с Италией. Его особенно интересовали взгляды Югославии на роль великих держав на Балканах, политика Италии на Балканах и Средиземноморье, а также оценка политики Турции в регионе в случае конфликта в Средиземноморье. Что касается советской политики, Лаврентьев был крайне сдержан, повторяя только хорошо известные фразы о советской приверженности миру и желании сохранить мир и равновесие на Балканах. Он сказал только о советско-турецких и советско-болгарских отношениях, что они находятся на приемлемом уровне.

Вопреки ожиданиям югославских дипломатов, Лаврентьев не стал говорить о возможном векторе развития югославско-советских отношений, а также о вопросах, связанных с возможным возобновлением дипломатических отношений и проблемой выделения здания для советской торгового представительства. Он подчеркнул, что его миссия ограничивается исключительно обменом ратификационных грамот. Особенно оптимизм югославских хозяев вселило то, что переговоры прошли в исключительно благоприятной атмосфере[219].

В ходе переговоров югославская сторона также подняла вопрос о возможных советских военных поставках в Югославию, но Лаврентьев не хотел об этом говорить, поскольку не имел необходимых полномочий для ведения такого рода переговоров [220].

Лаврентьев 31 мая был принят югославским министром торговли и промышленности Иваном Андресом на ужине в его честь.

В своем выступлении Андрес отметил, что заключение торгового соглашения в Югославии было встречено с особой симпатией и что этот акт открывает новые перспективы для развития двусторонних экономических связей. Говоря о широких перспективах развития взаимного экономического обмена, он открыто говорил об усилиях Югославии по изменению структуры своей внешней торговли за счет сотрудничества с Советским Союзом, т. е. видеть в СССР не только поставщика нефти, сырья, материалов, хлопка, масла, железа, машин, промышленных товаров, а также а также покупателя югославских руд, промышленных товаров и сельскохозяйственной продукции.

Помимо экономического, он придал соглашению особое политическое звучание, напомнив об исторических, культурных и духовных связях между двумя народами. В заключении торгового соглашения он увидел залог прочной дружбы и сотрудничества между двумя странами и народами[221].

Лаврентьев тепло поблагодарил за радушный прием, подчеркнул важность восстановления экономических связей, но остался сдержанным в отношении дальнейшего развития двусторонних отношений[222].

Ранее, в тот же день, Лаврентьев был принят князем Павлом в ходе официальной аудиенции протокольного характера, хотя это не было предусмотрено программой визита. Князь Павел на хорошем русском языке сказал ему, что очень доволен тем, что начался процесс установления официальных отношений между Королевством Югославия и Советским Союзом. Он выразил надежду, что установление торговых связей стало лишь началом оформления дипломатических отношений[223].

Лаврентьев посетил Могилу Неизвестного героя, где возложил венок[224]. После банкета, протокольного рукопожатия и совместного фотографирования с премьер-министром Драгишей Цветкович, Лаврентьев возложил венок к могиле короля Александра.

Таким образом, советский эмиссар символически отдал дань уважения умершему югославскому правителю от имени своей страны, тем самым выразив уважение не только к трагически погибшему королю Александру, но и к Королевству Югославия в целом. Этот шаг дал югославской стороне понять, что Советский Союз уважает свой внутренний порядок и основы, на которых он держится как государство, и одновременно дал четкий сигнал своему руководству о том, что Советский Союз желает тесных и дружеских отношений с югославским королевством[225].

Визит Лаврентьева оставил очень благоприятное впечатление на югославских министров, особенно на вице-премьера Владко Мачека [226].

На следующий день после ратификации югославско-советского торгового соглашения, 1 июня 1940 г., доктор Рудольф Бичанич прочитал в Загребском Доме рабочих лекцию о своих впечатлениях от поездки в Советский Союз, в ходе которой похвалил советскую экономику и ее значение для югославского королевства, а также заявил и о неизбежной необходимости установления дипломатических отношений между двумя странами.

Несмотря на высказанные некоторые критические замечания, прежде всего в отношении уровня жизни советских граждан и о советской повседневной жизни, которую он увидел во время своего пребывания в Москве, Бичанич указал на сравнительные преимущества развития отношений с Советским Союзом, особенно на необходимость диверсифицировать структуру внешней торговли Югославии, которая долгое время находилась под доминирующим влиянием Германии и Италии[227].

Визит Лаврентьева в Белград вызвал широкий интерес общественности и дипломатических кругов, особенно Италии, как наиболее заинтересованной страны. Публикации в белградских ежедневных газетах «Время» и «Политика» о том, что Лаврентьев был срочно вызван в Москву. Сообщалось, что Советский Союз твердо привержен сохранению нынешней ситуации на Балканах, что Лаврентьев привезет в Москву предложения Югославии по налаживанию политического сотрудничества, вызвали противоречивую реакцию Италии.

Основываясь на доступных источниках, мы не можем однозначно сделать вывод, было ли это вопросом журналистских домыслов и изначального стремления к сенсационности или, что более вероятно, на наш взгляд, выражением потребности МИД Югославии послать сигнал итальянской стороне о том, что Югославия будет лояльна Советскому Союзу, таким образом, она хочет противостоять растущему итальянскому давлению в будущем.

Посол Италии в Белграде, явно расстроенный такой новостью, поспешил уточнить ее у помощника министра иностранных дел Милое Смилянич. Смилянич заверил, что это явный провал цензуры, задачей которой является предотвращение распространения новостей, исходящих не из официальных источников.

Он проинформировал итальянского дипломата, что в югославско-советских отношениях не было новых моментов и что в этом отношении ожидается только взаимное учреждение торговых делегаций. Он указал, что не думает, что приглашение Лаврентьева в Москву имело какое-либо отношение к Югославии, но что, согласно югославской информации, он и советский военный посланник в Софии были приглашены в Москву из-за существующего между ними конфликта. Он сообщил, что в ходе визита в Югославию были проведены протокольные переговоры и ратифицированы подписанные соглашения. По словам Смилянича, Советы высказали оговорки в отношении Югославии, поэтому он использовал возможность, чтобы выразить свое убеждение итальянскому посланнику, что, если не будет советской инициативы в этом направлении, он не пойдет дальше создания торговых представительств[228].

Смилянич не хотел раскрывать итальянскому собеседнику реальную ситуацию и перспективы югославско-советских отношений, но пытался вызвать у него замешательство и сомнения относительно итогов визита Лаврентьева в Белград.

Безусловно, возросший интерес Италии к последним советским шагам на Балканах был стимулирован новыми советско-итальянскими переговорами о демаркации зон влияния на Балканах и в районе Дуная, в ходе которых Молотов неоднократно выражал советское недовольство существующим англо-французским соглашением о взаимопомощи. В то время, когда Советский Союз настаивал на признании Италией советских интересов в Черном море с предложением Италии признать свое господство в Средиземном море, Югославия как балканское и адриатическое государство и, следовательно, средиземноморское государство, была чрезвычайно важна для обеих сторон. В связи с этим советская дипломатия предложила немецкой и итальянской сторонам трехстороннее соглашение по Балканско-Дунайскому региону и бассейну Черного моря, но Италия, очевидно не желая принимать на себя обязательства относительно будущего разграничения зон влияния, отказалась обсуждать вопросы, поднятые советской дипломатией[229].

Подводя итоги торговых переговоров между Югославией и Советским Союзом, британцы оценили, что короткий визит Лаврентьева в Белград вызвал особый интерес общественности и что посол был лично принят князем Павлом. Они также получили информацию о том, что советский посланник не вел переговоры политического характера [230]. По оценкам британской дипломатии, Югославия в ближайшем будущем столкнется с реальной ролью Советского Союза в юго-восточной части Европы. Было подсчитано, что правящие круги Югославии находились под влиянием антикоммунистических настроений, но в некотором абстрактном смысле они всегда считали, что у них есть помощь со стороны России, и что теперь они хотели бы превратить эту абстрактную защиту в реальную. Утверждалось, что торговые переговоры с Советским Союзом имеют не экономическое, а политическое значение и были начаты в то время, когда Югославия находилась под угрозой итальянской агрессии. Они твердо верили, что югославы рассматривали советское присутствие на Балканах не только как противовес итальянским и немецким интересам, но также как потенциальный источник поставок вооружений и военной техники.

Поэтому предполагалось, что югославское правительство возобновит дипломатические отношения с Советским Союзом как можно скорее. Что касается возможных направлений советской политики на Балканах, по оценкам британцев, Советы, если Турция присоединится к союзникам в войне против Италии, могут вмешаться в направлении ее сдерживания, чтобы сохранить баланс сил в Балканском регионе.

В случае нападения Италии на Грецию, Советы могли изолировать конфликт и предотвратить вмешательство Югославии и Греции. Для этой цели можно было использовать и болгар. Учитывая, что Югославия, которая, как считалось, была на стороне союзников, определенно могла в какой-то момент пожелать вмешаться в дела Болгарии, и в этом случае Советы могли занять позицию против нее и ее интересов[231].

Достигнутые договоренности о торговле и морском транспорте начали приносить результаты. Еще в начале июня судно «Ловчен», до этого работавшее на линии Сушак — Констанца, должно было продлить существующую линию и отправиться в Одессу. Таким образом будет восстановлено морское сообщение между двумя странами[232]. Советы приветствовали такой шаг Югославии и в следующие несколько дней дали свое согласие на создание новой судоходной линии, которая должна была соединить две страны в регулярном сообщении[233].

Итоги

Несмотря на обоюдное стремление к развитию взаимных экономических связей, торговые отношения между Югославским Королевством и Советским Союзом до начала апрельской войны были ограниченными. Хотя это не был крупномасштабный экономический обмен, югославский экспорт в СССР был значительно выше, чем советский экспорт в Югославию. В конце февраля 1941 г. Югославия экспортировала в Советский Союз экстракты для дубления кожи на сумму 207 500 долларов, ферросилиций на 64 900 долларов, цинк и свинец на 230 тысяч долларов, бокситы на 7 тысяч долларов, медь на 464 тысячи долларов, хмель на 201 тысячу долларов, свиные жиры, на 200 000 долларов, а также другие предметы на общую сумму 1 614 400 долларов.

В то же время текстильные отходы на сумму 12 100 долларов, парафин на 20 700 долларов, пленка на 12 100 долларов, асбест на 51 300 долларов, фармацевтические препараты на 20 500 долларов, хлопок на 600 тысяч долларов, сельскохозяйственная техника и инструменты на 8100 долларов были экспортированы из Югославии в Советский Союз. Всего на 724 000 долларов. Впоследствии для нужд Югославии был закуплен хлопок на 1 000 000 долларов, а также хлопковые отходы на сумму около 300 000 долларов [234].

Хотя этот экономический обмен был относительно скромным, он был важен для Югославии, поскольку таким образом ей удавалось производить большее количество хлопка, нехватка которого очень ощущалась на внутреннем рынке.

Югославско-советские экономические переговоры начались в условиях общей поляризации на европейской политической арене. Югославское правительство долгое время не решалось начать переговоры с Советским Союзом, опасаясь реакции как держав оси, так и западных союзников. Она решила сделать это в деликатный момент, когда ей угрожала опасность итальянского вторжения.

Причины начала торговых переговоров были многогранными и многоплановыми. С одной стороны, это было решение постепенно установить официальные отношения с Советским Союзом, что должно было привести к установлению дипломатических отношений из-за положительного исхода переговоров и, таким образом, послать Италии конкретный сигнал о том, что Югославия рассчитывает на рост.

Нехватка ключевого сырья, такого как нефть и хлопок, и невозможность их приобретения на мировом рынке подтолкнули Югославию к Советскому Союзу как крупного и значительного производителя этого сырья.

Помимо нехватки сырья, Югославию хронически мучила нехватка различного современного оружия и военной техники, которую она не могла закупить в Европе во время войны, поэтому в этом отношении, помимо Соединенных Штатов, Советский Союз казался подходящим партнером.

Достижение торгового соглашения с Советским Союзом открыло не только экономические перспективы для югославского королевства, но и определенную возможность нормализации общих отношений с Советским Союзом, которая последовала 24 июня 1940 г., что для нее, как для страны, находящейся под давлением Италии, Германии и других соседей, стремившихся к союзу с ними, означали открытие новых возможностей для советской помощи и защиты.

С советской точки зрения, это был ключевой шаг на пути к сближению с Югославией и усилению советского присутствия на Балканах, что имело решающее значение для них в ожидании великого исхода дипломатической игры, начатой соглашением с Германией в августе 1939 г.

* * *

Стоит отметить, что Анастас Микоян, как нарком внешней торговли СССР и главный переговорщик с советской стороны, сыграл ключевую роль в успешном завершении советско-югославских переговоров, приведших к расширению двусторонних контактов и установлению в 1941 г. официальных дипломатических отношений между СССР и Королевством Югославия.

Не менее важную роль ему предстояло сыграть и в нормализации двусторонних связей уже после прихода в 1944 г. к власти в Югославии коммунистических сил во главе с Иосином Броз Тито, а также после завершения развязанного Сталиным советско-югославского конфликта 1948–1953 гг.

А. С. Стыкалин

1.3. «У нашей партии и у братских партий есть тревога за судьбу Венгрии». А. И. Микоян и попытки урегулирования венгерского кризиса 1956 года[235]

Аннотация. На основе исторических источников, прежде всего архивных документов, рассмотрен один из ключевых эпизодов международной деятельности Анастаса Микояна, связанный с его попытками мирного урегулирования политического кризиса в Венгрии летом-осенью 1956 г. Проанализированы причины, по которым ему это не удалось сделать.

Ключевые слова: история холодной войны, Венгерский кризис 1956 года, международная деятельность Анастаса Микояна, XX съезд КПСС и его последствия, международные конфликты в XX веке.

XX съезд КПСС (14–25 февраля 1956 г.), состоявшееся на нем разоблачение Сталина в закрытом докладе Н. С. Хрущева, прочитанном в конце работы съезда, равно как провозглашение в отчетном докладе съезду новой программной установки о многообразии форм перехода к социализму, образовали ту новую систему ориентиров, в соответствии с которой лидерам восточноевропейских стран «народной демократии» предстояло откорректировать свою политическую практику. При всей непоследовательности в выявлении сущности сталинизма решения съезда придали мощный импульс реформаторски настроенным силам в странах советского лагеря, ведь критика тех или иных сторон однопартийной системы, за которую прежде представители оппозиционно настроенной интеллигенции подвергались гонениям, вдруг получила неожиданную поддержку из самой Москвы. Движение с требованием коренной демократизации и десталинизации коммунистических режимов достигло весной 1956 г. наибольшего размаха в Польше и Венгрии, что поставило в сложное положение лидеров и правящие коммунистические элиты этих стран. Это вызвало естественную обеспокоенность в Москве, ведь руководители КПСС увидели первые симптомы ослабления в странах-союзницах позиций правящих компартий, а это никак не могло приветствоваться людьми воспитанными в духе большевистских представлений о путях продвижения к социализму. В условиях разрешения нараставшего в Венгрии внутриполитического кризиса в интересах СССР (как они понимались в Кремле и на Старой площади) был в полной мере востребован политический опыт А. И. Микояна, равно как и его талант гибкого переговорщика, умеющего добиваться целей по возможности мягкими методами, без излишних издержек.

Лидер венгерских коммунистов Матяш Ракоши, которого вся система пропаганды в его стране подавала как «лучшего венгерского ученика товарища Сталина», монополизировал со своей командой при советской поддержке власть к середине 1948 г. и управлял своей страной предельно жесткими репрессивными методами, претендуя к тому же на роль «первой скрипки в оркестре» в ходе развязанной Сталиным в 1948 г. массированной антиюгославской кампании. Это проявилось, в частности, в организации «дела Райка» 1949 г.? сфабрикованного по образцу больших московских судебных процессов 1936–1938 гг. всецело фальсифицированного показательного процесса, который выполнил отведенную ему роль — поднял на новый виток критику И. Броза Тито и его команды, которые после прозвучавших в Будапеште на суде саморазоблачений Ласло Райка и других осужденных вместе с ними коммунистов объявили уже не просто ревизионистами и националистами, но «шпионами и убийцами», овладевшими руководством одной из компартий[236]. Но уже после смерти Сталина «коллективное руководство» КПСС, крайне недовольное экономическим положением в Венгрии, попыталось ограничить полномочия Ракоши, по сути заставив его разделить власть с новым премьер-министром И. Надем[237]. И после того, как Имре Надь к весне 1955 г. потерял доверие в Кремле и был удален из руководства, оказавшись чересчур радикальным реформатором, положение Ракоши продолжало оставаться сложным. Ведь в Москве именно к этому времени восторжествовал курс на сближение с титовской Югославией[238], и Ракоши пришлось под давлением СССР пойти на частичный, пока еще не полный пересмотр дела Райка, в одном из выступлений лета 1955 г. публично признав, пусть в довольно обтекаемой форме, несостоятельность антиюгославских обвинений, прозвучавших на суде в сентябре 1949 г.

В дни XX съезда сильный удар по позициям Ракоши, находившегося в Москве в качестве гостя съезда, был нанесен публикацией в «Правде» 21 февраля статьи известного советского ученого-экономиста венгерского происхождения академика Е. С. Варги (в 1919 г. народного комиссара Венгерской советской республики) «Семидесятилетие со дня рождения Белы Куна», в которой последний был назван не только «фактическим руководителем Венгерского советского правительства» 1919 г., но и выдающимся деятелем международного коммунистического движения. Если учесть, что вся пропагандистская машина Венгерской партии трудящихся (ВПТ) долгие годы создавала миф о Ракоши как основателе венгерской компартии, единоличном вожде Венгерской советской республики 1919 г., лидере коммунистического движения в 1920-е годы, то нетрудно представить себе, что означала для него официальная реабилитация Москвой репрессированного в 1938 г. в СССР Белы Куна.

Позже, уже после XX съезда, по возвращении в Будапешт, Ракоши, делая хорошую мину при плохой игре, в своем выступлении на мартовском пленуме собственной партии пытался записать факт реабилитации Белы Куна в свой актив, подав это как собственную заслугу[239]. Однако не только в Венгрии, но и за ее пределами многим было очевидно истинное значение этого события для дальнейшей судьбы первого секретаря ЦР ВПТ. Так, австрийская газета «Die Presse» отмечала 22 февраля: «После реабилитации в Венгрии Белы Куна пересмотр процессов Райка в Венгрии и Сланского в Чехословакии[240] становится не более чем вопросом времени. Во всяком случае это может иметь для „лучшего венгерского ученика великого Сталина Матяша Ракоши“ далеко идущие последствия. Ракоши, который является самым динамичным из всех руководителей коммунистических партий и который до сих пор при всех без исключения изменениях в направлении своей партии сумел выходить целым и невредимым, должен теперь напрячь все свои силы, если он хочет спастись». Справедливость этого утверждения доказал ход событий последующих месяцев.

Если к реабилитации Б. Куна Ракоши был в известной мере подготовлен, то выступление Хрущева с критикой культа личности явилось для него, как он признал впоследствии в мемуаpax, настоящей неожиданностью[241]. При этом опытный Ракоши правильно сумел оценить, какая мина замедленного действия была заложена в выступлении Хрущева. Хотя секретный доклад и не предназначался для публикации, подготовленный на его основании текст был не только зачитан на многочисленных партсобраниях в СССР, но и стал известным и в странах «народной демократии», вызвав громадный отклик и еще более осложнив положение партийных лидеров, служивших «верой и правдой» официальной Москве.

Начиная с марта советские дипломаты доносили в Москву о необычной активности на партсобраниях низовых парторганизаций ВПТ[242]. Начала меняться сама внутрипартийная атмосфера: «Люди свободнее стали чувствовать себя, свободнее высказывать свои мысли. Стали больше чувствовать себя хозяевами жизни»[243]. В ходе обсуждений остро поднимался вопрос о нарушениях законности в Венгрии, о том, что виновные не понесли наказания, при этом назывались конкретные фамилии, в частности, бывшего члена политбюро и министра обороны М. Фаркаша, несшего немалую долю ответственность за «дело Райка» и ряд других сфальсифицированных судебных процессов. Вызвал отклик и провозглашенный XX съездом тезис о мирном сосуществовании как генеральной линии ЦК КПСС во внешней политике, причем некоторые из выступавших напрямую связывали его с требованием нейтралитета Венгрии.

По возвращении из Москвы Ракоши тщетно пытался доказать партийному активу свою готовность к перестройке работы в духе идей XX съезда. Так, 12 марта на расширенном пленуме ЦК он признал, что явления «культа личности» затронули и Венгрию, хотя давно уже преодолены. В то же время были оставлены в силе оценки раскритикованного в 1955 г. «правого уклона» во главе с И. Надем, исключенным в декабре из партии по обвинению в фракционной деятельности. На пленуме из уст ряда влиятельных ветеранов партии, на протяжении многих лет относившихся к ее ядру, звучала непривычно острая критика Ракоши не только за просчеты в экономической политике и систематические нарушения законности на рубеже 1940-х — 1950-х, но и за сохраняющиеся нарушения коллегиальности уже на новом этапе. Пленум явно обозначил изменение расклада сил в партийном руководстве в пользу сторонников определенной корректировки внутриполитического курса. Глава столичной парторганизации член политбюро И. Ковач имел все основания констатировать 30 марта в беседе с послом СССР Ю. В. Андроповым: влияние Ракоши снизилось, все больше людей среди высшего партийного актива настаивает на его самокритике; Ракоши, привыкший видеть в любом критическом замечании антипартийную вылазку «справа», упорно сопротивляется; он пытается оказать давление на более молодых членов партийного руководства и заручиться их поддержкой в стремлении укрепить свое пошатнувшееся положение в партии[244].

Обсуждение решений мартовского пленума на партийных собраниях в еще большей степени, нежели сам пленум, свидетельствовало об ослаблении позиций Ракоши в ВПТ. Периодически звучало требование не только полного пересмотра «дела Райка» и реабилитации жертв фальсифицированного судебного процесса, но и привлечения к ответственности тех, кто занимался его фабрикацией. Особенно много вопросов возникало в свете продолжавшегося сближения «народно-демократического лагеря» с Югославией: трудящимся непонятно, почему осенью 1949 г. Тито именовали не иначе как «цепным псом» американского империализма, теперь называют товарищем, но при этом Райк, осужденный как титовский агент, остается не реабилитированным, — говорил советскому дипломату работник партаппарата[245].

Столкнувшись с непривычно резкой критикой, Ракоши был вынужден пойти на уступки — в конце марта, выступая на одном из партактивов, он признал полную несостоятельность обвинений против Райка и осужденных вместе с ним коммунистов. Вместе с тем, желая оградить себя от ответственности, первый секретарь ЦК ВПТ, попытался переложить ее на одного из своих сподручных, упомянутого выше М. Фаркаша. Еще в марте была создана специальная партийная комиссия для расследования и вынесения решения по делу Фаркаша в связи с его непосредственным участием в фабрикации незаконных обвинений против Л. Райка и многих других коммунистов (включая высокопоставленных военачальников) в 1949–1951 гг. Возглавивший ее И. Ковач 30 марта доверительно говорил Ю. Андропову о намерении высших органов ВПТ «провести расследование дела Фаркаша как можно организованнее и не дать ему возможность переложить свою вину на т. Ракоши»[246]. Зная о проблемах, вставших перед Ракоши, в Москве не собирались их усугублять, скорее напротив. 6 апреля в главной венгерской партийной газете «Szabad Nep» (а накануне в «Правде») была опубликована поздравительная телеграмма советских лидеров Н. А. Булганина и Н. С. Хрущева своим венгерским коллегам по случаю очередной годовщины освобождения Венгрии от германских нацистов и собственных нилашистов. В ней со всей очевидностью подчеркивались заслуги Ракоши в деле строительства социализма в Венгрии, что могло только приободрить первого секретаря ЦР ВПТ. Эта публикация, что показательно, почти совпала с перепечаткой в «Правде» 7 апреля с некоторыми сокращениями опубликованной за два дня до этого в «Женьминь жибао» статьи «Об историческом опыте диктатуры пролетариата». Если содержание этой статьи свидетельствовало о более чем сдержанном отношении руководства второй по своему реальному влиянию компартии мира к идеям и веяниям XX съезда КПСС, то самый факт ее перепечатки в «Правде» говорил о готовности лидеров КПСС откорректировать свои принципиальные позиции с учетом мнения Пекина (историкам известно о состоявшейся как раз перед этим миссии А. И. Микояна в Пекин в целях разъяснения советской позиции и снятия некоторой напряженности, возникшей в связи с различием оценок КПСС и КПК). Компромиссом в интересах нахождения общей платформы с китайской компартии явилась и редакционная статья «Правды» от 5 апреля «Коммунистическая партия побеждала и побеждает верностью ленинизму». Ее пафос заключался в том, что «политика партии во все периоды ее истории была и остается ленинской политикой». Газета резко осудила обнаружившиеся к концу марта в ходе всенародного ознакомления с закрытым хрущевским докладом «отдельные гнилые элементы», которые «под видом осуждения культа личности пытаются поставить под сомнение правильность политики партии». Эта публикация по своему пафосу достаточно резко контрастировала с предшествовавшей установочной редакционной статьей «Правды» от 28 апреля «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?», что свидетельствовало о колебаниях в Кремле и на Старой площади.

Все важнейшие статьи, опубликованные в «Правде», на следующий день перепечатывались или подробно излагались в венгерской прессе (как и прессе других стран «народной демократии»), выступая в качестве определенного камертона, на который ориентировался актив правящей партии. Несмотря на очевидные попятные движения в Москве и периодическое приглушение критики «культа личности», связанное как с опасениями ее выхода из-под контроля, в Венгрии любые попытки антиреформаторских сил предпринять контрнаступление оказывались малоэффективными в обстановке общественного подъема, вызванного XX съездом КПСС. В середине апреля резкая критика в адрес партийного руководства звучала на партсобрании в Союзе писателей, а затем со второй половины апреля и в прессе, особенно на страницах литературно-общественного еженедельника «Irodalmi Ujsag»[247]. Превращалось в фикцию и постоянное декларируемое единство правящей партии, XX съезд лишь ускорил процесс размежевания сил как в низовых парторганизациях, так и в верхних эшелонах ВПТ. Хотя нормы партийной жизни всячески препятствовали вынесению верхушечных баталий на суд широкой общественности, от последней все же не могло ускользнуть наличие серьезных противоречий и трений в партийном руководстве. Более того, начиная с мая, отдельные лица из ближайшего окружения Ракоши (включая второго человека партии Э. Герё) сначала очень осторожно, а затем все более открыто и решительно совершают «подкоп» под первого секретаря ЦР ВПТ, формируя против него мнение советской дипломатии, а опосредованно и официальной Москвы[248]. В атмосфере, сложившейся после XX съезда КПСС, мысль об устранении Ракоши путем «дворцового переворота» уже не была утопией — его позиции значительно ослабли. Хотя И. Ковач и жаловался Андропову, что «в Политбюро пока мало людей, которые бы имели собственную точку зрения и отваживались бы высказывать ее даже в тех случаях, когда она не совпадает с мнением т. Ракоши»[249], из документов следует, что не в последнюю очередь именно под давлением своего политбюро первый секретарь ЦП ВПТ 18 мая выступил на будапештском партактиве с непривычно острой самокритикой, публично, перед широкой аудиторией признал свою ответственность за культ личности и репрессии. Об ослаблении позиций Ракоши свидетельствовало и то, что он так и не смогу поставить преград на пути следствия по делу Фаркаша, чреватого крайне нежелательным исходом для него самого, как и не смог воспротивиться продвижению на ответственные должности ряда своих политических оппонентов.

Таким образом, весной 1956 г. под влиянием импульсов, исходивших из Москвы, в Венгрии активизировалось движение за либерализацию коммунистического режима. Формировавшаяся внутрипартийная оппозиция сделала главной мишенью своих нападок первого секретаря ЦР ВПТ М. Ракоши. В этих условиях часть руководства ВПТ, осознавая крайнюю непопулярность Ракоши и его очевидную политическую обреченность, в интересах укрепления собственных позиций предприняла за его спиной первые, пока еще очень робкие шаги к тому, чтобы через посла Ю. В. Андропова повлиять на Москву в целях признания ею необходимости кадровых перемен в верхушке ВПТ.

В Кремле продолжали делать ставку на Ракоши. Ситуация в Венгрии в марте-апреле 1956 г., судя по всему, пока не вызывала слишком большого беспокойства, и вопрос о каких-либо существенных кадровых переменах в верхах ВПТ еще не встал в повестку дня. Руководствуясь, как и подобало советскому послу, официальной линией Москвы, Андропов стоял на платформе безусловной поддержки Ракоши. Тот в свою очередь, начав терять опору в лице своих ближайших соратников, теперь видел главного союзника именно в советском посольстве и в своем стремлении к восстановлению пошатнувшегося положения рассчитывал почти исключительно на поддержку Москвы. «Ракоши чувствовал надвигавшуюся опасность, судорожно искал выход, пытался советоваться с Москвой…, неоднократно обращался за помощью к нашему послу в Будапеште Ю. В. Андропову, интересовался его личным мнением», — вспоминает В. А. Крючков, будущий председатель КГБ, а в 1956 г. секретарь посольства СССР в Венгрии[250]. 6 мая Ракоши высказал Андропову о приезде одного из членов Президиума ЦК КПСС на предстоящий пленум ЦР ВПТ[251]. И этот приезд не заставил себя долго ждать.

Усиление внутриполитической напряженности в Венгрии, о котором посольство систематически информировало ЦК КПСС и МИД СССР[252], не могло не вызвать обеспокоенности в Москве. Для того, чтобы на месте изучить положение дел и дать рекомендации венгерским коллегам, 7 июня в Будапешт прибыл член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов. В сравнении с донесениями посольства его докладная, переданная в ЦК КПСС накануне отъезда, 13 июня, отличается большей сдержанностью в оценке масштабов «правой» опасности[253]. Признав, что «допущенные в 1949–1952 гг. действительно серьезные нарушения законности», «медлительность в исправлении… ошибок» дают основания для критики в адрес партийного руководства, Суслов счел неправильным относить «всех недовольных… к враждебным или к правооппортунистическим элементам». Вместе с тем визит Суслова продемонстрировал, что принципиальная линия Москвы на поддержку Ракоши оставалась в силе. Это вызвало разочарование части партийного актива, связывавшего с приездом Суслова определенные надежды на изменение позиции Кремля в этом вопросе.

Дни пребывания Суслова в Будапеште совпали по времени с новым подъемом выступлений с требованиями коренных перемен. Главным форумом формировавшейся в партийных низах антисталинистской оппозиции стал Кружок Петефи, дискуссионный клуб студенчества и молодой интеллигенции, функционировавший как орган политпросвещения в системе Союза трудящейся молодежи, венгерского аналога комсомола. Происходившие на заседаниях кружка дискуссии по актуальным проблемам экономики, политических реформ, гуманитарных наук, литературы и искусства привлекали все большее внимание широкой публики, собирали значительную аудиторию. Большинство их участников заявляло о своей приверженности марксизму, доминировала идея очищения социализма о сталинских «искажений», антисоциалистическая тенденция не находила сколько-нибудь заметного проявления. Тем не менее эти дискуссии вызывали серьезную озабоченность не только партийно-государственного руководства Венгрии, но и советского посольства[254]. В них виделся один из симптомов того, что процессы, происходящие в обществе, начинают выходить из-под контроля властей.

Формировавшаяся демократическая оппозиция была почти исключительно внутрипартийной. Даже исключенный из ВПТ Имре Надь в принципе не отрицал руководящей роли правящей партии. Легальные форумы типа Кружка Петефи также изначально были лишь элементом в коммунистической системе общественных организаций, а их активисты — преимущественно носителями марксистской идеологии. Члены ВПТ преобладали среди участников оппозиционного движения в Союзе писателей. «Открытое выражение политических взглядов было возможно только в рамках партии, таким образом, партийная оппозиция в те времена была выразителем протеста всего общества», — справедливо отмечают венгерские историки Ч. Бекеш и Я. М. Райнер[255]. Вместе с тем в начале лета уже проявляются самые первые признаки формирования внепартийной оппозиции, выходят из небытия фигуры, игравшие заметную роль в общественной и духовной жизни Венгрии до 1948 г. и вытесненные после установления диктатуры ВПТ. Некоторые из них заявляют о себе и на дискуссиях Кружка Петефи[256].

Большой общественный резонанс возымела дискуссия о перспективах развития марксистской философии в Кружке Петефи 14–15 июня. Собравшаяся тысячная толпа с энтузиазмом встретила Дьердя Лукача, философа с мировым именем, одного из главных представителей марксистской мысли XX в. Подвергнутый разносной критике с ортодоксально-догматических позиций в ходе идеологической кампании 1949–1950 гг., имевшей широкий международный отклик, Лукач теперь снова включался в активную общественную жизнь. 18 июня на заседании Кружка Петефи собрались ветераны подпольного антифашистского движения. Многие из этих людей оказались не у дел после установления в Венгрии сталинистской диктатуры, некоторые прошли через тюрьмы и лагеря. Всеобщее потрясение вызвало очень эмоциональное выступление вдовы Ласло Райка, призвавшей всех присутствующих осознать, какой чудовищной несправедливостью были предъявленные ее мужу обвинения, а еще более то, что многие тысячи людей заставили поверить в его виновность. Все эти события, разумеется, находили отклик в донесениях советского посольства[257].

21 июня Ракоши отбыл в Москву для участия в рабочем совещании представителей компартий советского блока. Как раз перед этим советские лидеры впервые после восстановления нормальных отношений принимали у себя дома И. Броза Тито. Визит югославского маршала в Советский Союз, длившийся более 20 дней (с 1 по 23 июня), был организован с большой помпой. Достаточно вспомнить о многотысячном митинге советско-югославской дружбы на стадионе «Динамо» 19 июня, призванном символизировать полное преодоление взаимного недоверия. Московская июньская встреча (как и состоявшаяся годом ранее, в конце мая — начале июня 1955 г. белградская встреча) ознаменовала собой важную веху в сближении советского блока со страной, после 1948 г. на протяжении ряда лет находившейся на положении отщепенца. И вместе с тем сверхзадача переговоров так и не была решена. Осознавая экономическую выгоду сотрудничества с СССР, Югославия в то же время нисколько не хотела поступаться своим суверенитетом и продолжала сохранять некоторую дистанцию от советского лагеря, не проявив, в частности, никакого желания вступать в ОВД и СЭВ. Подписанная советско-югославская декларация[258] носила со стороны СССР явно компромиссный характер, ведь в ней ничего не было сказано ни об идеологическом единстве КПСС и КПК, ни о принадлежности Югославии к блоку государств, возглавляемому СССР. В Кремле не были довольны текстом декларации[259], но прекрасно понимали, что отсутствие обнародованного по итогам длительных переговоров документа будет воспринято во всем мире как знак провала состоявшейся встречи.

Беседу по широкому кругу вопросов, лидеры СССР и Югославии не могли не коснуться и положения в Венгрии. Учитывая особую роль Ракоши в ходе антиюгославской кампании Сталина, Тито, чтобы не встречаться с ненавистным ему венгерским деятелем, демонстративно ехал в СССР и из СССР не через Венгрию, а более дальним путем, через Румынию, а в Москве дал понять советским руководителям, что покау власти в Венгрии находится Ракоши, принципиальное улучшение венгерско-югославских отношений невозможно[260]. Однако и после этого в Москве, как показало последующее развитие событий, некоторое время продолжали склоняться к мнению, что альтернативы Ракоши в Венгрии нет. Как можно судить по выступлению Ракоши на своем политбюро сразу же по возвращении, первый секретарь вернулся из Москвы в Будапешт не разуверенный в поддержке своей персоны со стороны советского руководства в момент, когда он особенно нуждался в этой поддержке[261]. На заседании политбюро он рассказывал соратникам о том, что Хрущев, явно обеспокоенный размахом оппозиционных проявлений в своей стране и раздосадованный публикацией в американской прессе[262]своего секретного доклада, призывал лидеров «народных демократий» к более жесткой реакции на оппозиционные выступления, оживившиеся в их странах после XX съезда КПСС. «Нельзя забывать, что к врагам мы должны применять власть. Нельзя властью злоупотреблять, как это делал Сталин, но употреблять ее надо. Вражеским устремлениям нужно противопоставить госбезопасность, суды, репрессивные органы», — говорил он[263]. Мнение Москвы стало для Ракоши тем более ценным козырем, что в период его отсутствия в Венгрии, 24 июня, дома произошло событие, вызвавшее немалое раздражение первого секретаря ЦР ВПТ: главная газета партии «Szabad Nep», все более попадавшая под влияние реформаторски настроенной части партаппарата, опубликовала статью в поддержку Кружка Петефи и развернувшихся на его заседаниях дискуссий.

Хотя в Москве Ракоши и получил не только заверения в поддержке, но и напутствия в борьбе с усилившейся оппозицией, развитие событий в последующие дни внесло заметные коррективы в его согласованные с Москвой планы урегулирования внутриполитических проблем. Более того, заставило лидеров КПСС изменить свое отношение к «проблеме Ракоши». Прежде всего, 28 июня в польском городе Познани демонстрация рабочих, выступивших за улучшение условий труда, вылилась в вооруженные беспорядки, подавленные с помощью армии. Более 70 человек погибло, более 300 получили ранения [264]. Познаньские волнения, ставшие первым серьезным испытанием на прочность заявленной с трибуны XX съезда КПСС готовности к преодолению сталинского наследия, наглядно продемонстрировали всему мировому сообществу, что на подобные эксцессы в советском лагере будут и впредь реагировать только силой.

В Венгрии в те же дни происходят события, которые перепуганные партийные функционеры тут же окрестили «идеологической Познанью». Дискуссия по проблемам свободы печати и информации на собрании Кружка Петефи 27 июня превзошла все предшествующие как по количеству участников, так и по накалу страстей. Советское посольство расценило это событие как свидетельство дальнейшего усиления тенденций, ведущих к подрыву диктатуры ВПТ. В донесении Андропова выводы вполне определенны: органы государственной безопасности Венгрии «не проявляют должной решительности в борьбе против контрреволюционных элементов, которые стали вести себя недопустимо нагло»[265].

Напутствия, полученные в Москве, придали Ракоши уверенности в борьбе с оппозицией. Происходят исключения из партии. Инициируется шумная кампания в прессе. Но курс на ужесточение вызывал сильное противодействие, даже в партаппарате. В конце июня на внеочередном пленуме едва ли не половина членов ЦК колебалась при обсуждении резолюции, осуждающей Кружок Петёфи, некоторые влиятельные партийцы открыто высказывались против. На ряде предприятий рабочие угрожали забастовкой.

В начале июля Андропов был ознакомлен с письмом из тюрьмы бывшего шефа венгерской госбезопасности Габора Петера, арестованного еще в 1953 г., с явным компроматом на Ракоши, который непосредственно руководил выбиванием показаний из политических заключенных, редактировал текст обвинительного заключения по делу Райка. Учитывая настроения партактива, растущее убеждение многих партийцев в необходимости оглашения письма Петера на ближайшем очередном пленуме, назначенном на середину июля, такая перспектива стала достаточно реальной. Этого не хотело узкое руководство партии, резонно опасаясь, что на пленуме возникнет неконтролируемая обстановка вплоть до выдвижения требований полной смены состава руководящих органов ВПТ. Э. Герё и некоторые другие влиятельные члены руководства к этому времени в беседах с советским послом осторожно, но все более определенно выражали сомнения в целесообразности прежней ставки Кремля на Ракоши. Движимые инстинктом самосохранения, они, хотя и с оглядкой на Москву, но упорно и последовательно подготавливали уход первого секретаря, стараясь придать ему, по возможности, форму наименее болезненную для себя. По сути дела они пытались спустить назревавший внутри партии конфликт на тормозах, чтобы избежать на пленуме открытого «бунта на корабле» со всеми непредвиденными последствиями.

Андропов осознавал, что письмо Петера было инициировано именно с прицелом на оглашение его перед партактивом для полной компрометации Ракоши, уже лишившегося к тому времени поддержки большинства своих соратников[266]. Как и подобало послу, он по-прежнему руководствовался рекомендациями вышестоящего лица, в данном случае Суслова, незадолго до этого посетившего Будапешт. Поэтому, подробно информируя Москву о содержании своих бесед с венгерскими функционерами, он не только не решался выступать с какими-либо собственными предложениями по вопросу, далеко выходившему за рамки его полномочий, но лишь повторял свой уже звучавший в его прежних донесениях вывод о том, что венгерские товарищи идут к пленуму «без должной ясности и уверенности в успеха», что «наши друзья до сих пор слабо реализуют данные им советы… о проведении твердой линии в отношении враждебных элементов и демагогов»[267]. «В связи с этим, — резюмировал посол, склонный к драматизации сложившегося положения, — было бы крайне необходимо до пленума ЦК… в удобной форме еще раз высказать венгерским друзьям наши опасения относительно создавшейся внутриполитической обстановки, которая опасна не потому, что враги являются очень сильными, а главным образом тем, что Политбюро ЦК ВПТ, оказавшись перед фактом известного вражеского нажима, не проявляет должной уверенности и решительности в руководстве партией и страной»[268].

Итак, к началу июля фигура Ракоши, вызывая острое раздражение в обществе, становится серьезной обузой для самого венгерского коммунистического руководства. Усилия его недавних соратников, предпринятые с тем, чтобы избавиться от этого балласта, были видны и в Москве — под влиянием все новых и новых сообщений от Андропова беспокойство советских лидеров нарастало как снежный ком. В момент, когда, готовясь к пленуму, Герё и ряд его коллег все с большим нетерпением ждали из Кремля добро на отставку Ракоши, в Будапешт прибыл для прояснения ситуации член Президиума ЦК КПСС А. И. Микоян.

Длившаяся чуть более недели (с 13 по 21 июля 1956 г.) миссия Микояна в Будапешт не афишировалась в прессе тех дней. В «Правде» краткое сообщение ТАСС о пребывании А. И. Микояна «проездом» в Венгрии без указания точных дат приезда и отъезда было опубликовано лишь 24 июля. В Венгрии столь же лаконичная информация о визите Микояна появилась в прессе чуть раньше, дав иностранным наблюдателям обильную пищу для толкований. Лондонская «Times» 23 июля писала о «таинственной роли» Микояна в событиях, произошедших в Будапеште на предшествующей неделе. Обстоятельства смещения Ракоши действительно хорошо показывают, сколь значительным было влияние высокопоставленного посланца КПСС на принятие руководством «братской партии» ключевых решений, выносимых в срочном, можно даже сказать, пожарном порядке. Однако конкретная роль Микояна может быть реконструирована только на основе большого комплекса архивных документов.

Вплоть до публикации в 1990-е годы донесений Микояна, при отсутствии документальных подтверждений историкам приходилось строить версии событий тех дней на предположениях и догадках, в основе которых лежали, как правило, определенные стереотипные представления о стиле работы Президиума ЦК КПСС, механизме принятия им ответственных решений. «Едва ли приходится сомневаться в том, что Микоян в июле 1956 г. прибыл в Будапешт вовсе не для сбора информации и обмена мнениями и не для внесения „предложений“, а с однозначным решением советского Политбюро», вынесенным скорее всего по настоянию Тито, «о смещении Ракоши и даже удалении его из страны», — писал, например, в 1992 г. известный историк Д. Литван[269]. На эту версию, надо сказать, «работали» сам факт посещения Микояном Югославии после недельного пребывания в Венгрии и его встреча с Тито — хотя ее содержание совсем не афишировалось, ее венгерский контекст был совершенно очевиден, создавая впечатление о советско-югославском сговоре в деле отстранения Ракоши и давая западной прессе повод называть его отставку «новой победой сильного человека на Балканах». Судя по комментариям югославской прессы, Тито, ненавидевший Ракоши, и в самом деле был доволен итогами поездки советского эмиссара в Будапешт.

Ту же версию подтверждали и некоторые свидетельства мемуаристов. Так, тогдашний премьер-министр ВНР А. Хегедюш отметил, что Микоян уже в день прилета в машине по пути из аэропорта в город, ссылаясь на мнение Президиума ЦК КПСС, предложил Ракоши подумать об отставке[270]. Если даже предположить, что Анастас Иванович действительно мог уже в ходе первой встречи подготовить Ракоши к мысли о возможном скором уходе, следует подчеркнуть, что архивные документы показывают более сложную картину.

Решение о поездке Микояна в Венгрию было принято на заседании Президиума ЦК КПСС, состоявшемся в два захода — 9 и 12 июля. О ходе обсуждения известно из кратких рабочих записей, которые делал зав. Общим отделом ЦК КПСС В. Н. Малин[271]. На основе информации, поступавшей из советского посольства в Будапеште[272], рассматривалось положение в Венгрии. Обострение ситуации в Венгрии, равно как и познаньские события в Польше, были расценены как следствие подрывной деятельности империалистов, стремящихся «ослабить интернациональные связи, под флагом самостоятельности пути… разобщить и поодиночке разбить» социалистические страны. Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков, К. Е. Ворошилов заговорили о том, что необходимо «облегчить положение Ракоши». А. И. Микояну, командированному в Будапешт, было поручено «твердо поговорить», в частности, с Ковачем, стоявшим во главе во главе комиссии по делу Фаркаша, о недопустимости вынесения компромата на Ракоши на обсуждение партийного пленума. Однако на следующий день, 13 июля, ЦК КПСС направляет в Рим телеграмму в адрес П. Тольятти: «Положение в Венгрии изменилось, так как руководство партии признало, что сохранить Ракоши генеральным секретарем ЦК, вероятно, будет невозможно. Товарищ Микоян, находящийся в Будапеште, считает, что сейчас, очевидно, другого выхода нет… Прямая поддержка Ракоши, очевидно, в силу изменившихся условий в последние два дня была бы несвоевременна»[273]. Дело в том, что 11 июля советское руководство через посетившую Москву делегацию ИКП во главе с Д. Пайеттой обратилось к Тольятти с просьбой еще до пленума ЦР ВПТ высказаться по поводу ситуации в Венгрии. Ожидалось, что лидер итальянских коммунистов даст интервью газете «Szabad Nep», в котором напомнит о значении пролетарского интернационализма, укажет на недопустимость каких-либо выступлений внутри коммунистического движения под флагом независимости от Москвы. Попытка склонить к такому выступлению именно Тольятти была неплохо продуманным тактическим ходом — лидер итальянской компартии, пошедший гораздо дальше Хрущева в критике сталинизма, был весьма популярен среди венгерских сторонников реформ, а потому предостережение против любого рода «правонационалистической» угрозы в мировом коммунистическом движении прозвучало бы в его устах убедительнее, чем в чьих бы то ни было (не считая разве что маршала Тито). Однако в течение двух дней ситуация изменилась: уже 13 июля возникла необходимость скорректировать предполагаемое интервью Тольятти с учетом бесперспективности дальнейшей поддержки Ракоши. Что же происходило в те дни в Будапеште?

Самолет с высокопоставленным советским визитером приземлился утром 13 июля и сразу же после прилета состоялась встреча Микояна с группой руководящих работников ВПТ, включая Ракоши, Герё, Хегедюша[274]. Вопреки полученным в Москве от Президиума ЦК рекомендациям о заявлении в ходе переговоров твердой позиции, Анастас Иванович предпочел выслушивать собеседников и разбираться в ситуации, а не диктовать определенную линию. Вообще его тактика в ходе пребывания в Будапеште с первых часов отнюдь не свидетельствовала о его связанности установкой во что бы то ни стало сохранить Ракоши во главе венгерского руководства. Можно сделать предположение, что в Президиуме ЦК КПСС не было единства мнений (а также полной ясности) в вопросе о дальнейшей поддержке Ракоши и, хотя в записи Малина эта задача была зафиксирована, не исключалось, по всей видимости, и альтернативное решение: Микоян получил (во всяком случае лично от Хрущева) необходимые полномочия на то, чтобы самому разобраться на месте в обстановке и определить, целесообразно ли и дальше делать ставку на Ракоши или же интересы сохранения советского влияния в Венгрии требуют пойти здесь на уступку силам, добивающимся удаления с политической сцены этого деятеля, не только полностью скомпрометированного организацией незаконных репрессий, но и (что было важнее для Москвы) неспособного вывести страну из кризисного состояния. В течение своей недельной миссии Микоян подробно информировал Москву о ходе переговоров с венгерскими лидерами[275], однако ведущая роль в принятии решения о Ракоши принадлежала, как вытекает из источников, ему самому. С учетом посланной уже 13 июля в Рим вышеупомянутой телеграммы для Тольятти можно предположить, что еще до направления в Москву первой подробной записи о ходе бесед с венгерскими лидерами, Микоян имел телефонную беседу с Хрущевым из советского посольства, в ходе которой высказал мнение о нецелесообразности сохранения Ракоши на первом посту в своей стране.

В первой же беседе Микояна с венгерскими лидерами речь зашла о чрезвычайном усилении активности оппозиционных сил, при котором возможны открытые антиправительственные выступления, подобные тому, что произошло в Познани. Микоян в соответствии с принятыми в Москве (не без влияния донесений Андропова) установками напомнил о необходимости более твердого руководства перед лицом нажима разного рода оппозиционных элементов. Но даже Ракоши, более других склонный именно к силовым методам, подал на это реплику, что положение настолько осложнилось и напряжение так усилилось, что даже аресты не помогут[276].

Человек, на редкость искушенный в знании механизмов аппаратной борьбы, Микоян сразу же понял в ходе беседы, происходившей в присутствии Ракоши, что в руководстве ВПТ давно назрела мысль о необходимости замены первого секретаря, однако сторонники подобного решения боялись открыто ставить этот вопрос без предварительного согласования с Москвой. «Все они ожидают постановки вопроса о Ракоши с нашей стороны», — сообщал Микоян в тот же день в Кремль[277]. Выслушав в ходе первой беседы сообщения венгерских партийцев о политической ситуации и признав ее «очень сложной и острой», А. И. Микоян откровенно высказал свое мнение: «Пока т. Ракоши возглавляет руководство партии, ЦК не сможет защитить себя от обвинений в необоснованных репрессиях… против честных коммунистов»[278], преодолеть недоверие со стороны многих рядовых коммунистов, а значит, не будет и единства партии. Вопрос, таким образом, упирается в пребывание Ракоши на посту первого секретаря ЦР ВПТ. Придя к подобному выводу, Микоян решил пойти навстречу очевидным ожиданиям части своих венгерских собеседников, предложив Ракоши «в интересах партии… самому подать в отставку, чтобы облегчить партии сохранить свое руководство и разгромить оппозицию и враждебные элементы»[279]. Герё и Хегедюш, участвовавшие в беседе, согласно донесению, поступившему в Москву из посольства СССР, были «обрадованы такой постановкой вопроса, вздохнули свободно» [280]. На состоявшемся в тот же день заседании политбюро ЦР ВПТ, как доносил в Москву Ю. Андропов, «ни один из присутствующих товарищей не высказался против предложения об об отставке т. Ракоши с поста первого секретаря ЦК», некоторые прямо говорили, что в сложившейся ситуации без этого «добиться разрядки напряжения не удастся». Не только потому, что Ракоши несет немалую ответственность за признанные необоснованными репрессии, но и ввиду того, что после XX съезда КПСС он «продолжал руководить старыми порочными методами, вызывавшие серьезные возражения со стороны партийных масс»[281].

На заседании Политбюро, состоявшемся 13 июля с участием Микояна, Ракоши согласился со своей отставкой нехотя, «вынужденный к этому силой обстоятельств. Видимо, он добивался остаться в руководстве венгерской партии, в составе Политбюро, чтобы тем самым сохранить фактически свое руководство в партии»[282]. Это подтвердило через несколько дней и его поведение на партийном пленуме, где Ракоши попытался дать «последний бой», мобилизовав ряд своих сторонников на выступления в свою защиту и тем самым переломить ход пленума в свою пользу. В этих условиях Микоян, не планировавший первоначально выступать, чтобы не создавать впечатления давления Москвы на принимаемые в Будапеште решения, счел целесообразным вмешаться в ход событий, попросив слово и изложив свои представления о путях восстановления доверия масс к руководству ВПТ[283].

Вслед за первой проблемой предстояло решить и вторую — о преемнике Ракоши. Вопреки высказывавшимся некоторыми венгерскими историками суждениям о том, что выдвижение кандидатуры Гере на пост первого секретаря ЦР ВПТ не могло не быть предопределено соответствующим решением Президиума ЦК КПСС, Микоян, как явствует из выше приведенных документов, первоначально (надо сказать, весьма не настойчиво) предлагал членам политбюро ЦР ВПТ сделать выбор в пользу А. Хегедюша. Впрочем, он быстро отказался от этой идеи, увидев реакцию своих венгерских собеседник. Что и понятно, ведь речь шла о совсем еще молодом (34 года) и не обладавшем авторитетом в партийных кругах человеке. При обсуждении конкретных кандидатур, как и за месяц до этого, в ходе визита Суслова[284], всплыл вопрос о желательности исправления того не совсем здорового «перекоса», который издавна сложился в руководстве ВПТ и питает в венгерском обществе ненужные настроения. Речь шла о том, что среди лидеров партии почти нет «лиц венгерской национальности» или, если с привычного партийного жаргона перейти на все более слышный язык улицы, в руководстве страной наблюдается «еврейское засилье». Никак не будучи в названном смысле «лицом венгерской национальности», Гере сразу же отвел свою кандидатуру (выдвинутую А. Хегедюшем) и предложил в первые секретари Яноша Кадара[285], которого на предстоящем пленуме надо было не только заново избрать в политбюро, где он состоял до своего ареста в мае 1951 г., но перед этим кооптировать в ЦР. Помимо всего прочего, это мотивировалось тем, что на пленуме едва ли удастся миновать обсуждение кандидатуры Кадара, учитывая его немалый вес среди ветеранов партии.

Один из лидеров венгерского коммунистического подполья в годы Второй мировой войны, Я. Кадар в послевоенные годы был заместителем Ракоши как генерального секретаря ЦК ВКП (с 1948 г. ЦР ВПТ), занимал также правительственные должности, в частности, в 1948–1950 гг. был министром внутренних дел, неся свою, хотя и не главную долю ответственности за фабрикацию дела Райка. Как и некоторые другие видные коммунисты (и бывшие социал-демократы), до 1945 г. работавшие «дома», в Венгрии, Кадар плохо вписывался в ракошистское руководство ВПТ, где все более задавали тон старые коминтерновцы, которых неизменно поддерживали молодые партийцы послевоенного призыва. Видя в Я. Кадаре, как и в Л. Райке, опасного конкурента, Ракоши задумал его устранение. Арестованный весной 1951 г., Кадар был обвинен в сотрудничестве с хортистской охранкой и приговорен к пожизненному заключению на закрытом судебном процессе в 1952 г. Освобожденный и реабилитированный под давлением партактива среди первых, уже летом 1954 г., Кадар сначала возглавил райком ВПТ в одном из рабочих районов Будапешта, а затем Пештский обком, в ведении которого находилась не столица, а ее окрестности. Пользуясь немалым авторитетом среди ветеранов коммунистического движения, да и в более широких кругах ориентированной на коммунистов части будапештского пролетариата, и обладая незаурядными данными политического деятеля, Кадар мог вполне рассчитывать на продолжение своей карьеры. Весной 1956 г. часть партийного актива, склонявшаяся к ограниченным реформам в духе XX съезда, но не разделявшая более радикальной программы Имре Надя и его сторонников (не представленных в высших органах партии), начала усиленно проталкивать Кадара в высшие эшелоны партии. Требования о кооптации его в ЦР и восстановлении в составе политбюро неоднократно звучали с марта 1956 г. на заводских и районных партсобраниях. Для того чтобы несколько «попридержать» потенциального соперника, Ракоши задумал принять меры по ознакомлению членов ЦР, а при необходимости и более широких партийных кругов с содержанием материалов, свидетельствовавших о неблаговидной роли Кадара, в то время министра внутренних дел, в фабрикации «дела Райка» 1949 г. Только собственная, еще более прямая причастность к расправе над Райком и осужденными вместе с ним коммунистами заставляла Ракоши подходить к этому делу с предельной осторожностью, без излишней спешки. Андропов, руководствуясь сохранявшейся в силе линией официальной Москвы на поддержку Ракоши, с настороженностью воспринял усиление политической активности Кадара и расценил его предполагаемое восстановление в политбюро как «серьезную уступку правым и демагогическим элементам», угрожающую единству ВПТ и потому крайне нежелательную для дела построения социализма в Венгрии[286]. Вопрос о кооптации Кадара на ближайшем очередном пленуме в ЦР и его последующем избрании в политбюро был решен на заседании политбюро большинством голосов в конце апреля по инициативе Э. Герё и И. Ковача и вопреки настойчивым предостережениям Ракоши. Принятое решение мотивировалось тем, что пленум все равно потребует его ввода в политбюро. О своих опасениях в связи с предстоящим восстановлением Кадара (как и бывшего идеолога партии Й. Реваи) в политбюро Андропов сообщил в Москву. О том, сколь серьезно было воспринято в Кремле это сообщение, свидетельствует хотя бы тот факт, что телеграмма Андропова явилась предметом обсуждения на заседании Президиума ЦК КПСС з мая, поручившем М. А. Суслову углубленно изучить положение дел в Венгрии [287].

В последующие недели, встречаясь с Андроповым, некоторые влиятельные члены венгерского руководства наряду с осторожной подготовкой почвы для возможного удаления Ракоши решали и еще одну тактическую задачу — примирения Москвы с идеей включения Кадара в состав политбюро. Если Ракоши 6 мая убеждал Андропова в том, насколько опасно вводить в высшмй орган ВПТ этого деятеля, «имеющего большой опыт партийной работы и обладающего сильным характером и неплохими организаторскими способностями»[288], то второй по своему реальному влиянию человек в партии и стране, Гере, упорно доказывал послу, что Кадар вне политбюро опаснее, чем в его составе. Гере и Ковач вели тонкую игру, стремясь с вовлечением довольно популярного среди низшего слоя партактива Кадара в политбюро не только сделать его своим союзником в интригах против Ракоши, но и повысить авторитет высшего партийного органа. Они стремились нейтрализовать попытки более умеренного крыла зарождающейся внутрипартийной оппозиции сделать Кадара своим знаменем, равно как и не допустить блокирования сил, стоявших за Кадаром, с более радикальным крылом внутрипартийной оппозиции, ориентировавшимся на Имре Надя. Выражая опасения, что Кадар «может вести себя в Политбюро не так, как надо», И. Ковач вместе с тем успокаивал Андропова, говоря, что Кадар дружественно настроен в отношении СССР, обладает незаурядными качествами партийного работника и от его включения в политбюро партийное руководство получит несомненный политический выигрыш, укрепит свои позиции[289]. Надо также иметь в виду, что у Герё и его единомышленников было на всякий случай припасено сильное оружие против Кадара — возможность использовать против него материалы следствия по делу Райка, к фабрикации которого он, будучи в 1949 г. министром внутренних дел, был определенным образом причастен, хотя и в гораздо меньшей степени, чем тогдашний шеф госбезопасности (политической полиции) Г. Петер, с которым Кадар находился в очень плохих отношениях.

Некоторое изменение отношения в Москве к Кадару было связано с июньским визитом Суслова. В отличие от Андропова, упорно нагнетавшего страсти вокруг этой фигуры[290], Суслов счел, что возвращение Кадара к активной политической деятельности не представляло угрозы для режима. «После длительной беседы с Кадаром, — сообщал он, — я сомневаюсь, что он отрицательно настроен против СССР. Введение же его в Политбюро значительно успокоит часть недовольных, а самого Кадара морально свяжет». Кроме того, вопрос о кооптации Кадара в ЦР на предстоящем пленуме и его последующем избрании в политбюро уже фактически решен «и об этом здесь многие знают»; в этих условиях «выступать нам против этого предложения» нецелесообразно. Но в донесении Суслова прочитывается и большее. «Что касается Кадара, то известная польза от его пребывания в Политбюро будет, поскольку у него еще полностью не изжито чувство обиды против Ракоши»[291], санкционировавшего его арест в 1951 г. При том, что Ракоши в это время все еще пользовался поддержкой Кремля, укреплять единовластие в венгерском политбюро считали излишним. Кадар же представлялся фигурой, которая могла бы уравновесить негативные моменты, связанные с единоличным лидерством первого секретаря. Другой вопрос, что явной компрометации Ракоши Суслов не хотел, видя в этом подрыв авторитета всего партийного руководства. А потому он с немалой тревогой воспринимал деятельность комиссии по расследованию «дела Фаркаша».

Итак, на заседании венгерского политбюро 13 июля, опытный политик А. И. Микоян, приглашенный туда в качестве гостя, сразу понял, что при отсутствии третьей сильной кандидатуры выбор в поисках будущего партийного лидера придется делать между Гере и Кадаром (пока еще не восстановленным в составе ЦР и тем более политбюро). Первый из них по сути представлял охранительно-сталинистское крыло и в качестве фактического руководителя экономической политики партии нес огромную ответственность за провалы начала 1950-х годов в экономике. Второй был сторонником умеренных реформ. Между тем, предлагая Кадара, Герё совершал несомненно только тактический ход, призванный замаскировать его стремление самому вознестись на вершину партийного Олимпа. Это заметил и опытный Микоян, доносивший 16 июля в Москву, что Герё «видимо, в душе… все время стоял за свою кандидатуру, с тем, однако, чтобы это не шло вразрез с нашим желанием»[292]. Выдвигая в присутствии Микояна кандидатуру Кадара (по сути единственного своего конкурента), Герё, вероятно, исходил из того, что она не будет поддержана Москвой, психологически не готовой к тому, чтобы поставить во главе «братской» партии и союзного государства человека, прошедшего через репрессии коммунистического режима — на нем продолжало лежать клеймо недоверия и не столько из-за прежних мифических «проступков», послуживших основанием для ареста [293], сколько потому, что в нем видели человека, которого личная обида может подтолкнуть к каким-либо непредсказуемым шагам. Должны были пройти еще долгие, полные драматических событий месяцы, пока В. Гомулка и тот же Я. Кадар не завоевали делом доверие Кремля. А летом 1956 г. Микояну и его коллегам по Президиуму ЦК КПСС приходилось преодолевать известный психологический барьер, соглашаясь даже на избрание Кадара в Политбюро.

14 июля высокопоставленный советский посланец имел длительную беседу с Кадаром, который был весьма откровенен: «актив партии не доверяет Ракоши, а также и Гере. Все считают, что реабилитация арестованных, прекращение режима террора в партии — все это произведено под давлением, под нажимом как со стороны Москвы, так и с низов. Все боятся, что если обстановка несколько изменится, в частности, международная обстановка, Ракоши и Гере снова приступят к новым арестам, репрессиям и восстановят свой режим произвола. После 1953 г. они имели полную возможность исправиться, однако они это делали нехотя, зигзагами, каждый раз под нажимом»[294]. Как бы то ни было, беседа с Кадаром убедила Микояна, что тот вполне довольствуется своим избранием в политбюро и не будет претендовать на большее, зная, что «ракошисты» едва ли это допустят. «Впечатление о Кадаре положительное. Видно, что он прямой, открытый и правдивый человек, имеет свое мнение по всем вопросам, в курсе всей политики», — докладывал Микоян в тот же день в Москву, обосновывая свое согласие на избрание Кадара в состав Политбюро[295].

При обсуждении кандидатур на пост первого секретаря опытный Микоян счел тактически правильным не давить на принятие венграми окончательного решения, старался избежать слишком уж подчеркнутого вмешательства во внутрипартийные дела ВПТ. «Товарищи Ракоши и Хегедюш информировали меня о наметках Политбюро и спрашивали — есть ли замечания? Я сказал, что поскольку они сами подробно обсуждали, поскольку они лучше понимают свои дела, не думаю, чтобы со стороны нашего ЦК были бы замечания по этому вопросу», — сообщал он в Москву [296]. Подобную же установку он сохранял и при обсуждении конкретной кандидатуры Кадара: «я свое отношение к Кадару не высказал. Условились, что этот вопрос следует дальше обсудить в составе Политбюро. Я в своем выступлении на Политбюро не коснулся вопроса, кем же заменить Ракоши, считая, что лучше мне не касаться этого вопроса»[297].

Итак, выбор на венгерском политбюро был сделан в пользу Э. Герё, что не вызвало возражений А. И. Микояна. Избрание Герё, ближайшего соратника Ракоши, означало максимальное сохранение преемственности прежнему курсу. Москва, несомненно, избавлялась от излишних беспокойств в связи с возможностью слишком резкого изменения политики ВПТ. В Кремле, однако, достаточно быстро поняли, что с избранием Герё была лишь приглушена, но отнюдь не разрешена проблема недоверия партийных низов к своему руководству. Показательно, что уже через считанные дни после окончания пленума посол Ю. В. Андропов был вынужден в донесении признать неоптимальность сделанного выбора: «Герё не пользуется должной популярностью среди широких партийных масс, сухость в обращении с людьми заставляет многих работников сдержанно принимать его кандидатуру»[298].

В дни, предшествовавшие пленуму, окончательно назначенному на 18 июля, Микоян принял активное участие в его подготовке. Поскольку Герё был явно непопулярен, существовала реальная опасность того, что члены ЦР забаллотируют его кандидатуру и дальнейшее течение пленума примет бесконтрольный характер («Не получится ли, что сейчас, выдвинув т. Гере на должность первого секретаря, мы окажемся в такой обстановке, когда не сможем сохранить его в руководстве партии в роли члена Политбюро?» — предостерегал Микоян своих венгерских коллег [299]). «Чтобы не иметь сюрпризов на пленуме ЦК», — докладывал он в Москву, — я посоветовал провести «неофициальные встречи и беседы членов Политбюро с наиболее влиятельными членами ЦК или теми, которые могут быть против решения Политбюро» об избрании Герё[300]. Такие беседы состоялись. Никто из более последовательных сторонников десталинизации (3. Ваш, Э. Ногради, Э. Мольнар и др.) не решился фрондировать на пленуме, не будучи уверенным в успехе при существовавшем в ЦР раскладе сил. Пленум прошел без сюрпризов. «Даже оппозиционные ораторы выступали выдержанно, в духе единства, доверия к составу ЦК и его руководству», — отмечал в том же донесении от 18 июля Микоян[301]. Критика в адрес Гере, звучавшая из уст многих выступавших, не помешала его единогласному избранию на пост первого секретаря.

Ракоши, вероятно, до последнего дня не распрощавшийся с надеждой сохранить за собой место в политбюро, пытался, насколько можно судить по материалам пленума, побороться за это. Он мог рассчитывать на поддержку ряда своих молодых выдвиженцев, которые в ходе пленума (особенно в начале его работы, что, по всей видимости, было подготовлено Ракоши) выражали сожаление об уходе первого секретаря, предлагали оставить его в составе политбюро. Они мотивировали свою позицию тем, что «всю партию настроили еще не так давно в ползу безусловной поддержки Ракоши, а теперь сообщение о его отставке может вызвать потрясение у членов партии»[302]. За этими выступлениями, как правило, скрывалась обеспокоенность молодых аппаратчиков, не имевших авторитета в партийных кругах, за собственную судьбу в случае ухода столь сильного покровителя. Попытка Ракоши, однако, не увенчалась успехом, пленум прошел по запланированному сценарию[303].

В первый день работы пленума, 18 июля, по просьбе Герё с речью выступил и Микоян, обозначив позицию Москвы, — выступления посланцев КПСС на пленумах братских партий были не столь уж частым явлением, практиковались лишь в самых ответственных случаях. «Я сообщил о том, — докладывал он затем в Президиум ЦК КПСС, что у нашей партии и у братских партий есть тревога за судьбу Венгрии и что после уроков Познани не хотелось бы, чтобы в Венгрии случилось что-либо подобное», а такое не исключено, продолжал убежденный коммунист Микоян, ведь поведение коммунистов на дискуссии в клубе Петефи «говорит об элементах распада партийности среди них, ибо там коммунисты растворились в мелкобуржуазной среде». Без восстановления дисциплины для членов партии и наступательной борьбы на идеологическом фронте, заключил Микоян, выйти из сложного положения невозможно, ибо «разрядка международной напряженности и лозунг сосуществования не предполагает, а… исключает уступки в идеологии и примиренчество к враждебным взглядам»[304].

Отставку Ракоши Микоян расценил как поступок, основанный на интересах укрепления единства партии, а пополнение высших органов партии новыми членами (в том числе кооптацию в ЦР ряда в прошлом репрессированных деятелей и избрание в политбюро не только Кадара, но и бывшего левого социал-демократа Д. Марошана, незадолго до этого вышедшего из-под ареста) — как шаг, способствующий расширению базы влияния партийного руководства. Советский эмиссар такого ранга, как Микоян, имел, несомненно, возможность влиять на принятие пленумом ЦР ВПТ решений по конкретным персоналиям. Стараясь не злоупотреблять этим правом, чтобы не вызывать негативных эмоций со стороны венгерских коллег, Микоян все же решил в одном случае этим правом воспользоваться. Он задумал при выборе членов политбюро «провалить» кандидатуру бывшего идеолога компартии, одного из старейших ее членов Й. Реваи — этот, по словам Ракоши, «больной неуравновешенный человек с сильной склонностью к демагогии», видимо, подобно другим ультралевым интеллектуалам, воспринимался в Кремле как несколько инородное тело и при всей своей безусловной коммунистической ортодоксальности не внушал полного доверия. Все-таки Микоян отказался от своего первоначального замысла после того, как Реваи «хорошо и принципиально выступил на пленуме»[305].

Дело Фаркаша было рассмотрено на пленуме в качестве одного из вопросов повестки дня. Использовав письмо Г. Петера в интересах окончательной дискредитации Ракоши, члены партийного руководства были теперь в большинстве своем заинтересованы в том, чтобы поставить точку в этом деле. Но вызывало опасения поведение самого Фаркаша, который в целях самооправдания мог пойти по пути компрометации не только Ракоши, но и других лидеров партии. Микоян по просьбе Герё встречался с Фаркашем и прямо дал ему понять, что его попытки переложить главную ответственность за репрессии на Ракоши не имеют перспективы, так как не найдут поддержки действующего партийного руководства, вовсе не склонного согласиться с полной компрометацией высшего партийного органа[306]. Доклад И. Ковача подвел итоги работы комиссии по делу Фаркаша. Это дело, как комментировал Микоян в своем донесении в Москву, решено было «кончить внутри партии, не выносить его за пределы ее и не устраивать громкого суда». Обращаясь к членам ЦР ВПТ, ветеран КПСС преподал им своего рода «урок большевистской этики». Он убеждал их, что хотя «Фаркаш сам по себе заслуживает четвертования, но речь идет не о нем, а о партии. ЦК должен вынести высшую меру наказания, которая бывает в партии. На этом лучше кончить дело, если же устроить суд, продолжится лихорадка партии авторитет ее еще больше упадет в глазах масс»[307]. Эти строки с предельной откровенностью раскрывают ту характерную логику, которая была общепринятой в рамках большевистской системы ценностей и убежденный коммунист Микоян со всей неизбежностью должен был отстаивать ее, выступая в качестве посланца КПСС на форумах «братских» партий. Логика эта рукодствовалась несложной аксиомой: как бы ни был виновен руководящий член партии, а тем более ее руководитель, его наказание может бросить тень на всю партию, а потому очень нежелательно выносить «сор из избы», доводить дело гражданского суда. Для Микояна совсем не было секретом, что многие венгры не без оснований считают Ракоши «ответственным за нарушение законности больше, чем Фаркаша»[308]. Опытнейший политик не мог не осознавать, что в условиях, когда надо было разрядить напряженность в венгерском обществе, в среде коммунистической элиты Венгрии возникла идея сделать Фаркаша (действительно виновного в репрессиях) главным «козлом отпущения», выведя из-под удара Ракоши. Анастас Иванович не стал этому противиться, приняв предложенные правила игры. Интересы партии не допускали предъявления первому секретарю ЦР ВПТ тех же самых обвинений, что и Фаркашу, даже если он в такой же, если не в большей мере, «заслуживал четвертования». Отказ от подчинения этим железным правилам был бы несовместим с пребыванием Микояна в партийном руководстве.

Июльский пленум исключил Фаркаша из партии, его лишили генеральского звания, но и в отношении него уголовное дело решили не возбуждать. Лишь в середине октября, когда обстановка была уже совсем взрывоопасносной и после торжественного перезахоронения главной жертвы режима Л. Райка нельзя было больше тянуть с судом над Фаркашем, уголовное дело было возбуждено и Фаркаш арестован.

В июле, скорее всего, за плотно закрытыми дверями состоялась и встреча Микояна с находившимся в опале бывшим премер-министром Имре Надем, содержание которой Москва, судя по всему, не хотела делать достоянием действующего венгерского руководства. Согласно более поздним сообщениям советского посольства, И. Надь широко распространялся в кругу близких ему лиц об этой особо секретной по изначальному замыслу встрече, пытаясь изобразить ее как «изменение отношения со стороны руководителей КПСС к нему, как полную его реабилитацию» и желание видеть его в центральных органах партии. Даже некоторые члены политбюро ЦР ВПТ, если верить посольской информации, верили в это[309]. Впрочем, и в самом советском посольстве ходили слухи о том, что Микоян вселил в Надя уверенность в скором восстановлении в партии. «Как мне рассказывали, беседа Микояна с Надем носила характер глубокого зондажа и завершилась обоюдным выводом о целесообразности взаимного сотрудничества», — вспоминает будущий председатель КГБ В. А. Крючков, в 1956 г. служивший под началом Ю. В. Андропова в советском посольстве в Будапеште[310]. Согласно его позднейшей версии, Микоян «верил» И. Надю и связывал именно с ним надежды на политическую стабилизацию в Венгрии[311].

Как бы то ни было, проходивший с участием Микояна июльский пленум вопреки некоторым ожиданиям не поставил точки в деле И. Надя. И какова бы ни была реальная позиция Микояна в этом вопросе, на встрече с лидерами ВПТ 13 июля он, выступая от имени всего советского руководства, обозначил мнение, едва ли дающее простор толкованию, предложенному Крючковым: мы «считали и считаем ошибкой исключение из партии Надя Имре, хотя он своим поведением этого заслужил. Если бы Надь остался в рядах партии, он был бы обязан подчиняться партийной дисциплине и выполнять волю партии. Исключив его из ВПТ, товарищи сами себе затруднили борьбу с ним. Следовало бы откровенно заявить Надю, что, борясь с партией, он закрывает себе возможность вернуться в ее ряды. […] Наоборот, если он изменит свое поведение, то он может рассчитывать на восстановление его в рядах партии»[312].

С конца июля представители венгерского партийно-государственного руководства несколько раз встречались с И. Надем и в ходе бесед пытались убедить его в необходимости выступить публично с критикой своих «правых» ошибок, после чего он сможет вернуться в партию без ущерба для ее авторитета. Однако Надь, чувствуя прочную опору в общественном мнении, не выражал никакого желания следовать навязываемой ему логике действий и возвращаться в партию на условиях признания собственной неправоты и публичного покаяния во имя утверждения непогрешимости партии. В письмах партийному руководству он предлагал вынести свою деятельность во главе правительства в 1953–1955 гг. на внутрипартийную дискуссию, призванную определить: содержались ли в его тогдашнем «новом курсе» элементы «правого уклона» или же XX съезд КПСС полностью доказал его правоту. Несомненно, И. Надя не могло не окрылять развитие событий в Польше, где в соответствии с решениями июльского пленума ЦК ПОРП был полностью реабилитирован и восстановлен в партии В. Гомулка, который в конце 1940-х годов был обвинен в «правонационалистическом уклонизме», а в 1951 г. взят под стражу и до конца 1954 г. фактически находился в заключении. Как и лидеры ВПТ, советское посольство видело в упорстве бывшего венгерского премьера покушение на «святая святых» большевистской этики — единство партии, о чем с тревогой информировало Москву[313]. Уступка И. Надю считалась невозможной, так как могла бы повлечь за собой серьезное усиление «правых настроений» и фракционных тенденций в партии. С другой стороны, трудно было и отмахнуться от «проблемы И. Надя», пустив ее решение на самотек: слишком велико было давление низовых парторганизаций, особенно интеллигентских. В конце концов длительное противостояние партийному руководству завершилось победой бывшего премьера. В середине октября он был восстановлен в партии в атмосфере небывалого общественного подъема, охватившего страну — его проявлением стало торжественное перезахоронение Ласло Райка 6 октября, выведшее на улицы десятки тысяч людей. Сообщение о восстановлении И. Надя в партии было опубликовано в канун поездки лидера ВПТ Э. Герё в Белград в целях примирения с югославским руководством: вопрос о Наде неизменно был бы затронут в беседах лидеров двух стран, ибо преследования лидера венгерской внутрипартийной оппозиции, настаивавшего на проведении Венгрией более самостоятельной внешней политики, очень не нравились Тито и его окружению.

Что же касается пленума ЦП ВПТ 18–21 июля, то он прошел в соответствии с заранее продуманным сценарием. Э. Герё и его соратники по политбюро в сложной внутриполитической обстановке склонились к тому, чтобы пожертвовать своим вождем Ракоши ради спасения системы и сохранения своего ведущего положения в ней. Решение пленума о смещении Ракоши было подготовлено изнутри партии, людьми из ближайшего окружения первого секретаря. На пленуме был достигнут непрочный компромисс между охранительно-сталинистскими силами во главе с Герё и умеренными реформаторами, сумевшими добиться восстановления Кадара в политбюро, ряда других кадровых изменений, а также внесения корректировок в экономическую программу. О половинчатости решений пленума свидетельствовало и итоговое выступление Герё, который много говорил о значении идей XX съезда для Венгрии и всего социалистического лагеря, но при этом не преминул упомянуть о том, что продолжающийся процесс демократизации в стране «враг» небезуспешно пытается использовать в собственных интересах, частично подчинив своему влиянию некоторых «честных, но ошибающихся» людей. Сооветственно была подтверждена справедливость партийного решения от 30 июня, осудившего деятельность Кружка Петефи.

Москва в лице А. И. Микояна в сложившихся условиях сочла целесообразным отказаться от первоначальной ставки на Ракоши и поддержала Герё. Адекватно оценив обстановку, многоопытный советский эмиссар понял, что в интересах сохранения советского влияния в Венгрии надо пойти на уступку тем, кто добивается удаления Ракоши, не только полностью скомпрометированного репрессиями, но — что было важнее для Москвы — не способного вывести страну из перманентного кризиса. Хотя пребывание Микояна в Венгрии не афишировалось в прессе, общественное мнение справедливо связало его приезд в страну с падением Ракоши, и это записывалось в актив Советскому Союзу. Из июньских — июльских донесений из Будапешта сначала М. А. Суслова, а потом и А. И. Микояна отчетливо видно, как посещавшие Венгрию руководящие деятели КПСС оказывали воздействие (иногда и благотворное[314]) на формирование политической линии ВПТ и принятие сугубо внутрипартийных решений. Подобная форма вмешательства во внутренние дела суверенного государства тогда еще не вызывала протеста в высших органах ВПТ, воспринимаясь как нечто естественное в установившейся с конца 1940-х годов системе межгосударственных и межпартийных отношений внутри советского лагеря. Но в атмосфере, сложившейся весной 1956 г. (во многом под влиянием XX съезда КПСС), все более слышным в странах Восточной Европы становился голос тех, кто справедливо считал унизительной сложившуюся практику. Пройдет всего 3 месяца, и прибывшая в Варшаву в октябре 1956 г. без приглашения делегация КПСС во главе с самим Н. С. Хрущевым, оказав массированное давление на ЦК ПОРП, так и не сумеет достичь своих целей. Тенденция к завоеванию странами «народной демократии» большего политического суверенитета, как и активизировавшаяся весной-летом 1956 г. в Венгрии и Польше борьба за придание коммунистическому правлению более гуманного облика явились главными симптомами все угулублявшегося кризиса социализма в Восточной Европе.

Июльский пленум лишь в очень ограниченной степени снял остроту противоречий в венгерском обществе. Сделанный выбор едва ли мог принести даже кратковременный эффект, став разве что тем последним клапаном, который позволил выпустить пар и отсрочить развязку. Долгосрочная заинтересованность СССР в политической стабильности в Венгрии требовала от Москвы поддержки более решительных перемен. Хрущев признал это уже через несколько месяцев, в начале ноября, в дни драматических событий в Венгрии осенью 1956 г.: «Моя и Микояна вина, что Герё предлагали, а не Кадара. Поддались Герё», — посетует Хрущев на заседании Президиума ЦК КПСС 3 ноября 1956 г., в канун решающей советской военной акции, при обсуждении с участием Кадара состава нового венгерского правительства.[315]

Итак, поворотным июльский пленум не стал. Развитие событий в последующие недели чем далее, тем более подтверждало правоту влиятельнейшего ветерана партии 3. Ваша (в 1956 г. сторонника более радикальных реформ), заявившего в ходе обсуждения кандидатуры первого секретаря, что «если ранее перед партией стояла проблема Ракоши, то теперь будет стоять аналогичная проблема Герё»[316]. «Назначение Гере — полурешение. Это игра с огнем, так как в широких кругах он известен как крайне левый коммунист»; «В партии ошибаются, что уход Ракоши разрешил все вопросы. Наоборот, этот уход только замаскировал процессы» — эти характерные отклики в венгерском обществе на решения июльского пленума были зафиксированы агентурой КГБ и стали известны в Москве[317]. Показательно, что и сам Герё, беседуя 23 июля с Андроповым, говорил об отсутствии должного доверия к политбюро ВПТ со стороны части партийного актива[318].

Наступившее после июльского пленума затишье в общественной жизни скорее было связано с летними отпусками и оказалось совсем недолгим, сменившись в первой половине сентября новой активизацией выступлений с требованиями перемен. К этому времени все больше признаков свидетельствовало об исчерпании даже того совсем небольшого кредита доверия, который сложился в венгерском обществе под влиянием решений пленума. Вновь, как и ранее, в эпицентре борьбы за реформы оказалась творческая и гуманитарная интеллигенция Будапешта. При всей половинчатости своих решений июльский пленум все же способствовал некоторому ослаблению партийного диктата в области культуры и массовой информации. С разрешения властей возобновляет работу Кружок Петефи. Осенью на его заседаниях обсуждались проблемы народного образования, экономических реформ и т. д. Кружки по тому же образцу возникают и в крупных провинциальных городах. Отменяется запрет на постановку ряда пьес, обращавшихся к острым социальным конфликтам. Выходят книги, долгое время лежавшие без движения в издательствах. В центре общественного внимания оказывается пресса, публиковавшая материалы по самому широкому кругу проблем, которые прежде упорно замалчивались (от привилегий партноменклатуры до нелегкого положения венгров в румынской Трансильвании). Особым успехом пользовался еженедельник союза венгерских писателей «Irodalmi Újság», за несколько месяцев увеличивший примерно тираж в 4 раза, до 30 тыс. экземпляров — цифра огромная для Венгрии. 17 сентября на съезде писателей впервые за много лет было свободно, без ранее одобренных сверху списков, избрано руководство творческого союза, большинство в котором принадлежало отныне стронникам реформ. Главной темой обсуждения стали проблемы свободы творчества. Из уст многих ораторов звучали и сугубо политические требования — отменить партийные взыскания, вынесенные участникам оппозиционных выступлений, вернуть в руководство партии и в правительство Имре Надя, наказать виновников репрессий, изменить механизмы выборов в местные советы.

В начале октября массовое общественное движение восходит на новый виток. Моросивший весь день дождь не помешал многим тысячам жителей Будапешта и провинции прийти в субботу 6 октября на Керепешское кладбище в центре города, где состоялось торжественное перезахоронение жертв ракошизма. Траурный митинг, а затем и массовое шествие под лозунгами коренного обновления общественной системы явились важным психологическим рубежом — десятки тысяч людей впервые вышли на улицы, почувствовав в себе достаточно внутренних сил для открытого противостояния диктатуре. Значение этого события не укрылось и от советского посольства. После гигантской массовой манифестации «было очевидно, что решающая схватка не за горами и что вопросы будут решаться теперь не в кабинетах, а на улицах», — вспоминает В. А. Крючков, в то время секретарь посольства СССР[319]. К середине октября, особенно после восстановления в партии Имре Надя, в стране сложилась ситуация, когда реформаторское крыло ВПТ, ощущая за собой поддержку не только интеллигенции, но самых широких масс, с каждым днем овладевало новыми и новыми позициями в различных областях общественной жизни, тогда как партийное руководство, не способное проводить реформы сверху, все более и более выпускало из своих рук контроль за ходом событий. Кризис власти приобретал угрожающий характер для тех, кто стоял у руля страны.

Большой общественный резонанс вызвали вести, приходившие из Польши — вопреки массированному давлению Москвы (в Варшаву прибыла советская делегация во главе с Н. С. Хрущевым) пленум ЦК ПОРП, состоявшийся 19–21 октября, избрал В. Гомулку первым секретарем ЦК, произошли существенные изменения в партийном руководстве, выдвинута программа национального пути к социализму.

В знак солидарности с развернувшимся в Польше массовым движением за реформы и суверенитет 23 октября в Будапеште состоялась организованная студентами массовая демонстрация. Число её участников с каждым часом возрастало, масштабы действа далеко превзошли ожидания внутрипартийной демократической оппозиции, тщетно пытавшейся направить шествие в организованное русло. Демонстрации с выдвижением сходных требований проходят и в провинции. В Будапеште, не удержавшись в рамках мирной митинговой акции, к вечеру демонстрация переросла в вооруженное восстание. При штурме здания радио, откуда восставшие собирались зачитать всему миру свои программные требования[320], пролилась кровь. Переломить ситуацию в городе не сумели не Э. Герё, чье радиовыступление с угрозами вызвало всеобщее возмущение, ни сохранявший пока ещё кредит доверия Имре Надь, обратившийся к народу на площади перед парламентом. Такие совершенно неумные в тактическом плане шаги партийного руководства как выступление Герё сыграли скорее провокативную роль, сыграв, по словам классика венгерской литературы Ласло Немета, роль «искры над бензиновой цистерной величиной с нацию». Однако и реформатор И. Надь оказался вечером 23 октября совершенно бессилен обуздать массовое народное движение.

О том, что «оппозиционеры и реакция» активно подготавливают «перенесение борьбы на улицу», посол Ю. В. Андропов днем 23 октября информировал Кремль[321]. Через несколько часов Хрущев позвонил Герё и пригласил его утром следующего дня прибыть в Москву для участия в совещании лидеров компартий стран советского блока, где предполагалось обсудить положение в Польше. Венгерский лидер, сославшись на сложность положения у себя дома, отказался. Совещание действительно состоялось 24 октября, однако события предыдущего дня изменили его сценарий — поскольку драма, разыгравшаяся в Венгрии, в известной мере заслонила собой события в Польше, венгерскому вопросу пришлось уделить несколько больше внимания, нежели польскому [322].

К тому времени, когда в Кремле собрались лидеры ряда стран советского блока, советские войска уже вошли в Будапешт для наведения порядка, кроме того, на территорию Венгрии вступили и новые армейские соединения сверх дислоцированного там Особого корпуса. Хрущев, излагая лидерам «братских партий» ход событий в Венгрии, сделал акцент на просьбе руководства Венгрии о военной помощи, однако в рабочей записи состоявшегося перед этим (собственно, в ночь на 24 октября) заседания Президиума ЦК КПСС никакого упоминания об инициативе с венгерской стороны не содержится. Инициатива, исходившая от руководства ВПТ, действительно была, очевидно, не слишком решительной. Когда поздно вечером 23 октября положение в столице вышло из-под контроля, Герё связался с советским посольством, чтобы прозондировать возможности участия дислоцированных в Венгрии советских войск в наведении порядка. По всей видимости, он не хотел привлекать чрезмерного внимания советских лидеров к беспорядкам в «подведомственной» ему стране (как результату своих «недоработок»), решив проблемы «местными силами» и поставив Москву перед свершившемся фактом подавления нежелательных эксцессов. Однако командующий Особым корпусом генерал П. Н. Лащенко, прекрасно зная о чрезвычайности ситуации, дал понять, что получает приказы только из Москвы[323]. Хрущев же в телефонном разговоре с Герё сказал, что любая просьба о военной помощи будет удовлетворена, если венгерская сторона представит ее официально в качестве письменного обращения к правительству СССР. Гере, очевидно, стремившийся уклониться от ответственности за официальное приглашение советских войск, сказал, что не имеет возможности созвать правительство. Обращение в письменном виде было подготовлено уже позже, задним числом, через несколько дней, когда началось обсуждение венгерского вопроса в ООН.

Обстановка, между тем, продолжала ухудшаться, к ю часам вечера полностью выйдя из-под контроля властей. Сочтя, что любое промедление может привести к непоправимым последствиям, т. е. под угрозу будет поставлено само существование режима, Хрущев и его коллеги по Президиуму ЦК КПСС решили пренебречь формальностью. Выслушав сообщение министра обороны маршала Г. К. Жукова, располагавшего более свежей информацией, полученной по армейским каналам, первый секретарь ЦК КПСС высказался за то, чтобы, не дожидаясь письменного обращения, ввести советские войска в Будапешт, главным образом, для устрашения восставшей толпы. Он был поддержан всеми членами Президиума за исключением А. И. Микояна, всерьез усомнившегося в целесообразности подобной акции («Руками самих венгров наведем порядок. Введем войска, попортим себе дело. Политические меры попробовать, а потом войска вводить», — так, в сжатой форме зафиксировала его выступление запись, выполнена зав. общим отделом ЦК В. Малиным[324]). Обычно на заседаниях Президиума ЦК КПСС решения (тем более столь ответственные) принимались единогласно или откладывались «на потом». Однако из-за упорства Микояна желаемое единогласие в вопросе о вводе войск в Будапешт так и не было достигнуто — случай редкий для кремлевского ареопага.

Приход советских танков в ночь на 24 октября лишь подлил масла в огонь, оскорбив национальные чувства многих тысяч венгров, вызвав всплеск патриотических настроений. Начиная с раннего утра 24 октября суть событий в Венгрии определял уже не стихийный выброс накопившейся за годы тирании энергии протеста против собственного коммунистического режима, а иной, внешний фактор — закономерное возмущение масс силовым вмешательством извне. Ширящееся восстание приняло отчетливо выраженную национальную окраску, охватив при этом всю страну. При помощи части полиции, перешедшей на сторону народа, толпа овладевает оружейными складами. Повсеместно формируются повстанческие отряды, возникают новые очаги сопротивления. Как в центре, так и на местах в считанные дни происходит распад действующих партийно-государственных структур, власть переходит к формировавшимся революционным комитетам, а на производстве — к рабочим советам, требовавшим немедленного вывода советских войск, роспуска сил госбезопасности, широкой политической демократизации. Вышел на поверхность и деклассированный, люмпенский элемент, но главную движущую силу составил не он, а молодежь рабоче-крестьянского происхождения, получившая прекрасную военную подготовку в обстановке антиюгославской истерии начала 1950-х годов (режим Ракоши, вкладывая большие средства в обучение венгерской молодёжи навыкам воинского дела, сам, по иронии судьбы, готовил себе могильщика). Большинство современников оценивало происходящее в категориях революции, проводя исторические параллели с другой венгерской национальной революцией — 1848–1849 гг. и выявляя преемственность. Это нашло выражение и в программных выступлениях разнородных политических движений, поднимавшихся снизу. Национально-освободительная риторика, требования защиты национального суверенитета сочетались в них с приверженностью социалистическим ценностям, призывы к возврату национализированной собственности прежним владельцам заняли на этом первом этапе совершенно маргинальное положение в программных требованиях восставших.

На том же заседании Президиум ЦК КПСС принял решение уже утром 24 октября командировать в Будапешт двух своих членов — А. И. Микояна и М. А. Суслова. Микоян в качестве первого зампреда Совета министров СССР курировал внешние экономические связи СССР, в том числе в рамках социалистического лагеря. Суслов был секретарем ЦК КПСС, отвечавшим за контакты с зарубежными компартиями. Оба они летом 1956 г. уже выезжали в Венгрию и лучше других членов Президиума ЦК ориентировались в текущих венгерских делах. Почти одновременно с посланцами партии, хотя и на другом самолете, вместе с группой сотрудников силовых ведомств в столицу Венгрии отбыл председатель КГБ И. А. Серов.

День начала восстания был ясным и солнечным, но к утру 24 октября погода несколько испортилась. Самолет с Микояном и Сусловым из-за тумана смог приземлиться только в 90 км от венгерской столицы. Оттуда они заехали в штаб Особого корпуса советских войск и связались по телефону с Герё. Лидер ВПТ не мог не признать, что приход советских войск отрицательно сказался на настроениях населения, в том числе и рабочего класса[325]. При въезде в город в сопровождении советских танков эмиссары КПСС стали непосредственными свидетелями вооруженных инцидентов. Примерно в 11. 30 генерал Лащенко дал своим подчиненным приказ вести огонь при нападении повстанцев. У Микояна и Суслова, наблюдавших за ситуацией из окон автомобиля, сложилось впечатление, что «больше стреляли наши, на одиночные выстрелы наши отвечали залпами»[326].

На беспрерывно заседавшем венгерском руководстве было принято решение поручить Имре Надю формирование нового правительства и кооптировать ряд его сторонников в высшие партийные органы. Это не было неожиданностью для Москвы. Поздно вечером 23 октября на заседании Президиума ЦК в полемике с В. М. Молотовым, полагавшим, что «руками Надя Венгрия расшатывается», А. И. Микоян сделал предположение, что «без Надя не овладеть движение, дешевле и нам». Его в известной мере поддержал Н. С. Хрущев: «Надя привлечь к политической деятельности» [327]. На Имре Наде в глазах советских лидеров продолжало лежать клеймо «правого уклониста». В то же время в Кремле, вероятно, осознали, венгерское партийное руководство явно испытывает дефицит народной поддержки, поэтому популярность И. Надя могла бы подействовать во благо партии. Оценив на месте ситуацию, Микоян и Суслов смогли убедиться в том, что из прежней правящей элиты, пожалуй, лишь И. Надь обладал еще некоторым кредитом доверия у многих тысяч людей, вышедших на улицы. Поэтому, желая воспрепятствовать оживлению более радикальных движений, они сочли в сложившихся условиях оправданной ставку руководства ВПТ на Имре Надя и выдвижение его на пост премьер-министра, что накануне даже поздно вечером еще отнюдь не входило в планы Хрущева. Узнав из телефонограммы Микояна и Суслова, что Надь «действует смело и решительно», Хрущев смирился с новым назначением[328]. Гере же, не сумевший обеспечить желаемую стабильность в Венгрии, напротив, не мог больше рассчитывать на поддержку советских лидеров. 25 октября с их ведома и согласия он был заменен Я. Кадаром на посту первого секретаря ЦР ВПТ.

Прибыв в Будапешт, Микоян и Суслов поначалу чересчур оптимистично оценили ситуацию, отметив в донесении в Москву, что венгерские руководители «недооценивают свои силы»[329]. В первый вечер своего пребывания в Будапеште они доносили в Москву, что «все очаги повстанцев подавлены», кроме самого крупного, у здания радио; «поставлена задача в течение ночи закончить ликвидацию оставшихся еще отдельных групп, засевших в домах» [330]. Хрущев в тот же день на совещании с лидерами «братских партий» сослался на мнение находившихся в Будапеште советских эмиссаров, что «положение не столь катастрофично»[331]. Как явствует из выступления Микояна вечером 24 октября на заседании политбюро ЦР ВПТ, после вступления советских войск в Будапешт он считал подавление восстания вопросом в принципе решенным — делом нескольких часов[332].

В своем первом донесении Микоян и Суслов констатировали, что венгерская армия «показала себя плохо». Но поскольку перелом в событиях, по их мнению, уже произошел, советские представители предлагали активнее применять венгерские части для патрулирования и охраны объектов с тем, чтобы «подчеркнуть роль самих венгров в ликвидации беспорядков»[333]. Кроме того, они посоветовали руководству ВПТ уделить больше внимания вооружению партактива, формированию рабочих дружин на заводах и по районам. Но пришлось разочароваться, мало кто из рабочих выражал готовность защищать коммунистическую власть, а оружие, предназначенное для рабочих дружин, оказывалось в руках повстанцев.

Оптимизм советских эмиссаров поначалу передался венгерским партийцам, что нашло отражение в их выступлениях по радио. Но события следующего дня этот оптимизм абсолютно развеяли. Разгон советскими танками толпы, собравшейся утром 25 октября (ему предшествовали выстрелы с крыши близлежащих зданий по советским солдатам), повлек за собой десятки жертв и лишь усилил ожесточенность сопротивления. Изучая обстановку, советские представители отказываются от чересчур оптимистичных первоначальных своих прогнозов. Пришлось задуматься над неэффективностью применения исключительно силовых методов. Они пишут в Москву 26 октября: «Мы считаем, что главное теперь уже не в военных мерах, а в овладении массами рабочих»[334]. Но и это уже казалось недостаточным, события заставляли задуматься над принципиальным расширением социальной базы действующей власти. Начиная с 25 октября руководство ВПТ, столкнувшись с требованием снизу, рассматривало с подачи И. Надя вопрос о вовлечении в формирующееся правительство И. Надя ряда левых некоммунистических политиков, в частности, представителей влиятельной в первые послевоенные годы партии мелких хозяев 3. Тилди и Б. Ковача, с конца 1940-х гг. оказавшихся не у дел (Ковач пережил длительное заключение). Микоян и Суслов знали об этом. Планы И. Надя были восприняты ими достаточно спокойно, как хотя и нежелательный, но необходимый для защиты интересов социализма компромисс. «Считаем в создавшихся условиях допустимым и целесообразным, чтобы в Правительство было привлечено известное число мелкобуржуазных демократических влиятельных общественных деятелей для расширения общественной поддержки Правительства», — докладывали советские эмиссары в Москву, одновременно подчеркивая: «Мы их предупредили, что никаких дальнейших уступок быть не может, иначе это приведет к падению власти» [335].

Ход событий мог внушить мало оптимизма сторонникам восстановления однопартийной коммунистической диктатуры. В конце октября начинается возрождение многопартийности, первым делом восстанавливаются партии демократической коалиции 1945–1948 гг., вытесненные затем режимом Ракоши из политической жизни. Правящая ВПТ фактически распадается, сторонники коммунистического выбора провозглашают создание новой, Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП), декларировавшей о своем разрыве с политическим и идейным наследием сталинизма. Премьер-министр Имре Надь быстро осознает невозможность разрешения кризиса с помощью внешней военной силы и 28 октября признает законность требований повстанцев о выводе советских войск с территории страны и проведении свободных выборов. Было объявлено о повсеместном прекращении огня, ликвидации управления госбезопасности. Правительство реорганизуется на коалиционной основе. Его программа была нацелена на установление равноправных отношений с СССР и вместе с тем принципиально не предусматривала денационализации государственной собственности (кроме роспуска сельхозкооперативов), а тем более отказа от выполнения Венгрией своих союзнических обязательств перед СССР.

Вопрос о выводе советских войск из Будапешта и начале переговоров об их выводе с территории страны был поставлен венгерской стороной еще 25 октября в выступлении И. Надя по радио[336]. В сознании московских эмиссаров присутствие советских войск в Венгрии, естественно, увязывалось с военнополитическим противостоянием между Западом и Востоком, поэтому их возможное удаление оттуда воспринималось как ослабление советского влияния в регионе в пользу американского. В силу этого заявление И. Надя о предстоящих переговорах по выводу войск было расценено Микояном и Сусловым как его «грубейшая ошибка», ибо уход советских войск, по их словам, неизбежно приведет к приходу американских войск [337]. Такая перспектива не была реальной, ибо американская администрация с первых дней венгерского кризиса официально заявляла о том, что воспринимает Венгрию как страну советской сферы влияния, не считает своим союзником и не собирается вмешиваться во внутренние дела советского блока[338]. Уверенность в том, что ход событий в Венгрии не приведет к конфликту с США, восторжествовала довольно быстро и в ходе обсуждения венгерского вопроса на Президиуме ЦК КПСС [339].

С другой стороны, развитие событий в Венгрии происходило настолько ускоренными темпами, что казавшееся 25 октября немыслимым, входит в политическую повестку всего несколькими днями позже. Более того, венгерский кризис со всей остротой поставил перед советскими лидерами вопрос об оптимальности прежних доктринальных основ восточноевропейской политики СССР, заставил оценить их с точки зрения эффективности. Причем осознание неизбежности некоторых компромиссов в интересах стабилизации положения в Восточной Европе проявилось впервые в связи с польскими событиями.

Президиум ЦК КПСС должен был параллельно заниматься разрешением сразу двух восточноевропейских кризисов — польского и венгерского, к которым прибавился ещё и ближневосточный (в конце октября Великобритания и Франция при содействии Израиля предприняли военные действия против Египта, национализировавшего летом 1956 г. Суэцкий канал и не склонного идти на уступки). В Польше развитие событий пошло по более благоприятному сценарию, нежели в Венгрии[340]. Смирившись после долгих колебаний с возвращением к руководству ПОРП «национал-уклониста» В. Гомулки и пожертвовав маршалом К. Рокоссовским, освобожденным с поста министра обороны ПНР и отозванным в Москву, лидеры СССР пошли на уступки, которые сразу же оправдали себя. Уже 24 октября в Кремле не могли не видеть первых признаков ослабления напряженности в Польше. Менее зависимое от Кремля, но обладавшее достаточным кредитом доверия у себя дома руководство Гомулки смогло собственными силами овладеть ситуацией, удержало власть в руках коммунистов, предотвратило серьезный сдвиг вправо. И, что самое главное, команда Гомулки оставалась верна своим союзническим обязательствам по Организации Варшавского договора.

Свежий опыт Польши, где оказалось эффективным политическое урегулирование, без внешнего силового вмешательства, дал основания для поисков мирного решения венгерского кризиса, лишь обострившегося вследствие ввода советских войск в Будапешт. Вначале на заседаниях Президиума ЦК КПСС доминировала идея вооруженного подавления, более того, Микоян были подвергнут некоторыми соратниками за чрезмерную уступчивость[341]. Однако к 28 октября в Кремле возобладала тактика выжидания и на протяжении ряда дней предпочтение отдавалось поискам политического решения [342]. Даже главный советский силовик маршал Жуков заговорил на Президиуме о необходимости большей политической гибкости; «а то только стреляем», — вторил ему Хрущев[343]. 29–30 октября в соответствии с полученным из Москвы приказом советские танки были выведены из Будапешта, расположившись, правда, поблизости от города в ожидании дальнейшего хода событий. При этом, конечно же, в Москве осознавались пределы уступок: можно было вывести советские войска из Будапешта, как того требовал И. Надь, можно было позволить включить в правительство (в целях расширения его социальной базы) деятелей из крестьянских партий 1945–1948 гг., можно было даже в крайнем случае разрешить венгерским властям признать справедливость многих требований повстанцев. Совершенно недопустимыми были утрата коммунистами власти, уход их в оппозицию. Имре Надь продолжал восприниматься в Кремле в качестве правого уклониста и оппортуниста, «не знающего, где остановиться в своих уступках», однако более приемлемой, поддержанной народом фигуры, которую можно было поставить во главе правительства, в Кремле в сложившихся условиях не видели.

Итак, силовая политика в Венгрии не оправдывала себя. Очевидная неудача военного вмешательства 24 октября не только заставляла советских лидеров искать другие, более действенные способы разрешения венгерского кризиса, но и вплотную подводила их к мысли о необходимости некоторой корректировки всей системы отношений со странами Восточной Европы, поскольку та, при всей видимой всеохватности советского контроля над регионом, на самом деле не решала главную свою задачу — сохранения внутриполитической стабильности в странах, находившихся в непосредственной близости от СССР и входивших в зону его жизненных интересов[344]. Пребывая в состоянии немалой растерянности, когда все испытанные до сих пор средства оказались неэффективными, советские руководители решили испробовать мирный вариант, увидев в курсе И. Надя на компромисс с повстанцами последний шанс на стабилизацию обстановки.

Но и эти надежды не оправдывали себя. Нота беспокойства все отчетливо звучала в последних донесениях Микояна и Суслова, находившихся в Будапеште до конца октября: положение ухудшается, в руководящих органах ВПТ чувствуется беспомощность, неспособность к овладению ситуацией [345]. Вести, ежечасно поступавшие из Венгрии по разным каналам, вели к разочарованию руководства СССР в мирной тактике, в возможностях удержания ситуации под контролем политическими средствами. Вывод советских войск из венгерской столицы не привёл к умиротворению, напротив, за ним последовал всплеск насилия на улицах города. 31 октября было принято решение о подготовке крупномасштабной военной операции, направленной на смену власти в Венгрии[346]. Главным аргументом в пользу ее осуществления была видимая неспособность правительства И. Надя стабилизировать обстановку на основе сохранения коммунистов во главе страны, предотвратить перспективу ухода их в оппозицию (особенно в случае проведения объявленных свободных выборов). К принятию в Москве силового решения располагала международная обстановка. Администрация Д. Эйзенхауэра продолжала демонстрировать свою незаинтересованность во внутренних делах страны советского блока. Что же касается антисоветской пропагандистской риторики, проявившейся в деятельности радиостанций, контролируемых США, то в Москве не были склонны придавать ей слишком большое значение, исходя из очень малой вероятности серьезного конфликта с США, тем более в условиях Суэцкого кризиса, создавшего весьма благоприятный для осуществления советской акции внешнеполитический фон (не только потому, что отвлекал внимание от венгерских дел, но и потому, что нападение Великобритании и Франции на Египет не получило одобрения США и тем самым впервые отчетливо проявились противоречия между странами-членами НАТО). Показательны в этой связи слова Хрущева, сказанные в ходе обсуждения: «большой войны не будет» [347]. За силовое разрешение венгерского кризиса высказались коммунистические лидеры Китая, стран-союзниц СССР по ОВД (кроме Польши), а также (с оговорками) нейтральной Югославии. Как явствует из записей высказываний Н. С. Хрущева на заседаниях Президиума ЦК КПСС, демонстрация Советским Союзом своей державной военной мощи в условиях, когда возникла реальная угроза власти коммунистов в союзнической стране, стала бы наилучшим опровержением представлений об ослаблении СССР после смерти Сталина и именно так была бы воспринята как за рубежом, так и в самой стране (в случае невмешательства «мы проявим тогда слабость своих позиций. Нас не поймет наша партия»)[348].

1 ноября в знак протеста против ввода новых войск из СССР И. Надь от имени правительства декларировал выход Венгрии из ОВД и обратился в ООН с просьбой о защите суверенитета страны. Это обращение, однако, не возымело действия. Рано утром 4 ноября правительство И. Надя было свергнуто в результате наступления советских войск на Будапешт, а сам он вместе с группой соратников нашел убежище в югославском посольстве, позже был депортирован в Румынию и возвращен в Венгрию в 1957 г., чтобы предстать перед неправедным судом [349]. В течение нескольких дней было подавлено вооруженное сопротивление повстанцев, в течение месяца свёрнута деятельность рабочих советов, пытавшихся выступать в роли оппозиционного центра. Новое правительство Яноша Кадара, образованное в Москве, восстановило при поддержке СССР однопартийную систему, Венгрия продолжала сохранять лояльность своим союзническим обязательствам. В 1957–1960 гг. были предприняты жестокие репрессии против активных участников восстания (около 230 смертных приговоров). Имре Надь, отказавшийся пойти на компромисс с новой властью, был приговорен к смертной казни по обвинению в антигосударственном заговоре и казнен в июне 1958 г., что еще более ухудшило международный имидж кадаровской Венгрии, способствовало ее внешнеполитической изоляции. Онако в 1960-е годы режим Кадара эволюционировал к более гибкой и компромиссной политике, предпринял экономические реформы, что является, однако, предметом совершенно другого исследования.

В контексте же нашей темы важно заметить, что, как и неделей раньше, в ночь с 23 на 24 октября, при новом и «окончательном» решении венгерского вопроса в советском руководстве не было полного единодушия. Возвратившийся в Москву 31 октября Микоян не участвовал в этот день в заседании Президиума ЦК КПСС, где было принято решение о подготовке силовой акции в целях устранения действовавшего правительства И. Надя и формирования нового, полностью контролируемого Москвой[350]. Однако на следующий день, 1 ноября, на заседании Президиума, он решительно высказался против нового военного вмешательства, считая не до конца исчерпанными политические средства разрешения кризиса[351]. Его позиция, однако, уже не нашла поддержки соратников по партийному руководству, хотя еще 30 октября они склонялись к политическому решению.

При всех разногласиях между членами Президиума ЦК КПСС и при всех столкновениях амбиций постсталинское «коллективное руководство» (плод конкретно-исторической ситуации весны 1953 г.) вплоть до наступившего в 1957–1958 гг. хрущевского «единовластия» выступало как орган, стремившийся и в целом способный к результативному, согласованному принятию оперативных внешнеполитических решений. Глубоко укорененные традиции большевистской этики не позволяли никому упорствовать в своих взглядах, ведь любое чрезмерное упорство могло повлечь за собой обвинения во фракционности. Каждому следовало вовремя присоединиться к мнению большинства. Так, поступил, в частности, и самый «либеральный» по своим взглядам член Президиума ЦК А. И. Микоян, после 1 ноября 1956 г. не предпринимая никаких попыток отстаивать свою особую позицию в венгерском вопросе. Правда, с новой миссией в Венгрию человек, столь успешно разрешивший в июле методами партийной дипломатии «проблему Ракоши», так и не был командирован. В первые недели пребывания Кадара у власти встать на ноги новому, крайне непопулярному в то время правительству помогали другие партийные эмиссары — Г. М. Маленков, М. А. Суслов, А. Б. Аристов[352].

Венгерский кризис 1956 г., поставив официальную Москву перед нелегким выбором между военными и мирными, политическими средствами своего урегулирования в интересах сохранения в стране коммунистической власти, предоставил ей шанс оценить с точки зрения эффективности сложившиеся представления о характере отношений со странами советской сферы влияния и — шире — всю доктрину безопасности СССР. Как показывают документы, силовое решение не было изначально предопределенным, оно явилось итогом некоторых размышлений и дискуссий, в ходе которых позиция советского руководства претерпевала изменения по мере поступления новой информации — о положении в Венгрии, развитии событий на Ближнем Востоке, реакции США и Китая на все происходящее[353]. Как явствует из записей заседаний Президиума ЦК КПСС, в Кремле задумались над невысокой результативностью прежней восточноевропейской политики СССР, основанной на жестком диктате. Успех мирного варианта развития в Польше при сохранении коммунистического режима в этой стране и ее союзнического статуса был наилучшим свидетельством в пользу возможности пересмотреть такую политику без ущерба для безопасности СССР, а, напротив, в интересах стабилизации положения в советском блоке. В сравнении с польскими событиями венгерские представляли собой гораздо более серьезный вызов советской гегемонии в Восточной Европе, поскольку в результате общенационального восстания рухнула вся система партийного государства в этой стране, со всей остротой встал вопрос об утрате коммунистами власти, при этом оставались неясными перспективы дальнейшего политического развития. Тем не менее и применительно к Венгрии некоторое время всерьез рассматривалась мирная альтернатива действий при условии сохранения коммунистов во власти и подтверждения новым правительством союзнических отношений с СССР. Последовательности в осуществлении мирного выбора советским лидерам явно не хватило. Мешало недоверие к правительству «правого уклониста» Имре Надя, склонному к слишком далеко идущему компромиссу со сторонниками плюрализации политической системы. С другой стороны, с распадом в масштабах всей Венгрии прежних партийно-государственных структур не оказалось другой силы, на которую советское руководство могло бы сделать ставку в своей политике на венгерском направлении. А. И. Микоян, до конца отстаивавший линию на политическое разрешение конфликта, не был понят и поддержан своими соратниками по Президиуму ЦК. Восторжествовал более привычный силовой подход. Достигнутая вооруженным путем «победа» решила сиюминутную задачу «наведения порядка» в Венгрии, но в более долгосрочном плане оказалась пирровой. Упущенный в 1956 г. шанс перестройки на новых основах отношений СССР со странами своей сферы влияния способствовал развитию кризисных явлений в советском блоке, что в числе других факторов привело к закономерному краху системы социализма на рубеже 1980-х — 1990-х годов.

2. Документальные материалы

2.1. О некоторых обстоятельствах выступления А. И. Микояна перед избирателями в Ереване в марте 1954 г

И. Н. Селиванов

Аннотация. Рассмотрены некоторые обстоятельства, связанные с речью Анастаса Микояна перед избирателями в Ереване в марте 1954 г. Воспроизводятся два ее варианта (текстовая расшифровка записи и газетная официальная публикация), в которых наблюдаются значительные разночтения. Из содержания аудиозаписи речи следует, что Микоян впервые признал факт необоснованных политических репрессий в отношении ряда известных армянских деятелей.

Ключевые слова: источниковедение истории СССР, политическая история СССР, Армянская ССР, реабилитация жертв сталинских репрессий, Анастас Микоян.

В нашем распоряжении оказался аудиофайл с записью речи А. И. Микояна перед избирателями, произнесенной им в Ереване 11 марта 1954 г. В Центре Стаса Намина, куда его передал американский исследователь П. Шакарьян, сделали текстовую расшифровку.

Сам Шакарьян на основе данного материала подготовил выступление и презентацию под названием «Ереван 1954, или Армянский реформатор в Кремле Хрущева: Анастас Микоян и десталинизация в СССР», которое состоялось в Московской высшей школе социальных и экономических наук (Шанинке) 20 декабря 2019 г.

По мнению докладчика, Микояну принадлежит значительная роль в проведении в СССР десталинизации, а также и в выработке, в период «хрущевской оттепели», «новой советской национальной политики».

Шакарьян особо подчеркнул, что в этой речи «Микоян призвал к реабилитации поэта Егише Чаренца, жертву сталинских репрессий, и призвал к более гибкому отношению к самовыражению национальностей в СССР». Он также считает, что еще за два года до знаковой речи Хрущева на XX съезде с осуждением культа личности Сталина, «Микоян уже предпринял конкретные шаги — как всегда „между каплями дождя“ — по десталинизации советского государства. Кроме того, речь подчеркнула его убежденность в том, что этническое и конфессиональное разнообразие СССР — это его потенциальная сила, которую следует учитывать, а не опасность, которую необходимо подавлять»[354].

Но если сравнить представленную Шакарьяном аудиозапись с официальным текстом выступления Микояна, опубликованном на следующий день в центральных советских газетах, то в глаза бросаются сразу два момента. Во-первых, записана лишь часть речи Микояна. Во-вторых, в полученном фрагменте аудио- и в печатном газетном варианте наблюдаются существенные несовпадения.

Ниже, для сравнения, мы приводим два документа: текстовую расшифровку аудиозаписи и фотокопию текста речи Микояна из газеты «Правда»[355]. Курсивом выделены совпадающие предложения, все остальное в аудиозаписи не совпадает с опубликованным текстом.

Мы намеренно не высказываем никаких версий, поскольку считаем, что необходимо провести более детальную проверку имеющейся информации с учетом фактора ее несомненной исторической значимости.

Расшифровка аудиозаписи выступления кандидата в депутаты Верховного Совета СССР А. И. Микояна перед избирателями Ереванского-Сталинского избирательного округа г. Еревана, и марта 1954 г.[356]

Коммунистическая партия Советского Союза всегда считала своей совершенной обязанностью укрепить дружбу народов СССР — основа основ могущества, непобедимого социалистического многонационального государства. Коммунистическая партия настойчиво, последовательно, шаг за шагом выполняла великий завет Ленина, который писал: «Мы хотим добровольного союза наций, — такого союза, который не допускал бы никакого насилия одной нации над другой, — такого союза, который был бы основан на полнейшем доверии, на ясном сознании братского единства, на вполне добровольном согласии.» Поэтому, неуклонно стремясь к единству наций, беспощадно преследуя все, что разъединяет их, мы должны быть очень осторожны, терпеливы, уступчивы к пережиткам национального недоверия.

Цементирующей силой этой дружбы, я бы назвал помощь угнетенным в прошлом народам России со стороны великого русского народа, который под руководством коммунистической партии повел на штурм капитализма все народы царской России и обеспечил победу в Великой Октябрьской Социалистической Революции. Именно победа русского пролетариата дала полный мир государствам и самостоятельность всем нациям, населяющим наше многонациональное государство. Многие народы получили возможность перейти к строительству социализма, минуя капитализм с его чудовищной эксплуатацией, обнищанием и угнетением масс трудящихся, особенно ощутимым в национальных окраинах. В ходе социалистического строительства с помощью великого русского народа был обеспечен небывалый рост промышленности и сельского хозяйства полуколониальных окраин бывшей царской России. Все наши народы получили невиданный расцвет культуры в социалистической платформе и национальной по содержанию, большая роль в этом принадлежит передовой русской культуре, обогатившей и ускорившей развитие национальных культур. Вдохновителями и проводниками равноправия и дружбы народов был гениальный основатель коммунистической партии Ленин и великий продолжатель его дела Сталин. Они развили и обогатили марксистскую теорию по национальному вопросу, доказали, что национальный вопрос есть часть общего вопроса о пролетарской революции и диктатуре пролетариата. Под руководством коммунистической партии впервые в истории в нашей стране был решен национальный вопрос. Коренные изменения в экономике страны привели к созданию экономической основы общности социалистических наций, укрепили союз рабочего класса и колхозного крестьянства. Ликвидация многовековой национальной розни, сплочение всех народов СССР в одну братскую семью является одним из величайших достижений советского общественного строя. (Аплодисменты).

Дружба народов Закавказья с великим русским народом, как и дружба народов всего нашего великого союзного государства, имеет свои глубокие исторические корни. Народы Закавказья связали свою судьбу со страной, которая в ходе исторического развития превратилась в центр мирового революционного движения и первой пробила брешь в системе капитализма. Энгельс писал: «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку, господство России играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии». Эта дружба сложилась и росла под гнетом эксплуататоров, под гнетом царизма в совместной борьбе народов за свое социальное и национальное освобождение. Великий поэт армянского народа Ованес Туманян, поборник дружбы, подвижник интернационализма, писал, что когда в конце 18 века русские перешли границы Грузии, перед их глазами открылась печальная картина разоренного Тифлиса, а среди груды трупов лежал с печатью гения на челе и с кинжалом в благородном сердце Саят-Нова — великий ашуг, являющийся символом жизни и истории армянского народа, которая на протяжении веков была борьбой за то, чтобы отвести этот смертоносный кинжал, занесенный над народом. Неслучайно, что великий ашуг Саят-Нова писал свои песни и на армянском, и на грузинском, и на азербайджанском языках. Народы Закавказья знают, как и все угнетенные в прошлом народы, что из тюрьмы народов, какой была царская Россия, на широкий простор национальной свободы и социального обновления их вывел русский рабочий класс, что рядом с русским рабочим классом и под руководством коммунистической партии защищали одну и ту же свободу в борьбе с мусаватской, дашнакской, меньшевистской контрреволюцией, в англо-турецкими и всякими иными интервентами. Никогда не изгладить из памяти народный подвиг мужественных 26 бакинских комиссаров, героически погибших под пулями интервентов. Рядом со Степаном Шаумяном шли на смерть русский коммунист Иван Фиолетов, грузин Алеша Джапаридзе, азербайджанец Мешади Азизбеков, еврей Яков Зевин и другие. Только выжившие из ума жалкие остатки дашнаков, мусаватистов, грузинских меньшевиков, украинских националистов и другой жалкой контрреволюционной националистической швали могут строить безумные планы бы как поссорить и разъединить народы СССР. Один из них — презренный агент международного империализма Берия, грязными приемами стремился запачкать святое чувство дружбы народов СССР, подорвать союз между народами, и в первую очередь, с русским народом, активизировать буржуазно-националистические элементы в союзных республиках и, в частности, в республиках Закавказья. В компании международных шпионов можно найти как в Ноевом Ковчеге — всякой твари по паре. К слову сказать, Ноев Ковчег приходит на память еще и потому, что как не раз сообщали газеты, американские научные экспедиции систематически разыскивают стоянку Ноева Ковчега вблизи границ Армении, на виду у вас из Еревана. Ссылаясь при этом, что в Библии есть ссылка на гору Арарат: якобы здесь праотец Ной встал на якорь. Ну как тут не вспомнить слова замечательного друга армян, великого русского писателя Грибоедова, который вложил в уста одного из своих героев для данного случая подходящие слова: «Нельзя ли для прогулок подальше выбрать закоулок?». (Смех, аплодисменты).

Великий Ленин, основатель коммунистической партии и создатель советского государства, не раз говорил о том, что наиболее длительным, наиболее упорным является идейное сопротивление буржуазии. И действительно, мы давно разбили буржуазию политически, преодолели экономически, построили социализм. Но все еще продолжаем и будем продолжать неустанную борьбу против буржуазной идеологии, против пережитков капитализма в сознании людей. Из всех пережитков прошлого наиболее опасными, а вместе с тем и наиболее живучими являются националистические пережитки. Коммунистическая партия Советского Союза всегда вела борьбу, как против буржуазного национализма, так и против национального нигилизма и нигилистического отношения к культурному наследию. Вредность нигилизма видна на таких фактах из местной армянской жизни, как отношение к представителям армянской литературы: Рафаэлю Патканяну и Раффи. Дело дошло до того, что в свое время был снят памятник Патканяну в Эчмиадзине, причем люди, которые себя коммунистами называли, и прекращено было издание сочинений классика армянской литературы Раффи. Конечно, в некоторых произведениях Патканяна и Раффи имеются националистические оттенки, но можно ли на этом основании отказываться от культурного наследия, отразившего ряд страниц героической борьбы армянского народа против персидских и турецких поработителей, воспевших с любовью и возвышенным чувством жизнь и труд народа. Неслучайно, что свое первое произведение Раффи с благоговением посвятил Микаэлю Налбандяну, соратнику Чернышевского. Бывшее руководство республики Армения неправильно отнеслось к наследию также талантливого армянского поэта советского периода Егише Чаренца. (Продолжительные аплодисменты).

Фотокопия текста выступления А. И. Микояна перед избирателями Ереванского-Сталинского избирательного округа г. Еревана, 11 марта 1954 г., опубликованная 12 марта 1954 г. в газете «Правда»

Обложка брошюры с речью А. И. Микояна в Ереване, опубликованная в Москве в 1954 г.

Егише Чаренц посвятил свое творчество воспеванию революционной деятельности масс и основоположнику нашей партии и советского государства великому Ленину. Произведения Чаренца, отличающиеся высоким мастерством, проникнутые революционным пафосом и советским патриотизмом, должны стать достоянием советского читателя. (Аплодисменты).

Все знают, что наша партия, признавая значение всего передового, бережно хранит культурное наследие народа, критически осваивая это наследие и используя его для развития социалистической культуры. Странным кажется тот факт также, что здесь предается забвению память о таком видном деятеле нашей партии, как Мясникяне — Мясников Александр Федорович. (Аплодисменты).

Александр Мясников был активным участником Октябрьской революции, одним из руководителей московской партийной организации, одним из организаторов компартии и советской власти в Беларуси. Мясникян затем работал рука об руку с товарищами Орджоникидзе и Кировым по организации Закавказской федерации, был первым председателем Совета народных комиссаров Армянской ССР. Светлую память об Александре Мясникяне здесь, в Армении, в особенности должны хранить свято в своих сердцах. (Аплодисменты).

Мы должны хранить и всемерно развивать те замечательные традиции интернационализма, которые были заложены на Кавказе еще до Октябрьской революции такими учениками Ленина как Сталин, Шаумян, Орджоникидзе, Спандарян, Киров, Азизбеков, Джапаридзе, Фиолетов. И было, об этих традициях интернационализма Ленин писал Горькому еще в [19] 13 году: «У нас и на Кавказе социал-демократы грузины + армяне + татары + русские работали вместе, в единой социал-демократической организации больше десяти лет. Это не фраза, а пролетарское решение национального вопроса. Единственное решение».

Ленин подчеркивал значение русского языка, горячо протестуя против превращения русского языка в государственный язык для всех народов России, настаивал на необходимости строжайшей добровольности изучения русского языка. Еще до Октября Ленин писал: «Мы хотим, чтобы между угнетёнными классами всех без различия наций, населяющих Россию, установилось возможно более тесное общение и братское единство. И мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность научиться великому русскому языку».

Русский язык, приобщая народы нашей страны к национальной культуре русского народа, обогащает национальную культуру всех наций Советского Союза, обогащает их национальные языки. Известно так же, какое могучее движение за овладение русским языком имеет место в странах народной демократии, в великом народном революционном Китае. Бесспорно, что язык великого русского народа стал могучей силой всемирной истории. Вот, почему с такой проникновенной силой звучат знаменитые слова великого поэта нашей советской эпохи Владимира Маяковского:

«Да будь я и негром преклонных годов,

И то, без унынья и лени,

Я русский бы выучил только за то,

Что им разговаривал Ленин».

(Аплодисменты)

Русский язык становится теперь достоянием каждого советского гражданина, наряду с его родным языком, могучим средством культурного роста. Надо только поднять качество преподавания и изучения русского языка, чтобы человек, окончивший среднее учебное заведение, армянин или грузин, азербайджанец или украинец, хорошо владели русским языком.

Было время, оставшееся навсегда позади, когда народы Закавказья делили кровь и слезы. Кровь, пролитая нашими народами — не пропала даром, она цементирует дружбу с советскими социалистическими нациями Закавказья, дружбу со всеми народами нашей Родины. Теперь наступило время, когда можно делить радость и счастье великого созидательного труда, творческую радость от преодоления трудностей на пути строительства коммунизма. Народы Советского Союза вдохновляются идеей советского патриотизма, гармонически сочетая любовь к своему народу с любовью ко всем другим народам, преданность социалистической родине с интернациональной солидарностью всех трудящихся. (Аплодисменты).

Товарищи избиратели, ближайшие цели и задачи советского народа изложены в обращении центрального комитета нашей партии ко всем избирателям. Это обращение — программа предстоящей деятельности коммунистической партии и советского правительства. В чем же решающие условия выполнения этой программы великих работ? В чем решающие условия нашего движения вперед к коммунизму? Главным является непрерывная связь советской власти с народом, доверие единства народа с коммунистической партией, монолитное единство рядов самой коммунистической партии. (Аплодисменты)

Вперед, по пути, освещенным великой теорией, преобразующей мир: теорией Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина! (Аплодисменты).

2.2. Документы о жизни и деятельности А. И. Микояна в фондах российских архивов (краткий обзор)[357]

И. Н. Селиванов

Аннотация. В публикации дан краткий обзор документальных материалов о жизни и деятельности А. И. Микояна, находящихся в открытом доступе в фондах российских архивов: Архива Президента РФ, Российском государственном архиве социально-политической истории и Государственном архиве Российской Федерации.

Ключевые слова: источниковедение истории СССР, личный и рабочий архивы А. И. Микояна, Архив Президента РФ, РГАСПИ, ГАРФ.

Архивы, как личные, так и рабочие, являются важнейшим источником получения объективной информации о жизни и деятельности наиболее значимых политических деятелей советской эпохи. Усилиями Росархива, Российского исторического общества, Фонда «Демократия» и ряда других государственных и общественных структур значительное число архивных документов, в которых отражено участие политических лидеров в общественно-политической жизни СССР, опубликовано в печатном формате или размещено в сети Интернет в электронном виде. На наш взгляд, на сегодняшний день самым значимым из них является сайт «Документы советской эпохи», на котором отдельный раздел посвящен И. В. Сталину.

Усилиями сотрудников и студентов исторического факультета Курского государственного университета с 2018 г. ведется работа по созданию электронного архива документов, посвященного политической деятельности А. И. Микояна. В стадии завершения находится работа над сайтом «Анастас Микоян: человек и политик», а котором предполагается специальный раздел под рабочим названием «Электронный архив».

При подготовке данной публикации ее составитель имел возможность познакомиться с рассекреченной частью документов Архива Президента Российской Федерации (АП РФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ).

Архив Президента РФ предоставил для ознакомления документы за подписью А. И. Микояна или же непосредственно относящихся к его практической деятельности. Большинство из них находятся в фонде з — Совет Министров СССР. Часть материалов пока продолжает находиться на секретном хранении и не подлежит открытой публикации.

Стоит отметить, что сотрудники АП РФ своими силами в 2019 г. опубликовали часть из них в «Вестнике Архива Президента Российской Федерации». В тематическом выпуске, посвященном истории советско-германских отношений с 1932 по июнь 1941 г., были воспроизведены тексты более десятка документов, относящихся к подготовке переговоров, которые вел А. И. Микоян в статусе Наркома внешней торговли СССР с немецкими делегациями, посещавшими Москву. В первую очередь это записки А. И. Микояна для И. В. Сталина, В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова, Л. М. Кагановича, касающиеся данной проблематики[358].

Кроме того, еще в 2005 г. многотомный сборник русско-китайских отношениях вошли документы из фондов АП РФ, касавшиеся поездки А. И. Микояна в Китай в январе-феврале 1949 г. и его других контактах с коммунистическими лидерами этой страны в первые годы после провозглашения КНР^1.

Часть документов этого архива размещена в рамках электронных проектов в сети Интернет, в частности, на сайте Российского исторического общества[359][360] и Архива Национальной безопасности США[361].

Пока была получена возможность ознакомления с материалами 4 описей Фонда з в 17 делах (опись 63, дело 220; опись 64, дела 329, 344–347, 355, 413, 669; опись 65, дела 584, боб, 6°8, 6ю; опись 66, дела 295, 296, 729, 1020, 1021, 1037, 1059). Они, в первую очередь, отражают роль Микояна в ведении переговоров с немецкими представителями осенью 1939 — весной 1941 гг., по проблемам ленд-лиза с американскими и английскими политическими деятелями, переговоры с Г. Вильсоном в 1947 г., с китайскими политиками в 1949–1964 гг., его поездки в Чехословакию в 1951 г., в Японию в 1961 и 1964 гг. и др.

В РГАСПИ в 1995 г. было передано часть документов АП РФ, поступивших туда после смерти Микояна в октябре 1978 г. Они, по свидетельствам очевидцев, были изъяты из его рабочего кабинета и государственной дачи, где он работал над мемуарами.

Как следует из информации референта Общего отдела ЦК КПСС Блинковой Г. С., датированной 25 декабря 1979 г., материалы личного фонда Микояна поступили «в состоянии россыпи и к ним не было никакого справочного аппарата». После того как они были разобраны и на их основе сформированы дела, были составлены аннотации, а также проведена экспертиза научной и практической ценности и составлена их опись.

Поскольку часть материалов «не имела перспектив использования в практической работе аппарата ЦК КПСС», но «была важна для историко-партийной науки», был поставлен вопрос об их передаче, для использования в научной работе, в Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и в Библиотеку им. В. И. Ленина.

Подготовленному Фонду документальных материалов Микояна был присвоен номер — 39, а описи — номер 3. В 1966 г. в VI сектор из Президиума Верховного Совета СССР поступили на хранение документальные материалы Микояна. Им были присвоены номера описи — 1 и 2, которые были обработаны в 1971 г.

В итоге было сформировано 420 дел за 1906–1978 гг., каждое из которых имело внутреннюю опись с раскрытием состава и содержания документов. К фонду 39 в Общем отделе ЦК КПСС были составлены предисловие, схема систематизации, листовая опись, указатель к описи.

Был также составлен перечень документов и печатных изданий, подлежащих уничтожению как «не имевших не исторического, не практического значения», в который сотрудники Общего отдела ЦК КПСС внесли 987 документов на 12 460 листах.

Данное утверждение вызывает большие сомнения в правдивости и, на наш взгляд, скорее всего, таким способом были изъяты из оборота «неудобные» для тогдашнего руководства партии и государства ценные исторические источники.

Конечно, требуется дальнейшая работа с архивистами по поводу выяснения всех обстоятельств такого рода решения. Вполне возможно, что где-то мог сохраниться этот самый перечень уничтоженных в ЦК КПСС документов и не может дать хотя бы общее представление, что, все же, из уничтоженного действительно не имело исторической ценности, а что могло бы сыграть определенную роль для историков в плане создания объективной биографии Микояна.

В читальном зале № 1 Российского государственного архива социально-политической истории (Москва, ул. Б. Дмитровка, 15) имеется доступная для исследователей опись (в пяти частях) фонда 84 (фонд А. И. Микояна). В основе лежат как раз материалы, поступившие из АП РФ в 1995 г. Пока не представляется возможным выяснить, насколько полно они там представлены. Ниже приведен краткий обзор содержания этого фонда.

Фотокопия страницы описи, на которой содержится информация об уничтожении сотрудниками Общего отдела ЦК КПСС части архива А. И. Микояна

Опись 1 хронологически охватывает период с 1918 по 1965 гг. Документы народнохозяйственного значения, внешнеполитических и торговых отношений с зарубежными странами.

Единицы хранения (Дела) разделены на несколько рубрик:

1. О постройке радиоцентра в Москве. Вопросы внешнеполитических отношений и внешней торговли — с 1 по 77 единицу хранения.

2. Документы периода Великой Отечественной войны — проекты постановлений ГКО — единиц хранения — Вопросы Красной Армии — с 73 по 96 единицу хранения.

3. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 19. 01. 1950 г. была создана его постоянная комиссия по вопросам внешней торговли, которую возглавил А. И. Микоян. Ее члены рассматривали заявки иностранных государств Советскому Союзу по данным вопросам, а также соответствующие ее профилю советские требования к иностранным государствам. Комиссия была ликвидирована решением Бюро Президиума ЦК КПСС от 27.10.1953 г. В РГАСПИ находятся на хранении протоколы заседаний данной Комиссии, записи поручений, записки Сталину, записки Министерству внешней торговли, справочные и информационные документы. Единицы хранения — с 97 по 132.

4. Документы с разными поправками и замечаниями Сталина, Микояна и других членов Политбюро — письма, записки Сталина — Микояну, Микояна — Сталину. Единицы хранения — 144–145.

5. Материалы о переговорах с Германией в 1939–1941 гг., по заключению и ходу выполнения советско-немецкого хозяйственного соглашения. Записи бесед Микояна с представителями торгово-экономических делегаций, дипломатических представителей Германии и ряд документов справочного характера (как советской, так и германской стороны), отражающих ход переговоров. Единицы хранения — 146–154.

Опись 2 — Хронологические рамки охватывают период с 1917 по 1938 гг.

Документы, отражающие деятельность Микояна в обсуждении на Политбюро вопросов народнохозяйственного значения, внутренней и внешней политики Советского Союза, вопросы внутрипартийного положения. Разделена на 2 рубрики:

1. Материалы, полученные из ЦК КПСС по вопросам внутренней и внешней торговли — Копии записок Микояна, проекты постановлений Политбюро ЦК, справочные документы, рассматриваемые на Политбюро. Единицы хранения — с 1 по 20.

2. Материалы, полученные из ЦК по внутренним вопросам. Сюда входят копии писем Ленина, рассылки Политбюро 1927–1928 гг., по вопросу Зиновьева и Каменева в 1917 г., о монополии внешней торговли, о внутрипартийном руководстве. Единицы хранения — с 21 по 47.

Таким образом, всего по личному делу Микояна имеется для исследования 201 единица хранения (154+47)

Опись 3 — Хронологические рамки охватывают период с 1905 по 1978 гг.

Единицы хранения (с 1 по 422) разделены на 8 рубрик:

Документы деятельности Микояна: материалы о деятельности в Баку, Нижнем Новгороде и Северокавказском крае.

Государственная деятельность: в НКВТ, НКСнабе, НКПищепроме, материалы в СНК, Совет министров СССР, в Министерстве торговли СССР, о деятельности в Президиуме Верховного Совета СССР.

Переписка Микояна с членами Политбюро, с советскими организациями и отдельными гражданами. Письма, ответы Микояна, письма иностранцев Микояну, Переписка Микояна с издательствами, инструкция об обработке иностранной корреспонденции на имя Микояна, списки лиц для направления поздравлений на имя Микояна, журнал записей на имя Микояна.

3. Написанные и изданные воспоминания Микояна, его статьи и биографии.

Диктовки Микояна: Первая книга воспоминаний «Дорогой борьбы», Вторая книга «В начале двадцатых», третья книга «Годы, события, встречи», Четвертая книга «Отдельные записки (1939_1945 годы)», о Сталине и моем отношении к нему, Книга воспоминаний «Отдельные записки (1934–1953 годы, без войны)», Планы книг воспоминаний Микояна, Черновые записи Микояна к воспоминаниям.

Книги Микояна: «Ленин и монополия внешней торговли», «Мысли и воспоминания о Ленине», «XII съезд партии», брошюра «Советскому Союзу — 50 лет», книга «На Северном Кавказе», книга «Годы создания пищевой индустрии в СССР», книга «Годы двадцатые», книга «В революционном Баку 1918–1920 годы», статьи и очерки Микояна, предисловия Микояна к книгам, рецензии Микояна, справки об изданных книгах, брошюрах и статьях Микояна, перечни печатных работ Микояна, материалы, собранные Микояном для написания воспоминаний, книг, статей.

Здесь также имеется информация о «состоянии библиографии Микояна».

4. Биографические материалы:

Личные документы Микояна, анкеты Микояна, членские билеты, мандаты, удостоверения, комсомольский билет Микояна, гостевые, пригласительные билеты на имя Микояна, удостоверения на получение памятных значков, нагрудных знаков, о награждении Микояна, об избрании и освобождении Микояна от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР, справки и поздравления на имя Микояна, о присвоении имени Микояна предприятиям, о подарках Микояну, финансовые записи о денежных суммах Микояну, членские взносы Микояна в общество нерсиянистов[362], записная книжка Микояна с телефонами, адресами, об отпусках, состоянии здоровья, регистрации работы и отдыхе Микояна.

5. Публикации о Микояне.

6. Материалы семьи Микояна:

О супруге Микоян Ашхен Лазаревне, о сыновьях и братьях Микояна, о брате жены Туманяне Г. Л., письма Микояна своей супруге, а также их переписка с близкими родственниками.

7. Печатные материалы:

Печатные издания с дарственными надписями и с пометками Микояна.

8. Фотоматериалы в количестве 571 штук и 7 негативов.

Единицы хранения — с 400 по 422.

Одиночные и семейные фото Микояна за период 1920–1975 гг. (отец, жена, брат, сыновья, внуки), совместные фото Микояна с другими лицами за 1914–1938 гг., фото у гроба Ленина и др.

Опись 4 — Хронологические рамки охватывают период с 1921 по 1936 гг. В ней 12 дел, оформленных, судя по сопроводительной записи, в 2013 г. Это фрагментарно выстроенные документы, относящиеся к деятельности Микояна в должности наркома внешней и внутренней торговли, снабжения и пищевой промышленности. На наш взгляд, наибольший интерес из них представляют статья Блюмкина «Из революционного прошлого тов. Микояна», выдержки из записной книжки Л. Уманского о деятельности Микояна в Баку, письмо самого Микояна в Истпарт ЦК ВКП(б) по вопросу о судебном процессе над Фунтиковым (все они датированы 1926 г.), а также письмо Микояна Л. М. Кагановичу о своих впечатлениях о посещении предприятий пищевой промышленности в США, его беседе с Г. Фордом, а также одобрение приговора, вынесенного по делу оппозиции во главе с Каменевым и Зиновьевым (1936 г.).

Опись 5 — Хронологические рамки охватывают период с 1914 и до начала 1970-х гг. и состоит из 6 дел, содержащих исключительно фотодокументы о Микояне и членах его семьи, дополняющие материалы описи 3.

Выдача заказанных исследователями материалов из данного фонда производится на микропленках, копирование которых разрешено бесплатно техническими средствами исследователей с аппаратов воспроизведения микрофильмов. Качество изображения на пленках в своем большинстве плохое, но для исследователей предусмотрена возможность платного заказа ксерокопий и сканированных образов с печатных оригиналов.

В читальном зале № 1 Государственного архива Российской Федерации (Москва, уд. Б. Пироговская, 17) имеется опись фондов, в которых отражены материалы, связанные с деятельностью А. И. Микояна в Совете Министров СССР. Частично они размещены на официальном сайте архива в сети Интернет (http://statearchive.ru/383). В совокупности это более 2000 дел, разных как по объему, так и по исторической значимости. Ограниченный объем данной публикации не позволяет дать им подробный анализ, поэтому мы остановимся лишь на их краткой характеристике[363].

1. Фонд Совета Народных комиссаров (Министров) СССР. Р-5446. Хронологические рамки — с 1926 по 1964 гг.

Опись 98с — Дела с 702 по 721 — Материалы о поездках делегации во главе с Микояном по странам Азии в марте-сентябре 1956 г.

Опись 120. — Дела с 1 по 1939 — Дела постоянного хранения Секретариата А. И. Микояна за 1926–1964 гг. Включают в себя документальные и фотоматериалы, связанные с внутриполитической и международной деятельностью А. И. Микояна, а также справочные материалы к поездкам А. И. Микояна за границу и по Советскому Союзу.

2. Фонд Президиума Верховного Совета СССР. Р— 7523. Хронологические рамки — с июля 1964 по декабрь 1965 г.

Опись 82 Дела с 138 по 275 — Протоколы заседаний Президиума Верховного Совета СССР, проходивших под председательством А. И. Микояна.

Часть находящихся в данных фондах документов дублируется материалами личного архива Микояна в РГАСПИ. Вероятнее всего, это связано с тем, что при подготовке мемуаров он использовал копии из своего рабочего архива.

Как нам представляется, выявление материалов, связанных с деятельностью Микояна необходимо продолжить, в том числе, и вводя в оборот документы других архивов (Архив внешней политики РФ, Центральный архив ФСБ РФ, Архив службы внешней разведки и др.).

Часть документов, связанных с деятельностью А. И. Микояна, содержится в фондах Российского государственного архива экономики (РГАЭ)[364] и Центрального государственного архива города Москвы (Мосархива)[365], они еще ждут своего выявления и систематизации.

2.3. А. И. Микоян о политике китайских руководителей: 1964–1965 гг.[366]

И. Н. Селиванов

Аннотация. В публикации, состоящей из вводной статьи и документов из фондов Российского государственного архива социально-политической истории, показана позиция А. И. Микояна по отношению к курсу во внешней и внутренней политике руководства КНР во главе с Мао Цзэдуном.

Ключевые слова: источниковедение истории СССР, советско-китайский раскол, история советско-китайских отношений, отношения КПСС и КПК после XX съезда КПСС, А. И. Микоян.

Отношения Советского Союза и Китайской Народной Республики традиционно вызывают большой интерес как с научной, так и с политической точек зрения. Большую роль в из становлении и развитии сыграл А. И. Микоян, за свою политическую карьеру побывавший там шесть раз с разными целями. Впервые это произошло осенью 1945 г., когда он находился в Китае проездом с Сахалина. Была организована посадка самолета в Харбине, где вместе с маршалом авиации С. А. Худяковым (А. А. Ханферянцем) он совершил экскурсию по городу [367].

Микоян и сопровождающие его в поездке лица с руководителями КПК.

Сибайпо, 1949 г.

Кроме того, Микоян накануне прихода в Китае к власти коммунистов по поручению И. В. Сталина побывал там с тайным визитом для «определения на месте дальнейшего пути развития китайской революции»[368].

Кроме того, А. И. Микоян, назначенный в апреле 1950 г. руководителем комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по внешней торговле, от И. В. Сталина получил полномочия курировать вопросы, связанные с выполнением условий кредита, предоставленного советской стороной во время нахождения Мао Цзэдуна в СССР в декабре 1949 — феврале 1950 г. [369]

Анастас Иванович контактировал по вопросам двустороннего сотрудничества и с ближайшими соратниками Мао Цзэдуна — заместителем председателя ЦК КПК Лю Шаоци при посещении им Москвы летом 1949 и осенью 1952 г., а также с министром иностранных дел КНР Чжоу Эньлаем во время его визита в СССР осенью 1952 г.

Микоян и Чжоу Эньлай в присутствии высших руководителей СССР и КНР подписывают договор, 1954 г.

Контакты продолжались и позднее, уже после смерти Сталина, когда позиции Микояна в высшем эшелоне государственной власти еще более окрепли[370].

В третий раз Микоян посетил Китай в конце сентября — начале октября 1954 г. в составе советской правительственной делегации для участия в мероприятиях, посвященных 5-летию образования КНР. Кроме него, в Пекин прилетели Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Е. А. Фурцева и Н. М. Шверник. В ходе этой поездки Микоян от имени СССР подписал с КНР договор об экономическом сотрудничестве.

Постепенно в Президиуме ЦК КПСС он стал (не имея формально никакого специального образования, а только практический опыт, накопленный за многие годы работы) чуть ли не главным специалистом не только по китайским, но и по другим международным делам.

1956 год оставил в истории Советского Союза и Китайской Народной Республики значительный след, напрямую связанный с пересмотром многих устоявшихся ранее концепций развития по пути социализма, сформировавшихся в «сталинский период». В СССР этот процесс был определен решениями XX съезда КПСС, а в КНР — VIII съезда Компартии Китая (КПК). Политический курс самого большого в мире по населению и третьего по территории государства пришлось в срочном порядке корректировать. В первую очередь, в связи с «большими потрясениями» в социалистическом лагере, напрямую связанными с критикой на XX съезде КПСС культа личности И. В. Сталина и серьезным ослаблением, после огласки о произошедшем на советском партийном форуме, привлекательности в мире идей и практики социалистического строительства.

Реализовавшаяся на китайской почве «сталинская» модель социализма, приспособленная к местной специфике, была определяющей, однако ее практическое осуществление вряд ли было невозможно без помощи со стороны СССР. В Пекине пока были не готовы пожертвовать, в угоду амбициям «северного соседа» и «старшего брата», такими базовыми для политической системы КНР основами, как, например, культ личности вождя. Начинать реально, а не декларативно демократизацию общественной жизни в стране также не входило в планы Мао Цзэдуна.

Необходимо было искать разумный компромисс с Москвой по этим и многим другим проблемам. По мнению Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения, на сакраментальные вопросы «кто виноват» и «что делать» должна была поступить «подсказка» из Москвы. Желательно, организовать приезд в Пекин (для «разъяснений») высокопоставленного советского руководителя. В Кремле выбор пал на одного из самых авторитетных и опытных — Анастаса Ивановича Микояна, для которого к тому моменту Китай, как мы уже отмечали выше, не был, как для многих его коллег, чем-то неизвестным.

По свидетельству заместителя министра внешней торговли СССР К. И. Коваля, А. И. Микоян был настроен более прагматично в отношении увеличения объема экономической помощи КНР, чем, например, Хрущев[371].

Микоян был одним из главных противников в руководстве СССР передачи секретов производства ядерного оружия КНР, поскольку считал, что если китайские радикалы его получат, то у них появится реальная возможность превратить некоторые локальные конфликты в мировые[372]. Хрущев полагал, что чем больше СССР будет помогать Китаю, тем более успешно будут укрепляться и связи двух государств и партий в иных направлениях.

В 1956 г. состоялись две знаковые поездки А. И. Микояна в КНР: двухдневная в апреле, по свидетельству самого Анастаса Ивановича, для «установления контактов и обмена мнениями с руководящими деятелями»[373], а также более продолжительная, в сентябре, для участия в работе VIII съезда КПК и, совместно с руководителями этой страны, попыткой разрешения внутриполитической ситуации в Северной Корее[374].

Лю Шаоци приветствует Микояна во время работы VIII съезда КПК

Содержание документов личного и рабочего архивов Микояна позволяет относительно подробно восстановить этот важный эпизод его международной деятельности. На некоторые из них, без указания выходных данных, историки ссылались еще в советский период во время полемики КПСС и КПК[375].

* * *

Решения XX съезда советских коммунистов вызвали неоднозначные оценки в среде китайского руководства. Лидер КПК Мао Цзэдун обратился к Н. С. Хрущеву с настоятельной просьбой разъяснить, чего же реально хотели в Москве, принимая подобные решения. С такими же просьбами в тот период обращались и другие лидеры стран-союзников СССР, как в Восточной Европе, так и на Дальнем Востоке. Причем довольно часто высказывалось конкретное предложение встретиться по данному вопросу персонально с А. И. Микояном, сыгравшим, по их мнению, одну из главных ролей в подготовке и проведении форума советских коммунистов именно в том ключе, который и позволил его делегатам принять решения, столь неоднозначных для всего мирового коммунистического движения[376].

В начале июля 1957 г. А. И. Микояну, по поручению Н. С. Хрущева, вновь пришлось приехать в КНР[377] и проинформировать китайское руководство об итогах июньского 1957 г. Пленума ЦК КПСС, на котором от власти была отстранена, в официальной формулировке того времени, «антипартийная группа Молотова-Кагановича-Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова».

Итоги этой поездки стали настоящим холодным душем для китайских лидеров, которые в апреле того же года демонстративно пышно принимали просталински настроенного Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова, которого уважительно величали «Фулао» («Старина»)[378].

Видимо, в Пекине питали иллюзии к откату в Кремле к прежним сталинским порядкам, в том числе и по поводу отказа от критики его культа личности. В свою очередь члены антипартийной группы наверняка рассчитывали на поддержку китайских коммунистов в случае отстранения ими от власти Хрущева. Но не получилось. Вопрос об антипартийной группе Микоян обсуждал с Мао Цзэдуном во время их встречи в Ханьчжоу. По его словам, Мао Цзэдун заявил «о своей поддержке ЦК КПСС»[379].

Насколько удачно Анастас Иванович справился с этой непростой задачей, в какой-то степени свидетельствует текст постановления Президиума ЦК КПСС от 8 ИЮЛЯ1957 г. с грифом «Строго секретно».

«1. Считать, что поездка т. Микояна в КНР для информации китайских друзей о решениях июньского Пленума ЦК КПСС была полезной и необходимой.

Одобрить работу т. Микояна, проведенную во время поездки.

2. Поручить тт. Микояну и Косыгину изучить вопрос о задолженности КНР Советскому Союзу и представить в ЦК КПСС по этому вопросу необходимую справку» [380].

Через четыре месяца Мао Цзэдун прибыл в Москву на торжества по случаю 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции. Вел он себя, в отличие от визита в 1949–1950 гг., весьма экстравагантно, но видимое единство двух государств и партий сохранялось еще несколько лет. Так, во время следующего Международного совещания коммунистических и рабочих партий, конце ноября 1960 г. состоялась встреча А. И. Микояна и Ф. Р. Козлова с Лю Шаоци, Дэн Сяопином и Пын Чжэнем, в ходе которого уже наблюдались противоречия в двусторонних отношениях[381].

О наметившихся разногласиях с КПК и КНР Микоян докладывал на закрытых партийных активах, проводившихся во всех крупных партийных организациях СССР вскоре после окончания Совещания[382].

Только в 1963 г. весь мир увидел, насколько далеко КПК и КПСС отдалились друг от друга, что не могло не сказаться и на характере межгосударственных контактов.

Микоян в 1962 и 1964 г. посетил Индонезию, надеясь убедить в целом прокитайски настроенного президента Сукарно, питавшего к нему дружественные чувства, а также про-маоистское руководство местной компартии во главе с Д. Айдитом, в необходимости поддержки СССР в его намечавшемся противостоянии с КНР. Но эти попытки не увенчались успехом[383].

В такой непростой обстановке Микояну предстояло вновь мобилизовать весь свой политический опыт для ведения аргументированной полемики с периодически приезжавшими в Советский Союз Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем, Дэн Сяопином и другими лицами из ближайшего окружения Мао Цзэдуна. С лета 1964 по осень 1965 г. Микоян с ними полемизировал уже в статусе Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

* * *

Ниже приведены фрагменты (с краткими примечаниями и комментариями) неопубликованных воспоминаний Микояна, относящихся к периоду 1964–1965 гг. и позволяющие получить наглядное представление о его оценках происходившего в КНР накануне «культурной революции». Скорее всего, это диктовки личному секретарю Н. И. Кудоло, которая печатала их на пишущей машинке. Каких-либо пометок нами не обнаружено. Вполне возможно, что в архиве хранится уже заново перепечатанный текст с учетом замечаний и поправок Микояна, или же он просто не успел просмотреть напечатанное.

Во время торжеств по случаю очередной годовщины Октябрьской революции Микоян принял прибывшую из Пекина делегацию во главе с Чжоу Эньлаем и имел с ней беседу, имевшую «дружественный характер» [384] (см. документы № 1–2).

А. И. Микоян и Чжоу Эньлай на трибуне Мавзолея,

7 ноября 1964 г.

О характере полемики, развернувшейся между лидерами КПСС и КПК наглядное представление дает документ № 3; в документе № 4 содержится важная информация относительно оценок Микояном позиции некоторых советских военных и политических руководителей о политике США в отношении Вьетнама, а также возможных ответных мер со стороны СССР.

Судя по содержанию неопубликованных мемуаров Микояна, демонстрации былой дружбы уже не наблюдалось. Анастас Иванович, например, уничижительно называл своих оппонентов «китайскими мудрецами», стремящимися к измене тем идеалам, которым он посвятил всю свою сознательную жизнь (см. документ № 5).

Начавшаяся вскоре «Великая пролетарская культурная революция» в полной мере подтвердила опасения Микояна относительно того курса, по которому повели Китай Мао Цзэдун и его единомышленники.

ДОКУМЕНТЫ

№ 1

Диктовка т. Микояна А. И. от 12. XI.-64 г. о приеме 7 ноября 1964 г. в честь 47-й годовщины Октября

О беседе с Чжоу Энълаем

7 ноября, вечером, на приеме в честь 47-й годовщины Октября в Большом банкетном зале Дворца съездов подошел ко мне очень взволнованный, бледный Чжоу Эньлай с китайским переводчиком и сказал: «Маршал Малиновский произнес хорошую речь против американского империализма, разоблачил его. Я подошел к нему, чтобы чокнуться в знак поддержки, но он сказал невероятную вещь, а именно: за дружбу между нашими народами, только чтобы никакие черти, ни Хрущев, ни Мао Цзэдун не путали нашу политику. Это провокационное заявление Малиновский сделал в то время, когда сзади нас стояли американские и другие западные корреспонденты, они, наверное, слышали это».

Я решил не отвечать ему и отвернулся к другому собеседнику, потому что в такой обстановке соответствующее мое реагирование вызвало бы большой скандал. В это время один из маршалов (не помню то ли Захаров[385], то ли кто другой) добавил, что «всякому овощу свое время».

Чжоу Эньлай сказал: «Как можно допускать, чтобы советский маршал, член ЦК, сделал такое провокационное заявление, оскорбляющее меня лично, нашу партию, наш народ, товарища Мао Цзэдуна. Прежде, чем поставить этот вопрос официально о провокации Малиновского, — добавил Чжоу Эньлай, — я счел нужным сказать об этом Вам. Мы поставим вопрос официально».

Я ответил, что Малиновский, если и сказал такую глупость, то, наверняка, в пьяном виде, потому что и его тост по поводу американского империализма также был неуместен.

Чжоу Эньлай сказал, что китайцы так говорят: пьяный человек всегда говорит правду.

Я сказал: это глупость пьяного человека, я осуждаю это. У нас глубокие разногласия с т. Мао Цзэдуном, но мы уважаем его как революционера. У меня есть разногласия с т. Хрущевым, но я уважаю его как революционера и считаю своим другом.

А какие у Вас расхождения с Хрущевым? — спросил Чжоу Эньлай.

Я ответил: в методах руководства.

Чжоу Эньлай сказал, что Хрущев виноват не только в методах. Например, он много лишнего и неправильного сказал о Сталине.

Я ответил, что за исключением отдельных резкостей, совершенно ненужных, в основном он правильно раскритиковал Сталина. В этом прав Хрущев, а не он, Чжоу Эньлай.

Затем или Чжоу Эньлай так сказал, или переводчик напутал и неправильно перевел, но я понял, что он сказал так: Сталин был неправ, утверждая, что социализм в СССР построен.

Я сказал: наоборот, он был прав. Идея возможности построения социализма в СССР была ленинской и, заявив, что в основном у нас был построен социализм, Сталин был прав. Теперь вы отвергаете это, не соглашаетесь со Сталиным.

Чжоу Эньлай сказал, что он имел в виду вопрос о диктатуре пролетариата.

В это время к нам кто-то подошел и разговор больше не возобновлялся.

Во время приёма я коротко рассказал о разговоре с Чжоу Эньлаем тт. Брежневу, Косыгину, Подгорному (тем, кого удалось поймать).

Чжоу Эньлай также просил дать информацию о причинах освобождения Хрущева со всех постов. Я сказал, что будет встреча и мы обсудим это.

Он высказался в пользу консультаций, но против совещания Редакционной комиссии 15 декабря. Я говорю: «Вы выступаете в основном за консультации, а почему против совещания 15 декабря? Ведь это совещание и есть консультации, но только не двусторонние, а многосторонние. Почему же вы не хотите участвовать в нем и так резко выступаете против?»

«Нет, это другое» — ответил Чжоу Эньлай.

Я сказал, что это также для единства делается.

Другие подходили, времени не было. Я сказал, что по последнему вопросу обменяемся мнениями на завтрашней встрече.

РГАСПИ. Ф. 84. On. 3. Д. 115. Л. 225–227.

Машинопись. Подлинник.

№ 2

Из записи беседы на встрече представителей ЦК КПСС и ЦК КПК, 11 ноября 1964 г.

Чжоу Эньлай[386]… «руководящие товарищи из КПСС дали понять, что вы будете без изменения продолжать линию Хрущева».

Откуда это видно? Тов. Микоян в позавчерашней беседе ясно сказал это. Тов. Микоян заявил, что в идеологических вопросах, касающихся советско-китайских отношений, руководящие работники КПСС не имели разногласий с Хрущевым даже в нюансах и отношениях. Это, по нашему мнению, относится не только к вопросу об отношениях между Китаем и Советским Союзом и к вопросу о разногласиях между Китаем и Советским Союзом. Из наших наблюдений, из бесед и материалов, которые публикуются в Советском Союзе и за рубежом, из заявлений, которые были сделаны вами представителям как империалистических стран, так и национальных государств, братским странам и братским партиям, а также представителям различных общественных кругов, из всего этого явствует, что политика у вас остается без изменений, то есть вся политика, все политические установки, которые были определены при Хрущеве, такими и останутся и не нуждаются в каких-либо изменениях.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 32. Л. 145. Машинопись. Подлинник.

№ 3

Диктовка т. Микояна А. И. 04.III-65 г.

Конспект. О саморазоблачении китайцев

Если китайская фразеология некоторое время тому назад и могла вызвать кое у кого иллюзии насчёт быстрого сближения, изжития разногласий и восстановления прежней дружбы между нашими странами, то за короткий срок китайские руководители раскрыли глаза тем, кто видел кое-что в розовом свете.

Первое. Это делегация Совещания компартий Латиноамериканских стран[387], подвергнутая оскорблениям со стороны Мао Цзэдуна, который не только ни одного шагу не сделал навстречу, а, наоборот, еще унизил их, сказав, будто они приехали по поручению ЦК КПСС, т. е. как прямые агитаторы. А между тем, компартии Латиноамериканских стран на совещании решение о посылке делегации в Китай приняли самостоятельно, по собственной инициативе. А Мао Цзэдун не верит этому и, как видно, никакого уважения не питает к другим компартиям.

Он сказал: «Говорят, что 6о партий не сходятся с нами во взглядах. Было бы лучше, если бы с нами не соглашалось еще большее количество партий. Было бы лучше, если бы с нами расходились во мнениях 600 партий». Это — также пренебрежение к мировому коммунистическому движению и партиям многочисленных стран.

Резко отрицательно отношение Мао Цзэдуна к прекращению открытой полемики, ведущейся во враждебном духе между компартиями, заявление, что «её нельзя прекратить на один день, на один месяц, на один год, на 100 лет, на 10 000 лет», а надо её продолжать и от этого ничего плохого не будет.

Грубые оскорбления с его стороны в адрес Фиделя Кастро, что якобы он боится трёх дьяволов: империализма, ревизионизма и своего народа, а затем, на возражение т. Родригеса[388], несколько смягчил это: не трёх дьяволов боится Фидель, а одного, или двух: ревизионизма и своего народа. (Выписки из бесед делегации компартий Латинской Америки с китайскими руководителями прилагаются [389]).

Второе. Чжоу Эньлай, который вел в хорошем тоне беседу с т. Косыгиным при его поездке через Пекин в Ханой[390], выразил общность взглядов в борьбе с империализмом в защиту Вьетнама, но обронил фразу, очень настораживающую: «силам социализма выгодно, чтобы американцы покрепче завязли в Юго-Восточной Азии».

На вопрос т. Косыгина, почему китайцы не помогают Южному Вьетнаму в их борьбе с американцами, Мао Цзэдун сказал, что «НАРОД Южного Вьетнама хорошо воюет и без нас, он сам выгонит американцев».

В связи с двукратной просьбой Фам Ван Донга в части поставок зенитного вооружения не поездом, а самолётами, чтобы ускорить доставку, ввиду жестоких бомбардировок территории Северного Вьетнама, наше Правительство 25 и 27 февраля обратилось к китайцам с просьбой разрешить перелет 45 самолётам через китайскую территорию для доставки вьетнамцам вооружения.

Они ответили 28 февраля прямым отказом. Мотивом отказа было то, что решение Советского правительства о доставке самолётами вооружения вьетнамцам является «непродуманным».

Поучают нас, древние мудрецы! И, главное, что все это они могут рассекретить, и американцы могут узнать о полётах самолётов через Китай.

Третье. Мао Цзэдун сказал т. Косыгину, что «надо создавать революционную военную ситуацию» в мире, «мы против мировой войны, но за революционную войну, цель которой — свергнуть империализме их приспешников».

Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун не раз говорили, что Советский Союз должен прекратить всякое сотрудничество с американцами, т. е. можно понять, что он должен вступить с Америкой в драку.

Весь смысл этих высказываний в том, что китайцы, исходя из националистических соображений и для обмана народных масс других стран, прикрываются революционной фразой, а на практике не хотят делать ничего такого, что могло бы ухудшить их отношения с американцами, чтобы не вызвать столкновения на том или ином участке.

Нас они обвиняют в нерешительной борьбе с империализмом, а наши мероприятия, когда мы принимаем практические, серьезные шаги, объявляют непродуманными и опасными. Вывод отсюда: Китай хочет, чтобы американцы и другие империалисты ввязались в бесконечные местные бои в дальних уголках земного шара, подальше от китайской границы, не прочь, чтобы ввязался в военные действия и Советский Союз. Как же иначе можно понять требование албанцев, обращенное к участникам совещания стран Варшавского пакта в Варшаве[391]: немедленно решить вопрос о мирном договоре с Германией и о Западном Берлине. Ведь албанцы поют с голоса китайцев, а односторонние действия социалистических стран в решении проблемы мирного договора с Германией, особенно проблемы Западного Берлина, т. е. изгнания оттуда войск победивших стран, или разрыв связи или захват Берлина, — это есть провоцирование войны. Но ведь это была бы война далеко от китайских границ, а также и от албанских!

Четвертое. Мао Цзэдун настолько обнаглел, что теперь прямо говорит, что он против XX съезда КПСС (хотя и китайский партийный съезд в 1956 г. высказался официально за решения XX съезда и он сам лично, будучи в Москве, также высказался за XX съезд[392]), против XXII съезда, против программы нашей партии.

Мао Цзэдун заявил т. Косыгину: «… я нападаю на XX и на XXII съезды. Я не согласен с линией этих съездом, с тем, что Сталин оказался уж так плох, что был какой-то там культ личности».

Он говорит, что не может быть единства и даже совещания в международном коммунистическом движении до тех пор, пока не будет восстановлена дружба с Албанией, а это, мол, возможно только, если мы всю свою деятельность в отношении Албании признаем ошибочной. А ведь албанцы в одном документе, не так давно, писали, чтобы мы признали ошибочными все наши действия в отношении их, извинились и не только мы, но также и те социалистические страны Европы, которые также критиковали албанцев[393]. То есть хотят нас поставить на колени сперва перед албанцами, а потом и перед китайцами. Унизить так, что ни одна партия, ни одно государство, ни великое, ни малое позволить себе этого не могут, если даже и имелись бы ошибки с той или другой стороны или какие-либо другие неправильные действия.

Еще в отношении высказываний Мао Цзэдуна.

Ведь китайцы сами предлагали в октябре 1964 г. собрать редакционную комиссию по подготовке Международного совещания братских партий, хотя и в несколько другом составе.

После нашего ответного письма, они объявили, что это должно быть сделано, но совещание должно состояться через 4–5 лет, а встреча двух наших партий — в мае 1965 года.

Теперь, когда Хрущева, на которого они нападали, нет в руководстве нашей партии, естественно, возникла мысль, что они сделают хотя бы элементарный шаг в сторону некоторого смягчения своих позиций, во всяком случае — не в сторону ожесточения. Более того, 4 месяца мы ни с одной антикитайской статьей не выступали, хотя они против нас писали и против нового руководства с поименованием фамилий руководителей.

Мао Цзэдун сказал т. Косыгину: «раньше мы говорили, что для подготовки совещания потребуется 4–5 лет, а сейчас, видно, нужно больше — лет 8–10», т. е. в 2 раза удлинил срок созыва этого совещания, даже не объяснив, какие же события произошли за это время, которые вынуждают их так резко отказываться от собственных позиций.

Во время пребывания китайской делегации во главе с Чжоу Эньлаем в Москве на ноябрьских торжествах 1964 г. от имени нашего ЦК было предложено провести встречу представителей наших партий на самом высоком уровне в Пекине или в Москве, по их усмотрению, но китайцы даже не ответили на это.

Теперь, когда т. Косыгин поставил вопрос о целесообразности встречи на высшем уровне представителей двух наших партий, Мао Цзэдун сказал, что нет соответствующих условий для такой встречи, т. е. отверг это и не назвал возможного срока такой встречи, не назвал, какие условия нужны для этой встречи, видимо, шлея в виду под этими условиями — отказ наш от XX съезда, от XXII съезда, от программы партии, от собственной линии и ленинской политики.

Ошибок, имеющихся в политике Китая вообще и в отношении нас, в частности, он не признает, не хочет и не собирается этого делать, хотя делает совершенно недопустимые выпады против партии, против нашего государства, его границ, территориальной целостности.

* * *

О революционной фразе много сказано Лениным и много раз цитировано, и к этому стоит вновь и вновь обращаться.

В журнале «Вопросы истории КПСС» (№ 1 за 1965 г.) было впервые опубликовано на русском языке письмо К. Маркса своей дочери Лауре. Как гениально, остро сказано им против революционной фразы, как это перекликается с ленинскими высказываниями и как сегодня эти высказывания Маркса можно прямо адресовать китайским руководителям.

Маркс 14 декабря 1882 г. писал своей дочери Лауре, жене Поля Лафарга:

«За последнее время Поль написал свои лучшие вещи, в них есть и юмор, и задор, и глубина, и живость, между тем как встречавшаяся до этого то тут, то там ультрареволюционная фразеология раздражала меня, так как я всегда рассматривал её как „пустозвонство“. И лучше бы наши люди предоставили подобное занятие так называемым анархистам, которые по сути дела являются опорой нынешнего порядка, а вовсе не вносят беспорядок — они просто отроду с придурью — хаос это не их вина. В настоящее время они оказали услугу „кабинету черных дел“[394] в качестве „социального бедствия“. Самое плохое в них то, что даже самый объективный „судебный следователь, если бы таковой существовал на свете, был бы вынужден публично заявить, что они абсолютно `безопасны`!“ Все можно было бы извинить этим анархистам, если бы они не были такими уж чересчур „невинными“. Но это ни в коем случае не значит, что они „святые“. Удачно сострил один из пап, к которому Генрих VII (восторжествовавший над Ричардом III) обратился с просьбой причислить к лику святых Генриха VI. Папа ответил, что быть „невинным“ (сиречь — „идиотом“) еще недостаточно для возведения в „святые“?»[395].

В руководстве КПК в последнее время появились переоценки своих успехов и возможностей. Появились элементы зазнайства и высокомерия, особенно после 2-ой сессии VIII съезда КПК в V-1958 г.[396]

Стали развивать сомнительную теорию «скачкообразного» развития экономики.

В докладе Лю Шаоци на 2-й сессии VIII съезда: осуществлять социалистическое строительство необходимо «от одного скачка к другому», развивать экономику страны «седлообразно» по принципу «прилив — отлив — более высокий прилив». «Седлообразно — это значит, что с двух сторон высоко, а в середине низко».

Главное средство — голый энтузиазм масс.

Около 90 млн. людей были брошены на «малую металлургию». В самодельных печах непроизводительно сожжено десятки миллионов тонн угля. Выплавлено 3 млн. тн. стали (не годится даже на переплавку).

Нарушение основ планового ведения хозяйства породили серьёзные диспропорции и вызвали общее перенапряжение.

На Пленуме ЦК КПК в августе 1958 г. было решено значительно сократить темпы и привести их в соответствие с реальными возможностями.

В середине 1958 г. было развернуто движение за «народные коммуны». Насаждение принципа распределения, явно несоответствующего уровню производства. Введение военизированных методов организации труда (роты, батальоны, полки).

Коммунам передавались местная промышленность, вопросы торговли и финансов. Местные органы народной власти были упразднены, их функции переданы правлениям народных коммун.

Обобществлялось всё имущество крестьян вплоть до жилища, птицы и домашнего инвентаря. Принудительно вводилось общественное питание.

«Теоретики» заявляли, что принцип распределения по труду уже устарел, что его надо заменить новым принципом распределения.

Снижение трудовой дисциплины в коммунах: Введение в деревне нормированного распределения по талонам.

Лозунг «Пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все школы»[397] — отход, по существу, от принципа партийного руководства развитием литературы, науки и искусства. Это привело к открытым контрреволюционным выступлениям правой части китайской буржуазии в 1957 г. [398]

Лозунг был ограничен «ста цветами», было заявлено, что будут впредь поддерживать развитие только тех идеологических взглядов и школ, которые содействуют строительству социализма.

В конце концов были вынуждены вернуться к принципу партийности в науке и культуре, но публично не отказались от лозунга «пусть расцветают все цветы…»

«Народные коммуны», «большой скачок», «сто цветов», направление руководящих кадров на т. н. «физическую закалку» и т. п. преподносились как последнее слово творческого марксизма.

Тезис «Империализм и все реакционные элементы — бумажные тигры».

В 1958 г. был выпущен сборник. «Товарищ Мао Цзэдун о том, что империализм и все реакционеры — бумажные тигры»[399]. В этом сборнике говорилось: «Все реакционеры являются бумажными тиграми. С виду они страшны, но в действительности они не имеют сколько-либо значительной силы». «С американским империализмом еще не покончено, у него есть и атомные бомбы. Но я думаю, что с ним также будет покончено, он тоже является бумажным тигром». «Империализм имеет видимость могущества». «Чем больше реакционеры убивают людей, тем больше силы революции, чем ближе к гибели реакция. Это — непреодолимый закон».

Осенью 1957 г. т. Мао Цзэдун на московских совещаниях представителей компартий[400] говорил: «Вопрос решается не количеством стали, а прежде всего тем, на чьей стороне народ. В истории именно так и бывало. В истории всегда слабые побеждают сильных, безоружные — вооруженных до зубов». «Если вспыхнет война, в крайнем случае, погибнет лишь половина человечества, а останется еще половина. Зато империализм будет стерт с лица земли, и весь мир социализируется. Пройдут годы и население опять вырастет до 2700 млн. человек и наверняка даже больше».

В августе 1958 г. китайские вооруженные силы неожиданно для всех социалистических стран, в том числе и для нас, начали сильный обстрел прибрежных островов Цзиньмынь и Ёацзу. Обострение обстановки. Послание Н. С. Хрущева Эйзенхауэру, в котором заявлено, что нападение на народный Китай будет рассматриваться нами как нападение на Советский Союз [401].

По секретным перехваченным данным стало видно, что правящие круги Америки были уже психологически готовы сдать КНР эти острова. Но китайские товарищи в критический момент пошли на попятную, стали утверждать, что КНР-де, мол, не торопится с освобождением островов, что она будто бы заинтересована в пребывании Чан Кайши на этих островах. Затем последовали многочисленные «серьёзные предупреждения» в адрес США.

В первой половине 1958 г. китайцы изменили свою тактическую линию по отношению к Японии. Повод — единичный случай срыва флага КНР в Нагасаки. Китайская сторона прекратила экспортно-импортные операции с Японией, отказалась подписать соглашение о рыболовстве, свернула культурные связи.

Министр иностранных дел КНР Чень И заявил: «если нынешнее правительство Японии пойдёт на дальнейшее обострение и организует к[акие]-л[ибо] провокации, то у нас хватит сил повторить 1945 год».

Серьёзное ухудшение отношений КНР с Индией произошло с контрреволюционным мятежом в Тибете в марте 1959 г. Но мятеж в Тибете мог бы и не возникнуть, если бы там были своевременно проведены демократические преобразования с учетом конкретно-исторических особенностей Тибета и была проявлена должная бдительность в отношении реакционных элементов.

Китайцы в своей пропагандистской компании сосредоточили основной огонь против Индии и лично против Неру.

По словам т. Мао Цзэдуна, они развенчивают Неру «как двурушника», «наполовину человека, наполовину черта», «наполовину джентльмена, наполовину хулигана» и вместе с тем будто бы «вынуждает» его к укреплению дружбы с КНР.

Обострился вопрос о пограничных территориях. 25 августа произошло вооруженное столкновение между пограничниками[402]. Это — за несколько дней до визита Н. С. Хрущева в США [403]. ЦК КПСС решил направить письмо в Пекин с выражением озабоченности обстановкой. Опубликовано заявление ТАСС.

21 октября — новое вооруженное столкновение. Антикитайская компания в Индии вспыхнула с новой силой.

По словам Генерального], секретаря Компартии Индии тов. Гхоша, коммунисты не знают, как объяснить позицию КНР[404].

Ухудшение китайско-индонезийских отношений [405].

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 116. Л. 14. Машинопись. Подлинник.

№ 4

Диктовка т. Микояна А. И. 01.VI-65 г.

В середине мая, когда усилились бомбардировки Северного Вьетнама и началась вооруженная интервенция в Доминиканскую республику, это вызвало сильное возбуждение. На заседании Президиума ЦК КПСС выступил министр обороны с оценкой положения и с предложениями.

Как потом оказалось, это было сделано по поручению секретаря ЦК[406].

Доклад министра был сделан в письменном виде, но он кое-что добавил и от себя.

На мой взгляд, оценка была дана неправильная, преувеличенная, оба события оказались чуть ли не попыткой американцев к столкновению с нами и утверждалось, что нам нельзя ограничиваться тем, что мы делаем сейчас в смысле помощи Вьетнаму, что после доминиканских событий могут последовать события, направленные против Кубы. Поэтому мы должны принять активные меры для противодействия американцам.

Предлагалось на Западе (наверное, в Западном Берлине и на границе с Западной Германией) провести военные демонстрации, перекинуть некоторые части — воздушные, десантные и другие — с нашей территории в Германию, в Венгрию.

Потом министр добавил, что если так дело пойдет, то Куба окажется под угрозой. Нам нужно быть готовыми ударить по Западному Берлину. Потом от себя он сказал, что вообще нам, в связи с создавшейся обстановкой, следует не бояться идти на риск войны.

Эти слова министра меня поразили.

Ввиду того, что было позднее время, а вопрос крупный, решили ограничиться обсуждением, обдумать и в следующий раз специально обсудить этот вопрос.

Через неделю это было сделано. Министр доклад повторил, но там уже не говорилось о риске войны, о Западном Берлине. Речь шла о демонстрационных мерах, об учениях войск и пр., которые, конечно, могли быть проведены и какое-то впечатление могли произвести, но не имели бы никакого результата, кроме отрицательного.

После выступил секретарь ЦК в том же духе. Выступил и я. Сказал, что требуется трезвая оценка обстановки. Что касается Вьетнама, то сами вьетнамцы готовы вести борьбу чуть ли не 10 лет, до полного освобождения Вьетнама, китайцы же еще больше. Поэтому не надо горячо на это реагировать, надо спокойными быть.

К тому же, мы не можем никаких мер принять, поскольку без содействия Китая это невозможно. Да и сами вьетнамцы, как вы знаете, отказались от наших сил, которые мы им предлагали.

Что касается Кубы, то, конечно, американцы, и в первую очередь Джонсон, хотел бы с Кубой расправиться, но я не вижу данных, которые бы говорили о том, что американцы готовятся напасть на Кубу.

Действия американцев в Доминиканской республике особого рода. Мы с ней никакими обязательствами не связаны, мы ведем всю необходимую борьбу против американцев в защиту Доминиканской республики в Совете Безопасности, политическими средствами. И Кастро очень доволен нашей политикой и борьбой в этом конфликте. Я выразил удивление и неудовольствие тоном доклада и предложениями министра. Поскольку все эти меры не дадут никакого эффекта, если не иметь целью начало военных действий, то должны ли мы воевать в Европе против американцев, когда они повода прямого не дают, ведут себя хорошо и в Берлине и в других странах, где находятся наши войска?

Главный смысл всех мероприятий — сохранить мир для Советского Союза и тех социалистических стран, с которыми имеем прямые договоры об обороне. Если, например, нападут на ГДР, Чехословакию и другие соцстраны, то, конечно, мы должны будем воевать.

Поэтому я считаю, что мер никаких не нужно принимать, а если есть планы учений войск и другие мероприятия, то они должны проходить в назначенные ранее сроки. Что же касается предложения созвать Консультативный комитет Варшавского пакта, против я не возражаю, поскольку созыв через полгода после очередной сессии будет естественным. Там и обсудить вопрос о нынешней обстановке и другие вопросы, но нам не следует никаких подобных предложений, изложенных министром им предлагать, а можно спросить, что они думают и какие предложения будут.

Я убежден, что ни Польша, ни Чехословакия, ни другие страны не поддержат эти предложения.

Тов. Косыгин также выступил, сказал, что ведь когда-то Сталин начал блокаду Западного Берлина, но вынужден был отступить, при этом потеря была нашего престижа. И Хрущев неправильно сделал в 1948[407] и 1961 годах, после выступления Кеннеди по поводу увеличения количества оккупационных войск. Это не привело к поднятию нашего престижа, а наоборот.

Тов. Подгорный в том же духе высказался. Тов. Суслов примерно также сказал.

В общем договорились через месяц-полтора устроить Консультативное совещание как очередное и таких предложений не вносить.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 116. Л. 16–18.

Машинопись. Подлинник. Экземпляр единственный.

№ 5

Диктовка т. Микояна А. И.

6 июля 1965 г.

В середине июня на заседании[408] был поставлен вопрос о том, что хорошо было бы передать ЦК компартии Китая и правительству Китая предложение о подписании договора о дружбе и сотрудничестве между СССР и Китаем, в котором было бы заявлено, что всякое нападение на Китай будет рассматриваться как нападение на Советский Союз. Тем более, что фактически такое заявление было сделано Хрущевым в 1958 году, поэтому нового ничего здесь нет.

Очень возможно, что китайцы это дело не примут в данных условиях, но зато это их разоблачит в еще большей степени и укрепит наш авторитет и влияние в других социалистических странах и коммунистических партиях.

По этому поводу я высказал следующее:

Между односторонним заявлением, сделанным Хрущевым 7 лет тому назад, когда наши отношения с Китаем были хорошие, и формальным договором между нашими государствами сейчас — большая разница. Нужно иметь в виду, что китайцы всесторонне стараются нас столкнуть с американцами, они могут использовать такой договор и втянуть нас в военные действия с Соединёнными Штатами.

Нельзя, конечно, исходить из того, что китайцы обязательно не примут этого договора; могут и не принять, могут и принять. Поэтому нужно исходить из того, что они примут, хотя я склоняюсь к тому, что они не примут. Но могут принять и предложить, чтобы такой же договор был подписан одновременно с ДРВ. В нынешних же условиях такой договор с ДРВ означал бы прямое вступление наше в войну с американцами. Пойти на такой договор с Вьетнамом нельзя, и, я думаю, что если предложат, то отказаться нам тогда — значит, поставить себя в очень трудное положение.

А могут китайцы и такой номер выкинуть: предложат или трёхсторонний договор или договор с Китаем и Вьетнамом. Вот почему рискованно такой шаг делать.

У нас есть договор с Китаем против агрессии Японии и союзнических держав[409].

Когда я был в Японии то мне заявили руководящие деятели правящей партии[410] и государства, что этот договор потерял силу и не существует.

На реплику т. К. [411], что по этому договору мы должны воевать против американцев в случае нападения на Китай, поскольку они являются союзниками Японии, что есть военный договор между Японией и США[412], я заявил, что этот военный договор безопасности предусматривает только защиту со стороны США безопасности Японии и не предусматривает, чтобы Япония участвовала на стороне США в войне с другими государствами. Конституция Японии запрещает отправку японских войск за границу[413]. Японцы не участвуют поэтому и во вьетнамской войне. А в случае войны Америки с другим государством также могут не участвовать, ибо это не вытекает из договора. Также это было и в корейской войне, когда японцы в ней не участвовали[414].

Наконец, такое предложение, когда все наши предыдущие предложения о сближении с китайцами, были отвергнуты ими в грубой форме, теперь повторенное в таком плане, будет истолковано китайцами как проявление нашей слабости. Они будут толковать, что мы никак не можем без дружбы с Китаем держаться, поэтому ищем новые и новые средства, которые не находят поддержки у них, К тому же они прямо призывают к свержению нынешнего руководства нашей страны и думают, что это не исключено, что могут прийти другие люди, которые будут согласны с китайской позицией и примут их условия. Прямо пишут, что наша партия и правительство уже переродились, что они буржуазные, что отражают буржуазные интересы правящих кругов и интеллигенции, что борьба с ними — это классовая борьба.

Ведь не случайно они открыто пишут теперь: «чтобы уничтожить империализм, надо до этого уничтожить ревизионизм КПСС».

Таким образом, КПСС является врагом № 1 в сравнении даже с империализмом.

К тому же, заключение такого пакта с Китаем наш народ также не поймет, поскольку будет опасаться, что мы можем быть вовлечены в большую войну через военный договор с Китаем.

Меня поразило выступление т. Громыко, который сказал, что нынешняя международная обстановка аналогична с предвоенной ситуацией[415].

Я высказал удивление, что министр иностранных дел может давать такую оценку нынешнему положению. Ведь американцы избегают всякого конфликта с нами в Европе и Везде, где бы ни находились наши войска. А то, что они делают в Доминиканской Республике, почему нужно считать, что это направлено против нас? Это дело Латинской Америки и это вовсе не похоже на предвоенную ситуацию, когда было совершено нападение Гитлера на Советский Союз.

Наконец, война во Вьетнаме также не показатель предвоенной ситуации. Во-первых, они давно её продолжают; во-вторых, сами вьетнамцы хотят чуть ли не 10 лет воевать, и китайцы добиваются этого, ведь чем дольше останутся американцы во Вьетнаме, тем лучше для них[416].

Это неправильное толкование, неправильная оценка нынешней ситуации может привести к неправильному политическому шагу.

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 116. Д. 20–22. Машинопись. Подлинник.

3. Сохранение исторической

памяти

3.1. Виртуальный музей «Анастас Микоян — выдающийся политический деятель советской эпохи»

(разработка концепции, возможные этапы практического осуществления проекта)

Конорева И. А.

Конорев М. Э.[417]

Аннотация. Рассмотрен вопрос о возможностях создания виртуального музея в сети Интернет, посвященного сохранению памяти об известном политическом деятеле СССР Анастасе Ивановиче Микояне. Представлена оригинальная авторская концепция разработки музея.

Ключевые слова: сохранение исторической памяти, виртуальные музеи, А. И. Микоян, электронные источники информации, историческая информатика.

Анастас Иванович Микоян принадлежит к числу известных государственных деятелей советской эпохи, с именем которого связаны важнейшие события истории нашего государства. На родине А. И. Микояна, в селе Санаин в Армении существует дом-музей братьев Микоян. По объективным причинам значительное число потенциальных посетителей не имеют возможности увидеть размещенные в нём экспонаты, а ограниченные объемы экспозиции не позволяют представить масштаб личности и историческое значение выдающегося политика XX столетия.

Данную задачу можно решить при помощи современных информационных технологий, которые позволяют пользователям сети Интернет получать интересующие сведения. Система виртуального восприятия не всегда может заменить «живое» впечатление от восприятия исторических артефактов, но такой вариант подачи материала имеет несомненные преимущества, о которых пойдет речь в настоящей публикации.

* * *

Как мы уже отмечали в своих более ранних работах, динамика развития современных информационных технологий выводит на новый уровень процесс восприятия концепции музейной коммуникации. Музеи, вне зависимости от тематической направленности, представляют комплексную систему, призванную решать множество проблем, связанных со спецификой, содержанием, техникой воздействия, выбором модели передачи информации.

Вплоть до начала XX в. функции музея в первую очередь включали в себя отбор, классификацию, сохранение образцов культуры, предметов повседневности, а также представление материалов для ознакомления с ними посетителей. Музей выступал в качестве дополнительного средства получения знаний, которые не могли дать в полном объеме другие источники информации. Но в век информационных технологий этого «традиционного» восприятия становится явно недостаточно, что требует переходить к инновационным форматам.

Один из возможных вариантов применения уже имеющихся возможностей информационного пространства — создание виртуального музея «Анастас Микоян — выдающийся деятель советской эпохи».

Привычный «иллюстративный» подход апробирован домом-музеем братьев Микоян.

К недостаткам экспозиций таких «традиционных» музеев можно отнести определенную ограниченность возможностей представлять на тематических экспозициях весь имеющийся в запасниках материал, зависимость от «авторской» идеи сотрудников музеев, той или иной экспозиции, ограничивающей процесс познания исторических и культурных ценностей.

Возможности информационных технологий способны обеспечить переход «традиционных» музеев на новый уровень, позволяют создавать информационный продукт, отличающийся понятной для большинства пользователей сети Интернет «интерактивной» формой (интерактивные архитектурные развёртки, элементы анимации с использованием трёхмерной графики и т. п.). «Виртуальные» экскурсии позволяют пользователю специализированного на музейной тематике сайта получить гораздо больший объём информации, в отличие от непосредственного посещения «традиционной» экспозиции.

Справка

Этимология происхождения слова «виртуальный» (в сочетании со словом «музей») с самого начала появления вызывала много споров. Когда в 1977 г. в Массачусетском технологическом институте была создана «Aspen Movie Мар» — первая система виртуальной реальности, а в 1990 — е годы появились упоминания о «виртуальных музеях», многие специалисты пытались понять, что именно подразумевает это явление. Согласно дословному переводу с английского, слово «virtual» означает «настоящий», «фактический». Однако это не совсем так. Значение следует искать в ином переводе, а точнее, в ином исходном слове — «virtus» — «мнимый, воображаемый», то есть тот, которого в реальности не существует, тот, который при помощи электронных средств позволяет «оживить» мысль, дать идее реальное воплощение в виде сконструированного пространства или электронных изображений музейных предметов (моделированных компьютерных экспонатов).

По справедливому замечанию отечественных специалистов в области информатизации, при кажущейся аналогии с обычным музеем, виртуальный музей — новая реальность, выходящая за рамки традиционного представления о реальном музее, так как экспозиция виртуального музея постоянна лишь в своем развитии. Виртуальный музей не зависит от наличия конкретного помещения, для него «существование обусловлено максимальным включением в сетевые художественные ресурсы, электронные конференции, совместные проекты и т. п., без участия в которых о нем никто не узнает, для него Интернет — сфера жизнедеятельности и среда обитания»[418].

Следует отметить, что виртуальные музеи, став объективной реальностью, сохранили традиционный музейный понятийный аппарат. Вероятно со временем появится свой «виртуальный сленг», значение которого будет известно и понятно всем, но пока используется имеющийся набор определений. Это, прежде всего, такие понятия, как «музейная экспозиция», «музейная выставка», «музейный экспонат».

Согласно Российской музейной энциклопедии, музейная экспозиция — это «целенаправленная научно обоснованная демонстрация музейных предметов, композиционно организованных, комментированных, технически и художественно оформленных, создающих специфический музейный образ природных и общественных явлений». Музейная экспозиция составляет основу музейной коммуникации. Выставками, в свою очередь, называют «собрания музейных предметов, связанных единством содержания и выставленных для обозрения посетителям» [419].

Кроме того, «музейная выставка как динамичная, обладающая в идеале, полноценной музейной спецификой и рассчитанная на различные сроки своего существования, является универсальной формой экспозиционной деятельности», её можно определить «как феномен музейной коммуникации», способствующий повышению общественного интереса к музейной культуре[420]. С подобной характеристикой сложно не согласиться, тем более что многие годы именно такой подход являлся самым оптимальным. На наш взгляд, стремление ввести новые формы в музейную практику должно основываться на бережном отношении к предшествующему опыту, использованию лучшего, что накоплено за многие годы в практике музейного дела.

По справедливому утверждению специалистов, «сеть виртуальных музеев представляют собой новую пространственно-временную модель хранения и трансляции историко-культурных ценностей, сформированную благодаря внедрению электронных способов ресурсификации информации. Виртуальный музей становится значимым компонентом принципиально новой обменной среды, презентующей не сами объекты исторического наследия, а их структурные образы. Образ в свою очередь является основным событием сетевого сознания, программой интеллектуального, эстетического и этического воздействия»[421].

Использование информационных технологий в музейной практике имеет свою историю: 1990-е гг. считаются тем временем, когда были выделены основные направления организационной деятельности и формы представления музейных объектов. Наиболее часто используемые — это официальные сайты музеев, которые, по сути, сами по себе не являются виртуальными музеями, поскольку такие музеи существуют в «материальной реальности».

Ко второй форме следует отнести электронные путеводители и иные подсобные компоненты, непосредственно находящиеся в музеях. Этот вариант использования информационных технологий применим и вполне оправданно даёт положительный эффект.

Ещё одной формой являются технологии по использованию специальных программ по оцифровке и сохранению исторических ценностей. Важными с точки зрения удобства использования являются специализированные программы поисковых систем.

И, наконец, сами «виртуальные» музеи, созданные как воплощение авторских замыслов с наименьшим затратным фондом (за исключением средств, потраченных на приобретение программного обеспечения, и, конечно, интеллектуальные, профессиональные усилия специалистов).

Виртуальные музеи сегодня основываются на технологиях виртуальной и дополненной реальности. Их затратный фонд может быть сопоставим с содержанием музеев в их классическом понимании. Данный тип основывается на использовании самых передовых технологий и требует колоссальных как временных, так и финансовых затрат. Такие музеи позволяют «окунуться внутрь» подготовленной экспозиции: будь то виртуальное перемещение по «территории» выставки (с использованием оборудования для виртуальной реальностьи — очков виртуальной реальности и специальных манипуляторов для передвижения) или реальное физическое перемещение посетителей по специально подготовленной местности с использованием различных устройств дополненной реальности (экран камеры, в котором помимо реально существующих объектов отображаются еще и специально смоделированные и отрисованные модели, или очки дополненной реальности, способные делать то же самое, но на качественно более высоком уровне).

В этой связи следует учитывать, что уже существующая практика создания виртуальных музеев допускает вариативный выбор направлений и структуры конечного продукта. Тем более важным представляется разработка концептуальных основ по конкретным историческим направлениям, к которым в полной мере можно отнести и вопросы, связанные с жизнью и деятельностью наиболее известных политических деятелей, в частности, с А. И. Микояном.

* * *

Обозначенная историческая проблематика нашла своё отражение в серии монографий, научных и научно-популярных публикаций[422], тем не менее, имеющийся материал, относящийся к жизни и деятельности Микояна намного многообразнее, чем это можно отразить в традиционной текстовой форме. Работа исследователей, изучающих жизнь и деятельность А. И. Микояна, позволяет получить информацию из рассекреченных фондов отечественных и зарубежных архивов, подшивок периодических изданий и публикаций тех лет, от непосредственных участников событий, родственников, воспользоваться записями, сделанными непосредственно во время его поездок по стране и миру, а также фото- и видеоматериалами.

Не слишком большая удалённость рассматриваемых событий по времени также имеет значение, поскольку до сих пор сохранились многие вещественные подтверждения, начиная от его личных вещей и заканчивая опубликованными воспоминаниями. Всё это, на наш взгляд, пока не нашло должного оформления.

Отдельные материалы для виртуального музея можно найти в имеющихся тематических выставках и экспозициях. Однако важность темы и масштаб личности ставит задачу необходимости создания виртуального музея, посвящённого событиям советской эпохи через личность его яркого представителя.

Данная работа, на наш взгляд, может найти отклик не только среди жителей современных России и Армении, но и среди пользователей, проживающих в дальнем зарубежье.

Остановимся на характеристике отдельных моментов, связанных с концептуальной составляющей музея.

На сегодняшний день существуют различные классификации, представленные отечественными специалистами в области информатизации, где рассматриваются два возможных варианта:

Виртуальный музей, представляющий аналог традиционного музея. В нашем случае этот вариант не может быть использован, поскольку в реальности такого музея не существует.

Создание экспозиций и музеев, которые в принципе не могут существовать нигде, кроме виртуальной среды. В нашем случае мы вполне можем использовать этот концептуальный принцип, поскольку, к примеру, реконструировать многие элементы в реальности невозможно, а виртуальная среда позволяет создать визуализацию исторических событий в приближённом к реальности варианте. Помимо этого, есть достаточное количество материальных свидетельств минувших событий.

Следует учитывать, что виртуальный музей в нашем случае — это сетевой ресурс, но совершенно не обязательно он должен быть лишь сетевым. Структура виртуального музея должна состоять из разделов, обеспечивающих различные профили навигации:

1. Электронный каталог, куда следует включить источники и литературу по истории. Цель раздела — предоставить пользователю информацию обо всей коллекции музея.

2. Трехмерные компьютерные модели — реконструкции, воссоздающие то, чего либо уже нет в реальности, или то, что невозможно собрать в едином комплексе ввиду объективных причин. Результат — многослойная виртуальная реконструкция.

Информация музейных экспозиций должна быть изложена в легко воспринимаемой форме, позволяющей посетителям разного уровня технической и компьютерной грамотности познакомиться с предлагаемым продуктом. Целесообразно использование нескольких языков.

Говоря о принципах создания виртуального музея с нашей тематикой, следует использовать имеющийся мировой опыт.

В качестве значимого фактора выступает определение требований к лингвистическому процессору системы, определению порядка формирования онтологии музея, классификаторов, каталогов, тезаурусов.

Кроме того, определив набор интерфейсов доступа, следует сформировать базовые информационные структуры для представления документов и музейных экспонатов.

И, конечно, одним из важных факторов успешного осуществления задач по созданию музея является квалифицированное наполнение баз данных. Вне всякого сомнения, данную работу необходимо выполнять силами специалистов-историков при поддержке со стороны технических исполнителей.

Виртуальный музей, вне всякого сомнения, должен представлять собой распределённую информационную систему, обладающую свойствами, которые могут обеспечивать непрерывную работу вне зависимости от возникающих проблем, то есть мы говорим о возможности автономного функционирования составляющих. В качестве решения данной задачи вполне приемлемо создание так называемой единой среды метаданных распределённых ресурсов виртуального музея.

Важным вопросом, требующим решения, является информационное наполнение виртуального музея. И здесь вполне резонно использовать уже существующие схемы данных (открытые международные стандарты OSI) и использование основных базовых информационных структур (БИС). В нашем конкретном случае — при создании музея следует в полной мере включать в работу все имеющиеся на сегодняшний день источники информации. Если быть более конкретными, то это довольно обширный материал, включающий информацию по источникам, литературе, персоналиям (биографические сведения, основные этапы политической или военной деятельности с привязкой к конкретным историческим событиям), характеристики структур и организаций, имеющих отношение к войнам и конфликтам, фото-, кино-, аудио- информация (документальные видеоматериалы, записи бесед, новостные выпуски рассматриваемых событий и т. п.).

Всё перечисленное позволяет выстраивать интеллектуальную систему обработки запросов, позволяющую с помощью программного обеспечения находить необходимые данные. Удобно, когда система после выполнения удалённых процедур возвращает затребованные данные приложению.

Такая динамическая система формирования коллекций позволяет быстро и в необходимом объёме получить искомую информацию.

Можно предложить и более конкретную разработку.

Вне всякого сомнения, музей должен быть создан как минимум в соответствии с уже имеющейся концепцией интерактивного виртуального 3D музея, с использованием возможностей средств современной компьютерной графики. На наш взгляд, в данном случае вполне подходит концепция трёхмерного виртуального музея. Суть концепции: музей представляет собой конкретную схему подачи информации от общего — к частному, создающую возможность представить имеющийся в распоряжении материал в виде систематизированной и логично выстроенной структуры. Первоначально посетителям музея предлагается интуитивно понятный интерфейс, позволяющие выбрать зал для осмотра. Следующим этапом посещения музея может быть осмотр выбранного зала с экспонатами. Завершающим шагом — более детальное знакомство с заинтересовавшим экспонатом в формате 3D.

Тематика виртуального музея предполагает выполнение интерактивной заставки с интерфейсом, имеющим большой объём информационной составляющей. Так, например, заставка должна содержать полный перечень основных этапов жизненного пути Микояна (с указанием хронологии каждого из них), а также материалов, которые уже размещены в виртуальном музее. В нашем случае необходим, к примеру, следующий их перечень:

1. Начало жизненного пути (1895–1916)

2. Участие в Гражданской войне, начало политической деятельности (1917–1925).

3. На советском политическом Олимпе (1926–1940).

4. В годы Великой Отечественной войны (1941–1945).

5. После окончания Великой Отечественной войны (1945–1956).

6. Деятельность в период хрущевской «оттепели» (1956–1964).

7. Во главе Президиума Верховного Совета СССР (1964–1965)

8. Последний период жизни и политической деятельности (1965–1978).

Исходя из имеющегося перечня этапов, и выбрав, к примеру, для просмотра раздела Начало жизненного пути (1895–1916) можно приступить к осмотру тематических залов. Интерьер залов, а также имеющиеся экспонаты, расположенные в них, могут быть представлены так, что посетитель первоначально находится в центре зала и имеет возможность осматривать всё посредством использования виртуальной камеры.

Следует отметить, что создание виртуальных музеев не исключает из процесса восприятия экспозиции музев в «традиционном» формате, а напротив, расширяет их возможности, делает доступнее их для большего количества людей, особенно молодого возраста.

Вопрос о замене реальных музеев виртуальными вообще не стоит — речь идёт лишь о дополнительной форме подачи материала и структурирования музейного дела. Кроме того, уже имеющийся опыт совмещения новых форм деятельности с устоявшимися, позволяет говорить о популяризации музеев, более активном включении их в жизнь современного общества, столь нуждающегося в умении отличать истинные ценности от мнимых, в воспитании уважительного отношения к прошлому и адекватному восприятию настоящего. Работа по созданию виртуальных музеев позволит, в перспективе, разместить все музеи в единой виртуальной реальности и стать поистине бесценным источником знаний, центром культуры и науки.

3.2. Проект сайта о жизни и деятельности А. И. Микояна

Аннотация. Предложена разработка специального сайта, который позволит в бесплатном доступе получить любому пользователю достоверные материалы о выдающемся деятеле советской эпохи А. И. Микояне.

Посетители сайта имеют возможность ознакомиться с информацией об основных этапах его жизненного пути в разделах «Биография», «Фотогалерея», «Видео» и «Библиотека».

Ключевые слова. Сохранение исторической памяти, специальные сайты в сети Интернет, А. И. Микоян, электронные источники информации, историческая информатика.

Наряду с виртуальным музеем, проект которого рассмотрен в разделе 3.2 в настоящей книге, предлагается разработка специального сайта, который позволит в бесплатном доступе получить любому заинтересованному пользователю достоверные материалы о выдающемся деятеле советской эпохи А. И. Микояне.

Посетители сайта получат возможность ознакомиться с информацией об основных этапах его жизненного пути в разделах «Биография», «Фотогалерея», «Видео» и «Библиотека».

Если кто-то из посетителей захочет самостоятельно углубиться в рассмотрение практической деятельности Микояна на основании опубликованных научных работ и архивных источников, такая возможность предоставлена в разделах «Библиотека» и «Документы», которые будут постоянно наполняться за счет выявленных новых материалов в фондах российских и зарубежных библиотек и архивов. В разделе «Проекты» планируется помещать анонсы готовящихся к изданию книг, документальных фильмов, а также различных мероприятий, связанных с жизнью и деятельностью Анастаса Ивановича Микояна.

Ниже представлено несколько скрин-шотов, дающих общее представление о будущем сайте (автор идеи — И. Н. Селиванов, техническое исполнение — фирма «Showbiz» (г. Курск).

Чтобы избежать неизбежной в большинстве случаев идеализации этой исторической фигуры, планируется размещение на сайте документальных материалов под условным названием «Трудные эпизоды политической биографии».

Главная страница, с которой будет осуществляться навигация по сайту

Раздел «Биография», в котором будет размещена в кратком виде главная информация о жизни Микояна

Раздел «Фотогалерея», разбитый по тематическим подборкам

Раздел «Библиотека», который будет состоять из двух подразделов: «Книги и Микояне» и «Публикации о Микояне»

Раздел «Видео», на котором можно посмотреть в онлайн-режиме с помощью встроенного плеера документальные фильмы о Микояне, размещенные в сети Интернет

Раздел «Документы», который будет состоять из двух подразделов: «Опубликованные документы» и «Электронный архив»

Очень надеемся, что этот научно-просветительский проект заинтересует не только старшее поколение, но и молодежь, начинающую свой жизненный путь. Будем благодарны за конструктивные замечания и предложения по улучшению сайта.

3.3. Избранная библиография

Речи, статьи и воспоминания А. И. Микояна (в хронологическом порядке)

Партия и казачество. Ростов-на-Дону, 1925.

Наши разногласия. К итогам XIV партийного съезда. Ростов-на-Дону, 1926.

Общественное питание — на новую ступень. М., 1933.

В полосе великого подъема. Воронеж, 1933.

Пищевая индустрия Советского Союза. М., 1941[423].

Речь на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза. 16 февраля 1956 г. М., 1956.

Полвека молодости // Смена. 1968. № 20.

Дорогой борьбы. Книга первая. М., 1971.

Мысли и воспоминания о Ленине. М., 1970.

Советскому Союзу пятьдесят лет. М., 1972.

В начале двадцатых… М., 1975.

Об образовании Резервного фронта в 1943 году ⁄⁄ Военно-исторический журнал. 1976. № 6.

Военно-экономические вопросы на Москвовской конференции трех держав в 1941 году // Военно-исторический журнал. 1978. № 9.

В первые месяцы Великой Отечественной войны ⁄⁄ Новая и новейшая история. 1985. № 6.

В Совете по эвакуации //Военно-исторический журнал. 1989. № 3.

Так было. М., 1999 [424].

Исследования и публицистика

А. И. Микоян. Материалы «круглого стола». М., 1996.

Верный ленинец. К 80-летию А. И. Микояна // Огонек. 1975. № 47.

Глущенко И. В. Общепит: Микоян и советская кухня. М., 2015[425].

Зайцева Е. Накрыта «поляна» от Микояна // Родина. 2019. № 7.

Исмаилов Э. Р. Анастас Микоян — он проходил между струй: фрагменты политической биографии одного кремлевского долгожителя. Baki, 2013.

Каспарян К. В., Каспарян В. Р. Анастас Микоян. Искусство возможного в политике. Пятигорск, 2009.

Королев Д. Д., Филатов О. К. Воплощение идей А. И. Микояна в развитии пищевой промышленности. М., 2004.

Куманев Г. А. А. И. Микоян ⁄⁄ Рядом со Сталиным М., 1999.

Куманев Г. А. А. И. Микоян ⁄⁄ Говорят сталинские наркомы. Смоленск, 2005.

Ледовский А. М. Секретная миссия А. И. Микояна в Китай (январь-февраль 1949 г.) // Проблемы Дальнего Востока. 1995. № 2–3.

Медведев Р. А. Анастас Микоян // Они окружали Сталина. М., 1990.

Микоян Н. А. Своими глазами. С любовью и печалью. М., 2О18 [426].

Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006.

Микоян С. А. Жизнь, отданная народу ⁄⁄ Микоян А. И. Так было (Предисловие). М., 2014.

Микоян Ст. А., Микоян С. А. А. Микоян. К 110-летию со дня рождения ⁄⁄ Военно-исторический архив. 2005. № 11.

Мосолов В. Г. Верный сын партии, последовательный интернационалист // Вопросы истории КПСС. 1986. № 2.

Павлов М. Ю. А. И. Микоян и десталинизация страны ⁄⁄ Культурная жизнь Юга России. 2006. № 4.

Павлов М. Ю. Дипломатическая деятельность и внешнеполитические миссии А. И. Микояна в послевоенный период ⁄⁄ Наследие

В. В. Кожинова и актуальные проблемы критики, литературоведения, истории, философии в изменяющейся России. Армавир, 2006.

Павлов М. Ю. А. И. Микоян в годы Великой Отечественной войны ⁄⁄ История и обществознание. Научный и учебно-методический ежегодник. Армавир, 2006.

Павлов М. Ю. А. И. Микоян и политические репрессии второй половины 30-х годов // Человеческий капитал: ежемесячный научно-практический журнал. 2011. № 2.

Павлов М. Ю. А. И. Микоян и формирование сталинской фракции в Политбюро // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики Тамбов: Грамота, 2014. № 1 (39): в 2-х ч. Ч. II.

Павлов М. Ю. А. И. Микоян и Карибский кризис ⁄⁄ Научный вестник филиала Кубанского государственного университета. 2013. № 3.

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи. М., 2010.

Павлов М. Ю. Вклад А. И. Микояна в развитие советской пищевой промышленности ⁄⁄ Концепт. 2015. № 526.

Селиванов И. Н. Анастас Микоян и «сентябрьские события 1956 г. в Северной Корее» ⁄⁄ Российская история. 2017. № 2.

Селиванов И. Н. Кремлевская дипломатия в действии. События 1956 года в Польше и Венгрии глазами Анастаса Микояна ⁄⁄ Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений. М., СПб., 2018.

Селиванов И. Н. Трудный диалог после XX съезда. Визиты А. И. Микояна в Ханой и Пекин ⁄⁄ Азия и Африка сегодня. 2013. № 9.

Селиванов И. Н. Эпоха XX съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 году. СПб., 2021.

Селезнев Ф. А. А. И. Микоян и М. А. Тер-Егизарян во главе Нижегородской губернии (1920–1923) // Нижегородский краевед. Нижний Новгород, 2017.

Чжан Тунлэй, Чень Хун. Контакты лидеров компартий Китая и СССР в период Сибайпо // Современная научная мысль. 2018. № 1.

Чуров В. Е., Чуров Е. П. Путешествие в Марокко с Анастасом Ивановичем Микояном. М., 2015.

Эйстрах Г. Слухи о выселении в Биробиджан, Микоян и американский еврейский истеблишмент ⁄⁄ Judaic-Slavic Journal. 2018. № 1.

Geist Е. Cooking Bolshevik: Anastas Mikoian and the Making of the «Book about Delicious and Healthy Food» // The Russian Review. 2012. № 71.

Hagedils A. B. Mikoyan’s Overcoat: Discussions and Decisions in the Kremlin, 1956 // Journal of Communist Studies and Transition Politics. 1997. Vol. 13. N2.

Mehdiyev G. Anastas Mikoyan. Confessions of an Armenian Bolshevik. Ankara, 2020.

Приложения

Сохранение исторической памяти о деятелях советской эпохи практически невозможно без активного ввода в оборот воспоминаний их родственников, а также людей, которые с ними общались в рамках служебной деятельности. В настоящем раздела собраны некоторые отрывки из такого рода публикаций, а также помещен иллюстративный материал, которые, как мы надеемся, вызовут заинтересованный отклик читателей.

1. Интервью. Воспоминания

1.1. Из воспоминаний Степана А. Микояна

Нас в семье было пять братьев. Меня и трех младших назвали в честь погибших бакинских комиссаров Степана Шаумяна, Алеши Джапаридзе и Ивана Фиолетова (его на Кавказе все звали Вано), а также в честь Серго Орджоникидзе, с которым отец был в дружеских отношениях до последних дней его жизни. А второй сын родился в год смерти Ленина, поэтому его назвали Володей. Портреты всех их, а также Сталина (периода революции) висели у отца в кабинете. Там же висела большая фотография самого отца в военной форме с четырьмя ромбами в петлицах. Он мог носить эту форму и знаки отличия, как член Военного совета Северо-Кавказского военного округа.

Во времена моего детства отец и в Москве ходил в полувоенной форме — гимнастерка с ремнем, галифе с сапогами и фуражка. Эта одежда ему, при его тонкой талии, весьма шла. Только в 1936 году, после поездки в Америку… он полностью перешел на штатский костюм с пиджаком, галстуком и шляпой. Одевался он аккуратно, всегда был подтянутым и хорошо носил европейскую одежду, чему способствовала и забота мамы.

(…)

Брак моих родителей оказался на редкость удачным и счастливым. Отец говорил, что он не помнит случая (я тоже не помню), когда бы они крупно поссорились или повысили голос. Они относились друг к другу с большим уважением и любовью. Бывало, конечно, мама на что-нибудь сердилась или обижалась, или отец был чем-то недоволен, и проскальзывало раздражение, но это никогда на моей памяти не приводило к ссорам или взаимным резкостям. Самое сильное, что я слышал, это армянские слова: «Химар-химар хосумес!», что означает, примерно, «чепуху говоришь!». Отец обычно проявлял галантность к присутствующим женщинам, вызывая иногда легкую ревность мамы. Но посторонних увлечений ни у него, ни у нее никогда не было.

Отец в нашем воспитании придерживался тех же принципов, что и мама, но был строг и требователен, иногда даже суров и не всегда терпим, хотя нас и вообще детей он очень любил. Он радовался, что у него пятеро, и при гостях нередко полушутя выражал сожаление, что не родился шестой, который уже намечался, — «глупые врачи запретили». Мама на эти слова сердилась. В семье не было принято обнимать и целовать детей, когда они уже подросли. Только мама иногда не удерживалась, а отец, насколько я помню, не целовал никогда. (Надо признать, что в отношении к своим внукам он был другим — более теплым и терпимым.)

Мама старалась скрывать наши мелкие проделки от отца, а самым сильным способом воздействия на нас у нее были слова: «я скажу папе, он будет недоволен» или «папе это не понравится», — мы боялись его строгости. В нашей семье чуть ли не самым большим грехом считалось проявление нескромности или неуважительного отношения к людям. Недовольство отца каким-либо проступком часто выражалось только взглядом, но таким, что сомнений в его отношении к содеянному нами не возникало. А когда доходило до слов, то обычно мы слышали: «Ишь какой нашелся! Барчук этакий!» (это было несправедливо, поэтому особенно обидно). А вообще самое сильное в его лексиконе: «Мерзавец!» Он нас никогда не бил, если не считать нескольких случаев шлепков по «мягкому месту». Я не раз слышал от посторонних людей рассказ (хотя сам этого случая не помню) о том, как однажды отец, наказывая кого-то из сыновей за проявленную нескромность шлепками, приговаривал: «Не ты Микоян, а я Микоян!» (или «ты еще не Микоян!»).

Уже будучи на пенсии, отец говорил гостям, что гордится своими сыновьями, ставшими достойными, уважаемыми людьми. А однажды, в тосте, он сказал это и при нас.

В нашем доме тогда в ходу был армянский язык, на нем часто говорили между собой и с родственниками отец и мать. Почти не знала русского бабушка Тамара, говорили по-армянски обычно и родители мамы, и ее сестра, часто гостившие у нас, а также родственники из Армении. Общались в те годы часто по-армянски и два самых близких нам дяди. И все же мы, дети, не научились армянскому языку, нашим родным языком стал русский. Из нас пятерых я лучше всех понимал по-армянски, и то только простые слова и выражения. Недавно я подсчитал армянские слова, которые смог вспомнить, — оказалось, немногим более ста.

(…)

Отца мы видели не очень часто: когда мы уходили в школу, он еще спал, а когда ложились спать, он еще был на работе. Тогда руководители обычно работали с 10-и часов утра и до глубокой ночи. Только иногда отец вечером приходил поужинать и снова уходил. Зато в выходной день на даче, как правило, вся семья была в сборе. Мы, дети, все каникулы и почти все выходные дни проводили на даче, и летом и зимой.

(…)

В течение трех дней был открыт доступ к гробу Сталина в Колонном зале. (…) В один из этих дней, обедая с отцом на даче, я сказал ему, что ходил в Колонный зал каждый день. И вдруг он говорит: «Ну и зря!» Я был ошарашен. Это был первый ясный сигнал о том, что к Сталину может быть критическое отношение и мой отец именно так настроен. Задним числом, уже зная это, можно вспомнить и другие признаки его критического отношения, но до этого такие догадки у меня не возникали. С этого момента началось мое постепенное переосмысливание того, что происходило прежде.

Мой брат Серго рассказывает, что, тоже восприняв смерть Сталина как вселенскую трагедию (так же как и его жена Алла, отца которой по указанию Сталина расстреляли, а мать сидела в тюрьме), он спросил отца: «Что же теперь будет, война?» А отец ответил: «Если уж при нем не случилось войны, то теперь не будет!»

Мой брат Ваня вспоминал, что, узнав об освобождении отца от должности министра внешней торговли и восприняв это как простое переназначение (это было именно так), он почти весело сообщил маме: «А папу сняли!» Задним числом он вспомнил, как побледнела мама. Теперь я понимаю, что она, видимо, давно жила в страхе перед возможной страшной судьбой мужа и всей семьи.

(…)

Могу себе представить, как радовался Берия смерти Сталина (хотя теперь очевидно, что многие руководители тогда почувствовали облегчение). Есть свидетельства, что он даже не мог этого скрыть. Он избежал кары, и ему открылась дорога к высшей власти! Берия не ожидал, что члены Президиума решатся его арестовать. В этом, конечно, велика роль Хрущева. Однако я с недоверием отношусь к тому, что он написал в мемуарах о колебаниях по поводу ареста Берии, которые будто бы были у Микояна. Я знаю, как мой отец к нему относился. Например, помню случайно подслушанный разговор, когда мама с болью говорила отцу: «Как вы все можете с ним работать? Это же очень плохой человек!» Отец не возражал, а только сказал: «Молчи!»

(…)

Надо сказать, что вообще Хрущев в своих воспоминаниях часто несправедлив в отношении моего отца. Микоян был активный участник и ближайший помощник Хрущева в раскрытии правды о режиме Сталина и в проведении нового курса. Он был энтузиастом «оттепели» и очень во многом помогал Хрущеву, особенно в международных делах. А Хрущев его в своей книге почти не упоминает. Но, может быть, это свойственно некоторым мемуаристам — не оттенять роль ближайших соратников, из опасения преуменьшить свою? Может быть, повлияло и другое. Моему отцу позже стало ясно, что его хотели рассорить с Хрущевым. Ему наговаривали на Хрущева — его секретарь Н. И. Кадоло[427] (сотрудница КГБ) говорила будто бы со слов шофера Хрущева, что тот плохо высказывается об Анастасе Ивановиче в связи с ситуациями, в которых такой оценки просто не могло быть. И, наоборот, до Хрущева доводились якобы отрицательные высказывания о нем моего отца.

(…)

Вспоминаю разговор, который состоялся у меня с отцом в конце 60-х годов. За какое-то мое мнение он меня критиковал, как бывало часто, но потом я сказал, что считаю неправильным, когда в ЦК партии есть руководящие отделы по всем областям народного хозяйства и обороны, они вмешиваются и подавляют государственные органы. И тут он вдруг согласился: «Вот теперь ты правильно говоришь». Я посочувствовал: ему, одному из руководителей государства, который в течение сорока лет занимался прежде всего хозяйственной деятельностью, такая роль партаппарата была не по нутру.

Тогда же в ответ на какую-то мою фразу о советской власти он вдруг сказал: «А у нас советской власти нет!» Сейчас это звучит обычно, но тогда для меня это было как гром среди ясного неба. Он пояснил: «Советская власть — это политическая власть Советов, а они у нас почти никакой власти не имеют, тем более политической».

(…)

Конечно, мой отец, А. И. Микоян, был среди тех, кто поддерживал Сталина в конце 20-х, когда тот создавал свою диктатуру, хотя он и не пользовался таким влиянием, как Каменев, Бухарин, Киров или Орджоникидзе. Но в 30-х годах он все же не был среди тех руководителей, кто активно поддерживал репрессии и ставил свои подписи под расстрельными списками. Отец, видимо, многое понял о сущности режима Сталина в последние годы его власти и потом, можно сказать, приносил свое покаяние.

После смерти Сталина он первым поднял вопрос о реабилитации невинно осужденных, свел с Хрущевым вернувшихся из заключения А. В. Снегова и О. Г. Шатуновскую, которые раскрыли мрачную правду о сталинских лагерях. Микоян возглавил Центральную комиссию по реабилитации и настоял на создании комиссий прямо в местах заключения. Добился подготовки дел по реабилитации целыми списками для тех, кто сидел по определенным статьям, вопреки стремлению некоторых старых членов Политбюро свернуть их работу (эти комиссии тогда даже называли «микояновскими»).

А. И. Микоян поддержал намерение Хрущева разоблачить культ личности Сталина на XX съезде партии. Президиум ЦК запретил Хрущеву говорить о культе личности в отчетном докладе. Тогда Хрущев вместе с моим отцом решили, что доклад должен быть сделан в конце работы съезда, уже после выборов, на специальном, закрытом, заседании. Еще до доклада Хрущева, на одном из заседаний съезда мой отец выступил с речью, в которой впервые прозвучала критика сталинского режима и репрессий. Это было откровением для делегатов. Илья Эренбург в опубликованных позже главах своей книги «Годы, люди, жизнь» писал, что, когда в феврале 1956 года он вернулся в Москву из заграничной поездки, «все говорили о выступлении Микояна на съезде — он упомянул об одной ошибочной концепции Сталина, смеялся над фальсификацией истории и назвал имена большевиков, убитых в эпоху культа личности, — Антонова-Овсеенко и Косиора».

Это выступление Микояна как бы подготовило почву для доклада Хрущева.

(…)

Отец был очень умным человеком и тонким политиком, достаточно смелым, но чувствующим границы того, что можно и что нельзя говорить или делать. Он не рвался «вверх», а был прежде всего хозяйственником, организатором экономики. Это Сталин знал и ценил. Анастас Иванович был исключительно работоспособен и уделял работе почти все время, исключая редкие часы отдыха. Даже дома большую часть времени он читал деловые бумаги. Он имел прекрасную память, быстро схватывал суть дела и решал, беря на себя ответственность. В деловых вопросах был требовательным, не терпел пустого многословия и догадок (нам часто говорил: «Ты не знаешь, а догадываешься. А надо говорить, когда знаешь!»). В этом случае мог быть и резок. Но в то же время он внимательно выслушивал чужое мнение, если чувствовал, что собеседник говорит по сути и со знанием дела.

Мы, сыновья, часто спорили с отцом. Мы выкладывали ему многое, что узнавали вне дома и что нам не нравилось. Возникали споры, мы горячились, пытаясь что-то доказать. Как говорят мои братья, я был особенно непримирим. Как-то после одного из таких горячих разговоров Серго мне передал просьбу отца не спорить с ним много по вечерам: «Я потом заснуть не могу». Серго сказал мне, что надо же понять его физическое и моральное состояние, его бессилие исправить все те недостатки «его системы», о которых мы ему говорили. Немного позже я это понял, и мне стало стыдно и жаль отца. Я до сих пор об этом вспоминаю с болью. Я понял, что часто его возражения не столько выражали его несогласие с нашей критикой чего-либо, сколько были вынужденными — он не все мог признать и сказать об этом прямо из-за своего положения. Иногда в споре чувствовалось, особенно в последние годы, что он переживает несоответствие реальности тому, о чем мечталось, может быть, даже и крушение каких-то иллюзий.

Я знаю, что мой отец чрезвычайно переживал происходившее во времена сталинских репрессий и был просто счастлив, когда это время кончилось. Хорошо помню, как он изменился еще до XX съезда, и особенно после него, по сравнению с предыдущими годами. Он приходил домой с работы радостный, бодрый, с удовольствием общался с другими.

Особенно я вспоминаю воскресные послеобеденные беседы за столом на даче, где обычно присутствовали мои дяди Артем Иванович и Гай Лазаревич, Лева Шаумян, муж маминой сестры академик А. А. Арзуманян, иногда какие-нибудь другие гости. Не могу себе простить, что не организовал тогда запись на магнитофон. Отец много рассказывал о Сталине, Молотове и других, о событиях в стране и их отражении во мнениях руководителей и о том, как принимались решения. Рассказывали и другие за столом то, о чем раньше молчали. Такие откровенные рассказы и беседы были как открытие потаенных дверей. В сталинские времена таких разговоров дома не было. Может быть, отец и разговаривал на эти темы более или менее откровенно с теми, кого я назвал выше, но, думаю, только наедине и, конечно, не в стенах дома. Многое из того, что я рассказываю на этих страницах, основано, в том числе и на том, что я слышал за столом у отца в годы «оттепели» и после.

В эти годы было впечатление, что отец снова обрел цель жизни и чувствовал свою роль в придании социализму «человеческого лица». Увы, далеко не все из задуманного удалось тогда сделать. Если и при Борисе Ельцине, спустя несколько лет после начатой Михаилом Горбачевым перестройки, еще существовали значительные силы, препятствующие реформам, да и сейчас, в начале XXI века их немало еще осталось, то можно представить, как было трудно преодолеть их сопротивление тогда, всего лишь через несколько лет после смерти Сталина. Да и в самом Микояне, как и в Хрущеве, руководителях-реформаторах, было «раздвоение» личности, борьба нового и старого, думаю, сходные с тем, что характеризовало и Горбачева в годы перестройки.

После 60-го года, когда Хрущев стал «зарываться», приподнятость и бодрость отца стали спадать, чувствовалось, что оптимизм его сильно уменьшился.

А. И. Микоян был против военного подавления венгерской революции в октябре-ноябре 1956 года. Его и М. А. Суслова, когда начались эти события, направили от Политбюро в Будапешт. Через несколько дней отец вернулся в Москву, но, не успев рассказать членам Политбюро об обстановке, узнал, что решение о вмешательстве советских войск уже принято. Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях пишет:

«Когда я сказал ему (А. И. Микояну. — С. М.) об этом решении, он возражал очень энергично, доказывая, что вооруженное вмешательство будет ошибкой, что оно подорвет репутацию нашего правительства и партии. Я ответил: „Решение принято. И я с ним согласен“. Анастас Иванович пришел в большое волнение. Он даже грозил что-нибудь с собой сделать — в знак протеста».

Видимо, именно после этого разговора отец поздно вечером приехал в свой дом на Ленинских горах (ныне Воробьевых) в тот день, когда я был там. Я помню, как он мрачный ходил взад-вперед по коридору, ни с кем не разговаривая. А на рассвете снова улетел в Будапешт.

Иногда в печати упоминают его имя в связи с подавлением выступления рабочих в Новочеркасске, где он был вместе с другим членом Политбюро, секретарем ЦК Ф. Р. Козловым. На самом деле отец предлагал вести переговоры с рабочими, а решение о вмешательстве армии было принято в Москве Хрущевым по докладу Козлова. Нам сказал об этом начальник охраны отца, но, думаю, отрицательное отношение Анастаса Ивановича к использованию войск против народа в Венгрии и Чехословакии косвенно подтверждает это.

(…)

Сейчас уже немногие помнят о полном разрыве СССР с социалистической Югославией в 1948 году. Надо сказать, что Югославия, ее компартия и руководитель Иосип Броз Тито считались самыми близкими и верными нашими союзниками. Югославская партизанская армия под руководством коммунистов во главе с Тито в течение всей войны вела боевые действия против фашистов и затем вместе с Красной Армией освободила Белград. Дружба с Югославией казалась тесной и нерушимой. Однако Тито был не из тех руководителей, которые собирались беспрекословно подчиняться Москве и Сталину.

В один из приездов в Москву Тито был на обычном ночном ужине у Сталина и тот, как рассказал мой отец, сумел его сильно напоить. Сталин частенько практиковал это в отношении новых гостей, может быть, чтобы заставить их в чем-нибудь проговориться. Но Тито этого Сталину не простил, и возможно, именно это послужило последним поводом для полного разрыва отношений между нашими странами, хотя трения, связанные с самостоятельностью, «непокорностью» Тито, были и до этого.

На мой взгляд, сыграло роль «головокружение» Сталина от собственного величия. Он преувеличивал значение своего имени в Европе, освободителем которой себя считал. Внешняя политика нашей партии в эти годы одной из главных целей имела экспансию в Европе, распространение своего влияния и даже власти все дальше за наши границы, используя коммунистические партии других стран и авторитет Сталина и СССР в результате победы над фашизмом. Такая наша политика и послужила, кстати, причиной создания НАТО — Северо-Атлантического союза. Об этом говорил Черчилль в выступлении в Фултоне. (Мой отец, видимо, тоже так считал — в югославской газете по поводу его выступления на приеме в Белграде в 1955 году было сказано: «Микоян признал, что СССР ответствен за „холодную войну“».)

В Югославии наш народ и наша страна были исключительно популярны. Популярным лозунгом там тогда был: «Сталин — Тито!» Нам рассказывал отец, что Сталин был уверен — стоит ему объявить Тито своим врагом, а его режим враждебным СССР, капиталистическим и даже фашистским, как народные массы Югославии выступят за Сталина против Тито. Вся наша идеологическая машина была запущена на очернение руководства Югославии. Проводилась мощнейшая идеологическая атака в тех же тонах, что и против фашистского руководства Германии во время войны.

Мне известно из разговоров со знакомыми авиаторами, что на нашей юго-западной границе сосредоточивались войска, в частности авиация, для того чтобы поддержать ожидавшееся народное восстание или хотя бы какую-либо оппозицию режиму Тито. Но ничего этого не произошло, югославский народ не поддался нашей пропаганде.

Вскоре после смерти Сталина руководство Советского Союза решило сделать шаги к примирению, понимая, что именно мы — виновники «ссоры». В конце мая 1955 года с визитом в Белград прибыла правительственная делегация — Хрущев, Булганин и Микоян. Небывалый случай в истории дипломатии — три высших руководителя вместе (и первыми!) едут в страну, которую недавно их государство обливало грязью!

В результате переговоров была выпущена «Белградская декларация». На завтраке Тито сказал: «Давайте сотрем все, что было, и начнем дело сначала».

А через год такая же представительная югославская делегация во главе с Тито и Карделем приехала в Москву. После официальных бесед Хрущев предложил югославской делегации провести несколько дней в Сочи. Их сопровождал мой отец. В числе различных встреч было и посещение крейсера «Фрунзе». Через несколько лет один моряк с крейсера прислал мне несколько фотографий, снятых во время этого визита.

После продолжения бесед в Москве Тито пригласил моего отца приехать на отдых в Югославию. И действительно (конечно, по решению Политбюро), отец вместе с моей мамой, Ашхен Лазаревной, в 1956 году, кажется, в сентябре, приехал на две недели в Югославию[428]. Тито поселил их на своей даче на острове Бриони. Фактически это было продолжение переговоров, имевших целью полное налаживание отношений. Мама рассказывала нам, какое это красивое место, какой там хороший климат. Она прекрасно отдохнула, а для отца это была и работа — деловые (конечно, не только) беседы с Тито, который несколько раз навещал их на острове.

(Однако идеологические разногласия все же остались. Я помню как, кажется, в 1958 году на партсобрании нас призвали голосовать за резолюцию, осуждающую новую Программу Компартии Югославии, в частности призывавшую к введению рабочего самоуправления на заводах[429]. По «правилам» того времени мы единогласно проголосовали за резолюцию, хотя никто из нас не имел возможности прочитать критикуемую программу.)

(…)

В конце 50-х годов советское руководство попыталось провести, как говорилось тогда, «разрядку» в отношениях с США. Одним из шагов к этому была широко известная поездка туда Хрущева в 1959 году. Но мало кто помнит, что до этого, в январе 1959 года, в США ездил, как бы «на разведку», мой отец. Дело в том, что незадолго до этого Хрущев произнес на приеме в одном из посольств антиамериканскую речь в связи с Берлином, угрожая выгнать оттуда союзников. Потом отец убедил Хрущева, что нам невыгодно нарушать Потсдамские соглашения. Хрущев решил поправить отношения с Америкой и для этого послал туда Микояна.

Это был первый послевоенный визит в США члена высшего руководства СССР, если не считать поездки Молотова в 1945 году на конференцию по созданию ООН. Хотя Микоян формально поехал как частный «гость советского посла» (своего бывшего заместителя М. Меньшикова[430]), власти США были взбудоражены таким визитом, предвещавшим изменение к лучшему отношений с СССР, и оказали прием в соответствии с его рангом первого заместителя Хрущева. Виза была получена уже через несколько часов после запроса.

В связи с этим представляет интерес его рассказ о том, что вскоре после войны, в 1946 году, американское правительство пригласило Сталина приехать в США. Обстановка тогда была очень благоприятная — такой не было ни до, ни после. Страны бывшей антигитлеровской коалиции еще в какой-то мере ощущали себя союзниками, и авторитет Советского Союза после войны был высок. Если бы визит Сталина состоялся, он сыграл бы огромную роль во всей международной обстановке. Но Сталин отказался. Отец говорил, что он просто боялся ехать.

Во время своей поездки в США Микоян дважды встретился с президентом США Эйзенхауэром, пять раз беседовал с Джоном Даллесом, был принят в экономическом клубе в Нью-Йорке и в Пресс-клубе в Вашингтоне. Как рассказывал мне переводивший при встречах Олег Трояновский (позже представитель СССР в ООН, посол в Японии и Китае), отец произвел на журналистов хорошее впечатление, они часто смеялись при его шутках и остроумных ответах[431]. А журналисты США в своем клубе очень независимы и больше всего ценят остроумие.

Встречался отец и с другими известными людьми, в том числе с Дэвидом Рокфеллером (впервые один из руководителей Советского государства встречался на Уолл-стрит с магнатом США). Общался также со студентами в университете, профсоюзными лидерами. Его принимал на завтраке Сайрус Итон и на обеде Стивенсон.

В некоторых городах были демонстрации протеста венгерских эмигрантов, которые связывали фамилию Микояна с подавлением восстания в Будапеште (они же не могли знать о том, что он лично был против вмешательства Советской Армии). Полиция им вначале не мешала, но после указания Эйзенхауэра их стали отгонять от делегации. Отец не собирался брать с собой в эту поездку никого из семьи, но Хрущев посоветовал взять сына. Уже после их возвращения я спросил отца, почему он не хотел никого брать. Он ответил, что вполне допускал и даже предполагал: что-то произойдет, и он не вернется домой. Он, конечно, не ожидал чего-нибудь в таком роде от американских властей, но считал, что мог быть террористический акт со стороны какой-либо организации — например, венгерских беженцев или кого-нибудь еще [432].

И в самом деле, при возвращении чуть-чуть не произошла трагедия. Когда самолет скандинавской компании SAS «Douglas DC-7C» находился уже над океаном, загорелся один из четырех двигателей, а затем и другой. Пожар удалось погасить, но эти двигатели уже не могли работать. Летчики развернули самолет в сторону берега. На двух оставшихся двигателях самолет не мог лететь без потери высоты. Летчики стали готовиться к посадке на воду, стюардессы со слезами на глазах показывали пассажирам, как использовать плавсредства, а отец улыбался, шутил с ними, стараясь подбодрить, хотя и был, как он потом рассказывал, уверен, что это не случайность, а акт, направленный против него, и скоро все будет кончено.

Как рассказывали Олег Трояновский и мой брат, самолет летел уже совсем низко над водой, когда они все же дотянули до военной авиационной базы Арджентен (самолетов радиолокационного дозора — «АВАКС»).

Возможно, как это ни смешно, всех спасло опоздание на самолет моего брата. По дороге в аэропорт в Нью-Йорке он заехал в универмаг и, запутавшись в выходах из него, долго не мог найти ожидавшую его машину. В результате он опоздал на самолет, который в ожидании его двадцать минут стоял с работающими двигателями. Отец очень на него рассердился, что Серго было ясно по его лицу, хотя слов не было сказано. Однако если бы они взлетели вовремя, то к моменту начала пожара самолет мог быть значительно дальше от берега и, повернув обратно, до него вряд ли бы дотянул.

(…)

Мой отец обрадовался, когда узнал, что я пишу диссертацию, и, кажется, гордился мной. Хотя тем, что трое его сыновей были профессиональными военными летчиками, он тоже явно гордился. К сожалению, защита диссертации состоялась уже после его смерти[433].

Отец, на моей памяти, всегда придерживался здорового образа жизни и давал всем нам пример в этом отношении. Он, как я уже рассказывал, не курил и очень мало пил, тем более после смерти Сталина, когда избавился от необходимости ужинать у него ночью с обильной едой и питьем и очень поздно (вернее, рано утром) ложиться спать. Ел он мало, особенно мяса и жирной пищи, больше всего любил сыр, овощи и зелень (всегда нас поправлял, если мы называли ее травой). Отец очень любил природу и стремился как можно больше проводить времени на воздухе. На даче он обычно обедал в саду или на веранде даже в прохладную погоду. Он много гулял, при этом ходил быстро, небольшими, но частыми шагами.

Я помню, как он, когда кто-то из нас или наших жен и детей не приезжал в воскресенье на дачу, с искренним недоумением говорил: «Не могу понять! Как можно торчать в городе, имея такую прекрасную возможность побыть за городом, на природе?» Действительно, мы, очевидно, недостаточно это ценили. Теперь, особенно летом в погожий день, вспоминается, как было удобно и просто тогда поехать на его дачу, не заботясь ни о чем. Отец обижался, когда кто-нибудь пропускал два-три уик-энда. Так, моя жена часто оставалась в Москве и дома редактировала рукописи. Отец говорил, что в воскресенье надо отдыхать, а уж если приспело работать, то почему этим нельзя заниматься на даче? На самом деле ей постоянно требовалась справочная литература, которую невозможно было каждый раз везти с собой. (Своей дачи я так и не завел.)

Еще небольшая бытовая деталь. Отец и мама никогда не увлекались домашними животными, у нас не было ни кошки, ни собаки. Но в начале 60-х годов Ваня привез на дачу маленькую белую собачку, кажется, болонку, Тяну. Отец вначале не обращал на нее внимания, но она почему-то его особенно полюбила, бегала за ним по пятам, садилась перед ним и смотрела на него. Неожиданно для нас он тоже к ней привязался. Тяпа каким-то образом знала, когда отец должен был приехать с работы, и к этому времени всегда сидела у въездных ворот, дожидаясь его машины, и потом бежала за ней до дома. Чувствовалось, что отцу это приятно, он что-то говорил и даже гладил ее, что было непривычно видеть.

Вскоре после того, как отец перестал быть членом Политбюро, его переселили с дачи «Зубалово», о которой я рассказывал в начале книги, на другую дачу — в дачном поселке «Горки-10» Хозуправления Совета Министров. Это была именно дача, а не имение, которым фактически являлось «Зубалово». Дом стоял на высоком берегу Москвы-реки, недалеко от края склона, где была беседка, а вниз, к реке, вела деревянная лестница. В дни переселения меня в Москве не было. Потом уже я обнаружил, что некоторые наши личные вещи остались на старой даче, например купленные мной горные лыжи, которые сочли казенными, и моя еще со школьных лет библиотека. Спустя много лет, сын жившего там некоторое время В. Кузнецова, заместителя Брежнева по Верховному Совету, говорил моему сыну, что там есть книги со штампом «Библиотека Степы Микояна».

Вплоть до восьмидесяти лет отец не жаловался на здоровье, хотя, конечно, не все было в порядке. Но даже когда он явно заболевал, на вопрос обычно отвечал, что ничего особенного, немного недомогает. Представляю, каково ему было просить освободить его от поста Председателя Президиума Верховного Совета «по состоянию здоровья» в соответствии с «просьбой» Брежнева! Ему только что исполнилось семьдесят, и он чувствовал себя вполне в порядке. Во всяком случае, несравненно крепче, чем позже достигший такого возраста Брежнев.

Через некоторое время после своего восьмидесятилетия (в 1975 году) отец заметно сдал. Меньше стала ощущаться твердость характера. В октябре 1978 года его положили в больницу 4-го управления Минздрава на Ленинских горах (на Мичуринском проспекте) с простудой. Вскоре ему стало лучше. В это время стояли теплые солнечные дни. Его секретарь, Нина Ивановна[434], предложила отцу на день уехать на дачу и уговорила врачей: «Он так любит бывать на воздухе!»

На даче она усадила его на солнечной открытой веранде. Но что значит — теплый день в середине октября? Пока греет солнце и нет ветра, действительно тепло. Стоит солнцу скрыться за облаком или подуть ветерку, то легко и просквозиться, особенно к вечеру. В результате отец вернулся в больницу с воспалением легких. Для него, в его возрасте, да еще переболевшего в молодости туберкулезом легких, это было самое опасное. С этого момента все шло на ухудшение. Я пришел к нему за несколько дней до смерти. Он лежал неподвижно, но был в сознании, смотрел на меня и что-то говорил, но ничего нельзя было разобрать (накануне там был мой брат — он еще разбирал слова). Последний раз я был в больнице вместе с моим старшим сыном за день до рокового дня. Отец дышал с помощью аппарата искусственного дыхания. Реакции на наше присутствие и слова не было заметно, хотя, возможно, он нас и слышал. В пятницу днем у него были мои братья Ваня и Серго, а последней, вечером, у него была моя дочь.

Он умер в субботу, 21 октября 1978 года, за месяц с небольшим до своего восемьдесят третьего дня рождения. Мы знали, что нам придется ждать до вторника, чтобы узнать, какой будет установлен порядок похорон. В таких случаях ничего не делается без решения Политбюро, а оно (или, вернее, Брежнев с Сусловым и Черненко) могло это решить только в понедельник. Даже сообщение о смерти газетами и телевидением не могло быть опубликовано — неизвестно, какие эпитеты следует употребить по отношению к нему, на какой странице «Правды» поместить некролог и какой, с какими подписями, и давать ли фотографию. Это все должно было быть указано «с самого верха». Таков был «порядок».

Но неожиданно в понедельник появилось короткое сообщение о смерти А. И. Микояна. Как потом выяснилось, его пришлось опубликовать, не дожидаясь утверждения некролога в Политбюро, потому что об этом событии передали иностранные радиостанции, работающие на Советский Союз. В сообщении в «Правде» говорилось, что ЦК, Президиум Верховного Совета и Совет Министров «с глубоким прискорбием извещают, что 21 октября 1978 года на 83-м году жизни после тяжелой, продолжительной болезни скончался старейший член КПСС, персональный пенсионер Микоян Анастас Иванович».

Тогда существовала негласная градация эпитетов в официальных сообщениях. Отец, учитывая его жизненный путь и роль в руководстве страной, должен был быть назван «выдающийся (или хотя бы „видный“) государственный деятель». Во вторник снова опубликовали сообщение (так, как будто предыдущего не было), поместили и некролог с фотографией. И хотя его подписали все руководители, начиная с Брежнева, что соответствовало «высшему разряду», его назвали «одним из видных государственных и партийных работников» (не деятель, а работник!) — это было уже на два ранга ниже и определило все дальнейшее. Отношение к нему нынешних властей стало ясно из этого и последующих событий.

До конца дня понедельника мы не знали, где будет прощание и похороны, и ничего не могли ответить на многочисленные звонки. Потом нам передали, что прощание будет в Доме ученых на Кропоткинской улице (в печати об этом не сообщили).

Минут за двадцать до начала доступа в Доме ученых неожиданно для нас появились члены Политбюро — Брежнев, Косыгин, Устинов и другие, а также и Подгорный, бывший уже на пенсии. Они обняли и расцеловали нас, четверых сыновей, постояли несколько минут у гроба и уехали. Я думаю, этот визит не был предусмотрен, но кто-то (возможно, Косыгин) в последний момент предложил поехать. Это дало возможность газетам сообщить, что «в похоронах участвовали руководители Партии и Правительства», и поместить фотографию их у гроба.

Косыгин передал мне конверт с соболезнованием от премьер-министра Японии, а также перечень руководителей всех крупных стран мира и других выдающихся людей, приславших свои соболезнования. Но тексты этих соболезнований нам так до сих пор и не дали. Кто-то на поминках проговорился — «они слишком хвалебные».

Люди шли мимо гроба долго, но не очень плотным потоком. Несколько моих друзей из колонны подошли ко мне и сказали, что милиция на подходе к Дому задерживает проход людей. Я спросил у полковника милиции, руководившего порядком, в чем дело. Он ответил, что специально «разрежают» очередь, чтобы проход не кончился слишком быстро. Он намекал на то, что желающих не очень много. Это оказалось ложью — ряд моих знакомых говорили мне потом, что очередь была очень длинная и густая, но многим так и не удалось пройти, так как вскоре прекратили доступ, а нам сказали, что людей на подходе будто бы больше нет.

Потом мы узнали, что хотели прийти попрощаться послы иностранных государств, но им ответили, что «семья хочет ограничиться только соотечественниками». Однако нас об этом никто не спрашивал.

Главным в решении Политбюро было то, что решили его похоронить не у Кремлевской стены, как многолетнего члена Политбюро и правительства, Председателя Президиума Верховного Совета, а на Новодевичьем кладбище. Потом ходили разговоры, что это было сделано по желанию самого Анастаса Ивановича. Но это не так. Был, правда, однажды дома разговор в связи со смертью бывшего члена Политбюро А. А. Андреева. Мы рассказали отцу, что Андрей Андреевич, говорят, в завещании сам попросил похоронить его не на Красной площади, а на Новодевичьем кладбище. Отец на это заметил: «А что, наверное, так лучше — все-таки на кладбище люди ходят, не то что у Кремлевской стены». Это было единственное его высказывание, и от нас оно никуда не пошло. Хотя мы ощущали обиду из-за такого отношения к человеку, так много сделавшему для страны, но в конце концов были довольны, что прах нашего отца лежит в семейной могиле, рядом с прахом его жены и матери, родителей жены и ее брата, рядом с плитой в память погибшего на войне сына и недалеко от могилы его любимого брата Артема Ивановича. А с 1986 года там и урна с прахом его сына Алексея.

На Новодевичьем кладбище состоялось прощание. Выступал Председатель Верховного Совета Армении, представители Министерства внешней торговли, пищевой промышленности, а также завода «Красный пролетарий», где отец состоял в парторганизации.

Поминки устроили в зале ресторана Центрального дома Советской Армии. За главным столом, кроме нас, сыновей, сидели руководители Армении, которые в связи с каким-то совещанием оказались в Москве, а также М. С. Смиртюков, много лет работавший с отцом, и Бровиков — заместитель К. У. Черненко, тогда заведующего Общим отделом ЦК. Вел вечер Председатель Президиума Верховного Совета Армении Б. Е. Саркисов. Эти же люди руководили и на кладбище. Создавалось впечатление, что событие стремятся ограничить рамками Армении — в ряде выступлений говорилось о нем как о выдающемся деятеле армянского народа (хотя отец в Армении никогда не работал, а его деятельность на Кавказе — это ничтожная часть всей его работы).

Очень тепло выступали в числе других И. X. Баграмян, И. С. Козловский, И. Д. Папанин. Именно Иван Дмитриевич обратил, наконец, внимание на тенденцию «армянского уклона» и сказал, что А. И. Микоян выдающийся деятель всего советского народа, а не только армянского.

Под конец от семьи выступал я. Еще до начала ужина Бровиков мне посоветовал, чтобы мы обязательно выразили благодарность Брежневу. Перед тем как я взял слово, кто-то еще из «ответственных», сидевших за нашим столом, шепнул мне, чтобы я не забыл поблагодарить Леонида Ильича — видимо, они чувствовали наше отношение к нему, но по «правилам игры» было необходимо поблагодарить «за заботу». Можно было предположить, что все сказанное дойдет до «верха».

У меня не было желания благодарить Брежнева, но что-то надо было сказать. Я поблагодарил всех пришедших на похороны и всех присутствующих, а затем «Леонида Ильича и Алексея Николаевича за то, что они пришли проститься». Я намеренно назвал и Косыгина, чтобы меньше выделять Брежнева.

Далее я сказал, что Анастас Иванович был выдающимся государственным деятелем, для которого интересы народа и страны всю его жизнь были превыше всего. Он отдавал им себя всего. Как и всякий человек, он имел недостатки, но сейчас я буду говорить о его достоинствах, которых неизмеримо больше. И потом я стал говорить об отце от имени семьи под рефреном — «мы гордимся»: мы гордимся тем, что наш отец сделал большой вклад в развитие нашей страны, организовав внешнюю и внутреннюю торговлю и руководя созданием пищевой индустрии для улучшения жизни народа; тем, что во время Отечественной войны он успешно руководил снабжением фронта и тыла, внеся большой вклад в Победу; тем, что он выполнял наиболее сложные задачи, связанные с внешней политикой, в частности при разрешении Карибского кризиса; тем, что он был первым соратником Хрущева в разоблачении сталинской диктатуры, был инициатором начала реабилитации жертв террора и сторонником движения страны в сторону большей демократии и открытости. (Я знал, что эта часть выступления не понравится присутствовавшим представителям власти.)

Фрагмент из книги:

Микоян С. А. Мы — дети войны. Воспоминания летчика-испытателя. М., 2006.

1.2. Из интервью М. А. Гольденберга[435]с Серго А. Микояном

М. Г.: Серго Анастасович, о вашем отце, осторожном, предусмотрительном и влиятельном политике времен сталинского террора написано и сказано немало. Да и вы в своих многочисленных интервью часто о нем рассказываете. Я хотел бы начать нашу беседу с вашей матери. Недавно прочел книгу Л. Васильевой «Кремлевские жены». Там почему-то не оказалось главы о вашей матери. Она была единственной «кремлевской женой», у которой было пятеро детей. Расскажите, пожалуйста, о ней.

С. М.: Я вам благодарен за этот вопрос. Всегда спрашивают об отце, а мне очень хочется, чтобы мама наша не была забыта. Хорошо, когда забывает Л. Васильева: она, как мне кажется, во всем ищет «клубничку», что-то порочащее и т. д. Сейчас все еще модно лить грязь на всех прежних обитателей Кремля без разбора, закрывая глаза на позорные факты нынешней жизни за его высокими стенами, включая невиданную коррупцию. Спасибо ей, Л. Васильевой, что она не пишет о моей маме. Спасибо и за то, что в другой книге, «Дети Кремля», она совсем забыла о пяти сорванцах, которые бегали по стенам Кремля, нарушая тем самым установленный режим его охраны. Представляю, сколько небылиц с чужих слов она бы о нас написала! Почему-то в таких случаях в Москве опрашивают не тех, кто знает, а тех, кто «слышал». Так поступал частенько и уважаемый мною историк Рой Медведев. Например, рассказывая об аресте моего брата Вани и меня, когда мы были школьниками, он допустил много неточностей [436]. А почему бы не встретиться с участниками событий — благо они пока живы — и не записать все точно? Как историк по профессии, я этого не понимаю.

Но вернемся к моей маме, Ашхен Лазаревне. Девичья фамилия ее была Туманян. Впрочем, она и оставалась по закону Туманян, ибо они с отцом никогда так и не зарегистрировали свой брак, хотя прожили в любви и верности 42 года. Мы с братьями, когда их вспоминаем, шутим, что отпущенные Богом на наш род семейные добродетели родители взяли себе практически целиком, оставив нам совсем немного.

Наша мама была очень скромным, застенчивым, добросердечным, честным и наивным человеком. Семья была ее основным делом и интересом. А в семье на первом месте был муж. Каждое утро она выкладывала ему всю одежду, подбирала галстуки, пришивала пуговицы, сводила все пятнышки, которые другие просто бы и не заметили. В воскресенье мы ходили на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не потревожить его сон — он отсыпался за всю неделю. За столом какое-то блюдо было только для него. Никто из нас не сомневался в правильности приоритетов ее любви и внимания.

Она была чрезвычайно аккуратной, чистоплотной, организованной. Пожалуй, она была чересчур беспокойной в этих своих качествах. Например, собираясь на юг, она начинала стирать, подшивать, укладывать вещи за неделю-две. С утра в день отъезда она уже так волновалась, будто должно было произойти нечто невероятное. К ней нельзя было обращаться по другим вопросам, кроме отъезда. На вокзал она приезжала часа за полтора, хотя поезда тогда подходили к платформе за час. Часто волновалась она и по другим случаям, не заслуживающим переживаний. Представляете, какое напряжение для ее нервной системы было то, что действительно заслуживало волнения? Например, придет ли отец домой под утро или нет? Под утро — потому что таков был режим работы, установленный Сталиным. А многие так и не приходили.

Мама всегда его ждала. Если и засыпала, то на кушетке (как она говорила), одетая, чтобы встретить его, напоить чаем или покормить — хотя обычно он в еде не нуждался, ибо приезжал со знаменитых сталинских ужинов. Но он нуждался в ее внимании, в живой душе дома, которой она всегда и была. Она понимала, что после тяжелого дня, насыщенного работой, и ночи у Сталина, полностью непредсказуемой и переполненной нервным напряжением, ему надо расслабиться, поговорить с близким человеком.

А когда арестовали Ваню летом 1943 года? Он ведь просто не пришел к ужину с речки. Она думала — утонул, попал под машину и т. д. Звонили в морги, в милицию, в больницы Одинцовского района. Даже я не мог лечь спать, видя, как она переживает. Наконец, раньше обычного, приехал отец и сказал: «Не волнуйся, Ваню арестовали». Неплохо звучит, верно? Меня тоже взяли так, чтобы я не смог ее предупредить. У нее было повышенное кровяное давление, напрямую зависевшее от переживаний. Думаю, ее всю жизнь мучила мысль, что она послала Володю (второго по старшинству сына) на смерть, когда в 1942 году поощрила его настойчивость отправиться на Сталинградский фронт, хотя командование оставляло его в частях ВВС, защищавших Москву. Степан летел в Сталинград, а Володю в его 18 лет и всего лишь с ускоренным курсом обучения на летчика-истребителя (в несколько месяцев вместо двух лет, как учился Степан) не брали! Но он настоял, чтобы отец вмешался, мама поддержала. Такова была единственная протекция Микояна своим детям за всю его жизнь. Ни о ком из нас он никогда никого не просил.

Высокое давление привело маму к двум инфарктам. В 1962 году, когда отец (и я с ним) был на Кубе в связи с Карибским ракетным кризисом, она умерла. Но я стараюсь вспоминать ее в лучшие годы, когда она радовала нас своей лучезарной улыбкой, сверх меры восхищалась моей первой опубликованной статьей, всерьез сердилась на своего брата Гая, который стал за что-то слегка критиковать мой текст. Гай с такой любовью смотрел на нее, когда она сердилась, что этот эпизод всегда у меня перед глазами. В общем, у нас была прекрасная мама, все отдававшая семье. К тому же она обладала незаурядной внешностью, у нее было лицо особой красоты, какие бывают только у людей с чистыми помыслами и доброй душой. Ее любили все, кто ее знал. Теперь вы понимаете, почему она никогда не вмешивалась в политику, тем более не лезла в нее, как некоторые персонажи Л. Васильевой[437]?

М. Г.: У вас в доме была прислуга?

С. М.: Да, примерно с 1927 года появилась очень хорошая женщина из деревни Щигры, Курской губернии [438], по имени Даша. У нее была взрослая дочь, которую мы очень любили, ждали ее редких приходов. Но Даша — а после ее смерти были другие —

занимались готовкой и уборкой. Последнее — по строгим указаниям мамы. Воспитывала нас мама. Отец мог это делать только по воскресеньям (в субботу тогда работали). Еще мы видели его ежедневно, когда он приезжал обедать около семи часов вечера. Сидя за столом, он читал служебные бумаги, разговаривал с нами, с мамой. Нас расспрашивал об учебе, о других делах, комментировал наши рассказы. Зная, что я много читаю, люблю историю, спрашивал меня о прочитанном, иногда выбирал мне книги. Помню, отобрал из огромных книжных шкафов, стоявших в длинном коридоре нашей кремлевской квартиры, «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова, «Саламбо» Флобера, «Фараона» Сенкевича. Мама сказала: — А не рано ему читать это? (мне было лет 13). — Хорошие книги никогда не рано читать, — ответил он.

Кстати, по воскресеньям мама ему рассказывала о прочитанном ею, причем с горячностью и переживаниями, будто сама жила жизнью персонажей. Он с нежностью в глазах улыбался и говорил: — Ашхен, ты благодарный читатель. О таких читателях, как ты, писатели должны мечтать!

Нас отец воспитывал, скорее, своим существованием и известными нам его взглядами о том, что можно было делать, а что нельзя. Зато мама была постоянно в курсе всего или почти всего. Иногда «амортизировала» наши отношения с отцом, когда мы выходили за рамки дозволенного. Иногда даже она не могла этого сделать. И тогда нам доставалось. Отец сердился — и это было самым страшным наказанием. Физические наказания не применялись никогда, даже в раннем детстве. Это сберегло в нас чувство достоинства, несмотря на строгость воспитания. Самым недопустимым поступком в семье считался обман. Мы рисковали только умалчивать. Один раз, в 8-ом классе, я по недоразумению обманул отца — и потерял его расположение на много месяцев. Алексей обманул более серьезно — и на год или больше остался вне дома (он тогда учился и жил в общежитии Военно-воздушной академии в Монино). Отец высказался против его женитьбы на женщине, о которой слышал плохое, Леша сказал, что жениться не собирается, а оказалось, что за два дня до этого они уже оформили брак. Уточняю: отец невероятно рассердился не за выбор женщины, а за обман. Потом Лешу помирил с отцом Василий Сталин, который хорошо относился к моим старшим братьям-летчикам. Но этот конфликт стал новым потрясением для мамы.

М. Г.: Сколько было вашему отцу, когда он овдовел?

С. М.: 67 лет.

М. Г.: Значит, он прожил практически один 16 лет. Как он жил все эти годы, если привык, что за ним так тщательно ухаживала жена?

С. М.: Я уже сказал: в доме была прислуга, с любовью и уважением относившаяся к нему. Традиции пытались соблюдать. Мы часто навещали его. И он еще очень любил, когда приезжали внуки. Наши жены в меру возможности тоже следили за порядком в доме. Была еще секретарь-стенографистка, приставленная к нему КГБ. Он, конечно, нуждался в стенографистке, ибо диктовал свои воспоминания. Но КГБ, наверняка, исходил из своих интересов: знать и влиять. Стенографистка[439] уговаривала его сказать публично или написать, какой выдающийся человек Л. И. Брежнев. Отец твердо отвечал: «Никогда!» В последние годы она стала делать вид, что заботится о его одежде и питании больше, чем прислуга. Одновременно докладывала в КГБ обо всем, кто с кем и о чем говорил. Однажды она нам об этом проговорилась, когда выпила лишнего за столом. Отец, кстати, никогда не пил больше двух-трех бокалов столового вина. Водку не пил вообще, коньяка мог выпить глоток, чтобы оценить букет — ведь под его руководством в стране создавалась и винно-коньячная промышленность, как и вся пищевая.

М. Г.: Где познакомились ваши родители?

С. М.: Они познакомились еще в школьные годы. Были дальними родственниками. Отец учился в духовной семинарии в Тифлисе, а на лето возвращался в горную деревню Санаин, где родился. Мама жила в соседней деревне, на другом плато, за ущельем. Она училась в гимназии. Однажды отца попросили, чтобы он с ней позанимался как репетитор. Мама рассказывала, что отец был строгим учителем. А опыт у него был: он прирабатывал на питание тем, что репетиторствовал со слабыми учениками в Тифлисе вне семинарии. Так начались их знакомство и любовь. Когда в 1917-ом он уезжал в Тифлис, у них встал вопрос о женитьбе. Но отец сказал, что уходит в революцию, с ним всякое может случиться. «Если меня убьют, ты станешь молодой вдовой. Тебе это осложнит жизнь», — сказал он. Решили отложить женитьбу до его возвращения. Но он не вернулся, а вызвал ее в Нижний Новгород, куда был направлен в 1920 году. Ни в церковь, ни в ЗАГС они так никогда и не пошли. Так что можно считать, что все пятеро сыновей были «незаконными», во всяком случае, внебрачными.

М. Г.: В 20-х годах Анастас Иванович получил личную дачу в подмосковной деревне Зубалово.

С. М.: Вот и видно, что все это вы знаете понаслышке. Он получил разрешение жить на коллективной даче, где уже жили 7–8 других семей. Я там вырос. Деревня называется Калчуга, станция электрички — Усово, а Зубалово — это два поместья бывшего бакинского нефтепромышленника с фамилией Зубалов, превращенные в дачи. Сталин жил в доме сына Зубалова, в полукилометре от нас, за отдельным кирпичным забором. Он жил только со своей семьей. А в нашем Зубалово в двух отдельных домах жили, кроме нас, Дзержинские (вдова Софья Сигизмундовна, сын Ян и невестка Люба с их сыном Феликсом), Караханы, польский коммунист Барский, родственники Сталина по линии двух жен: Аллилуевы (2 семьи, 8 человек) и Сванидзе (3 человека). В третьем доме на общей территории жил Ворошилов. Когда он переехал в построенную ему дачу, вместо него вселился Ян Гамарник. У всех были дети разного возраста. Соответственно, мы все дружили — по возрастам. Ваня и я — с детьми Аллилуевых (Сережей, Сашей, Ксенией, Кирой), старшие братья — с Ветой Гамарник, с Васей Сталиным, позже и со Светланой Сталиной.

В 1937 году Сванидзе, Барский, Караханы, муж Анны Сергеевны Аллилуевой — ответственный сотрудник НКВД Редене — были репрессированы. Потом была эвакуация в Куйбышев. А после возвращения из эвакуации, в мае 1942 года, мы остались одни на всей даче. Правда, наша семья быстро росла: уже в 1951 году у родителей было 4 невестки и 5 внуков и внучек.

М. Г.: Ваша мать дружила с Надеждой Аллилуевой?

С. М.: Да, хотя и не близко. Я помню еще, как иногда родители ходили в гости к Сталину, как мама переживала смерть Нади.

М. Г.: Вы дружили с Василием Сталиным?

С. М.: Я был младше лет на восемь. В детстве это огромная дистанция. Василий очень любил брата Володю, обладавшего каким-то особым обаянием. Летчики его полка десятки лет спустя говорили об этом. Они считали его не по годам серьезным и зрелым, обладавшим данными для быстрого профессионального роста. Василий в начале войны был инспектором ВВС. Под его особым покровительством был полк, оборонявший небо Москвы на дальних подступах, — в 1942 году он располагался под Вязьмой. Володя и Степа тоже были в этом полку — самые неопытные, ибо у других были ордена и медали, свой счет сбитых самолетов. В августе немцы двигались к Волге с двойным превосходством в воздухе. Командование ВВС решило направить полк на северный фланг Сталинградского фронта. Командир полка, Герой Советского Союза майор Клещев решил оставить Володю под Москвой, считая, что у него еще нет опыта для предстоявших тяжелых боев. Володя негодовал, что его избавляют от опасности «по блату», хотя Степан был в списках для отправки. Володя пришел к отцу и сказал, что ему мешает его фамилия.

— Чем плоха твоя фамилия? — спросил отец.

— Из-за нее меня не посылают на опасный фронт!

— Твоему командованию виднее, кого посылать.

— Не в этом дело. Позвони в ВВС, пусть меня тоже отправят.

— Пойдем посоветуемся с матерью. Как она скажет, так я и сделаю.

Мама ответила, что в тяжелые для Родины времена он должен быть там, где его товарищи по полку. Володя погиб в первом же бою, успев сбить 2 немецких самолета. Ему едва минуло 18 лет. Маме сказали, что он пропал без вести, и она годами ожидала известий о нем. Даже после войны она надеялась, что он окажется среди освобожденных пленных. Потом Алеша ей рассказал со слов летчиков полка, как было дело.

Отец, конечно, тоже переживал, но молча. Они радовались, что двое внуков получили имя Володи. Его фотографии, а также портрет работы художника и скульптора Никогосяна были на видных местах. Вслух отец заговорил на эту тему, когда ему уже было 80 лет и мы к нему приехали все четверо по какому-то поводу. Неожиданно за ужином он произнес тост за своих сыновей (этого раньше никогда не было!): выразил удовлетворение тем, что каждый из нас стал человеком, что-то значил в своей профессии и никогда его не просил о поддержке.

— Я никогда не оказывал вам протекции. Было одно исключение — оказал протекцию Володе, послав его на смерть, — заметил он с неизбывной печалью в глазах.

После войны Вася Сталин сблизился с Алешей, у которого были гусарские привычки и характер. Степа был более сдержанным, дружба с Васей у него была менее близкой. Зато Светлана стала дружить со Степиной женой Элей и часто бывать у них в доме. Я тоже там часто бывал.

Первый муж Светланы Аллилуевой Гриша Морозов уговорил меня по окончании школы подать заявление не в МГУ на исторический факультет, как я собирался, а в Институт международных отношений, где он сам учился. Он убедил меня, что образование их истфак дает не хуже, чем университет. И оказался прав.

М. Г.: Вы были последним, пятым, ребенком в семье и родились в 1929-ом — в год 50-летия Сталина. Тогда в юбилейном номере «Правды» была опубликована хвалебная статья Анастаса Ивановича, посвященная тирану, под красноречивым названием «Стальной солдат большевистской партии».

С. М.: Я ее не читал, но уверен, что она была в духе времени. Кстати, в 20-х годах отец еще искренне и хорошо относился к Сталину.

М. Г.: Когда ваш отец познакомился с «вождем народов»?

С. М.: Они познакомились в 1919 году в Закавказье.

М. Г.: Как ваш отец оказался в Центре?

С. М.: В центре России? Его направили в Нижний Новгород в 1920 году. Там было неспокойно. Промышленность и торговля не оправились после гражданской войны. Отец должен был стать секретарем губкома партии. Но нравы тогда в партии были демократичными. Ему сказали, что мнение Москвы их не интересует, они на месте сами разберутся, кого куда избрать. Ввели его лишь в члены губкома. Он стал активно работать на хозяйственном поприще, добился успехов в деле и личного авторитета. И был избран секретарем. Сами понимаете, что для этого нужны были незаурядные способности. Молодой человек с Кавказа, говоривший по-русски с акцентом, пришелец со стороны — в старом промышленном центре…

М. Г.: Пожалуй, никто так долго не находился в высших «коридорах власти», как ваш отец. Он был верным соратником Сталина и никогда ему не возражал. И лишь однажды, в 28-м году, когда Сталин впервые вынес на общественный суд свои разногласия с Бухариным, Микоян в своем выступлении в Институте Красной профессуры вместе с Томским и Рыковым занял нейтральную позицию. После этого у него никогда не было смелости высказать Сталину свое мнение, как позднее он позволял себе это с Хрущевым и Брежневым. Понимаю, что время было другим.

С. М.: Можно подумать, что вы были с ними рядом все те годы! Прочитайте выступления Микояна на съездах и пленумах ЦК. Например, XV съезд: он предлагал добиться повышенной продажи хлеба крестьянами путем переброски в сельские магазины товаров из города, даже за счет города, если не хватит товаров. Это означает, что он предлагал решать крестьянский вопрос экономическим путем, а совсем не по-сталински. А уж в личных разговорах он не соглашался много раз. Я знаю много конкретных эпизодов — вплоть до 1952 года. Другое дело — он всегда чувствовал невидимую грань, когда спор мог перейти в непоправимую и гибельную для него конфронтацию. Подобная интуиция, а также гибкость в манере ведения спора много раз выручали его.

М. Г.: Может быть, Анастас Иванович высказывался критически о Сталине в кругу семьи?

С. М.: Это было просто невозможно. Во-первых, все прослушивалось. Во-вторых, мы были детьми и могли по наивности передать кому-то. А стукачей вокруг вертелось много. Лишь иногда он косвенно высказывался так, чтобы мы поняли, а те, кто прослушивал, не могли бы придраться. Пример — «дело врачей», 1952 год. Среди арестованных врачей были такие, кто бывали у нас дома, лечили, обедали вместе. Мама спросила:

М. Г.: Как же так? Мы же их хорошо знаем. Прекрасные врачи, хорошие люди. Разве они могут быть врагами?

С. М.: При мне отец ответил, но не прямо на вопрос. Он сказал матери, что «товарищ Сталин приказал, чтобы их били, а они бы написали для правительства специальное руководство, как нам надо жить, чтобы быть здоровыми».

Мама, не поняв, конечно, игры отца, спросила:

— Зачем же для этого арестовывать, да еще бить? — при этом даже голос у нее сорвался, а на лице появилось мучительное выражение. — Их можно было попросить написать такое руководство дома, на свободе.

На что отец ответил громко:

— Товарищ Сталин считает, что, находясь в тюрьме, они напишут правду.

Мне лично все стало ясно: отец объяснил, из-за кого невинные люди в тюрьме и кто виноват в том, как с ними обращаются. Думаю, мама тоже поняла: она больше ничего не сказала. Она всегда переживала за других людей, то есть ей было свойственно «сопереживание», которое, по-моему, отличает хорошего человека от плохого.

М. Г.: Вас назвали в честь Серго Орджоникидзе. Он был ближайшим другом вашего отца. Анастас Иванович рассказывал о его судьбе, о его самоубийстве или тоже боялся, что кто-то подслушивает?

С. М.: Мне было семь с чем-то лет, так что мне он, конечно, ничего не говорил. Но мама знала о самоубийстве, продолжала дружить с вдовой Зинаидой Гавриловной. Я об этом узнал, когда подрос.

М. Г.: А в дни самоубийства Серго в вашей семье обсуждалась эта страшная трагедия?

С. М.: Среди взрослых — да. Помню траурно оформленный Колонный зал, гроб с телом, почетный караул, помню трагическое выражение лица мамы, слезы Зинаиды Гавриловны. Ощущалась какая-то тайна. Отец был мрачен и ни с кем не говорил. Гостила мамина сестра из Баку, они шептались с мамой. Участвовал и брат отца Артем, авиаконструктор, тогда еще начинающий. По-моему, в доме никто не верил в газетную версию о сердечной недостаточности.

М. Г.: А что говорили в вашей семье об этом после смерти Сталина?

С. М.: Обсуждалась версия об убийстве Серго прямо в его квартире. Дело в том, что из комнаты, откуда раздался выстрел, была дверь на лестницу, ведущую во двор. Якобы дверь, вопреки обыкновению, была не заперта на ключ. Но отец сказал:

— Нет, я так не думаю. Серго мне несколько раз говорил о своем намерении уйти из жизни, потому что не мог больше терпеть. Я его отговаривал. Но последний раз он говорил об этом незадолго до своей кончины.

Брат моей мамы Гай был военным разведчиком, до войны работал в ГРУ. Нередко был более откровенным, чем другие, иногда казался чуть циничным. Кстати, в советском режиме он разочаровался давно и не очень скрывал это в 50–6о-е годы. Так вот, он тогда сказал:

— А может, Сталин не знал об этом и решил дело по-своему?

Все же отец не согласился с такой трактовкой смерти Орджоникидзе.

М. Г.: Думаю, вы понимаете, что все ближайшие кремлевские соратники Сталина в одинаковой степени повинны в тех злодеяниях, которые творил «вождь всех народов» в течение почти 30 лет?

С. М.: Нет, «в одинаковой степени» — это неправильно. Так не бывает. И не было в действительности. Речь ведь идет о живых и разных людях, а не о стандартных помидорах в супермаркете.

М. Г.: Имеются многочисленные факты, подтверждающие это. К примеру: в 37-ом году, самом страшном году сталинского террора, Анастас Иванович сделал доклад, посвященный 20-летию ВЧК-ГПУ-НКВД, в котором сказал буквально следующее: «Учитесь у товарища Ежова сталинскому стилю работы, как он учился и учится у товарища Сталина»[440]. Неужели его кто-то заставил так говорить?

С. М.: Я вам отвечу, так как знаю закулисную историю доклада. Еще до юбилея Сталин предложил отцу занять место наркома внутренних дел. Отец решительно отказался.

М. Г.: Разве возможно было отказаться от сталинского своеволия?

С. М.: Поскольку это было, значит, возможно. Он мотивировал тем, что является хозяйственником, не может и не будет менять характер работы. Категоричность отказа отец «самортизировал» аргументом, что от него будет больше пользы в хозяйственной работе. Сталин вспомнил об этом разговоре, возможно, расценил как желание отца остаться в стороне от «ежовщины» и потому провел в Политбюро поручение Микояну выступить на юбилее. Тогда отец сделал ответный ход: он потребовал от НКВД полный текст доклада, в котором не поправил даже запятой. Он не хотел ничего говорить от себя по такому поводу, но раз уже было принято обязывающее его решение, принял единственно правильное решение, на мой взгляд: предпочел выступить в роли диктора, озвучившего текст, подготовленный на Лубянке. Сохранилась кинохроника этого заседания. У Микояна вовсе не юбилейное, а мрачное, даже сердитое выражение лица.

Мой отец, безусловно, был ответственен за политическую обстановку в стране. Этого снять с него нельзя, я и не пытаюсь. Но не надо упрощать историю. Микоян всю жизнь стремился заниматься полезной обществу хозяйственной работой и, насколько мог, оставаться в стороне от сталинской мясорубки. Или даже пытаться кое-кого спасти. Такие попытки зафиксированы. Не всегда они были удачными. Но кое-что можно записать в его актив. Например, освобождение командарма Ефремова — это прямая его заслуга. Он принял участие и в том, что в начале войны Б. Л. Ванникова прямо из тюрьмы доставили в кабинет к Сталину и назначили наркомом вооружений. Вытащил он из тюрьмы и своего школьного друга Андреасяна. Но все это было возможно только путем личного разговора с самим Сталиным. Став наркомом внешней торговли, Микоян добился от Сталина указания НКВД «не вмешиваться в работу Внешторга». На тогдашнем языке это означало не арестовывать его сотрудников. А это тысячи и тысячи спасенных людей, считая с семьями и близкими. Ведь НКВД создавало «разветвленные заговоры».

Иногда его вмешательство не имело успеха. В 1937 году, в Армении, в окружении Маленкова и Берии, с письмом Сталина, которое он зачитал активу компартии Армении (о том, что враги народа свили гнездо в руководстве партии), Микоян поставил свою подпись на списке из 300 человек, подготовленном НКВД. Это, конечно, позорный факт в его биографии. Но одна деталь заслуживает особого внимания. Он вычеркнул из списка одну фамилию — Даниила Шавердяна, своего учителя, рекомендовавшего его в партию в 1915 году. Однако никаких последствий его особое мнение о Шавердяне не имело, того арестовали вместе со всеми. Эта деталь обесценивает мнение, что подпись высокого партийного руководителя имела значение. Скорее, она была формальностью, а не утверждала в действительности списки, составленные в НКВД. Только Сталин и отчасти Молотов имели подлинное право подписывать или не подписывать и этим что-то решать по существу.

На совести отца есть еще одна подпись — на решении Политбюро о Катынском деле. Думаю, у местных руководителей типа Хрущева таких подписей были сотни. С одной стороны — это позор, с другой — их личная трагедия, так как их подписи ничего не меняли в судьбе обреченных людей. Этого не понимает автор статьи в «Новом русском слове», названной «Сто тринадцать дней Лаврентия Берии». Считать Хрущева палачом (по «его» спискам прошло более 200 тыс. человек), а Берию — борцом против произвола НКВД — значит кощунствовать, издеваться над историей. Ссылки на профессора Наумова, работающего с А. Н. Яковлевым в Комиссии по реабилитации, говорят только о чрезвычайно низком уровне этой комиссии. Видимо, и самому Яковлеву она нужна для собственного возвеличивания, а не для выяснения исторической истины.

* * *

М. Г.: Есть еще один документ, подписанный Анастасом Ивановичем. В июне 1989 года было опубликовано интервью Андрея Дмитриевича Сахарова, в котором он заявил: «Сегодня известно, что расстрел мирной демонстрации в Новочеркасске в 1962 году санкционировали два члена Политбюро — Козлов и Микоян».

С. М.: Это ошибка. Есть доказательства, что дело обстояло иначе.

М. Г.: Ошибка Сахарова?

С. М.: Невольная ошибка: он же не мог прочитать документы, опубликованные спустя много лет. Совсем недавно в Прокуратуре Российской Федерации были подняты документы, и они опубликованы частично в журнале «Паспорт», в номере за декабрь 1996 или январь 1997 года.

Прокуратура рассматривала это дело и обнаружила то, что я знал со слов отца еще тогда: распоряжение отдавал Козлов. Отец рассказывал, что Козлов по несколько раз в день звонил Хрущеву. Козлов был из тех сталинистов, кто мыслил репрессиями. Микоян отменил там на месте его распоряжение, чтобы подогнали товарные составы для массовой ссылки людей в Сибирь. Но решение о применении оружия «на поражение» даже Козлов, наверное, мог только предложить, а утвердить должен был первый человек в стране. Кстати, из документов видно, что приказ о вводе войск дал Хрущев. Может быть, в разговорах по телефону он дал Козлову заранее полномочия о руководстве действиями воинских частей? Или Козлов сумел его убедить, обрисовав события как кризис власти? Напомню, что после событий был суд над «зачинщиками», и несколько человек приговорили к расстрелу. Тогдашний генеральный прокурор Руденко шага не делал без Хрущева. К сожалению, Никита Сергеевич в такой ситуации, с моей точки зрения, выглядит хуже, чем на Украине или в Москве в 1937–38 гг. Тогда от него ничего не зависело, а о Новочеркасске он сам мог решать.

М. Г.: Что еще рассказывал Анастас Иванович об исключительном акте произвола со стороны кремлевских властей в Новочеркасске?

С. М.: Он говорил, что с людьми надо было говорить и их успокоить. Ликвидировать непосредственные поводы к недовольству (повышение норм как раз в момент повышения цен на мясо и масло, хамство директора предприятия и т. д.), посмотреть в чем же дело. Дать объективный анализ. Ведь такого вроде бы не случалось с 20-х годов. Но, по его словам, Политбюро было чересчур напугано событиями, ибо узнало, что забастовщики послали гонцов в соседние города, видно, хотели получить поддержку. Политбюро послало Шелепина в Донбасс, еще 3–4 человека — в другие места поблизости: на случай расширения географии событий. Про стрельбу отец говорил с возмущением, считал ее абсолютно неоправданной акцией Козлова. Он сам принимал делегации бастующих, ходил в толпу, ходил по домам, говорил с людьми.

М. Г.: В своих мемуарах Анастас Иванович пишет, что на XVII съезде партии около 300 делегатов проголосовали против Сталина.

С. М.: Точная цифра — 287.

М. Г.: Тиран не знал, кто конкретно голосовал против него и поэтому уничтожил 90 % состава делегатов. Беспрецедентная в истории человечества злодейская акция. Это не могло пройти мимо вашего отца. Однако после этого он продолжал работать с драконом еще почти 20 лет.

С. М.: Уйти с работы в Политбюро можно было только в мир иной. Единственный, кто сумел это сделать и не погибнуть, — Андрей Андреевич Андреев. Это стало возможным потому, что он потерял слух. Носил слуховой аппарат. Но они тогда очень мало помогали. И тогда, кажется, в 1950 году, сказал Сталину, что ему неудобно оставаться в Политбюро, ибо он не в состоянии участвовать в обсуждениях. Сталин его отпустил на покой — в Верховный Совет РСФСР, — не тронув. Другого такого случая не знаю.

М. Г.: Советская власть обязана Микояну за пищевую промышленность, а он, в свою очередь, был обязан Америке, у которой многому научился, бывая здесь неоднократно.

С. М.: Да, он учился здесь, в США: два месяца в 1936 году ездил по стране, от Нью-Йорка до Сан-Франциско, ходил по бойням, мясокомбинатам, хлебозаводам, пивоваренным предприятиям, знакомился с производством витаминов, бульонных кубиков, мороженого. Все перенимал, покупал, переносил в СССР. Кстати, это не для Советской власти, а для всего общества. Небольшой, вроде, нюанс, но важный. Установил стандарты на качество продуктов, которые поддерживались десятки лет. Развил внешнюю торговлю, создал зверофермы и пушные аукционы, каракулевые совхозы, основал Научно-исследовательский конъюнктурный институт, учебный Институт внешней торговли, Академию внешней торговли. Советский рыболовный флот стал одним из ведущих в мире. Руководил освоением Севера, работой Главсевморпути. Я мог бы долго еще перечислять его полезные дела, совершенные им при тиране. А уж во время войны на нем было все снабжение армии и тыла. Это была огромной важности работа. За нее он заслуженно получил звание Героя Социалистического труда. Заметьте, не к юбилею, как Брежнев свои четыре звезды, а за конкретную работу.

При всем этом испытывал огромные нервные нагрузки от всей атмосферы сталинского режима. Я поражаюсь его выдержке: ни инфаркта, ни инсульта, ни расстрела. Молотов и Каганович прожили гораздо дольше, но это были люди, безразличные к судьбам других. Поэтому им жилось намного легче — лишь бы их лично не тронули. Молотов к тому же был тупой фанатик, считавший, что «все было правильно».

М. Г.: На февральско-мартовском пленуме партии в 37-ом году был принят курс на борьбу с «троцкистскими шпионами и террористами». Для выработки проекта постановления по делу Бухарина и Рыкова была создана специальная комиссия, куда вошли 36 человек, среди них Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Калинин, Ежов, Шкирятов, Жданов, Хрущев, Берия, Буденный и другие. Председателем этой комиссии, по предложению Сталина, который, безусловно, знал о дружеских отношениях Микояна и Бухарина, был избран ваш отец. Он лично призвал Бухарина чистосердечно признаться в антигосударственной деятельности. Бухарин резко оборвал вашего отца и выкрикнул с места: «Я не Зиновьев и Каменев и лгать на себя не буду». Затем единогласно была принята резолюция, предложенная Сталиным и подписанная Микояном. Как вы можете это прокомментировать?

С. М.: Я хочу кое-что уточнить, прежде чем комментировать. Несколько лет назад в Москве была опубликована пространная статья об этом пленуме и о комиссии, она заняла полторы полосы газеты «Правда» и содержала отрывки из подлинных стенограмм. В составе той комиссии были также Постышев, Косарев, Крупская и другие уважаемые люди, порой возражавшие Сталину. (Как вы, возможно, слышали, Постышев на одном из пленумов открыто усомнился в порядках в НКВД, выразил мнение о ложных «врагах народа», после чего был немедленно арестован — в ту же ночь.) Участникам были розданы показания, «изобличавшие» Бухарина. Резолюции предлагались различные: от предания суду до расстрела. Крупская тоже голосовала за предание суду (представляете, какая была ситуация, если даже ей пришлось это сделать). Сталин выступил последним, высказался против расстрела и даже против суда, а за то, чтобы дело передать в НКВД, а потом вернуться к нему, решать в зависимости от хода расследования. Конечно, эту резолюцию и приняли. Но Микоян, пользуясь тем, что был председателем, ставил их на голосование, а сам не проголосовал вообще. Таковы документы, которые я сам читал.

Но в любом случае я считаю, что это была одновременно и позорная страница в жизни отца, и его личная трагедия. Он ведь дружил с Бухариным, они верхом на лошадях осваивали Приэльбрусье, летали на самолете по Северному Кавказу, когда Микоян был секретарем Северокавказского края (1922–26 гг.). Бухарин называл его «Микояшка» и очень тепло к нему относился — как рассказывал отец и как я понял Анну Михайловну (вдову Бухарина. — М. Г.) уже в 80-х годах. Наверное, он вспоминал и сталинскую расправу с Бухариным, когда подтвердил мнение, что они были «трусами и подлецами».

М. Г.: Как Сталин относился к Анастасу Ивановичу?

С. М.: Очень ценил его как хозяйственного работника, организатора. Ценил его поразительную, просто «компьютерную» память. Считал, что Микоян справится с любым конкретным делом. В начале войны, скажем, возникла острая нужда в большом количестве алюминия. Сталин вызвал отца и сказал: «Ты должен возглавить работу по созданию алюминиевой промышленности на Северном Урале». Отец ответил: «Товарищ Сталин, я никогда не занимался металлами, ничего в этом не понимаю». На что тот возразил: «Ты справишься. Ты со всем справишься». И он действительно справился.

В 1943 году Микояну было поручено создание Степного (или Резервного) фронта для подготовки Курского сражения. В сентябре 1945 года Сталин послал отца на Дальний Восток для освоения только что принятых от Японии Южного Сахалина и Курильских островов. В начале 1949 года он послал отца к Мао Цзэдуну в деревню Шимбао[441] (за точность названия не ручаюсь) — где до победы китайской компартии над Гоминданом находился ее штаб — для политических переговоров.

М. Г 11 ноября 1951 года Сталин послал Микояна в Прагу к президенту Готвальду с требованием немедленного ареста Генерального секретаря компартии Чехословакии Рудольфа Сланского как главного заговорщика сионистов в борьбе с коммунизмом. Хочу заметить, что в сталинских судебных процессах 30-х годов никто не упоминал о еврейском происхождении Троцкого, Зиновьева, Каменева, Радека. Во время процесса над Сланским его буржуазное еврейское воспитание подавалось как главная причина предательства. Перед судом предстали 14 высших партийных чинов, в том числе 11 евреев, два чеха и один словак. 11 обвиняемых, в том числе Сланский, были приговорены к смертной казни, 3 — к пожизненному заключению.

С. М.: Сталин послал отца к Готвальду с личным посланием. В нем говорилось, что Сланского надо арестовать, ибо он хочет убежать за границу. Не думаю, что отец «нажимал» на Готвальда. Скорее, они вместе обсуждали, как переубедить Сталина и спасти Сланского. Ведь Готвальд тут же позвонил Сталину и сказал, что у него нет данных о предполагаемом побеге Сланского. Сталин ответил, что у него есть точные данные от советской разведки, и потребовал выполнить свое решение.

М. Г.: Всегда ли Сталин ровно и однозначно относился к Микояну?

М. Г.: В конце жизни диктатор сменил милость на гнев: он объявил на первом пленуме после XIX съезда, в декабре 1952 года [442], что Молотов и Микоян объективно стали выражать интересы империализма. Видимо, он хотел избавиться от последних, кто знал его еще до обожествления. Кроме того, только что имел место спор Микояна со Сталиным из-за нового налога, которым вождь хотел обложить крестьян. Мол, «лишнюю курицу отдадут — не обеднеют». Микоян возражал: «Мы их и так довели до ручки. Дальше некуда». Сталин сильно рассердился и, как говорили свидетели, злобно ворчал: «Тоже мне, новый Фрумкин нашелся!» О споре я знал от отца, а о реакции Сталина мне рассказал М. С. Горбачев со слов Л. Н. Ефремова, секретаря Горьковского обкома.

Почти з месяца отец был в ожидании ареста. К Сталину его не приглашали, бумаги Политбюро (названного Президиумом) не присылали, хотя формально он оставался в его составе. Вел работу только по министерствам, которые курировал в качестве зампреда Совмина — то есть самого Сталина. Видимо, последний не хотел пока что нового процесса, ожидая, что упомянутые им «агенты империализма» сами уйдут из жизни. Но у обоих воля оказалась железной.

М. Г.: Ваш отец принимал участие в обсуждении завещания Ленина. Говорили ли вы с ним об этом?

С. М.: Да. Я спросил: «Почему вы не выполнили волю Ленина?» Отец ответил, и я тогда записал это: «Понимаешь, Ленин так написал, что всех „помазал“» (это буквальное его выражение). Высказав мысль о том, что Сталина надо убрать, он не назвал, кого поставить на первое место. Не знаю, может быть, опасался, что остальные его политически уничтожат. Говорят, он в беседах называл Рудзутака. И его фамилия обсуждалась. Но он был очень нерешительным человеком. Ходила даже фраза: «Рудзутак-Рудзуэтак». Но одного того, что его кандидатура обсуждалась, как замена ему, Сталин не мог забыть, поэтому, наверное, впоследствии Рудзутак был арестован и расстрелян одним из первых. Кстати, все, включая даже Троцкого, согласились, чтобы текст завещания прочитали не на пленарном заседании, а по делегациям от губерний, причем, добавили, что Политбюро принимает к сведению завещание, Сталин обещает исправить свои недостатки и никаких оргвыводов Политбюро не рекомендует. А в тот момент все боялись раскола, фактически борьба шла между Сталиным и Троцким. Троцкий нам всем казался хуже, выглядел в большей мере диктатором. Сталин был скромен, дружелюбен, умел слушать людей и относился к ним уважительно. Мой друг Саркис был троцкистом. Даже он говорил мне: «Нам бы такого вождя, как ваш! A-то с Троцким очень трудно. Сталин или был великий актер, или время его сильно изменило. Скорее, первое. Но я к нему тогда очень хорошо относился — в течение лет десяти после первой встречи».

М. Г.: Какими были отношения между Микояном и Троцким?

С. М.: Думаю, неважными. Я читал стенограммы съездов и пленумов и обратил внимание, что отец его перебивал и возражал довольно резко. Мне он рассказывал, что Троцкий не притягивал к себе людей, а отталкивал высокомерием, пренебрежительным отношением. Он был великолепным оратором и объединял людей на площади, но с товарищами по работе не мог ладить, восстанавливал их против себя. Когда я спросил, почему не остановили выбор на Бухарине, отец ответил, что Бухарина все любили. Однако сам он высказывался за Сталина. К тому же считался больше теоретиком, чем практическим работником.

Теперь я думаю, что неважные личные качества Троцкого тоже оказались нашим несчастьем: он был, конечно, тоже не подарок — многое в своей деятельности Сталин взял из идей Троцкого, — но таким изувером просто не мог быть. А Бухарин был бы лучшим выбором. Что бы там ни выискивали в его речах, я думаю, он бы мог прийти к «социализму с человеческим лицом», а следовательно, наш строй мог бы эволюционировать к социал-демократии. НЭП этому мог способствовать, если бы Сталин не прикрыл его, а ведь Ленин-то предлагал его как программу «всерьез и надолго», лет на 15–20. Представьте, до 1941 года — НЭП. И Бухарин в качестве лидера партии? А не этот выродок рода человеческого.

(…)

М. Г.: Вы упомянули, что ваша мама умерла во время Карибского кризиса, когда Анастас Иванович был на Кубе?

С. М.: Да, и я был с ним. Отец получил телеграмму от Хрущева о смерти мамы. В ней говорилось почти дословно следующее: «Решай сам, прилетишь ли ты на похороны, или останешься продолжать порученное тебе важнейшее дело, поручив нам вместе с твоими сыновьями похоронить ее». Ситуация была действительно катастрофическая. Фидель Кастро не соглашался на условия договоренности между Кеннеди и Хрущевым. Все висело на волоске, ибо дело заключалось не просто в согласии. Фидель мог легко саботировать выполнение условий. И тогда США могли начать высадку — а на Кубе было 42 тыс. наших войск. Столкновение было бы неизбежным, а потери наши при артиллерийской, ракетной и бомбовой подготовке вторжения были бы очень велики. Наши части на Кубе имели и тактическое ядерное оружие, которое планировалось использовать против десантной армады, пока она была бы еще в море. Как мог повести себя Кремль в такой обстановке? Некоторые американские историки вообще считают, что они упустили шанс покончить с Кастро. Их не волнует, что они бы покончили заодно с сотнями тысяч людей. Но Хрущев мог оказаться вынужденным нанести где-то ответный удар — скажем, в Берлине, или по американским ракетным базам в Турции, Пакистане или где-либо еще. В общем, отец все это понимал. Он остался, отправив меня домой.

На похоронах мамы было много людей. Пришла жена Хрущева — Нина Петровна, женщина, которую я безгранично уважал. Все ждали самого Никиту Сергеевича. Мне показалось, что даже Нина Петровна не знала, ждать его или нет. Слегка затянули церемонию, думая, что он запаздывает. Потом стало ясно, что ждать нечего. Он так и не приехал. По кавказским обычаям это непростительная обида, к тому же нарушение обещания. Отец этого никогда не простил ему. Я очень хорошо относился к Никите Сергеевичу. Не сочтите за похвальбу или зазнайство, но и он тоже ко мне хорошо относился. Поэтому я никогда не говорил отцу о словах, сказанных мне Никитой Сергеевичем на следующий день после похорон, когда он меня принял в кабинете в Большом Кремлевском дворце: «На похороны я не приехал. Не люблю бывать на похоронах. Это ведь не на свадьбе гулять, верно?»

М. Г.: Анастас Иванович ушел в отставку по собственному желанию. Чрезвычайно редкий и необычный поступок. Он был делегатом съездов партии с X-го по XXIV-ый. В течение 40 лет, с 1926 по 1966, был кандидатом и членом Политбюро. Что его побудило пойти на этот шаг?

С. М.: Начнем с того, что это было взаимное желание — его и команды Брежнева. После того как он защищал Хрущева в октябре 1965 года, они поняли, что он никогда им не продастся. И уже тогда решили при удобном случае от него избавиться. Он тоже не хотел с ними работать. Так и сказал мне: «Это не моя команда». Кое-что пытался сделать. Убедил было Брежнева не устраивать процесса над Даниэлем и Синявским. Тот обещал, но Суслов его переубедил. С Брежневым у отца были неважные отношения. Он считал Брежнева слабым работником, недальновидным и тщеславным, несамостоятельным. Брежнев его невзлюбил после того, как Микоян стал вместо него Председателем Президиума Верховного Совета. Этому способствовал невольно Никита Сергеевич, который во время совместного дневного обеда членов Политбюро-Президиума ЦК (эти обеды Хрущев задумал как возможность каждый день всем встречаться в неофициальной обстановке и обсуждать вопросы вне протокола) однажды высказал очень верную мысль: преобразовать Верховный Совет в настоящий, действующий парламент, как в буржуазных странах. А потом сказал: «Только он, — и показал пальцем на Брежнева, даже не глядя на него, — с этим не справится. Анастас, такое грандиозное дело должны возглавить или я, или ты. Но я и так Председатель Совмина, да и в ЦК работу оставлять мне нельзя. Остаешься ты». Как известно, в результате Микоян заменил Брежнева на посту Председателя Президиума Верховного Совета. А Брежнев очень любил этот пост — престиж, вручение орденов, прием послов и больше практически ничего. Там же, в Верховном Совете, на незначительном посту был Черненко. Он однажды не выполнил поручение Микояна, но обманул, сказав, что выполнил. За это Микоян сказал ему: «Таким, как вы, не место в партии». Черненко тут же побежал к Брежневу, и тот взял его заведующим Общим отделом ЦК. А секретарь Верховного Совета Мжаванадзе докладывал Брежневу, как Микоян все меняет, от чего страдает образ прежнего руководителя.

Наконец, у отца были давнишние неприязненные отношения с Сусловым из-за процесса десталинизации, который Микоян всячески подталкивал, а Суслов тормозил. Вообще, о Суслове он говорил: «Работник областного масштаба». Сравнивал с чеховским «Человеком в футляре». Так что команда была для отца совершенно неподходящая. Не только в личном плане, но и по своему отношению ко многим государственным вопросам (позднее это назвали «застоем»).

Осенью 1965 года отец сказал, что намеревается уйти. Брежнев, по-видимому, обрадовался. Он уже ревновал и аплодисментам в зале отцу, которые были дольше, чем те, что удостаивался он сам. Очень мелкий был человечишко. Поэтому он предложил совместить заявление об отставке с 70-летним юбилеем (25 ноября 1965 года), хотя отец хотел это сделать при выборах нового Верховного Совета, то есть в июне 1966 года. Но не был огорчен ускорением — не хотел работать под началом Брежнева.

Опубликовано:

Вестник Online. 1997. № 13–14 (167–168) http://www.vestnik.com/issues/97/0610/win/index.html.

1.3. Из воспоминаний И. А. Микоян[443]

Анастас Иванович был невысок, подтянут, собран, динамичен, характерным армянским лицом блестящими, выразительными глазами, весь как сжатая пружина. Говоря с собеседником, всматривался зым проницательным взглядом. Красивым его лицо вряд ли можно звать, если б не глаза — карие, глубокие, светящиеся умом, часто меняющие выражение — от гневного до лукавого. Говорил немного, но быстро, с небольшим восточным акцентом.

В 1946 году встреча Анастаса Ивановича с избирателями прошла в большом зале оперного театра города Еревана. Он выступал, приветствие произнес по-армянски, затем перешел на русский. По-моему, тогда он читал свое выступление по бумаге. В то время все читали. Но много позже, в 60-х годах, я слышала его выступление в Высшей партийной школе для иностранных коммунистов. Он был там после большой поездки по Японии, Индонезии, Бирме и рассказывал о международном положении того региона. Говорил великолепно, убедительно, с историческими фактами, с цифрами, зажигательно — речь его, длившаяся около двух часов, вызвала неподдельный интерес у слушателей. Все оживились, блестящий оратор родился на глазах у всех, его образ: совершенно не совпадал с привычным имиджем советских руководителей. Там же после Микояна должен был выступить Хрущев, но он отменил свое выступление, видно, не хотел выглядеть хуже.

Я сидела в зале сбоку, слушатели были в основном латиноамериканцы — их глаза возбужденно горели, они аплодировали после выступления очень долго. Я тоже находилась под большим впечатлением — таким Анастаса Ивановича я еще никогда не видела — открытый, мысли яркие, речь логичная, острая, блестящая. На обратном пути (я ехала в его машине) чувствовалось, что он весь еще в состоянии душевного подъема. Волнуясь, поблагодарила его за то, что он взял меня с собой на эту встречу, и за произведенное впечатление.

Вообще, когда Анастас Иванович был «в ударе», он хорошо рассказывал, подробно и точно подмечал детали, моментально делал анализ, выводы. Слушать его было интересно, независимо от того, рассказы ли это о начале революционной деятельности или о встречах с Кастро, Кеннеди. В воскресные дни, когда семья собиралась за обеденным столом и приходили брат Анастаса Ивановича, его шурин (брат жены), разговоры в основном шли об авиации, так как трое сыновей были летчиками. Брат Анастаса Ивановича, Артем Иванович, был немногословным, улыбался задумчиво, говорил мягко, но твердо высказывал свое мнение. Сыновья-авиаторы спорили друг с другом, и отец их резко обрывал, если видел явную бессмысленность спора. После обеда Анастас Иванович со своими родственниками гулял по парку, они всегда оживленно разговаривали, чувствовались их расположение друг к другу и уважение к Анастасу Ивановичу.

Жившие в Армении старший брат и две сестры Анастаса Ивановича резко отличались от московских братьев и образованием, и интересами, и характерами. Анастас Иванович им помогал материально, не каждый месяц, но помногу. Все они построили дома в родном селе. Квартиры в Ереване им предоставило армянское правительство. У них были большие семьи.

Книг Анастас Иванович почти не читал, только подробные информационные сообщения ТАСС, рабочие бумаги, их бывало много, и на отдыхе на это всегда уходило полдня. Позже, когда вышел на пенсию и стал диктовать мемуары, читал воспоминания государственных деятелей, военных. Помню, как он возмущался первым изданием «Истории Отечественной войны», запомнился факт о ГКО (Государственный комитет обороны). Анастас Иванович сердито говорил: «Что понимают эти авторы? Если нет стенограмм всех заседаний, то это потому, что мы решали проблемы моментально, не было времени на заседания и стенографисток. Возникал вопрос, мы его обсуждали по телефону и тут же принимали решение. Шла война».

Он был очень сдержанным человеком. Только в последние годы стал много рассказывать о прошлом, о Сталине. К сожалению, никто этого не записывал.

(…)

Вспоминая Анастаса Ивановича, я всегда думаю о свойственной ему теплой доброжелательности, внимании к людям, которые в той среде встречались очень редко, и в то же время о его рациональной жесткости.

Беседы с близкими людьми очень оживляли жизнь Анастаса Ивановича, были ему необходимы. С женой, больным человеком, он сохранял чисто формальные отношения: уезжая в отпуск, звонил ей всегда ровно в семь часов вечера, справлялся о здоровье. Она это болезненно переносила, иногда в редком порыве высказаться говорила мне, что его внимание внешнее, что это для других, для проформы.

Анастас Иванович был очень близок со своим братом, Артемом Микояном, и с братом жены генералом Гайком Туманяном, незаурядной и яркой личностью. Он также всегда радостно встречал Льва Шаумяна, сына Степана Шаумяна, известного революционера, одного из 26 бакинских комиссаров. Со Львом Степановичем они всегда много и с удовольствием говорили о политике, о прошлом. Также доброжелательно общителен был Анастас Иванович с мужем сестры своей жены, академиком А. Арзуманяном.

Когда я вошла в семью Микоянов, Анастасу Ивановичу было пятьдесят пять лет. С тех пор и до самой кончины, точнее, до последней болезни его ритм жизни всегда был одинаков. Спал он лет с пятидесяти пяти в отдельной комнате, вставал утром рано, его обычно будила экономка Катя, она приносила ему стакан свежевыжатого апельсинового сока. Умывался, делал небольшую зарядку, одевался и выходил завтракать в столовую. Ел он вообще очень мало, никогда не помню его желания попробовать то или иное блюдо, хотя ему готовили вкусную еду.

Его привлекало то, что полезно, мясо он ел редко, в юности даже был довольно долго вегетарианцем. Завтрак — обычно или шпинат с яйцом, или каша рисовая с тыквой в небольшой тарелке, один кусок поджаренного черного хлеба и чашка кофе с молоком. После завтрака небольшая прогулка по двору (если это не в Кремле), затем садился в машину, которая уже ждала несколько сбоку от парадного входа, и уезжал в Кремль на работу.

(…)

Обедал Микоян на работе. Как он сам иногда говорил, это была овощная закуска, немного супа и мясо или рыба, на сладкое летом арбуз, дыня. В воскресенье на даче обычно готовили или суп лобио (красная фасоль), или кавказский куриный суп

— чихиртма (бульон со взбитыми яйцами, луком, зеленью), или щи, любил он суп из молодой крапивы или щавеля. На второе — голубцы с мясом, из капусты или виноградных листьев (долма), плов или котлеты. Деликатесов никаких не было. На столе стояли бутылки две сухого грузинского вина, минеральная вода боржоми, всегда много солений — делали дома по рецепту бабушки Тамары, особенно Анастас Иванович любил квашеную капусту с перцем.

Анастас Иванович много гулял, говорил, что ходить быстро полезно — лучше работает мозг.

(…)

Воскресные дни всегда были обязательными для сбора семьи — не дай бог опоздать к обеду! Непременно приезжали братья Анастаса Ивановича и Ашхен Лазаревны, муж сестры Ашхен Лазаревны — директор Института мировой экономики А. А. Арзуманян, был молчаливым и порядочным человеком. Как-то, когда создавалась хрущевская программа партии, я спросила у него: неужели они правда рассчитывают в 1980 году построить коммунизм? Он ответил: «Конечно, нет, это нереально, но Хрущев не хочет слушать, и мы вынуждены писать так, как хочет он». Вот так просто готовились серьезные документы, реальность не соответствовала обещаниям, планам. И все сильнее расходились ножницы теории и практики.

Анастас Иванович был очень патриархальным человеком: большая семья, родня, внуки, дети, бабушки — весь род должен быть вместе. Внимательно и строго относился к воспитанию внуков, уделял этому все свое свободное время. Каждый отпуск он брал с собой своих десятерых внуков с няней в Пицунду или Мухал атку (Крым), приучал их к дисциплине, воспитывал в них бесстрашие, учил прыгать в море, плавать, жить дружно в коллективе, есть все, что дают. Помню, после поездки в Китай Мао Цзэдун, заметив его интерес к китайской пище, прислал в Москву на время повара с продуктами, и дня два у нас был китайский стол. Анастас Иванович требовал, чтобы все всё пробовали, как взрослые, так и дети. «Люблю — не люблю, к еде не имеет никакого отношения», — часто повторял он.

Анастас Иванович был незаурядным человеком, безусловно умным и проницательным. Жизнь при Сталине, вероятно, закалила его, сделала сильным. Он заботился о десятерых внуках постоянно. Анастас Иванович знал наши проблемы и не был к ним равнодушным. Мы с ним в 60–70-е годы много и по-доброму общались. Помню, когда родился сын, мы гуляли с Анастасом Ивановичем по парку на даче, я спросила, как воспитывать детей. Его ответ был неожиданным: «Надо учить их видеть и любить природу, животных, растения».

Анастас Иванович был волевым человеком, с огромной выдержкой и от окружающих требовал осмысленных поступков и четко выраженной мысли. Когда мне предстояло о чем-нибудь говорить с ним серьезно, я обдумывала каждое слово. Он гулял в парке у дома по дорожкам в любую погоду, одеваясь в зависимости от нее, вышагивал по два три часа и всегда размышлял, что было заметно и по походке, и по четкому ритму. В последние годы жизни на Воробьевском шоссе, уже когда он был одиноким, обычно утром мы гуляли с ним вдвоем по дорожкам за домом. Я читала ему вслух «белый ТАСС» — информацию, печатавшуюся только для узкого круга руководства. В Пицунде он садился в лодку, греб сам, а я или его секретарь читали ему газеты, «белый ТАСС».

Обычно на даче в воскресенье смотрели фильмы — экран помещался на стене бильярдной, а будка за гостиной у веранды. (…)

Я думаю, к театрам он привык при Сталине, так как тот придавал им большое значение.

Любил гулять с детьми и по дачному парку, и за воротами в лесу, ходили к Москве-реке. Зимой он иногда сам возил их, еще маленьких, на санках. Следил, чтобы все умели кататься на коньках, лыжах.

Помню, как он смотрел на даче на клумбу нарциссов и задумчиво сказал: «Я очень люблю цветы, удивительные это создания».

(…)

Последние годы жизни, уже будучи на пенсии, Микоян отдыхал на государственной даче в Новом Афоне (она была менее престижной). говорил о деревьях, знал разные породы.

В его спальне и кабинете на стенах висело много фотографий. Сыновья, внуки и снимки из ранней молодости со Сталиным, Ворошиловым, Орджоникидзе. Он ничего не менял, говорил: «Это мой мир, сюда не должны приходить посторонние».

В последние годы, гуляя по дорожкам правительственной дачи в Пицунде, построенной при Хрущеве с неоправданным купеческим размахом, непроизвольно проводил параллели, сравнивал их со скромностью дач Сталина.

Как-то долго гуляли, и он с горечью рассказал, что жена его, Ашхен Лазаревна, после гибели сына Володи на фронте около года с ним не говорила. В начале войны просила уберечь детей от войны, он объяснял, что не может сохранить своих, когда гибнут чужие дети. В минуту откровения было заметно, как тяжело ему об этом говорить, в то время он страдал из-за гибели сына не меньше.

В Зубалове, в Большом доме, в спальне Анастаса Ивановича над кроватью висела небольшая фотография жены — красивой молодой женщины со строгим лицом. Глядя на эту фотографию, я понимала, что такую женщину он не мог не полюбить.

(…)

8 февраля 1998 года Евгений Примаков, в день памяти покойной жены Лауры, который он отмечал, собирая всех друзей семьи, рассказал о своей встрече с Фиделем Кастро на Кубе и о том, как Фидель делился воспоминаниями о Микояне.

«Были напряженные дни Карибского кризиса, — Фидель говорил образно. То мне выламывали руки — установи ракеты, то выламывают руки — надо снять». Кастро на уступки не шел. На переговоры приехал Микоян. Движения не было. Внезапно из Москвы пришло экстренное сообщение о смерти жены Микояна. Фидель ему сказал: «Я распорядился, самолет сейчас же будет готов к вашему вылету». Микоян молчал, потом ответил: «Я никуда не уеду», и отошел к окну. Фидель смотрел на него, проходили минуты, Микоян продолжал стоять у окна, глядя на океан. По щеке Микояна медленно скатывались слезы. Фидель рассказал: «Решение я принял в эти минуты и вечером на переговорах сообщил о своем согласии убрать ракеты». Вот как это было. Сильно, по-мужски, два громадных человеческих духа. Они были равны на высоте, которой редко достигают люди. Только одиночки. Такие моменты не забываются, Фидель помнил и поделился с тем, кто поймет. И еще сказал, вспоминая о последней поездке в Москву. На его просьбу повидать Микояна из ЦК КПСС пришел ответ: «Встреча Ф. Кастро с пенсионером А. Микояном нецелесообразна».

Похоронили жену Микояна без него, Хрущев не пришел на похороны, поместили некролог в газете за подписью Льва Шаумяна, близкого семье человека, прошла официальная панихида, похоронили ее на Новодевичьем кладбище, у могилы отца, матери, сына, свекрови. Когда скончался А. И. Микоян, его похоронили рядом, там же лежит и их третий сын, отец моих детей, Алеша. В марте 2010 года умер младший сын Микояна Серго. Он похоронен там же, у могилы его первой жены Аллы Кузнецовой.

Когда Анастас Иванович прилетел с Кубы, он сразу поехал на кладбище, а потом, вернувшись домой, стремительно поднялся на второй этаж, где был в гостиной киноэкран. Комендант Даранов ему сказал, что похороны сняли на пленку, и Анастас Иванович хотел посмотреть кадры один. Мы ушли в кинобудку. Небольшой эпизод прощания кончился. Анастас Иванович с гневом ворвался в будку «Почему прервали?» Ему ответили, что это все. Он ушел.

В ночь на Новый 1962 год я была в своей комнате одна, решила никуда не выходить. Неожиданно часа в три-четыре стук в дверь, вошел Анастас Иванович, он вернулся из Кремля. «Почему ты никуда не пошла? Не надо оставаться одной, это неправильно». Был он явно рассержен. С тех пор Анастас Иванович приглашал меня на все встречи Нового года в Кремле, на некоторые приемы и театральные премьеры. Вспоминаю его с благодарностью (…)

Был Анастас Иванович разным. В трудный для меня период, когда снимали с работы моего дядю, Анастас Иванович, узнав, что я собираюсь ехать в Ереван, позвал меня к себе и сказал, что ехать мне не разрешает, так как Хрущев ненавидит Арутинова, может его арестовать, и он не хочет, чтобы там в это время был кто-то из его семьи. Мы говорили часа четыре. Я твердо стояла на своем, он приводил доводы вплоть до «это не твои родители, ты не должна ехать». Я отвечала: «Они мне больше, чем родители, я поеду».

К концу словесной борьбы я, уже почти сдаваясь под напором его резких, недобрых аргументов, посмотрела ему в глаза и сказала: «А если бы такое случилось с вами и дети, которых вы воспитали, к вам не пришли?» Он ответил неожиданно: «Езжай».

По возращении из Еревана старалась избегать его. Этот разговор долго оставался в памяти. Но иногда, встречаясь с Анастасом Ивановичем глазами, чувствовала его доброжелательность, понимала, что он ценил во мне мою преданность родным. (…)

Помню, как мы с экономкой Катей собирали Анастаса Ивановича в Америку, на похороны Джона Кеннеди. Приготовили смокинг и брюки в узкую полоску (их сшили срочно в ателье Легнера). Вернулся Анастас Иванович взволнованный — ему приходилось близко общаться с Джоном Кеннеди, и он искренне переживал преждевременную трагическую смерть молодого, энергичного и симпатичного ему президента. После возвращения часто вспоминал Жаклин Кеннеди, его поразили ее выдержка, красота и мужество. Он сказал ей об этом, прощаясь, а Жаклин преподнесла ему на память монету-медаль с изображением мужа. Медаль осталась у меня, это подарок Анастаса Ивановича.

Вспоминается масса эпизодов, каких-то деталей, которые и были нашими отношениями.

Грустно и драматично окончилась жизнь Анастаса Ивановича. После вынужденного ухода на пенсию он жил на предоставленной ему последней даче по тому же шоссе, после Успенского, не доезжая совхоза «Горки-10». Уютная деревянная двухэтажная дача, недалеко река, место ему очень нравилось. Он говорил: «Хотели меня наказать, а мне в моем возрасте еще лучше — открытое место без елей и сырости».

На даче зимой он жил один — летом внуки были с ним, а зимой приезжали только на выходные. Потом все повзрослели, появились свои интересы. Сыновья и невестки приезжали все реже. Приблизилась к нему сотрудница его канцелярии, когда-то она работала там же, но далеко от него. Как говорится, «свято место пусто не бывает». Она официально имела какую-то должность при нем: то ли секретарь, то ли помощник, работала, вероятно, и на себя (прежде всего), и на госбезопасность. Как-то один из сыновей сказал отцу, что эта женщина играет незавидную роль и ее надо отдалить, Анастас Иванович ответил. «Я знаю, а ты можешь ее заменить?» Да, она вела хозяйство, следила за лекарствами, печатала его воспоминания, а дом, когда он умер, оказался просто пуст, тут уж все до банальности естественно.

За несколько месяцев до последней болезни он позвонил: «Приезжай». И я поехала на машине Министерства культуры, которая обслуживала мужа. Анастас Иванович был очень рад, приветлив, мягок, говорили немного, но от него шла ласковость, что таким я его и запомнила навсегда.

Когда Микоян умирал, мне позвонила его лечащий врач Клавдия Петровна, и я с детьми поехала к нему в больницу. Он уже был без сознания. Правительство хотело похоронить Анастаса Ивановича без шума. Обычно людей такого ранга провожали из Колонного зала и хоронили на Красной площади. Но Брежнев распорядился не устраивать демонстрации. Предоставили для прощания зал Дома ученых, военного оркестра не было; хоронить его решили на Новодевичьем кладбище, рядом с матерью, братом, женой и сыном. (…)

Брежнев приходить в Дом ученых не собирался. Однако, получив огромное число телеграмм с соболезнованиями от многих глав правительств, после звонков из посольств с вопросами, куда и когда можно прийти выразить свое последнее уважение выдающемуся государственному деятелю (у всех свежа была в памяти его роль в развязке узла между Москвой, Кубой и США), правительство срочно распорядилось прислать оркестр, придать соответствующую форму похоронах: Приехал сам Брежнев и, естественно, его «сотоварищи».

На похороны пришло много людей, но еще больше в зал Дома ученых не попало — ближайшие улицы по Кропоткинской были оцеплены милицией.

У меня сохранилось много воспоминаний о Микояне, но обо всем не расскажешь.

В течение сорока лет Анастас Иванович был в числе главных руководителей советского государства. Все это время было невероятно сложным, строилось государство, и становление его было сопряжено как с высокими достижениями, так и с трагическими событиями. Ум, воля, характер, энергия, вера в победу социализма, умение ладить с людьми, качества, свойственные Анастасу Ивановичу с юности и сопровождавшие его жизнь, делали его не только одним из главных, но иногда и единственно необходимым участником исторических событий.

(…)

Преданность делу, ум, энергия, работоспособность, достижение результатов вызывают желание низко ему поклониться.

Фрагмент из книги: Микоян И. А. Своими глазами. С любовью и печалью. М., 2018.

1.4. Из интервью И. И. Селиванова с Анастасом Алексеевичем Микояном (Стасом Наминым)

И. С.: Анастас Алексеевич, осенью 2018 г. исполнилось 40 лет с момента ухода из жизни Вашего деда. Появился хороший повод вспомнить о нем как о крупном политическом деятеле и человеке, на взгляд многих россиян, незаслуженно редко упоминаемом как в средствах массовой информации, так и в работах историков. Разрешите задать Вам несколько вопросов и первый из них: как Вы оцениваете в целом деятельность А. И. Микояна в так называемый «сталинский период»?

А. М.: Это в принципе довольно сложный вопрос, даже безотносительно конкретных личностей. Объективно очень трудно представить себе, какая была жизнь в разные исторические периоды. А это обязательно надо понимать, оценивая деятельность того, кто был в руководстве страны. Когда мы пытаемся заглянуть туда из нашего времени и даже если пользуемся архивными историческими документами, довольно сложно почувствовать дух, энергетику и мировоззрение людей того времени.

Тем не менее, если устанавливать критерии этой оценки, а их, наверно, два главных — профессиональная деятельность и человеческая, морально-этическая, то, судя по архивным документам и известным фактам, его профессиональная деятельность была в высшей степени продуктивной и успешной, во всех областях, в которых ему доводилось работать. А если говорить о морально-этической стороне его жизни в тот период, то судить о ней можно только сквозь призму убеждений и мировоззрения общества того времени. Он был один из тех, кто создавал новую страну с самого начала и был в ее руководстве больше полувека. За это время он фактически прожил несколько жизни, т. к. каждый период диктовал другую жизнь.

Собственно, и сталинское время, я думаю, делилось на несколько периодов. Вначале была революционная романтика, искреннее желание создать новое общество, самостоятельную, независимую, свободную страну, во второй половине тридцатых мировоззрение, как мы все знаем, кардинально изменилось, а после войны, думаю, Микоян увидел Сталина уже совсем другими глазами. Как бы там ни было, оценивая морально-этическую сторону любого руководителя авторитарного государства, в котором агрессивно доминировала одна личность, можно только методом сравнения с другими руководителями. При существующих, даже самых негативных тенденциях в руководстве, которых в принципе никому избежать было невозможно, кому-то они были близки, кому-то нет. Кто-то их поддерживал и проявлял собственную инициативу, а кто-то старался по возможности избежать этого. При работе с архивами я увидел, что Микоян не выступал инициатором чисток, расстрелов, отправок в ГУЛАГ и т. п. Причем понятно, что полностью избежать участия в этом было невозможно, так как Сталин «повязал кровью» все свое окружение. К примеру, на предложении Берии расстрелять польских офицеров, полицейских и пр., содержавшихся в тюрьмах западной Украины и Белоруссии, подпись Микояна есть — она стоит последней, перед ней — подписи Сталина, Ворошилова, Молотова, а также согласие Калинина и Кагановича. Понятно, что если бы Микоян демонстративно не поставил свою подпись, судьба польских офицеров не изменилась бы, но судьба самого Микояна на этом бы закончилась… (…)

И. С.: Как Вы можете охарактеризовать роль А. И. Микояна в годы Великой Отечественной войны, его отношение к Сталину как Верховному Главнокомандующему?

А. М.: Любая война предполагает два основных аспекта действий, от которых зависит ее результат. Один — это сам фронт, где происходят военные действия, второй — тыл, где идет подготовка к этим действиям. Одно без другого существовать не может. Если Жуков возглавлял фронт, то, насколько я понимаю, Микоян был назначен Сталиным главным по тылу, включая организацию эвакуации промышленности на восток, переговоры по ленд-лизу, снабжение армии продовольствием, одеждой, техникой и всем остальным. Очевидно, что работа и на фронте, и в тылу была одинаково напряженной — и Жуков, и Микоян практически забыли про сон и работали круглыми сутками. В результате война была выиграна.

И. С.: Чем Вы можете объяснить большую популярность А. И. Микояна в народе в «хрущевский период»?

А. М.: Мне кажется, как раз наоборот, популярность Микояна была больше в дохрущевский период. Перед войной в связи с его уникальными успехами во всем, где бы он ни работал, его именем были названы заводы, фабрики, хладокомбинаты, колхозы, совхозы, населенные пункты и т. п. А что касается хрущевского периода, и международной деятельностью. Внутри страны — освобождением, возвращением домой и реабилитацией репрессированных политзаключенных, противостоял вводу советских войск в Польшу и Венгрию — вторжение в Польшу ему удалось предотвратить, а во время венгерских событий, к сожалению, позиция Жукова и Хрущева перевесила. В международных отношениях именно Микоян урегулировал кубинский кризис, о чем знает весь мир, но почему-то малоизвестно у нас в стране, хотя это довольно странно, поскольку он тогда реально спас мир от третьей мировой войны.

Деятельность такого рода почему-то у нас никогда, к сожалению, не ценилась. Больше ценилась микояновская колбаса и котлеты. Смешно ведь что именем его не названо ни одного города и даже улицы, нет ни одного памятника, но зато есть мясокомбинат, безграмотно названный «Микоян», хотя сам Микоян мяса практически не ел. Представляете себе мясокомбинат «Путин», «Медведев», «Кеннеди» или «Трамп»?

И. С.: Как можно оценить деятельность А. И. Микояна в период подготовки и проведения XX съезда КПСС? Не является ли его ошибкой занятая позиция по поддержке Хрущева в развенчании культа личности Сталина?

А. М.: У меня впечатление, и оно подтверждается архивными документами, что как раз наоборот, инициатором выступил Микоян, а Хрущев его поддержал. Как я уже говорил, когда Микоян в тридцатых годах столкнулся с жесткими сталинскими репрессиями, он совсем по-иному увидел Сталина и проводимую им политику. А уже после войны у Сталина появились серьезные претензии и к Микояну, в частности за то, что он наладил отношения с Западом, и следующим шагом можно было ожидать уже физическую расправу над ним и Молотовым. Думаю, тогда отношение Микояна к политике Сталина полностью сформировалось, и, насколько я понял из документов, именно Микоян проявил инициативу в развенчании культа личности Сталина и убедил Хрущева начать разоблачение сталинских преступлений. Сразу же после XX съезда Микоян активно занялся реабилитацией и возвратом из ссылок и тюрем политических заключенных, чем, собственно, и занимался, даже уйдя на пенсию с высших государственных постов.

И. С.: И еще один вопрос в продолжение предыдущего. Как Вы можете оценить стремление некоторых современных публицистов и даже историков объяснить действия Хрущева и Микояна в разоблачении преступлений Сталина мотивами личных обид. Хрущева— за сына Леонида, якобы расстрелянного по его приказу, а Микояна — арестом во время войны двух его сыновей, Серго и Вано, по обвинению в создании «антисоветской организации»?

А. М.: Среди публицистов, как и среди обычных обывателей, довольно много людей с попсовым менталитетом. Не стараясь или не умея разобраться в личностях конкретных людей, они пытаются судить всех по себе и таким образом объясняют иногда довольно серьезные и сложные решения и факты самым примитивным способом. Но я не читаю подобные попсовые публикации, так же как и не слушаю попсовую музыку.

И. С.: Чем можно объяснить, на ваш взгляд, стремление бывших коллег А. И. Микояна (Брежнева, Суслова и др.) не допустить заключительной части его мемуаров, а после его смерти в 1978 г. В самые короткие сроки изъять материалы его рабочего и личного архивов? Есть ли возможность сегодня с этими материалами познакомиться или издать отдельными книгами?

А. М.: Ну, наверное, Брежнева сложно назвать бывшим коллегой Микояна по известным объективным причинам, несмотря на то, что какое-то время они формально работали вместе в Политбюро. Брежнев был личностью совершенно иной формации, чем даже Хрущев. Я думаю, что в его период, с одной стороны, свирепствовала жесткая показушная сусловская идеология, к которой всерьез никто уже не относился, а с другой стороны, именно при Брежневе начались коррупция и воровство, которых не было даже при Хрущеве.

Микояну, несомненно, претило отсутствие государственного мышления брежневского правительства, он этого не скрывал и говорил об этом открыто. Думаю, что именно это пугало тогдашнее руководство страны, и они, конечно, боялись его правдивых мемуаров.

Я только недавно начал глубоко заниматься архивами своего деда. Кстати, столкнулся там с очень серьезными профессионалами — от руководителей до рядовых работников. Все они помогали и помогают мне находить важные архивные документы, раскрывающие его личность как профессионала и как человека.

Что касается изъятых после его смерти рукописей, я не знаю их судьбу, но, надеюсь, они сохранились в архивах КГБ. Честно говоря, с моей точки зрения, намного важнее объективно представить его работу и его жизнь, как говорится, «от Ильича до Ильича», жизнь, которая одновременно является историей государства, чем узнать об отношении к брежневской коррупции и его политическому невежеству. Хотя, конечно, если удастся найти эти рукописи, их публикация, я уверен, для многих была бы интересна.

И. С.: Каковы Ваши личные воспоминания о деде? Каким он был в кругу семьи? Какие его личные качества Вам импонировали?

А. М.: Прежде всего, он был очень добрый и теплый человек. И это касалось не только нас, его внуков, но и всех, даже посторонних людей, с кем ему приходилось общаться. Он был очень остроумным, веселым и в то же время патриархальным человеком. Любил собирать большой семейный стол, и традиционно все родственники — мы и наши родители, собирались у него на даче на воскресный обед. Он очень продуманно выбрал такое время, т. к. в субботу у всех были свои планы, а в воскресенье днем это было для всех комфортно. Мы могли приезжать к нему с друзьями, поэтому за столом сидели обычно не только родственники. Он любил угощать разными блюдами тех, кто впервые к нему попал. А если кто-то говорил, что он что-то не любит, то он, улыбаясь, отвечал: «К любви это никакого отношения не имеет». При этом сам ел очень мало. Наверно, для многих будет показательно

узнать, что трое из его пятерых сыновей добровольцами ушли на фронт. Один из них погиб, а двое были ранены и на всю жизнь остались военными летчиками. Двое младших по возрасту не смогли пойти на фронт, но один из них пошел работать инженером-авиаконструктором в конструкторское бюро «МиГ», созданное родным братом Анастаса Микояна Артемом. Сейчас, наверно, трудно представить, что кто-то из руководителей страны позволит своим детям пойти воевать добровольцами, так же, как и многое другое из той жизни сегодня трудно представить.

Думаю, вам известно, что никакого наследства от Анастаса Ивановича Микояна не осталось. Тогда руководители страны не приватизировали государственные дачи, дома и квартиры и не имели счетов за границей. Поэтому после смерти Анастаса Ивановича остались только его доброе имя и то тепло, которое мы все помним.

И. С.: Мог ли, на Ваш взгляд, А. И. Микоян, при определенных обстоятельствах исполнить ту роль, какую, например, в Китае выполнил Дэн Сяопин в начальный период проведения в КНР экономической реформы?

А. М.: Если говорить о том, мог ли он как личность это взять на себя, имея в виду его экономические и политические взгляды и понимание законов международного бизнеса, то, конечно, да. Но диссонанс его государственного мышления с начинавшейся эрой коррупции не оставлял шансов на возможность прогрессивного развития государства.

И. С.: Как Вы можете оценить роль А. И. Микояна в превращении СССР в 1920–1930-е годы в мощную в экономическом плане державу?

А. М.: Мне даже неудобно отвечать на этот риторический вопрос, т. к. ответ очень внятно изложен во всех архивных документах, а их тысячи. Скромно говоря, его роль в этом переоценить трудно.

И. С.: Сохранились ли в семье воспоминания о том, как реагировал А. И. Микоян на силовое решение венгерской проблемы в 1956 году и на ввод войск Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году?

А. М.: Да, мы все видели его удрученное состояние и понимали, что он не смог это предотвратить и очень переживал по этому поводу.

И. С.: Как Вы оцениваете роль Н. С. Хрущева в политической судьбе А. И. Микояна? Они были политическими единомышленниками или все же вынужденными союзниками в противостоянии с более консервативно настроенной частью советского руководства? Как складывались Ваши личные отношения с родственниками Н. С. Хрущева?

А. М.: Я думаю, скорее второе, чем первое. У Хрущева и Микояна было абсолютно разное воспитание и разная культура. Микоян был мудрым и сдержанным политиком с редким даже на сегодняшний день образованием (он читал и изучал экономические труды Плеханова, труды Карла Маркса в подлиннике, исследования по истории английской и французской революций и многое-многое другое), который никогда не повышал голоса и не допускал резких высказываний. Хрущев же — полная ему противоположность, но Хрущев тоже неглупый и талантливый человек, и в тот момент они оказались единомышленниками в отношении к сталинскому режиму. Как я понимаю, та международная открытость после железного занавеса, так называемая оттепель, фестиваль молодежи и студентов — это все было инициатива Микояна и основывалось на международном опыте и связях, знании мира, которых у Хрущева, естественно, не было.

Что касается родственников, то с внуками Хрущева я не был близко знаком, а детей его — сына и двух дочерей — знал. Мне ближе всех была Рада, дочь Хрущева. Она была честной и достойной женщиной. С ней в хороших отношениях была и моя мама. Но самые близкие отношения у меня сложились, несмотря на огромную разницу в возрасте, с Ниной Петровной, женой Никиты Сергеевича. Она была очень добрым, веселым и домашним человеком. Почему-то она меня очень любила и вела со мной долгие разговоры, как со взрослым.

Если говорить об отношениях Хрущева и Микояна, думаю, очень важным является еще один важный факт, свидетельствующий о характере и принципах Анастаса Ивановича. Как бы там ни было, но они в определенном смысле были друзьями, и в политическом смысле на одной стороне баррикад. Для меня стал большой неожиданностью протокол Политбюро, когда Брежнев с компанией снимали Хрущева. Они так грубо с ним разговаривали и унижали его, что он расплакался. В результате все члены Политбюро письменно сформулировали свое мнение — снять его с работы и выгнать из руководства. А Микоян принципиально написал «Оставить в руководстве», тем самым подписав приговор своей собственной карьере.

И. С.: Почему, на Ваш взгляд, Брежнев сохранил за А. И. Микояном вплоть до середины 1970-х гг. номинально высокие должности в партии (член ЦК КПСС) и государстве (член Президиума ЦК КПСС)? Какие он мог преследовать цели?

А. М.: Мне кажется очевидным, что цель была только одна. У Микояна был огромный авторитет во всем мире. Он лично, неформально дружил с Мао Цзэдуном, Фиделем Кастро, Джоном и Бобом Кеннеди, Джавахарлалом Неру, Индирой Ганди, Хо Ши Мином и другими мировыми лидерами. Его уважали даже в Соединенных Штатах, кстати, один из номеров журнала Time вышел с его портретом на обложке.

Британская пресса писала о нем: «Не без основания иностранные обозреватели называли его советским „ликвидатором узких мест“. Какая бы деликатная внешняя проблема ни возникала, Микоян тут как тут, и занимается ею со знанием дела и успехом… Ни один советский руководитель не знал мир лучше».

«Это — единственный человек в Кремле, с кем можно разговаривать» — так оценивал Микояна Аверелл Гарриман, американский государственный деятель, дипломат, в 1943–1946 гг. посол США в СССР.

Конрад Аденауэр, канцлер ФРГ (1949–1963) о Микояне: «Он великий дипломат, одновременно наилучший экономист, с которым человек может сидеть за столом и обмениваться мнениями. Очень остроумен и часто говорит с шутками. Если на сегодня мы имеем экономические связи с Советским Союзом, то этим мы обязаны усилиям и умной дипломатии Микояна. Однако в беседах с ним человек должен быть очень внимательным, так как он одновременно великий переговорщик».

Молодой Брежнев не хотел портить отношения со всем миром. Имея Микояна в правительстве страны, он поддерживал свою репутацию.

И. С.: Все номинальные руководители СССР: М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов, Л. И. Брежнев и др. похоронены у Кремлевской стены (прах Шверника — в урне в Кремлевской стене), а Микоян — на Новодевичьем кладбище. Это, на Ваш взгляд, была его воля или все же нежелание тогдашнего советского руководства хоронить Микояна на Красной площади?

А. М.: Конечно что, он желал бы быть похороненным рядом со своей женой, погибшим на фронте сыном, братом и другими родственниками на Новодевичьем кладбище. Но Брежнев принимал решение не по желанию Микояна. Его ревность к авторитету Микояна и принципиальная разница в мировоззрении, в отношении к жизни и государству, а также раздражение которое вызывало его вынужденное но когда он умер, компромиссы закончились, и он приказал организовать в маленьком зале Дома ученых на Кропоткинской улице вместо Дома Союзов, как это было принято у личностей такого ранга, похоронить на Новодевичьем кладбище, а не на Красной площади, а сам не собирался приходить на похороны, но узнав, что десятки тысяч людей выстроились в очередь на прощание от Зубовской площади, и соболезнования пришли со всего мира, то вынужден был заехать туда.

И. С.: Как Вы считаете, в судьбе А. И. Микояна могла определенную роль сыграть зависть Хрущева, а потом и Брежнева к более способному и популярному политику? Что и сказалось на количестве полученных им наград. У Микояна была всего одна звезда Героя социалистического труда, а у Хрущева их было четыре (з — Героя соцтруда и 1 — Героя Советского Союза), у Брежнева — 5 (4 — Героя Советского Союза и 1 — Социалистического труда). Те же Буденный и Ворошилов уже в мирное время в пожилом возрасте получили по три звезды Героя каждый.

А. М.: Трудно сказать. Мне кажется, что награды вручают в основном тогда, когда кто-то их очень хочет получить. А дед просто работал, не думая о наградах.

И. С.: Вы бываете на исторической родине своего деда? Как там сегодня к нему относятся?

А. М.: Мне кажется, очень трудно говорить, как люди к кому-то относятся. Люди все разные, и у них разная информация, а многие, молодые, вообще никогда не слышали этой фамилии, так же, собственно, как и здесь. Вот мне недавно кто-то при встрече сказал: «Мы вас знаем, вы владелец мясокомбината!» Им и в голову не приходит, что этот мясокомбинат никакого отношения к семье Микоянов не имеет. Но, слава Богу, есть и те, кто реально понимает, кто такой был Анастас Иванович Микоян для Армении, Советского Союза и мира.

Кстати, мало кто знает, что классик американской литературы Уильям Сароян написал рассказ об Анастасе Микояне, в котором ярко выражено полное уважения его авторское отношение к этому человеку.

И. С.: Как обстоит дело с возведением памятника А. И. Микояну в Ереване?

А. М.: Я думаю, что памятник возводится жизнью, а не бронзой. И такой памятник уже возведен делами. А памятник из бронзы — это больше нужно людям, которые его ставят, чем самому Микояну.

И. С.: И в заключение нашей беседы хотелось бы задать несколько вопросов личного характера. Первый из них: Родство с политическим деятелем такого высокого ранга помогало или все же мешало Вам в жизни и творческой деятельности?

А. М.: Во времена Брежнева мешало, а потом не играло роли.

И. С.: Как А. И. Микоян оценивал Ваше творчество?

А. М.: Когда я выпустил первую пластинку в 1973 году, я принес ее ему показать. Он увидел, что там мое имя Стас Намин, и спросил ты что, стыдишься своей фамилии? Я ему сказал, конечно нет, Намин я взял от имени мамы, а представляешь, если бы я написал группа Микояна. Это же почти группировка. Он рассмеялся и включил музыку. Больше всего ему понравились есть глаза у цветов и звездочка моя ясная.

И. С.: Можете ли Вы с позиций сегодняшнего дня что-то поставить в вину своему деду как политическому деятелю, человеку и гражданину?

А. М.: Нет.

И. С.: Имеются ли у Вас лично или у других членов Вашей семьи планы по популяризации политического наследия А. И. Микояна?

А. М.: Я бы хотел восстановить правдивую историю его жизни. Оттого что информации о нем практически нет, то факт его политического долгожительства, естественно, вызывает желание как-то это объяснить. А так как объяснить мудрость, умом, трудолюбием и талантом можно только если ты действительно знаешь, что происходило, самое простое — объяснить примитивно, поэтому рождаются слухи типа между струек.

Опубликовано:

Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 130–161.

1.5. В. С. Микоян[444] об Анастасе Микояне

1.5.1. Из интервью А. Исраэлян [445]с Владимиром Сергеевичем Микояном

В. М.: Если говорить конкретно о том, что он [Анастас Микоян] сделал, то я не считаю правильным сейчас подробно, пункт за пунктом перечислять все по очереди… Но для примера: то, что канал Арпа-Севан был пробит на две трети за счет союзного бюджета, это абсолютная заслуга Микояна. Если бы не он, озеро Севан сейчас превратилось бы в болото. Если говорить о городе Чаренцаван, его жители должны знать — этот город основал Микоян. Алавердский медный комбинат был переоборудован благодаря вмешательству Микояна. То же самое с комбинатом в Мегри. Вот вы пьете армянское вино «Арени»? Директор завода мне лично рассказывал, что комбинат — это рядом с Ехегнадзором, был построен по инициативе Микояна. Будучи заместителем Председателя Совета Министров СССР, это уже в послесталинские годы, не было случая, чтобы руководители Армении, приезжая в Москву для обсуждения бюджета, выделения средств, получения оборудования, не зашли к Микояну посоветоваться, как этого грамотнее и наверняка добиться, и от него к бывшим сослуживцам, которых он воспитал, поставил на ключевые посты, поступала просьба — благожелательнее отнестись к запросам Армении. Вот это, на мой взгляд, значительно важнее и масштабнее, чем какие-то эпизоды, хотя и они, если говорить о Севане, построенных городах, комбинатах, заслуживают того, чтобы об этом говорить во весь голос.

A. И.: Вы рассказали об одной стороне его деятельности, но Вы, вероятно, в курсе, что сейчас в Армении муссируются разговоры по поводу опубликованного документа, в котором Микоян просит Сталина расстрелять дополнительно семьсот человек. Вы видели этот документ?

B. М.: Видел. Во-первых, не Микоян просит, а Ежов, ссылаясь на Микояна. Это ведь разные люди. Если бы просил Микоян, то он, как член Политбюро, вероятно, написал бы письмо Сталину сам и подписался бы под ним. А мы видим письмо Ежова, где тот ссылается на Микояна. Причем обратите внимание на даты, письмо Ежова датировано 22 сентябрем, а Микоян 23 сентября по прямому проводу докладывает Сталину о новом руководстве республики и ни слова не говорит о каких-то списках. У меня вызывает большое недоумение от того, что верят Ежову, этому отъявленному мерзавцу, и ссылаются на его слова, считая это правдой. У него могли быть свои подлые мотивы ссылаться на Микояна. Это странно еще и потому, что Анастас Иванович всячески сопротивлялся поездке в Армению с такой неблаговидной миссией. И он ведь поехал не по собственному желанию — было принято решение Политбюро, имелось письмо Сталина Пленуму ЦК Армении. Ему было предписано ехать туда, да вдобавок еще и Берия с Маленковым приехали проследить, чтобы Микоян вел себя правильно. А когда начался пленум, Микоян даже не вошел в состав комиссии «по чистке кадров». Он устранился от всего этого. Он всего лишь выступил на последнем вечернем заседании пленума. Я могу сказать, что в этот список, который ему вручил лично Сталин, а сам список был составлен в НКВД Армении, в него был включен Дануш Шавердян, дававший молодому А. Микояну рекомендацию в партию, и Микоян его вычеркнул. Но это ничего не изменило — Шавердяна все равно арестовали. Сталин вершил свои дела и без согласия Микояна, так что неважно — соглашался Микоян или нет. Если же пытаются изобразить дело так, что Микояну пришла в голову идея репрессировать армянских руководителей, поехать и разгромить всю партийную организацию, это абсолютно не так. Еще раз — это была идея Сталина, такие разгромы он устраивал по всей стране. Этот список был составлен в армянском НКВД, а Микояна просто заставили поехать в Армению, чтобы замазать его кровью. И единственное, что он мог сделать, не поехав, это застрелиться. За то, что он этого не сделал, можно его, конечно, осуждать. Но что бы это изменило в судьбе уже обреченных в Армении? А раз решил жить, то ему ничего не оставалось, как поехать туда и быть причастным к этой расправе. Да, он несет за это моральную ответственность, он мучился этим эпизодом всю жизнь, и совесть его кровоточила — об этом он говорит и в своей книге.

Опубликовано:

https://www.arav0t-ru.am/2014/06/05/180091

1.5.2. Из статьи В. С. Микояна на сайте «Голос Армении»1

Сам Сталин во всеуслышание на февральском Пленуме ЦК в 1937 г. решительно и однозначно подвел окончательную черту под любыми попытками тех, у кого еще были иллюзии хотя бы смягчить репрессивный курс: «Нынешние вредители и диверсанты превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов, убийц. Этих господ придется громить и выкорчевывать беспощадно… как изменников Родины. Это ясно и не требует дальнейших разъяснений!»

СТОИТ ЛИ ПОСЛЕ ЭТОГО ЗАДУМЫВАТЬСЯ, ПОЧЕМУ НИ ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВ злополучного Пленума ЦК Компартии Армении 1937 г. не вступился ни за одного своего товарища, попавшего в сталинский погребальный список[446][447]? Наоборот, «великому учителю» в обращении обещали «уничтожить оставшихся еще врагов на земле Армянской ССР». Кто-то, возможно, действительно поверил во враждебные намерения и мысли вчерашних коллег. Да и как не поверить, если писатель А. Бакунц на первом же допросе в НКВД Армении оговорил и себя, и Е. Чаренца, поставив во главе «террористической антисоветской организации», назвал и других ее членов?! Уж если М. Тухачевский и другие маршалы практически с ходу признавались…

Не мудрено, что признавались, если лично Сталин в специальной инструкции-телеграмме делал в 1939 г. выговор партаппарату на местах: «Секретари обкомов ставят в вину работникам УНКВД применение физического воздействия». То есть кое-кто из партийных работников как раз возражал, как и учит теперь Р. Бабаян. А Сталин разъясняет им и ему: «Метод физического воздействия должен применяться и впредь, опыт показал, что такая установка дала свои результаты, намного ускорив дело разоблачения врагов народа. Это совершенно правильный и целесообразный метод». В архивах сохранились и собственноручные записки Сталина следователям (например, от 13 сентября 1937 г. — как раз накануне Пленума ЦК КП Армении): «Избить Уншлихта за то, что не выдал агентов Польши». С. Уншлихт родился в Польше, один из создателей внешней разведки ОГПУ, был в 1937 г. секретарем Совета ЦИК СССР, расстрелян в 1938 г., сестра расстреляна в 1937 г. Но были и более изощренные методы получения «доказательств» — это отдельная тема. И каждая страница любого допроса лично подписывалась сломленными допрашиваемыми для убедительности — сам видел в архиве ФСБ РФ. Но не все в обществе были слишком слепо доверчивыми. Зато все боялись — боялись такой же участи, боялись за свои семьи, друзей и сослуживцев.

И А. Микоян не исключение, хотя он старался, насколько мог, минимизировать сталинские удары, в первую очередь по своим кадрам, что было делать отнюдь не безопасно. А ведь для этого требовалось мужество… Вот что говорилось с трибуны на Приморской областной партийной конференции в августе 1937 г.: «Мы успешно боремся с врагами народа, а товарищ Микоян шлет в обком телеграммы — просит „внимательно и бережно“ относиться к кадрам рыбной промышленности… Надо довести до сведения ЦК (т. е. Сталина. — В. М.), что Анастас Иванович мешает областной партийной организации бороться с врагами народа…» Стоит только удивляться тому, что Сталин оставлял такие сигналы против А. Микояна без немедленной реакции. Скорее всего, откладывал в свою копилку компромата, приберегал для будущей расправы. Не успел…

Опубликовано:

https://www.golosarmenii.am/article/24214/kak-prosto-zhit-sovety-s-myagkogo-divana

1.6. Из воспоминаний В. М. Бережкова[448]

Встреча с Микояном

Народный комиссариат внешней торговли СССР находился тогда на углу улицы Куйбышева, напротив Политехнического музея. Позвонил из бюро пропусков в секретариат. Мне ответили, что через несколько минут спустится сотрудник и проводит меня. Значит, действительно вызов наркома. Но откуда мог узнать обо мне Анастас Иванович Микоян, человек, входящий в самую верхушку советского руководства, соратник самого Сталина, член всесильного политбюро? Не иначе как Тевосян благоприятно отозвался о моих переводческих способностях. Какой же теперь будет поворот судьбы?

— Валентин Михайлович? — прервал мои размышления хрипловатый голос. Передо мной стоял среднего роста человек в безукоризненной серой в полоску тройке, светло-голубой рубашке и бабочке вместо галстука. Чувствовалось, поездил по белу свету. — Пойдемте, нарком вас ждет…

Мы поднялись лифтом на четвертый этаж, прошли в секретариат, где меня представили пожилой, но очень элегантно одетой даме — личной секретарше наркома.

— Присядьте, Анастас Иванович скоро освободится, — сказала она, сделав жест в сторону кресла у окна.

Уже стемнело, площадь освещали яркие фонари, горела пестрая реклама на крыше Политехнического музея: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы», «А я ем повидло и джем», «Нужен вам гостинец в дом? Покупай донской залом». Это все идея Микояна, курировавшего также и внутреннюю торговлю. Он приглашал знаменитых поэтов придумывать броскую рекламу, наподобие Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме». Не подумайте, что то была показуха. Не только в Москве, но и в других крупных городах в витринах высились пирамиды крабных консервов, за прилавками стояли деревянные бочки с черной и красной икрой, на толстых деревянных досках — целые рыбины залома, лососины, семги. Разнообразные сыры, окорока, колбасы. Богатейшие винные отделы. Помимо обычных наборов — новинки: джин с улыбающимся голландским моряком на этикетке и советское виски. И никаких очередей! После некоторого ухудшения в месяцы войны с Финляндией снабжение в стране заметно улучшилось.

Из кабинета вышли трое, и сразу же за спиной секретарши раздался короткий звонок. Она исчезла за дверью и, вернувшись с кожаной папкой в руках, обратилась ко мне:

— Можете войти.

За первой дверью оказалась вторая. Открыв ее, я вошел в сравнительно небольшую комнату с темно-коричневыми деревянными панелями. Меня поразили скромные размеры кабинета. Только потом я узнал, что заседания коллегии наркомата и многолюдные совещания проводятся на пятом этаже в большом круглом зале.

Микоян сидел за столом у высокого окна. Бронзовый письменный прибор с распростертым орлом, лампа под зеленым абажуром и стопки бумаг почти полностью загораживали его миниатюрную фигуру. Он пристально смотрел на меня, суровый, даже, казалось, недоброжелательный. Мне подумалось, что он чем-то недоволен. Не начнет ли меня распекать?

— Явился по вашему приказанию, товарищ народный комиссар, — поспешил я отрапортовать.

Микоян улыбнулся, показывая под ухоженными усиками неровный ряд желтоватых от многолетнего курения зубов. И сразу суровость исчезла. Эта обворожительная улыбка нередко служила ему своеобразным убежищем при сложных переговорах с иностранцами. А сердитое выражение лицу придавали искривленный нос и глубокие морщины вокруг рта.

— Садитесь, — послышался глуховатый голос.

Я опустился в одно из кожаных кресел у стола.

— Когда вернулись из Германии? У вас есть где остановиться?

Я пояснил, что обосновался в общежитии, в котором жил до командировки в Германию. Микоян нажал кнопку звонка. Вошла секретарша.

— Скажите Федору, чтобы приготовил жилье товарищу Бережкову. — И добавил, обращаясь ко мне: — Мой помощник по хозяйственной части вас сегодня же устроит.

Я поблагодарил, пробормотав, что мог бы остаться в общежитии.

— Скромность — украшение большевиков, — изрек нарком. — Но излишнее усердие в этом деле ни к чему. Теперь расскажите, что там в Германии. Совсем, наверное, зазнались после победы над Францией?

Я рассказал о том, что видел во время «парада победы» в Берлине и на заседании рейхстага, где выступал Гитлер. Постарался передать царящую в Германии атмосферу массового психоза и экзальтации, проинформировал о работе нашей группы по приемке оборудования на заводе Круппа.

— Тевосян говорил, что вы с ним были в Голландии, а затем снова ездили в Роттердам и, кажется, в Брюссель. Как там обстановка?

Внимательно выслушав мой краткий отчет, Микоян сказал, что в ближайшее время уцелевший рефрижератор будет доставлен из Роттердама в ленинградский порт.

— Тевосян остался вами доволен, — добавил нарком.

Наступила пауза. Микоян взял со стола недавно поступившие в продажу и сразу ставшие популярными сигареты «Тройка», открыл коробку и протянул мне.

Под серебряной фольгой виднелся нетронутый ряд с золотыми фильтрами. Курить в кабинете наркома — крайняя развязность, решил я. Возможно, он преднамеренно меня испытывает.

— Благодарю, только недавно бросил, — слукавил я.

— Очень благоразумно, — похвалил Микоян, взял из коробки сигарету и закурил. В воздухе разнесся медовый аромат.

Мне было как-то не по себе под изучающим взглядом наркома. Сколько же будет продолжаться эта пауза? И зачем он меня вызвал? Но вот он энергичным движением потушил недокуренную сигарету в тяжелой мраморной пепельнице. Видимо, принял решение.

— Как вы относитесь к тому, чтобы перейти на работу в Наркомвнешторг? — спросил Микоян. — Предстоят важные переговоры с немцами, и мне нужен хороший переводчик, имеющий опыт работы в Германии., Тевосян считает, что вы справитесь.

— Для меня это большая честь, постараюсь оправдать доверие, — ответил я. — Но как быть с моим начальством? Ведь я все еще прохожу службу в военно-морском флоте.

— Мне это известно. Мы договоримся с адмиралом Кузнецовым, чтобы вас временно откомандировали в распоряжение Наркомвнешторга. Кстати, вы еще не член партии. Советовал бы вам решить этот вопрос. Думаю, что, если подадите заявление в воинской части, где вы приписаны, будете приняты в кандидаты. Подумайте. А завтра с утра явитесь в мой секретариат, в группу по Германии. Там Точилин или Чистов все вам объяснят. До свидания…

В приемной меня поджидал помощник наркома по хозяйственной части — тот самый элегантно одетый человек.

— Пойдемте, я вам приготовил жилье, — пригласил он.

Ждавший у подъезда черный «бьюик» повез нас по улице Куйбышева в сторону Красной площади. Тогда по ней еще было двустороннее движение. У музея Ленина повернули направо и остановились перед гостиницей «Метрополь». Я никак не ожидал, что окажусь в таком роскошном отеле. На втором этаже мне предоставили двухкомнатный номер с ванной, телефоном и просторным застекленным балконом. Потом я узнал, что в этом номере когда-то жил Бухарин, заполнивший балкон чучелами птиц и охотничьими трофеями.

— Мне неловко занимать столь большое помещение, нет ли комнаты поскромнее? — спросил я.

— Ничего неловкого тут нет, — возразил мой провожатый. — Мы имеем здесь несколько номеров. Их оплачивает наркомат. Спокойно живите, пока не получите квартиру.

— Могу ли я забрать сюда свои вещи, они на Арбате, у Смоленской площади?

— Разумеется. Я вернусь в наркомат пешком, а машина в вашем распоряжении. Это один из дежурных автомобилей секретариата наркома. Вы имеете право вызова по делам…

Все это было как во сне. И разговор с наркомом, и его предложение подать заявление о вступлении в партию, и этот роскошный «люкс», и автомашина, которую я могу вызывать по своему усмотрению. Конечно же, Микоян где надо обговорил вопрос о моем кандидатстве в члены ВКП(б). Видимо, знают об этом и в политуправлении военно-морского флота. Готов ли я к вступлению в партию? И справлюсь ли с работой у такого требовательного и строгого человека, как Анастас Иванович? По-видимому, вступление в партию — одно из условий приема в наркомат. Но как мне самому решиться на этот серьезный шаг? Не делать же его лишь для того, чтобы быть зачисленным в секретариат наркома! Собственно, я уже мог считать, что получил назначение. Но столь же ясно, что Микоян не сомневался: заявление о приеме в кандидаты партии я подам и буду принят. Но ведь надо быть принципиальным. Раньше я не думал об этом. В одну из очередных кампаний, проводившихся на Украине в 1934 году в связи с десятилетием со дня смерти Ленина, меня, не спрося, включили в список «ленинского комсомольского призыва». Потом нашу группу забыли соответствующим образом оформить, да и мы не проявили заинтересованности, и я остался беспартийным. С другой стороны, я всегда старался добросовестно выполнять свои обязанности, верил, что партия ведет нашу страну по правильному пути, не сомневался в том, что Сталин — ученик и законный преемник Ленина. Так почему же и мне не стать членом партии Ленина и не постараться на том посту, который мне предлагают, внести свой, пусть скромный, вклад в дело строительства социализма? Мог ли я тогда себе представить, что спустя 50 лет, после кровавых событий в Вильнюсе в январе 1991 года, я должен буду принять решение о выходе из КПСС!..

Так я рассуждал, сидя на балконе номера в «Метрополе», окруженный звуками ночной Москвы. Снизу доносился приглушенный говор публики, вышедшей после спектакля из Малого театра, позванивали трамваи. Слева к «Гранд-Отелю» подкатывали автомобили. Рестораны работали тогда до четырех утра. Кухня в «Гранд-Отеле» особенно славилась, обслуживание было отменным: еще не перевелись старорежимные официанты — полные достоинства и в то же время внимательные и предупредительные.

На следующее утро явился в наркомат. Представился Точилину, очень приятному, мягкому, обходительному человеку. Он руководил группой референтов наркома. Точилин показал мне выписку из приказа, подписанного Микояном: я стал референтом наркома внешней торговли по советско-германским экономическим отношениям.

Референт наркома

В наши дни представляется прямо-таки авантюристичным назначение юного инженера-технолога, проработавшего лишь несколько месяцев на заводе Круппа в Германии и обладавшего знаниями в ограниченной области военно-морской техники, на ответственный пост референта наркома внешней торговли. Ведь здесь требовались обширные знания в области коммерции, истории советско-германских экономических отношений, знакомство с прецедентами, бесчисленными юридическими правовыми нормами, знание действующих договоров, конъюнктуры и специфики международной торговли.

Ни о чем этом я не имел представления, когда в августе 1940 года сел за стол в секретариате народного комиссара. Только юношеская самонадеянность объясняет мою легкомысленную готовность принять предложение Микояна. Но как мог этот опытный деятель избрать такого юнца в свои помощники? Видимо, ему был крайне необходим переводчик, обладавший хотя бы скудным опытом работы в Германии. Этому требованию я более или менее отвечал. Главное же было в том, что Народный комиссариат внешней торговли, как и другие советские учреждения, подвергся сталинской «чистке» и был фактически опустошен. Срочно понадобились новые работники, и в этих условиях требования оказались невысокие.

Справедливости ради надо сказать, что Микояну удалось сохранить некоторых старых специалистов. Хорошо помню, как нарком на заседаниях коллегии, после горячего обсуждения какого-либо вопроса, в случае расхождения во мнениях с большим уважением обращался к сидевшим поодаль экспертам — Келину и Фрею:

— А теперь давайте спросим наших мудрецов, что они об этом думают…

И он внимательно выслушивал их пространные соображения по обсуждаемому вопросу, их анализ положительных и отрицательных сторон ранее высказанных предложений. Как правило, оба эксперта давали идентичные рекомендации. Но бывало и так, что Кел ин и Фрей высказывали противоположные взгляды. Это раздражало Микояна. Он требовал от них еще раз взвесить свои предложения, в то время как коллегия переходила к другим пунктам повестки дня. Эксперты шептались в своем углу, а то и вовсе покидали зал заседания. Если и по их возвращении не было единодушия, нарком обращался к членам коллегии, которые после некоторого обсуждения одобряли в конце концов один из вариантов.

Мне напоминали оба эти эксперта библейских пророков или оракулов древности: грузный, неряшливо одетый, с седой шевелюрой Фрей и Келин, высокий, аскетического сложения, лысоватый, в безукоризненно выглаженном костюме, с накрахмаленным воротничком и галстуком-бабочкой.

Я сразу же понял, какими скудными знаниями обладал. Пришлось изучать толстенные досье с коммерческой перепиской последних лет, протоколы торговых переговоров, телеграммы советских торговых представительств за рубежом, а также выдержки из решений ЦК партии и Совета Народных Комиссаров. Познакомился я также с соглашениями и договоренностями между СССР и Германией со времен Веймарской республики. И все это надо было успеть проштудировать наряду с моей повседйевной работой, ежедневными переговорами с немцами, в которых я принимал участие как переводчик. В мои обязанности входило также составление записи бесед Микояна, которые пересылались членам политбюро, а также телеграмм советскому торговому представительству в Берлине.

В сентябре и октябре 1940 года с Германией велись интенсивные торговые переговоры, в которых помимо посланника Шнурре, уже участвовавшего с германской стороны в подготовке торговых соглашений в августе 1939-го и в феврале 1940 года, принимал участие также и посол Риттер. Это был плотный мужчина с бочкообразной грудью, широкоплечий и скорее походивший на борца, чем на дипломата. И как истинный боец он был честолюбив, напорист и вынослив. У меня сложилось впечатление, что Микоян, который также обладал незаурядными бойцовскими качествами, высоко ставил Риттера. Немцы требовали увеличения советских поставок. Их особенно интересовали масличные культуры из Бессарабии и стратегическое сырье. В то же время германские поставки закупленного нами оборудования задерживались. Как теперь известно, именно в то время Гитлер начал сомневаться в целесообразности высадки войск на Британских островах.

7 сентября «люфтваффе» совершила крупный налет на английские города. Были серьезно повреждены лондонские доки. Некоторые районы столицы и других городов были превращены в развалины. Все это так воодушевило фюрера, что он решил передвинуть высадку дальше в надежде, что сможет путем воздушных бомбежек поставить Англию на колени. Немаловажную роль сыграл тут и доклад гроссадмирала Редера. Учитывая концентрацию британских военных судов в Ла-Манше и ухудшение погодных условий, он предостерегал Гитлера от возможных негативных последствий попытки совершить вторжение. В итоге назначенное на 14 сентября «окончательное решение» фюрера относительно высадки не было осуществлено.

19 сентября последовало указание Гитлера отозвать десантные средства, сконцентрированные в Северной Франции для вторжения и еще не пострадавшие от английских бомбежек. Когда в октябре британская авиация причинила большие потери геринговской «люфтваффе», фюреру пришлось перенести операцию «Морской лев» на начало лета 1941 года. В соответствующей директиве указывалось, что в случае, если вновь возникнет вопрос о высадке на Британских островах, к тому времени будут изданы новые инструкции… Это по существу означало отказ от планов вторжения.

Каковы же были дальнейшие планы Берлина? Гитлер вновь вернулся к никогда не покидавшей его идее «уничтожения большевизма». Еще 31 июля он объявил на встрече с генералами вермахта в Бергхофе:

— Все надежды Англии — на Россию и Америку. Если надежда на Россию отпадет, то отпадет и Америка, поскольку после устранения России произойдет огромная переоценка Японии в Восточной Азии. Как только Россия будет разбита, исчезнет последняя надежда Англии. В Европе и на Балканах господствовать тогда станет Германия. Вывод: в ходе этого конфликта Россия должна быть уничтожена.

В соответствии с этими целями германский генеральный штаб распорядился начать подготовку размещения войск в восточных областях, и 26 августа по приказу Гитлера к советской границе были переброшены одна пехотная и две танковые дивизии. В начале сентября, под предлогом транзита в Норвегию, германские войска были размещены в Финляндии. Началась концентрация вермахта вдоль границ Советского Союза.

Интересная деталь: 14 августа 1940 г. Гитлер затребовал список советских поставок «до весны 1941 года». Это был ориентировочный срок нападения на СССР. Об этом задании фюрера, несомненно, знали Риттер и Шнурре, когда они так настойчиво требовали увеличения советских поставок в Германию. С этим связана и задержка, а вскоре и полная приостановка германских поставок в СССР. В какой мере в то время Микоян был информирован о намерениях Берлина, мне судить трудно. Во всяком случае, как член политбюро он имел доступ к донесениям советской разведки в Германии, которая, как мы сейчас знаем, была хорошо информирована. Как бы там ни было, он твердо стоял на своем и требовал в ответ на малейшую уступку с нашей стороны выполнения немецких обязательств. Бывало и так, что Риттер, не добившись своего в Наркомате внешней торговли, обращался совместно с послом Шуленбургом непосредственно к Сталину. Нередко случалось, что Сталин великодушно шел навстречу германским пожеланиям. Этим жестом он подтверждал, что только сам «хозяин» все тут решает. Заодно он сигнализировал Гитлеру, что тот может на него, Сталина, положиться.

В подобных случаях я нередко замечал, что Микоян мрачнел и во время ужина с немцами по случаю очередной «договоренности» позволял себе лишнюю рюмку коньяку.

В конце октября посол Риттер покидал Москву. Хотя он и не полностью выполнил задачу, поставленную Берлином, у него все же имелись основания испытывать удовлетворение. Похоже, что Сталин поверил объяснению причин задержки немецких поставок и тому, что после завершения подготовки к вторжению в Англию все, что недопоставлено, будет с лихвой возмещено. Согласно обещанию «хозяина», СССР выполнит свои обязательства и в благожелательном духе рассмотрит дополнительные пожелания Германии. Итак, ему, Риттеру, удалось обойти этого упрямого и хитрого армянина, думал он. Правда, пока он имеет только обещания, но ведь слово Сталина — закон, и Микоян вряд ли осмелится перечить «хозяину».

И Риттер, и Шнурре были в приподнятом, даже игривом настроении на прощальном приеме, устроенном накануне отъезда германской делегации Микояном в Доме приемов Наркоминдела на Спиридоновке.

Так я оказался в этом красивом особняке, попасть внутрь которого давно мечтал.

Приехав как-то в начале 30-х годов в Москву на каникулы, я остановился у своего бывшего соученика, который, переехав в столицу, получил комнату напротив Дома приемов. Направляясь вечерами на каток к Патриаршим прудам, мы не раз выходили из дому в момент, когда на прием в особняк съезжались гости: дипломаты на сверкающих машинах с флажками, наркомы у «бьюиках» с затемненными стеклами, высшие командиры Красной Армии — мы узнавали маршалов Тухачевского, Блюхера, Егорова. Это был манящий и недоступный, сказочный мир умудренных жизнью государственных мужей, отмеченных высочайшими наградами военачальников, объехавших весь свет дипломатов. Ранними зимними вечерами, когда зажигались хрустальные люстры, но еще не были опущены кремовые шторы-маркизы, удавалось на несколько мгновений заглянуть внутрь этого таинственного царства вершителей наших судеб. Кто мог в те дни предположить, что прославленные маршалы, так же как и многие другие участники этих приемов, вскоре станут жертвами кровавых репрессий и что гостеприимный хозяин особняка Литвинов найдет смерть в одной из подозрительных автомобильных катастроф, столь частых в правление Сталина.

Но пока все там казалось стабильным и нерушимым.

И вот я вхожу туда вслед за наркомом Микояном, поднимаюсь по мраморной широкой лестнице с поразительно красивыми перилами. И по архитектуре, и по внутреннему убранству дом этот — подлинное произведение искусства. До революции он принадлежал богатому текстильному фабриканту Савве Морозову — ценителю искусств, известному в свое время меценату. Лучшие художники, живописцы, скульпторы начала XX века украшали особняк Морозова. Витражи и лестница в вестибюле, поразившая меня своим изяществом, созданы Врубелем. Просторные парадные залы — каждая в своем стиле — украшены произведениями лучших голландских, испанских, русских мастеров. Повсюду — «горки» с тончайшим китайским фарфором, статуэтками, уникальнейшей серебряной посудой.

В Зеленой гостиной, расположенной справа от вестибюля, уже находилась группа гостей. Среди них несколько работников Наркомвнешторга. Мое внимание привлек стоявший отдельно от других низенький, плотно сколоченный человек с круглой лысеющей головой и выпученными, белесыми, рачьими глазами. Одет он был в отлично сшитый черный костюм, белоснежную рубашку и темный, в косую полоску, галстук. Держал себя очень самоуверенно, почти развязно, и даже когда в залу вошел Микоян, в отличие от других, сразу же засуетившихся, неспешной, вялой походкой подошел к наркому, непринужденно поздоровался с ним за руку и стал о чем-то шутить, как со старым знакомым. Это выглядело не совсем обычно, и когда позднее мы стояли с Точилиным в сторонке, я поинтересовался, кто же это такой.

— Деканозов, человек Берии, недавно назначен заместителем наркома иностранных дел, — ответил он шепотом.

Я не подозревал тогда, что вскоре мне доведется довольно близко с ним познакомиться.

Появилась немецкая делегация. Официанты принялись разносить напитки. Микоян и Риттер поздравляли друг друга с успешным завершением переговоров, хотя у каждого для этого были свои мотивы. Риттера радовало обещание Сталина, а Микоян был доволен хотя бы тем, что дальше обязательства рассмотреть пожелания германской стороны мы пока не пошли.

Метрдотель пригласил всех перейти в столовую. Снова прошли через вестибюль и оказались в просторной комнате в светлосерых тонах с огромным камином. Вокруг стола выстроились резные стулья с высокими спинками. Все расселись согласно карточкам, лежавшим у каждого прибора. Я полагал, что на таком торжественном приеме мне, исполнявшему в данном случае лишь роль переводчика, поставят стул как бы во втором ряду, между хозяином и главным гостем. Но мой прибор, такой же, как у всех, оказался слева от Микояна.

На следующий день в краткой хронике ТАСС указывалось, что ужин, который дал нарком внешней торговли СССР А. И. Микоян послу Риттеру, прошел в непринужденной, дружественной обстановке.

Мне нравилась работа в секретариате наркома, многие премудрости удалось освоить, а там, где было что-то неясно, всегда приходил на помощь Точилин и второй, более опытный, чем я, референт по Германии Чистов. Но мне недолго оставалось выполнять эту функцию.

Фрагмент из книги: Бережков В. М. Как я стал переводчиком Сталина.

М., 1993.

1.7. Из воспоминаний Д. В. Павлова[449]

15 октября [1941 г.] меня вызвали в Москву для доклада правительству о принимаемых мерах по экономии продовольствия. На другой день рано утром самолет приземлился на Внуковском аэродроме. Дорога на Москву была забита машинами, гнали скот, широким потоком двигались люди со своим скарбом. В самой Москве движение было еще более оживленным — шла подготовка к эвакуации.

В Кремле помещения не отапливались и в комнатах было довольно холодно. Меня принял Микоян. Он сидел за столом в накинутом на плечи пальто. Прежде чем доложить о положении дел в Ленинграде, я спросил его, почему в Москве и по дорогам к ней столь необычное движение. Микоян ответил, что немцы подошли к Можайску, положение создалось весьма напряженное. Возможно, Москва будет объявлена на осадном положении. Многие организации и предприятия столицы по решению правительства переводятся на Восток.

— А как вы считаете, Анастас Иванович, немцы могут ворваться в Москву?

— Не допускаю. Их армии растянулись, у них нет ударных сил, они лихорадочно подтягивают подкрепления. Но и мы не дремлем. Воинские резервы подходят из Сибири. Битва будет ожесточенной. Москвичи энергично укрепляют оборону города и готовы встретить врага во всеоружии.

Микоян слушал меня долго и внимательно. Расспрашивал об условиях жизни ленинградцев, об организации выдачи продуктов, о мерах, принимаемых Военным советом по завозу продовольствия через озеро.

В докладе я упомянул, что в Ленинград прибыло из Казахстана 40 т прессованного в блоки мяса, которое находилось в пути около 90 дней (июль — сентябрь), и, несмотря на долгий путь, качество мяса сохранилось, хотя было отгружено в обычных вагонах и подвергалось неоднократным перегрузкам. Для Ленинграда завоз мяса в блоках, а также высококалорийных продуктов, занимающих немного места, очень важен и. позволяет наиболее полно использовать транспорт. Было бы крайне желательно получать таких продуктов побольше, заключил я свое сообщение.

Микоян одобрил предложение об отгрузке продуктов, имеющих наибольшую пищевую ценность, и обещал сделать все возможное. Он тут же по телефону дал указание наркому мясной промышленности П. В. Смирнову отобрать мясо наибольшей упитанности, спрессовать его в блоки и отгружать только Ленинграду. (…)

Фрагмент из книги:

Павлов Д. В. Стойкость.

М.: Политиздат, 1983

1.8. Из воспоминаний А. Ф. Добрынина[450]

Микоян в Вашингтоне

Пик кубинского кризиса миновал. За ним наступил период, когда надо было, говоря словами Библии, «собирать камни». Поэтому 29 ноября Микоян по пути на Кубу встретился с президентом в Белом доме. После встречи, занявшей около 3,5 часа, Микоян послал в Политбюро сообщение следующего содержания.

Президент по ходу беседы утверждал, что Куба все более превращается «в плацдарм советской политики, направленной на подрыв Латинской Америки». Он подчеркивал, что имеет в виду не столько действия самой Кубы, сколько расширение влияния СССР в этом районе мира. «Не Куба-что она действительно может сделать против нас, — а действия СССР — вот что имеет для нас значение». Истолковывая завоз советских ракет на Кубу как попытку изменить существующее соотношение сил в этом районе, Кеннеди намекал достаточно недвусмысленно на желательность того, чтобы СССР ограничил свою деятельность рамками только своей страны, своим внутренним строительством. Тогда и США готовы сделать то же самое. А то сейчас, говорил президент, создалось такое положение, когда, хотя обе наши страны и не имеют каких-либо территориальных претензий друг к другу, мы сталкиваемся с вами почти повсюду, что в нынешний ракетно-ядерный век связано с большими опасностями для всеобщего мира. Как только где-либо вспыхивает искра революции, ваше присутствие становится заметным. Вы тут как тут. Надо взаимно избегать обострения обстановки в различных частях света. Главное же, чтобы мы с Хрущевым хорошо понимали друг друга.

Микоян: Мы — за решение вопросов, а не подвешивание их. Искра революции? Но на Кубе мы сперва вообще не имели никаких связей (Кеннеди согласился с этим). Революции были и будут. И в странах Америки они победят, и у вас, в США, она победит. Возможно, Вам самому придется оказаться в роли Ф. Кастро, который, не будучи марксистом, повел Кубу к социализму.

Президент рассмеялся: «Не я, но мой младший брат может оказаться в таком положении». (Этот обмен репликами, хотя и в шуточной форме, показателен, вместе с тем, с точки зрения общего настроя тогдашнего советского руководства в отношении победы марксистской идеологии в международном масштабе — А. Д.) Далее Микоян сообщил, что у него с Кеннеди состоялась дискуссия по поводу американской формулировки гарантии невторжения на Кубу — американцы явно не хотели ясной формулировки для публикации в ООН. Кеннеди было сказано, что мы никогда не согласимся санкционировать облеты американскими самолетами кубинской территории, так как это было бы грубым нарушением суверенитета и Устава ООН.

Кеннеди упорно навязывал мысль о том, чтобы вместо согласованных документов ООН ограничиться отдельными заявлениями Хрущева и Кеннеди с изложением согласованных и несогласованных вопросов. Но все же, отвечая на прямой вопрос Микояна, президент подтвердил, что США не будут вторгаться на Кубу и что они не отходят от позиций, изложенных во взаимных посланиях во время самого кризиса. «Как я уже говорил, США не нападут на Кубу сами и не позволят сделать это другим. Мы с Хрущевым понимаем друг друга, и я выполню взятые на себя обязательства». Президент также заметил, что он придерживается мнения, что американские ракетные базы в Турции и Италии не имеют большого значения и что правительство США изучает вопрос о целесообразности дальнейшего сохранения упомянутых баз.

В целом из беседы с президентом Микоян, помимо конкретных кубинских дел, особо выделил соображения Кеннеди в отношении желательности сохранения статус-кво между СССР и США, так сказать, в мировом масштабе. Правда, своих рекомендаций или комментариев в этой связи осторожный Микоян в телеграмме не высказывал.

В разговоре со мной Микоян признал, что в Москве был момент «большой тревоги» по поводу возможных военных акций США против Кубы 29 или 30 октября. Считались весьма вероятными такие действия, которые были бы чреваты крупным военным конфликтом между СССР и США, а советское руководство понимало крайнюю нежелательность и опасность такого развития событий и стремилось срочно найти выход из положения, (которое, добавлю от себя, возникло в результате его же спорного решения о размещении ядерных ракет на Кубе).

Взаимное потрясение, которое пережили оба правительства в период кризиса, как согласились Микоян и Кеннеди, убедило их в том, что надо исподволь искать пути, более подходящие для решения конфликтов, вообще держать курс на улучшение отношений между обеими странами.

Фрагмент из книги:

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно.

М., 2016.

1.9. Г. А. Куманев[451] о встречах и беседах с А. И. Микояном

В 70-е годы судьба предоставила мне возможность не раз встречаться с Анастасом Ивановичем Микояном. Встречи проходили чаще всего в его небольшом рабочем кабинете (как члена Президиума, а затем консультанта Президиума Верховного Совета СССР) в Кремле или на государственной даче в Горках-Х. Мы подолгу, иногда по два-три часа вели беседы на исторические и политические темы. Микоян всегда весьма охотно отвечал на мои многочисленные вопросы и порой мне даже казалось: он словно спешил передать как можно больше из того, что сохранила его удивительная память. Вместе с Микояном, его помощником и секретарем мы также работали над воспоминаниями Анастаса Ивановича о событиях кануна и периода Великой Отечественной войны. (После кончины А. И. Микояна его дача в Горках-Х была сразу же опечатана, а подготовленная к изданию рукопись книги — около 40 авторских листов — изъята представителями КГБ и Отдела административных органов ЦК КПСС. Ее нынешняя судьба мне неизвестна.)

(…)

Конечно, находясь рядом со Сталиным и так или иначе проводя его курс, Микоян не мог остаться в стороне как от огромных исторических свершений советской эпохи, так и от тех страшных бед и преступлений, которые принес нашему народу и другим народам режим личной власти. И тем не менее Микояна не следует ставить в один ряд с такими одиозными фигурами, как Берия, Каганович, Ежов, Андреев, Маленков, Мехлис, Шкирятов или Вышинский, чьи руки обильно обагрены кровью невинных жертв. Немало фактов говорят о том, как пытался Анастас Иванович, находясь в сложнейших условиях, ослабить преступные действия, отмежеваться от них, кому-то помочь и т. п. Еще в первой половине 60-х годов мне довелось работать в Кремлевском архиве ЦК КПСС. (…) Здесь я получил возможность ознакомиться с большим количеством очень важных документов, испещренных различными резолюциями, начиная с резолюций Сталина. Их было много, в том числе весьма жестоких и суровых. Но ни одной подобной резолюции, написанной рукой Анастаса Ивановича, встретить не удалось. Когда я спросил последнего помощника Микояна — Бориса Ивановича Шагурина, — есть ли такие резолюции, он ответил: «Вы их не найдете, потому что таким недостойным „творчеством“ Анастас Иванович никогда не занимался».

Неоднократно во время бесед Микоян давал характеристики тем или иным политическим, военным и хозяйственным деятелям. Чаще всего в центре его внимания, естественно, оказывалась фигура Сталина. О нем он отзывался достаточно объективно, отмечая и сильные стороны характера «хозяина Кремля» (незаурядные организаторские способности, феноменальную память и работоспособность, широчайший кругозор, твердость и целеустремленность), и отрицательные (непомерную жестокость, грубость, черствость, коварство, лицемерие, цинизм). Две темы, органично связанные с «великим вождем», особенно волновали Микояна: репрессии предвоенных лет и события Великой Отечественной войны. К ним он возвращался постоянно, добавляя все новые и новые штрихи, детали, факты и оценки к уже рассказанному ранее.

«Запомните, — сказал во время одной беседы Анастас Иванович, — Сталин в конце 30-х годов — это совершенно изменившийся человек: до предела подозрительный, безжалостный и страшно самоуверенный. О себе нередко говорил уже в третьем лице. По-моему, тогда он просто спятил. Впрочем, таким Сталин снова предстал перед нами и в последние три-четыре года до своей смерти.

Его упрямство, — продолжал Микоян, — большая самоуверенность и большое самомнение очень дорого стоили стране, нашему народу. Сталин фактически обеспечил внезапность фашистской агрессии со всеми ее тяжелыми последствиями. Говорить с ним весной и особенно в начале лета 1941 г. о том, что Германия в любой день может напасть на СССР, было делом абсолютно бесполезным. Сталин уверовал в то, что война с немцами может начаться где-то в конце 1942 г. или в середине его, т. е. после того, как Гитлер поставит Англию на колени. Воевать же на два фронта, по его мнению, фюрер никогда не решится. „А к этому времени мы успешно выполним третью пятилетку, и пусть Гитлер попробует тогда сунуть нос“, — уверенно заключал Сталин. Но когда кто-то начинал убеждать вождя, что появились новые достоверные свидетельства о концентрации германских войск, о секретных заявлениях и решениях правителей рейха, словом, о возрастании опасности нападения, то он быстро выходил из себя и в резко угрожающем тоне пресекла дальнейшую информацию».

Несколько раз Микоян рассказывал мне о беспрецедентном в истории дипломатии случае, когда в мае 1941 г. германский посол в СССР граф Фридрих Шуленбург на обеде в честь советского посла В. Г. Деканозова в присутствии двух переводчиков Г. Хильгера и В. Д. Павлова доверительно предупредил Кремль о предстоящем фашистском нападении. Однако Сталин просто отмахнулся и от этого важного сообщения, посчитав его очередной немецкой дезинформацией.

Однажды я спросил Анастаса Ивановича, где и когда он узнал о начале германской агрессии. Немного подумав, он сказал: «За два дня до войны (тогда я как заместитель председателя Совнаркома СССР ведал и морским флотом) около семи-восьми часов вечера мне позвонил начальник Рижского порта Ю. С. Лайвинып: „Товарищ Микоян, здесь стоит около 25 немецких судов, одни — под погрузкой, другие — под разгрузкой. Нам стало известно, что они готовятся завтра, 21 июня, все покинуть порт, несмотря на то, что не будет закончена ни разгрузка, ни погрузка. Прошу указаний, как быть: задержать суда или выпустить“.

Я сказал, что прошу подождать, нужно посоветоваться по этому вопросу. Сразу же пошел к И. В. Сталину. У него находилось несколько членов Политбюро ЦК. Рассказав о звонке начальника Рижского порта, я предложил задержать немецкие суда, так как это похоже на подготовку к началу войны. Ведь такого никогда не было, чтобы все суда, неразгруженные и непогруженные, уходили из порта в один день. Сталин сказал, что, если мы задержим суда, это даст повод Гитлеру спровоцировать войну. Надо не препятствовать уходу судов. Я передал соответствующее распоряжение начальнику Рижского порта…

В субботу, 21 июня 1941 г., поздно вечером мы, члены Политбюро ЦК партии, собрались у Сталина на его кремлевской квартире. Обменивались мнениями по внутренним и международным вопросам. Сталин по-прежнему считал, что в ближайшее время Гитлер не начнет войну против СССР.

Затем в Кремль приехали нарком обороны СССР Маршал Советского Союза Тимошенко, начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Жуков и начальник Оперативного управления Генштаба генерал-майор Ватутин. Они сообщили: только что получены сведения от перебежчика — немецкого фельдфебеля, что германские войска выходят в исходные районы для вторжения и утром 22 июня перейдут нашу границу.

Сталин усомнился в правдивости информации, сказав: „А не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?“

Поскольку все мы были крайне встревожены и настаивали на необходимости принять неотложные меры, Сталин согласился „на всякий случай“ дать директиву войскам, в которой указать, что 22–23 июня возможно внезапное нападение немецких частей, которое может начаться с их провокационных действий. Советские войска приграничных округов должны были не поддаваться ни на какие провокации и одновременно находиться в состоянии полной боевой готовности.

Мы разошлись около трех часов ночи, а уже через час меня разбудили: война! Сразу же члены Политбюро ЦК собрались в кремлевском кабинете у Сталина. Он выглядел очень подавленным, потрясенным. „Обманул-таки, подлец, Риббентроп“, — несколько раз повторил Сталин.

Все ознакомились с поступившей информацией, о том, что вражеские войска атаковали наши границы, бомбили Мурманск, Лиепаю, Ригу, Каунас, Минск, Смоленск, Киев, Житомир, Севастополь и многие другие города. Было решено — немедленно объявить военное положение во всех приграничных республиках и в некоторых центральных областях СССР, ввести в действие мобилизационный план (он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны), объявить с 23 июня мобилизацию военнообязанных и т. д.

Все пришли к выводу, что необходимо выступить по радио. Предложили это сделать Сталину. Но он сразу же наотрез отказался, сказав: „Мне нечего сказать народу. Пусть Молотов выступит“. Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина — руководителя партии, председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу — всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, в другой раз это сделает, а Молотов сейчас выступит. Так как Сталин упорно отказывался, то решили: пусть Молотов выступит. И он выступил в 12 часов дня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что действительно не знал, что сказать народу. Ведь внушали народу, что войны в ближайшие месяцы не будет. Чего стоит одно сообщение ТАСС от 14 июня 1941 г., уверявшее всех, что слухи о намерении Германии совершить нападение на СССР лишены всякой почвы! Ну а если война все-таки начнется, то враг сразу же будет разбит на его территории и т. д. И вот теперь надо признать ошибочность такой позиции, признать, что уже в первые часы войны мы терпим поражение.

Чтобы как-то сгладить допущенную оплошность и дать понять, что Молотов лишь „озвучил“ мысли вождя, 23 июня текст правительственного обращения был опубликован в газетах рядом с большой фотографией Сталина.

На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. В обсуждении этого вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что председателем Ставки станет нарком обороны маршал Тимошенко, а ее членами — Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и адмирал Кузнецов. При Ставке создали институт постоянных советников. Ими стали Ватутин, Вознесенский, Воронов, Кулик, Шапошников, Мерецков, Жигарев, Жданов, Мехлис, Микоян, Берия, Маленков и Каганович, всего 13 человек.

В этот же день, 23 июня, была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский (созыв), Булганин и я. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел, что было вызвано военной обстановкой.

Вечером собрались у Сталина. Были тревожные сведения. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли пока неплохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром. Потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в Генштаб, каждый по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим, снаряжением, с транспортом и т. д. Так начались наши тяжелые военные будни».

С первого же дня Великой Отечественной войны Анастас Иванович понял, что она требует резкого изменения стиля работы, действенных оперативных решений, незамедлительного проведения их в жизнь и строжайшего контроля. Между тем поначалу некоторые члены Политбюро и правительства продолжали в прежнем довоенном ритме проводить длительные заседания с многочисленными выступлениями, растянутыми обсуждениями разных, в том числе и второстепенных, вопросов и т. п.

«Помню, — вспоминал Микоян, — как на третий или четвертый день войны утром мне позвонил Молотов и пригласил на какое-то важное хозяйственное совещание. В его кабинете собралось более 30 человек: наркомы, их заместители, партийные работники. Молотов произнес длинную речь и начались прения. Слово получил каждый или почти каждый из присутствующих, регламент при этом не соблюдался. Все порядком утомились, и наконец, часа через 3–4, совещание закончилось. Я сразу, как только участники совещания разошлись, обратился к Молотову: „Вячеслав! Разве можно так работать? Ведь началась война, обстановка требует и оперативных решений, и оперативных заседаний. А у тебя что получается?“ Меня, кстати, поддержал и Берия, который тоже был на этом совещании. Молотов был явно недоволен таким замечанием». (…)

Но вернемся к ответам Микояна на мои расспросы о первых днях и последующих событиях военных лет.

«В течение 24 июня, — вспоминал он, — был вынесен ряд важных решений, в том числе о создании Совета по эвакуации при СНК СССР и Советского информационного бюро, о мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе и другие. Все, что касалось тыла, шло в целом неплохо, каких-либо серьезных осложнений не отмечалось. Но по-прежнему оставалось неясным положение на некоторых участках фронта.

Обстановка на фронте менялась буквально каждый час. Вопрос в эти дни стоял не как снабжать фронт, а как спасти в западных районах фронтовые запасы продовольствия, вооружения, боеприпасов и снаряжения. Потребовалось из прифронтовой полосы в предельно короткий срок и в невиданных масштабах перемещать в глубокий тыл миллионные массы людей, громадное количество промышленных предприятий, сельскохозяйственные ресурсы, продовольствие, различные материальные и культурные ценности…

Последующие четыре дня (25–28 июня) прошли в большой и напряженной работе. Достаточно сказать, что тогда мы рассмотрели и утвердили десятки решений по самым неотложным и очень важным военным и военно-хозяйственным вопросам. Было создано Советское бюро военно-политической пропаганды, обсуждены вопросы о режиме работы рабочих и служащих в военное время, о порядке назначения и выплаты пособий семьям военнослужащих рядового и младшего начальствующего состава в условиях войны, о вывозе и размещении людских континентов и ценного имущества и другие. Помимо напряженной работы в эти дни в Политбюро ЦК, Совнаркоме и Наркомате внешней торговли с 28 июня мне пришлось начать переговоры с прибывшей в Москву английской экономической миссией».

Говорят, что очень занятым людям надо доверять большие дела. Не всегда, разумеется, в жизни это оправдывается, но относительно моего собеседника можно сказать: решения Сталина загрузить его до предела оказались оправданными. Если перечислить все постоянные и временные должности, которые Анастас Иванович имел во время войны, можно только поразиться: как у него хватало времени, энергии и просто физических сил, чтобы справляться с этими тяжелыми и очень ответственными нагрузками. Причем, судя по многим документам и свидетельствам, он нигде не являлся почетным руководителем какого-нибудь комитета или подкомитета, совета или комиссии. Он везде, занимая тот или иной пост, умел находить и время, и возможности, чтобы глубоко вникать в суть проблем и принимать оперативные и действенные меры. К уже названным выше в начале войны прибавились такие важные поручения, как заместитель председателя Совета по эвакуации и председатель Комитета продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии. Но и на этом не завершился перечень прежних и новых должностей Микояна.

Считаю уместным привести здесь из моих записей один рассказанный им эпизод. Речь идет об обстоятельствах создания Государственного Комитета Обороны.

«Вечером 29 июня, — вспоминал Анастас Иванович, — у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Всех интересовало положение на Западном фронте, в Белоруссии. Но подробных данных о положении на территории этой республики тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Западного фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны маршалу Тимошенко. Однако тот ничего конкретного о положении на западном направлении сказать не смог.

Встревоженный таким ходом дела. Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой. В кабинете наркома были Тимошенко, Жуков и Ватутин. [Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование фронта, какая имеется с ним связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не удалось. Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для восстановления связи, никто не знает. Очевидно, только в этот момент Сталин по-настоящему понял всю серьезность просчетов в оценке возможности, времени и последствий нападения Германии и ее союзников.

И все же около получаса поговорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: „Что за Генеральный штаб? Что за начальник Генштаба, который так растерялся, что не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует? Раз нет связи, Генштаб бессилен руководить“. Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал за состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек не выдержал, разрыдался как баба и быстро вышел в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5–10 Молотов привел внешне спокойного, но все еще с влажными глазами Жукова. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик (это Сталин предложил), потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову. Его сопровождал энергичный, смелый, расторопный военачальник Гай Туманян. Предложение о сопровождающем внес я. Главное тогда было — восстановить связь.

Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали успешно развиваться в районе Перемышля. Но войска Западного фронта оказались тогда без централизованного командования. Сталин был подавлен и мрачен. Когда вышли из наркомата, он такую фразу сказал: „Ленин оставил нам великое наследие, мы — его наследники — все это проср…“ Мы были поражены этим высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно мы потеряли? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта. Сталин уехал к себе на „ближнюю“ дачу в Кунцево, и всякая связь с ним полностью оборвалась.

На следующий день, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов и Берия. Мы их застали за беседой.

„Вот, — сказал Молотов, — Лаврентий Павлович предлагает срочно создать по образцу ленинского Совета Труда и Обороны времен Гражданской войны Государственный Комитет Обороны, которому нужно отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции правительства, Верховного Совета и ЦК партии“.

Мы с Вознесенским с этим согласились. Договорились, что ГОКО (Микоян всегда так называл Государственный Комитет Обороны. — Г. К.) должен возглавить Сталин. [63]

— Но пусть Вячеслав Михайлович скажет, почему нас с Вами, Анастас Иванович, нет в проекте состава Комитета, — перебил Молотова Вознесенский, обращаясь ко мне и рассматривая этот документ.

— Каков же состав предлагается? — спрашиваю.

— Как уже договорились, товарищ Сталин — председатель, затем я — его заместитель и члены Комитета: Маленков, Ворошилов и Берия, — отвечает Молотов.

— А почему же нет в этом списке нас с Николаем Алексеевичем? — задаю новый вопрос Молотову.

— Но кто же тогда останется в правительстве? Нельзя же почти всех членов Бюро Совнаркома вводить в этот Комитет, — было сказано в ответ.

После некоторых споров Молотов предложил ехать к Сталину, чтобы с ним решить все эти вопросы. Все согласились. Мы считали, что в одном имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями.

Молотов, правда, сказал, что у Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии, на звонки не отвечает.

И в этот момент Вознесенский то ли не понял, то ли не расслышал, зачем надо ехать к Сталину (к тому же без предварительного звонка), во всяком случае он вдруг как-то быстро подскочил к Молотову и воскликнул: „Вячеслав, иди вперед, мы все за тобой пойдем“. Это имело тот смысл, что если Сталин будет себя так же вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы за ним пойдем. У нас была уверенность в том, что мы можем организовать оборону и можем сражаться по-настоящему. Однако пока нелегко будет. Никакого упаднического настроения у нас не было.

Подъезжаем к сталинской „ближней“ даче, в лесу за Поклонной горой. Охрана, видя среди нас Берия, сразу же открывает ворота, и мы подъезжаем к дому „хозяина“. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. (Сталин, конечно, решил, что мы пришли его арестовывать.) Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: „Зачем пришли?“ Заданный им вопрос был весьма странным. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.

Молотов выступил вперед и от имени всех нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Говорит о предложении создать Государственный Комитет Обороны. Сталин меняется буквально на глазах. Прежнего испуга — как не бывало, плечи выпрямились. Но все же он посмотрел удивленно и после некоторой паузы сказал: „Согласен. А кто председатель?“.

— Ты, товарищ Сталин, — говорит Молотов.

— Хорошо. А каков предлагается состав этого органа?

Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. „Итак, вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я“ (Берия). Сталин заметил: „Тогда надо включить и Микояна, и Вознесенского“.

Берия снова говорит: „Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГОКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане“.

Вознесенский выступил против предложения Берия и предложил, чтобы в составе ГОКО было 7 человек с учетом названных Сталиным. Другие на эту тему не высказывались. Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским прихода в кабинет Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов и он (Берия) согласовали между собой это предложение и поручили Берия внести его на рассмотрение Сталина. Я был возбужден тем, что мы тянем время, поскольку вопрос касался и моей кандидатуры. Считал спор неуместным. Знал, что как член Политбюро ЦК и Правительства буду все равно нести большие обязанности.

Чтобы положить этой полемике конец, я сказал: „Пусть в ГОКО будет 5 человек. Что же касается меня, то, кроме тех функций, которые я исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я сильнее других. Я прошу назначить меня уполномоченным ГОКО со всеми правами члена ГОКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим“. Так и решили.

Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, авиационная промышленность и вообще дела авиации — на Маленкова. За Берия была оставлена охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством, а Ворошилов стал отвечать за формирование новых воинских частей.

В тот же день, 30 июня, было принято постановление о создании Государственного Комитета Обороны, которое 1 июля появилось во всех газетах. 3 июля решением ГОКО я был назначен его уполномоченным по вопросам снабжения обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим, а Вознесенский — уполномоченным ГОКО по вопросам вооружения и боеприпасов».

Военная обстановка все же продиктовала необходимость уже через семь месяцев специальным постановлением Президиума Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 февраля 1942 г. ввести А. И. Микояна и Н. А. Вознесенского в состав Государственного Комитета Обороны. На Анастаса Ивановича был возложен контроль за организацией снабжения армии и руководство осуществлением поставок по ленд-лизу.

Но на этом не закончился круг его временных и постоянных обязанностей: в феврале 1942 г. Микоян был назначен членом Транспортного комитета при ГКО, в июне того же года — членом Комиссии по эвакуации, а в 1943 г. — членом Комитета СНК СССР по восстановлению народного хозяйства в районах, освобожденных от фашистской оккупации.

Мало кому известно, что Анастасу Ивановичу, сугубо гражданскому человеку, Ставка Верховного Главнокомандования доверила накануне Курской битвы формирование Резервного (впоследствии Степного) фронта. И с этой сложнейшей задачей он успешно справился.

Ему доводилось во время войны заниматься самыми разнообразными проблемами, и очень трудно найти то решение, которое со стороны Микояна было бы ошибочным, неудачным, хотя, конечно, время было такое, что не ошибаться было просто невозможно.

Он, несомненно, обладал и природной интуицией. Приведем хотя бы такой факт. Летом 1941 г. создалась реальная угроза Ленинграду. И в обстановке, когда развернулась массовая эвакуация, в том числе хлеба и других видов продовольствия, Анастас Иванович направил большой поток этих грузов на Ленинград. Он прекрасно понял, в каком положении может оказаться население города, если надолго сомкнётся вражеское кольцо блокады. Но можно себе представить огорчение Микояна, когда его решение встретило возражение со стороны А. А. Жданова, который пожаловался Сталину: куда нам столько продовольствия, у нас и так запасы большие и дополнительно ленинградцам ничего не нужно. Сталин с аргументами Жданова, к сожалению, согласился, и поток грузов был направлен в другие районы тыла. Не трудно догадаться, какие потом от этого были тяжелые, трагические последствия.

Меня давно интересовал вопрос о причинах неудач и поражений Красной Армии в первые месяцы войны. Насколько все-таки наша страна была подготовлена к отражению фашистской агрессии. Спрашиваю об этом Микояна.

— Таких причин можно назвать десятки, — отвечает он. — Наша недостаточная, а строго говоря, плохая подготовка к военному столкновению с Германией стала сказываться буквально с первого дня войны. Примеров этого известно немало. Скажу лишь об одном из них. Неожиданно, через месяц после начала войны, у нас не стало хватать винтовок. Стали отбирать их у милиции, у охраны складов, по городам и селам для нужд фронта. Как это могло случиться? Ведь У нас было достаточное количество винтовок для обеспечения всей армии. Оказалось, что часть дивизий была сформирована по норме мирного времени. [66] Винтовки для обеспечения дивизий по нормам военного времени хранились в этих дивизиях, а они находились близко к границе. Когда немцы прорвали фронт и стали наступать, оружие оказалось или в окружении, или было захвачено немцами. В результате прибывшие на фронт резервисты оказались без винтовок.

Когда Ворошилов был назначен командующим в Ленинград, он потребовал, чтобы Ленинграду было дано необходимое количество винтовок. В этом ему было отказано, так как потребность в винтовках на других фронтах была большей. Тогда Ворошилов вместе со Ждановым провел решение о производстве на ленинградских заводах холодного оружия (пик, кинжалов, сабель).

Узнав об этом, Сталин возмутился. Я и некоторые члены Политбюро в это время были у Сталина. Вместе с ним вышли в комнату, где стоял телеграфный аппарат. В Ленинграде к аппарату был вызван Ворошилов. Сталин критиковал действия Ворошилова. Сказал, что он не имел права этого делать без разрешения Центра, что это может только вызвать панику, и предложил немедленно отменить распоряжение о производстве холодного оружия.

Ворошилов возражал, но приведенные им мотивы были неубедительными. Сталин настаивал на своем. Мы с ним были согласны. Металл нужен был для производства стрелкового вооружения и боевой техники. Ворошилов, наконец, также согласился, и это распоряжение им было отменено.

— А как Сталин справлялся с обязанностями председателя ГКО и Верховного Главнокомандующего? — задаю новый вопрос Микояну. — Всегда ли был «на высоте»?

— К сожалению, далеко не всегда, особенно в первые месяцы войны, — говорит Анастас Иванович.

Эти слова он, в частности, подтвердил следующим примером.

— Хорошо запомнил день 18 мая сорок второго года, когда возникла серьезная опасность провала нашей Харьковской наступательной операции. Поздно вечером несколько членов Политбюро ЦК: Молотов, Берия, Калинин, Маленков, кажется, Андреев и я — находились в кабинете Сталина. Мы уже знали, что Сталин отклонил просьбу Военного Совета Юго-Западного направления прекратить дальнейшее наступление советских войск на Харьков из-за угрозы их окружения. Внезапно раздался телефонный сигнал.

— Узнай, кто и что надо? — сказал Сталин Маленкову.

Тот взял трубку и сообщил, что звонит Хрущев (он тогда являлся членом Военного совета Юго-Западного направления).

— Чего он хочет? — спрашивает Сталин.

— Хрущев от имени командования просит разрешения немедленно прекратить наступление на Харьков, чтобы сосредоточить основные усилия для отражения контрудара противника, — говорит Маленков.

— Передай ему, что приказы не обсуждаются, а выполняются, — заявил Сталин. — И повесь трубку. [67]

Маленков так и сделал.

Меня тогда просто поразило, — подчеркнул Микоян. — Человек звонит из самого пекла, надо срочно во всем разобраться и принять какие-то экстренные решительные меры — и такое пренебрежительно-барское отношение со стороны лица, несущего на своих плечах столь высокую ответственность. Чем все это закончилось тогда для нас под Харьковом, Вы знаете.

Добавлю, что где-то в начале 1944 г., кажется, перед Пленумом ЦК, несколько членов Политбюро собрались в кабинете у Сталина. Был и Никита Хрущев. Тут я возьми и скажи:

— А прав был тогда Никита Сергеевич насчет немедленного прекращения наступления на Харьков…

Вы не представляете, как свирепо посмотрел на меня Сталин, и я был не рад, что затронул эту тему.

— А каков Сталин был в быту, вне работы?

— Бывал и общительным, и приветливым, и гостеприимным, но всегда надо было быть начеку.

Сталин частенько приглашал людей и прежде всего из своего круга к себе на дачу. Отказаться от приглашения было весьма нежелательно. Лично я ехал туда, как правило, с тяжелым чувством. Ибо знал, что придется много пить, причем крепкие напитки. Сам «хозяин» предпочитал полусладкие грузинские вина («Киндзмараули», «Хванчкару»), а в последние годы — «Шампанское», которое разбавлял минеральной водой. Пил понемногу и с интересом наблюдал, как ведут себя и о чем говорят изрядно «набравшиеся» гости.

Как-то после очередного тоста, вынужденный осушить целый бокал коньяка, я вышел из столовой и обнаружил рядом небольшую комнату. Там был и умывальник, и диванчик, чем я не преминул воспользоваться. Через час-полтора вышел оттуда почти отрезвевшим, посвежевшим и снова присоединился к гостям. Так продолжалось в течение еще двух-трех вечеринок, пока меня не выследил Берия. Он тут же донес о моей «комнате отдыха» Сталину. Тот подошел ко мне и с нескрываемым раздражением медленно и зло произнес:

— Ты что? Хочешь быть всех умнее? Можешь потом сильно пожалеть… Таков был «наш вождь и учитель».

Неожиданным для меня явился ответ Микояна на вопрос:

— А сколько примерно за время войны состоялось заседаний Политбюро ЦК ВКП(б)?

— Ни одного, — четко сказал он и добавил: — Сталин по существу парализовал деятельность Политбюро. Вместо него функционировала так называемая «пятерка», существовавшая в Политбюро еще до 1941 г. Называлась она «по внешним делам» или «по оперативным вопросам». В «пятерку» входили Сталин, Молотов, Маленков, Берия и я. В начале войны в нее был, кажется, включен Ворошилов, но в 1944 г. выведен. После войны Сталин добавил Жданова — стала «Шестерка», затем Вознесенского — стала «семерка».

— Как же так, Анастас Иванович? — говорю ему. — Ведь в свое время, когда я получил возможность работать с документами Кремлевского архива, мне довелось ознакомиться с огромным количеством протоколов Политбюро ЦК ВКП(б) за военные годы. Помню, что только за первую неделю Великой Отечественной войны имеются десятки протоколов и решений этого партийного органа.

Микоян усмехнулся и махнул рукой:

— Это все делал Маленков, оформляя заседания «пятерки» или «шестерки» как протоколы Политбюро.

Темой наших бесед чаще всего были военно-экономические проблемы. И это естественно, поскольку, как уже отмечалось, Микоян был одной из ключевых фигур в руководстве народным хозяйством Советского Союза. К сказанному выше добавим, что как заместитель Председателя СНК СССР он отвечал за работу семи союзных наркоматов (торговли, пищевой промышленности, заготовок, рыбной промышленности, мясо-молочной промышленности, морского транспорта и речного флота). Помимо этого в качестве наркома внешней торговли страны вскоре стал руководить и осуществлением приема союзных поставок по ленд-лизу.

Рассказывая о том, в каких невероятно трудных и драматических условиях создавалась советская военная экономика, Анастас Иванович неоднократно высоко оценивал хозяйственно-организаторскую деятельность таких наркомов военных лет, как Первухин, Тевосян, Вахрушев, Зотов, Любимов, Хрулев, Косыгин, Ванников, Шахурин, Гинзбург, Жимерин, Байбаков, Устинов, Ковалев… Но среди этой когорты выдающихся командиров советского тыла он несколько раз особо выделял наркома танковой промышленности СССР Вячеслава Александровича Малышева, который одновременно являлся тогда и заместителем Председателя Совнаркома СССР.

— Какой же это был необыкновенно одаренный руководитель, — говорил о Малышеве Микоян. — Умный, находчивый, решительный. Он мог добиваться невозможного в самой, казалось, безнадежной ситуации, хотя Сталин не всегда был к нему справедлив.

В восторженных тонах отмечал Микоян проведенное в Советском Союзе в 1941–1942 гг. перебазирование производительных сил, которое являлось, хотя и вынужденной, но неотъемлемой частью военной перестройки народного хозяйства страны. «Без успешного решения нашим народом, партией и правительством этой наисложнейшей задачи, — подчеркивал Анастас Иванович, — нельзя было и мечтать о создании в нашем тылу мощного и надежного арсенала фронта. Я уже отмечал, — продолжал он, — через два дня после немецко-фашистской вероломной агрессии, когда стала несомненной реальность угрозы захвата противником ряда наших городов, постановлением ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР был образован Совет по эвакуации. Идея организации органа с такими функциями у нас никогда раньше не возникала. Его возглавил нарком путей сообщения Лазарь Каганович. [69] Тогда считалось, что Наркомат путей сообщения должен играть главную роль в вопросах эвакуации. Объем же эвакуации из-за ухудшения военной обстановки расширялся. Все подряд вывезти в тыл было невозможно. Не хватало ни времени, ни транспорта, ни рабочей силы. Приходилось буквально „с ходу“ выбирать, что перебазировать в интересах государства в первую очередь.

Сталин предложил мне на время заняться этим неотложным делом и стать первым заместителем председателя Совета по эвакуации. 26 июня 1941 г. я был назначен на эту должность.

Новое назначение потребовало от меня больших дополнительных усилий. В конце июня по моему поручению нарком земледелия Бенедиктов, заместитель наркома совхозов Крылов, нарком мясомолочной промышленности Смирнов и нарком пищевой промышленности Зотов подготовили проект постановления ГОКО относительно эвакуации из прифронтовой зоны скота, зерна, различных материальных ценностей, принадлежащих колхозам, совхозам, МТС и другим государственным организациям. В проекте постановления предусматривалось обязать правительства Украины, Белоруссии, Молдавии, исполкомы Ленинградской, Смоленской, Калининской и Орловской областей в декадный срок провести соответствующую эвакуацию. При этом указывались места, куда необходимо было перевезти скот и оборудование, утверждались и правила о порядке эвакуации.

После согласования проекта с секретарем ЦК Андреевым, Шверником и Вышинским постановление ГОКО по данному вопросу было принято.

Между тем уже к началу июля стало ясно, что Каганович не может обеспечить четкую и оперативную работу Совета по эвакуации. В первой половине июля Совет по эвакуации был реорганизован. Его председателем стал секретарь ВЦСПС Николай Михайлович Шверник. Я остался в Совете в качестве его члена.

Осенью 1941 г. обстановка на фронте еще более ухудшилась. Гитлеровские армии подходили к Москве. Вопросы спасения от врага миллионных масс населения, промышленного оборудования сотен фабрик и заводов, запасов сырья, сельскохозяйственных ресурсов и других материальных и культурных ценностей стали особенно острыми, потребовав от всех нас большого напряжения сил.

25 октября был образован еще один эвакуационный орган — Комитет по эвакуации в глубь страны из прифронтовой полосы продовольственных запасов, запасов тканей, текстильного оборудования, сырья и т. д. Председателем Комитета назначили меня. Пришлось активно включиться в работу и этого органа. А с 25 декабря мне поручили возглавить Комитет по разгрузке транзитных и других застрявших на железных дорогах грузов, которому был передан аппарат расформированного одновременно Совета по эвакуации при СНК СССР.

Масштабы эвакуации были огромны. К декабрю сорок первого года только по железным дорогам, согласно проведенной переписи, удалось переместить в тыловые районы около 3 тыс. предприятий. С учетом громадного числа вывезенных на Восток так называемых бездокументных грузов эта цифра может значительно возрасти. Кроме того, из угрожаемых районов были эвакуированы миллионы людей, около 11 тыс. тракторов, большое количество скота, машин, техники и другого имущества. Летом и осенью следующего года в результате нового немецкого наступления развернулась новая волна перебазирования, правда, на этот раз только из южных районов. Потребовалось снова создавать эвакуационный орган — на этот раз Комиссию по эвакуации под председательством Шверника. Я был включен в ее состав вместе с Косыгиным, Сабуровым, Арутюновым и Ермолиным.

Несмотря на уже имевшийся опыт и более ограниченные масштабы перебазирования, мы работали очень напряженно, трудности были весьма велики. Но со своими задачами Комиссия вполне справилась.

Эвакуация производительных сил, проведенная в СССР в чрезвычайной военной обстановке, скажу без преувеличения, была беспрецедентной в истории стран и народов. Она в значительной мере помогла осуществить в кратчайшие сроки перестройку нашего народного хозяйства на военный лад».

Во время очередной встречи, пользуясь моментом, задаю два давно интересовавших меня вопроса:

— А как Вы оцениваете ленд-лиз, его роль в вооруженной борьбе Советского Союза в годы Великой Отечественной войны?

— Военно-экономические поставки нам со стороны наших западных союзников, главным образом американские поставки по ленд-лизу, я оцениваю очень высоко, — ответил Микоян, — хотя и не в такой степени, как некоторые западные авторы.

И, поясняя свое утверждение, добавил:

— Представьте, например, армию, оснащенную всем необходимым вооружением, хорошо обученную, но воины которой недостаточно накормлены или того хуже. Какие это будут вояки? И вот когда к нам стали поступать американская тушенка, комбижир, яичный порошок, мука, другие продукты, какие сразу весомые дополнительные калории получили наши солдаты! И не только солдаты: кое-что перепадало и тылу.

Или возьмем поставки автомобилей. Ведь мы получили, насколько помню, с учетом потерь в пути около 400 тысяч первоклассных по тому времени машин типа «Студебеккер», «Форд», легковые «Виллисы» и амфибии. Вся наша армия фактически оказалась на колесах и каких колесах! В результате повысилась ее маневренность и заметно возросли темпы наступления.

Да-а… — задумчиво протянул Микоян. — Без ленд-лиза мы бы наверняка еще год-полтора лишних провоевали. [71]

— Была ли у нас возможность во время войны, учитывая враждебную, прогерманскую позицию Турции, вернуть в лоно Родины так называемую «турецкую Армению», включая Карс и Ардаган? В период Великой Отечественной войны Турция, кажется, дважды обещала Гитлеру совершить агрессию против СССР: в 1941 г., если будет взята немцами Москва, и в 1942 г. при условии падения Сталинграда.

Анастас Иванович подтвердил, что такая возможность действительно имелась.

— Вступление Турции в войну против Советского Союза на стороне гитлеровской Германии было вполне реальной перспективой, — сказал он. — Ее позиция вызывала у нас серьезную тревогу и заставляла держать в Закавказье крупные силы. А ведь они были так нужны на советско-германском фронте. После подписания 18 июня германо-турецкого договора о дружбе и ненападении и с самого начала Великой Отечественной войны политические и торговые отношения Турции со странами фашистского блока значительно расширились. Она поставляла Германии кожу, продовольствие, шерсть, а затем хромовую руду, медь и другие стратегические материалы. Как стало известно советскому руководству, летом 1941 г. германский посол в Анкаре Папен сообщал в Берлин, что турецкие правящие крути все более склоняются к решению захватить важнейшие нефтяные месторождения Баку.

Факты говорят о том, что только поражение вермахта под Москвой предотвратило тогда выступление Турции против Советского Союза.

— Спустя год, — продолжал свой ответ Микоян, — летом 1942 г., во время переговоров с германским послом Папеном (а мы вскоре получили довольно полные сведения о содержании и этих секретных переговоров), который настаивал на вторжении турецких войск в советское Закавказье, премьер-министр Турции Сараджоглу откровенно заявил, что его не следует в этом особенно убеждать, ибо уничтожение Советского государства является «извечной мечтой» турок. Непосредственно в дни, когда развернулись Сталинградская битва и битва за Кавказ, началось сосредоточение турецких войск на границе с Советским Союзом. Турецкое командование заявило тогда немецким представителям, что страна вступит в войну, когда ее армия будет располагать достаточным количеством вооружения. В тот период Турция все чаще открыто нарушала объявленный ею нейтралитет, пропуская через проливы германские суда с военной техникой, вооружением и боеприпасами.

Победоносное контрнаступление наших войск под Сталинградом и на Северном Кавказе отрезвляюще подействовало на военно-политических руководителей Турции, заставив их и на этот раз отказаться от планов вторжения на советскую землю.

Война шла к победному концу и у нас были серьезные основания, чтобы предъявить строгий счет нашему южному соседу, включая и возврат указанных территорий. Но благоприятная возможность для этого, к сожалению, была упущена. Сталин колебался, недопустимо медлил и в конце концов решил действовать по официальным каналам. Только 19 марта 1945 г. мы денонсировали советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете, заключенный в декабре 1925 г., под предлогом того, что он не соответствовал больше новой обстановке. Одновременно или почти одновременно, кажется, в «Известиях» появилась статья, посвященная проблемам черноморских проливов.

(…)

Вспоминаю последнюю встречу с Анастасом Ивановичем в начале осени 1978 г. у него на правительственной даче. Прочитана и завизирована им последняя страница очерков воспоминаний о Великой Отечественной войне. Удовлетворенный, он откинулся в кресле, а потом вдруг спросил меня:

— Вы, наверное, думаете, что меня оттуда (он показал пальцем наверх), как говорят, «ушли»?

— Не только я, так почти все считают, — говорю ему.

— Нет, это не совсем так. После того как один высокий деятель стал активно расширять сферу своей деятельности и бесцеремонно вмешиваться в мою сферу как Председателя Президиума Верховного Совета Союза ССР, передо мной встали три выбора: первый — сделаться подхалимом, второй — начать конфликтовать и третий — уйти самому. Я выбрал третий. И как только мне исполнилось 70 лет, написал соответствующее заявление. С нескрываемым удовольствием оно тут же было принято.

Фрагмент из книги:

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы.

Смоленск, 2005.

1.10. Из воспоминаний В. М. Суходрева[452]

Прощание с Кеннеди

…Наступило 22 ноября 1963 года, день, когда трагически погиб Президент Соединенных Штатов Америки.

Новость, конечно же, застала всех врасплох и сильно опечалила. Стали поступать сообщения о намерении глав многих государств и правительств поехать в Вашингтон на похороны. Не знаю, как конкретно решался этот вопрос у нас. Не исключаю, что Никита Сергеевич сам хотел отдать последний долг Джону Кеннеди. Но думаю, что определенное влияние на принятие окончательного решения послать на похороны А. И. Микояна, известного своей близостью к Хрущеву, оказала версия «советского следа» в деле об убийстве президента.

Дело в том, что в убийстве подозревался Ли Харви Освальд, который до случившегося в течение какого-то времени жил в Советском Союзе: он попросил политического убежища и, находясь в Минске, куда его определили на жительство, женился на нашей гражданке. А затем, вроде бы разочаровавшись в советской системе, вернулся в Соединенные Штаты. Словом, на этот «советский след» и намекали тогда американские газеты.

Я получил указание сопровождать Микояна.

В полночь по московскому времени мы подлетали к аэропорту Гандер, где должны были сесть для дозаправки. Помощники Микояна, два Василия Васильевича, зная, что наступает день рождения шефа, решили отметить его. Стюардессы организовали закуску, открыли бутылку красного вина, достали заранее приготовленный букет цветов. Когда все было готово, мы попросили одну из них зайти в салон к Микояну и сказать, что его помощники просят выйти к ним.

Бортпроводница запротестовала:

— Как я могу беспокоить Микояна?

— Иди, в случае чего мы тебя прикроем, — заверили помощники.

Она пошла, Микоян работал с какими-то бумагами. Как потом рассказывала стюардесса, он удивленно поднял на нее глаза и сказал:

— Они там что, с ума сошли?

Но все-таки поднялся и вышел. Увидел поднос с бутылкой вина, букет и сразу все понял. Перенесший незадолго до этого операцию, он попросил разбавить ему вино водой.

— Ну а вы, — сказал Анастас Иванович нам, — пейте лучше коньяк.

Что мы и сделали. Так мы отпраздновали его день рождения в небе, на пути в Вашингтон.

Самолеты с руководителями почти всех стран мира садились один за другим. Приземлившись, мы сразу же отправились в советское посольство. Послом тогда уже около года был Анатолий Федорович Добрынин. А советником-посланником у него — Георгий Маркович Корниенко, выдающийся советский дипломат, впоследствии первый заместитель министра иностранных дел.

Микоян расположился в здании посольства, а мы все — в гостинице рядом. Добрынин получил от Госдепартамента инструкции с изложением процедуры похорон: вначале все должны собраться в Белом доме, оттуда ехать в конгресс, где стоит гроб с телом Кеннеди, затем процессия пешком провожает гроб до собора, в котором состоится панихида, а потом уже все — на Арлингтонское кладбище.

Инструкция содержала также пункт, касающийся формы одежды. В Англии и США на похоронах принято присутствовать в визитке — черном сюртуке с закругленными, расходящимися спереди полами. По всей своей предыдущей практике я знал, что наши руководители ни смокингов, ни фраков не имеют. Каково же было мое удивление, когда Микоян вдруг заявил, что привез с собой «какой-то пиджак с длинными полами». Потом выяснилось, откуда он у него появился. Оказывается, Анастас Иванович ездил на церемонию инаугурации президента Пакистана, а там для разных церемоний были предписаны и фрак, и визитка. Микоян решил не нарушать этикета, и ему тогда сшили и то и другое[453].

Принесли вешалки с костюмами. Выяснилось, что кто-то из обслуживающего персонала, перепутав, на вешалку с фраком повесил полосатые брюки, а на вешалку с сюртуком-визиткой — черные брюки с шелковыми лампасами. Возник небольшой спор. Я сразу обратил внимание присутствующих на то, что костюмы неправильно скомплектованы. Со мной не согласились. Корниенко принес толстенный энциклопедический словарь. Открыли, нашли описание и даже маленькую картинку, которые подтверждали мои слова. Микоян глянул на меня с одобрением.

Стали обсуждать, как решить вопрос о версии «советского следа» в деле об убийстве Кеннеди, о которой уже вовсю трубили газеты. Копии каких-то документов из наших архивов о Ли Харви Освальде уже были направлены в США. Микоян привез оригиналы этих документов. Их немедленно переслали в Госдепартамент. Материалы доказывали, что никакого «советского следа» нет.

А у меня, помню, возникла личная проблема. Большая часть похорон проходила на открытом воздухе. Соответственно, надо было быть в верхней одежде. А мое пальто по цвету не совсем подходило к такому случаю. Мелочь? Но в подобных обстоятельствах это далеко не так. Выручил меня приятель из нашего посольства, Виктор Исаков, одолживший мне свое темно-синее пальто. В нем я и пошел.

Надо сказать, что американская охрана в те дни особо опекала Микояна. Боялись провокаций. Не обязательно террористов, а просто психов, которые, не дожидаясь окончания расследования, могли поверить в причастность Советского Союза к убийству Кеннеди. Поэтому, когда мы отправились на похороны, вокруг Микояна образовалось довольно плотное кольцо охранников. Не столько наших, сколько американских.

Во время церемонии отпевания в соборе Микоян находился без охраны среди самых почетных гостей в главном нефе. Послы, в том числе и Добрынин, были в боковом приделе. Я проводил Микояна до его места, а сам отошел и, стоя у одной из колонн в соборе, наблюдал всю церемонию.

Массивный, из полированного дерева, гроб с телом Кеннеди стоял на специальном возвышении. Его так ни разу и не открыли. Священники читали молитвы, пел хор, играл орган. В первом ряду сидели близкие Кеннеди, среди них — Жаклин. Мне тогда показалось, что, несмотря на огромное количество народа, эти несколько человек абсолютно одиноки перед свалившимся на них горем.

После отпевания все поехали на Арлингтонское кладбище. Помню, американская охрана в целях безопасности заставила Микояна сесть в автомобиле на заднее сиденье, посредине. Если бы кто-то вздумал совершить террористический акт, то больше всего пострадали бы сидящие слева и справа от Микояна, а это был я и, по-моему, Добрынин.

Церемония похорон подробно описана в различных источниках.

После кладбища все гости направились в Белый дом. Было еще светло — часа четыре пополудни. Все собрались в банкетном зале. Это, по сути дела, была последняя официальная акция вдовы Джона Кеннеди. На столах — бутерброды, пирожные. Подавали только чай и кофе. Такова западная традиция — на поминках спиртного обычно не пьют.

Один из сотрудников Белого дома, с которым я был знаком и который, кстати, как бы «опекал» Микояна, подошел ко мне и сказал:

— Виктор, на столах нет спиртного, но вот там, в углу, дверь, за ней — бар. Если ты или кто-то из ваших захочет, там можно взять спиртное. Это вполне нормально и прилично.

Я зашел в бар и, взяв себе стакан виски с содовой, вновь присоединился к Анастасу Ивановичу. Он посмотрел на мой стакан и говорит:

— Ты где это достал?

Я отвечаю:

— Анастас Иванович, знакомства надо иметь везде.

— Хорошо устроился.

— Могу и вам достать.

Микоян, конечно, отказался.

Через какое-то время тот же сотрудник Белого дома подошел ко мне и сказал:

— Было бы неплохо, если бы господин Микоян уходил в числе последних или даже самым последним.

Я передал эти слова Анастасу Ивановичу.

Жаклин, приехав с кладбища, поднялась к себе. Она, надо сказать, вела себя очень мужественно. Ее лицо закрывала черная вуаль, но, как потом отмечали все, да и я это видел, глаза ее были напряженны и сухи. А когда гости постепенно стали расходиться, она спустилась в холл и прощалась с каждым, обмениваясь несколькими словами.

Череда гостей была очень длинной. Мы продолжали стоять у стола. Тут к нам подошел человек небольшого роста и сказал по-русски:

— Здравствуйте, господин Микоян!

Микоян с вопросительной интонацией поприветствовал его. Человек продолжал:

— Позвольте представиться, я — Леви Эшкол, премьер-министр Израиля.

Микоян протянул ему руку и заметил:

— Вы отлично говорите по-русски.

Тот улыбнулся:

— Как же мне не говорить по-русски, если я — Лева Школьник из города Николаева? У меня и теперь там брат живет.

Несколько минут Микоян говорил с бывшим Левой Школьником, а потом мы направились к выходу, туда, где стояла Жаклин Кеннеди. Череда гостей уже иссякла, когда мы поравнялись с Жаклин. Микоян стал произносить слова соболезнования от лица советского руководства, Хрущева и от себя лично. Жаклин взяла руку Микояна в свои ладони, и вот тут я в первый раз за весь день увидел, как на ее глазах появились слезы.

— Господин Микоян, передайте господину Хрущеву, что мой муж очень хотел вместе с ним строить прочный мир на земле. Теперь это придется делать одному господину Хрущеву.

Я, как сейчас, помню эти ее слова.

Когда мы шли к выходу, из боковой двери вышел Пьер Сэлинджер, пресс-секретарь Джона Кеннеди. Он явно поджидал нас. Я с ним виделся в Москве — он приезжал по приглашению Алексея Аджубея и встречался с Хрущевым. Сэлинджер жестом позвал меня к себе. Я сказал об этом Микояну, и он кивнул: «Иди, иди». Сэлинджер отвел меня в сторону:

— Я хочу от имени сотрудников Белого дома поблагодарить господина Хрущева за соболезнования и за то, что он прислал в качестве своего представителя столь высокого советского руководителя в лице господина Микояна.

Едва мы вернулись в наше посольство, Микоян меня заторопил: надо записать все, что происходило на похоронах, и обязательно слова Жаклин Кеннеди, а также то, что сказал Пьер Сэлинджер.

Добрынин вызвал стенографистку. Анастас Иванович стал ей диктовать. Конечно, девушка волновалась, а тут еще сильный акцент Микояна. Я почувствовал, что она просто не понимает его. Подошел поближе и стал тихо, но четко повторять то, что диктовал Микоян. Он заметил это и буркнул:

— Ты что там делаешь? Правишь, что ли, меня?

Он раздражался, когда чувствовал, что его не понимают из-за акцента. Я это знал, но и выхода тоже не было. Слова Сэлинджера я уже продиктовал сам. Весь текст тотчас же отправили в Москву, Хрущеву.

Как это обычно бывает — «Король умер, да здравствует король!» Вечером того же дня в банкетном зале Госдепартамента устроили прием от имени уже вступившего в должность президента Линдона Джонсона. Были все те, кто присутствовал на похоронах. Беседовали друг с другом, ходили по залу. К Микояну подошел Шарль де Голль. Французский — мой второй язык, и, хотя у де Голля был свой переводчик, переводил я. Таких мимолетных встреч с сильными мира сего в тот вечер было немало.

Назавтра мы улетели домой. В Вашингтоне царили смятение и тревога, продолжалось расследование. В тот же день Джек Руби, владелец ночного клуба в Далласе, застрелил Ли Освальда. Клубок затягивался все туже. Американцы сами через посольство посоветовали Микояну не задерживаться с вылетом.

Мы все тогда очень устали. И проспали весь полет до Москвы.

Дипломатический ход Хрущева

В начале 1959 года с официальным визитом в СССР прибыл премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан. Этому визиту придавалось особое значение.

Переговоры вел сам Хрущев. Но принимал в них участие и Микоян, тогда один из первых заместителей Председателя Совета Министров.

Первое, что бросилось в глаза, когда Макмиллан спускался по трапу, — его довольно странный головной убор. Высокая белая меховая шапка сильно смахивала на махновскую папаху времен Гражданской войны. Только надета она была как бы углом вперед. Эта папаха привлекла внимание журналистов. На следующий день многие западные газеты упомянули о ней в своих статьях, освещающих приезд Макмиллана в Москву.

Тогда существовал такой порядок: на аэродроме высокого гостя встречает первое лицо государства. В данном случае это был Хрущев.

Встретились радушно, но потом, уже в Кремле, по какому-то вопросу не поладили. Кажется, по германской проблеме.

По программе после двух дней пребывания в столице Макмиллан должен был ехать в Киев, потом в Ленинград, а затем вернуться в Москву и продолжить переговоры. Я сопровождал Макмиллана. Чувствовалось, что он расстроен. Ему не хотелось расставаться с Хрущевым в состоянии конфронтации. Советско-британские отношения и без того не блистали взаимопониманием.

Из Киева полетели в Ленинград. И каково же было удивление Макмиллана, когда он увидел, что у трапа самолета его встречает Микоян. Надо сказать, такой высокий уровень встречи в Ленинграде программой не предусматривался. Макмиллан сразу понял, что это хороший признак, и повеселел.

Сели в машину. Микоян был приветлив, шутил. Потом мне стало известно — это Хрущев постарался. Чтобы завершить визит Макмиллана на благоприятной ноте, он сделал верный дипломатический ход — отправил в Ленинград Микояна.

Микоян, как никто другой, подходил для подобного мероприятия. И не только потому, что являлся близким соратником Хрущева, — Анастас Иванович обладал незаурядными дипломатическими способностями и талантом общения.

Поездка в Ленинград пришлась на день выборов в Верховный Совет.

Микоян решил пойти и проголосовать. Открепительного талона у него, конечно, не было, но это его не смутило. Желание руководителя такого ранга — почти закон.

Ленинградские хозяева связались с сотрудниками одного из центральных избирательных участков и сказали, что к ним едет голосовать Микоян.

Анастас Иванович предложил Макмиллану поехать вместе с ним, посмотреть, как работает советская демократия. Тот охотно согласился.

Избирательный пункт находился где-то на Невском проспекте. Все вокруг оцепили. Прохожих удалили. Макмиллан и Микоян вышли из машины и направились к дверям, украшенным лозунгами и флагами. И тут я чувствую, что кто-то тронул меня за плечо. Это был охранник. Он протянул мне паспорт Микояна. Ведь надо было его фамилию внести в список голосующих.

Микоян подошел к столу. Я отдал ему паспорт. Он раскрыл его и передал женщине, которая регистрировала тех, кто голосовал по открепительным талонам. Женщина в растерянности пробормотала:

— Анастас Иванович, зачем же паспорт? Я вас и так знаю…

Микоян возразил:

— Нет, нет, возьмите, вы должны все записать как положено.

Женщина, волнуясь, внесла его фамилию в список, выдала бюллетени. Макмиллан заинтересовался этими листками и спросил у меня:

— А там что, всего по одному кандидату?

— Да, конечно, — отвечаю я с «удивленным» видом: а как же, мол, может быть иначе?

Так премьер-министр Великобритании приобщился к истинной советской демократии.

Вечером он сказал Микояну, что в эти дни много думал о встречах с Хрущевым и надеется на то, что они оба, Макмиллан и Никита Сергеевич, придут к какому-то компромиссу, который хотя бы позволит продолжить переговоры и завершить их на позитивной ноте. Анастас Иванович в деталях обсудил с ним этот вопрос. И сразу же после данного разговора послал по закрытым каналам короткое сообщение в Москву, а мне дал указание как можно быстрее сделать подробную запись их беседы.

Едва мы прибыли в Москву, Микоян сразу же направился в Кремль, захватив меня с собой. Вызвал секретаря-машинистку, и я тут же стал диктовать содержание беседы, состоявшейся в Ленинграде. Анастас Иванович ждал, пока я сделаю запись, позвонил по «вертушке» и предупредил Хрущева, что идет к нему. А мне сказал:

— Ты тоже пойдешь со мной, потому что присутствовал при беседе.

Вошли. В кабинете — Хрущев, его помощник Лебедев и, кажется, начальник секретариата Шуйский. Хрущев взглянул на нас и засмеялся:

— Анастас, а что, Суходрев пришел тебя переводить?

Шутка была не без подковырки, учитывая микояновский акцент.

Хрущев прочитал мою запись. Микоян сделал к ней кое-какие пояснения. Хрущев спросил у меня:

— Все было так, как Анастас говорит?

Я, конечно же, подтвердил.

(…)

Недоброжелатели

Когда Хрущева убрали с политической арены, Микоян стал Председателем Президиума Верховного Совета, но ненадолго. У лидеров, пришедших на смену Хрущеву, Микоян вызывал сложные чувства. Брежнева, например, он раздражал постоянно. По-моему, это была неприязнь посредственности к яркой, одаренной личности. Впрочем, может быть, не один Брежнев так относился к Микояну.

Помню, как на упоминание мной имени Микояна отреагировал когда-то Фрол Козлов. В1959 году мне довелось сопровождать его в Америку, на открытие в Нью-Йорке выставки «Достижения СССР в области науки, техники и культуры». В одном из городов США, который мы посетили, Козлов решил расслабиться. В гостиничном номере вместе с помощниками и охраной нас собралось человек восемь. На столе появился коньяк. Бутылку быстро опорожнили. Тогда Козлов поднес пустую посудину к носу и, поморщившись, сказал:

— Керосином пахнет. Заменить!

Я засмеялся, вспомнив, как точно то же самое проделывает и говорит Микоян в аналогичных случаях:

— Фрол Романович, это ведь любимая присказка Анастаса Ивановича.

Козлов мгновенно помрачнел, сурово глянул на меня и резко выпалил:

— При чем здесь Микояшка? У него и шутки армянские!

Но главным недоброжелателем Анастаса Ивановича был, конечно, Брежнев. О его отношении к другу Хрущева красноречиво говорит такой случай.

В 1975 году в Москву с официальным визитом приехал премьер Великобритании Гарольд Вильсон. Еще в 40-х годах, будучи министром торговли, Вильсон встречался с Микояном. Считалось, что именно они способствовали развитию торгово-экономических отношений между Англией и СССР. Вильсон всегда с симпатией относился к Микояну. И вот, когда уже Микоян не занимал никаких государственных постов, Вильсон вновь приехал в Москву. В честь высокого гостя был дан завтрак в Кремле. На нем присутствовали Брежнев и другие руководители страны. В своей речи Вильсон, вспоминая встречи с Микояном, очень хорошо о нем отозвался.

Надо сказать, что Брежнев до этого довольно долго не появлялся на публике. Западная пресса писала, что Генсек тяжело болен. Так, собственно, и было. Наши, решив продемонстрировать, что советский лидер здоров и полон созидательной энергии, надумали этот завтрак с Вильсоном показать по телевидению.

В Грановитой палате, где в прошлые века собирались великие князья, государи, где стены расписаны библейскими сюжетами, надо было так разместить вождей коммунизма и их гостей, чтобы они, и только они были видны на экранах телевизоров, а сюжеты на стенах и особенно столы, богато сервированные, не бросались в глаза.

Телевизионщикам пришлось потрудиться, чтобы одно заслонить, а другое оттенить. Иначе, считалось, советские люди всего этого не поймут.

Когда отзвучали приветственные речи, у Генсека спросили, оставлять ли похвальный отзыв Вильсона о Микояне в печати и телерепортаже. Брежнев, помню, задумался и, вдруг оживившись, сказал: «Микояшку убрать!» Так и поступили. На следующий день кто-то, по-моему из английского посольства, обратил внимание Вильсона на это изъятие. Он сильно расстроился. Может быть, потому, что вспомнил о своей последней встрече с Микояном.

Made in England

В 1970 году возглавляемая Вильсоном Лейбористская партия потерпела поражение на выборах и перешла в оппозицию. Хотя сам Вильсон в парламент попал. В этом, можно сказать, скромном качестве члена британского парламента он вскоре приехал в Советский Союз. Принимали его в Москве по линии Союза советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами, не без участия, как тогда было положено, Международного отдела ЦК КПСС. Вильсону организовали ряд встреч с «представителями общественности», в Министерстве внешней торговли, в Парламентской группе Верховного Совета, и он даже провел пресс-конференцию в Доме журналистов.

Вильсон высказал пожелание встретиться со своим старым приятелем А. И. Микояном, который с 1965 года находился на пенсии. Но по негласным правилам тех лет руководящие лица высокого ранга, вышедшие в отставку, не могли сами принимать решение о встречах с иностранными деятелями. Так что, естественно, о просьбе Вильсона доложили в ЦК, где и принималось решение, наверняка на высоком уровне. Оно оказалось в данном случае положительным, и через секретариат А. А. Громыко я получил указание отправиться вместе с Вильсоном к Микояну.

Должен сказать, что с Вильсоном я ранее не встречался.

Вильсон остановился в гостинице «Националь», куда я и прибыл к назначенному часу. Около гостиницы, как мне и было сказано, нас ожидала «Чайка». В вестибюле «Националя» я встретил сына Микояна, Серго, с которым давно был знаком. Вскоре появился и Вильсон. Кстати, ребята из «девятки» меня предупредили — за нами могут увязаться английские корреспонденты, каким-то образом пронюхавшие, что Вильсон собирается встретиться с Микояном. Анастас Иванович уже давно на людях не появлялся, и, конечно, журналистам было интересно разузнать, как живет на пенсии бывший член высшего советского руководства.

Мы поприветствовали Вильсона, вышли из гостиницы и поехали. Вильсон и Серго Микоян разместились на заднем сиденье, а я впереди, рядом с водителем. Охраны не было. Но я сразу обратил внимание, что за нами увязалась машина, вероятно с корреспондентами, однако промолчал. Едем, разговариваем. И вдруг я заметил, что Вильсон чем-то обеспокоен — все время как-то тревожно посматривает на меня. В какой-то момент он вынул курительную трубку и попросил у меня огня. Я достал из кармана английскую зажигалку «Ронсон», а про себя подумал: «Тоже мне курильщик — ездит без спичек». (Профессиональные курильщики трубки знают, что ее полагается зажигать только спичками.) Протянул Вильсону зажигалку. Тот прикурил. Я видел, что он по-прежнему нервничает. Потом он стал задавать мне какие-то незначительные вопросы, вроде бы только затем, чтобы о чем-нибудь говорить.

Анастас Иванович жил на своей даче по Рублево-Успенскому шоссе. Там и сегодня можно увидеть толстую стену из красного кирпича, которая уступами спускается вниз по холму, — ограду дачи Микояна.

У ворот нас встретила охрана. Дежурный офицер подошел к машине. Я опустил стекло, показал свое мидовское удостоверение и сказал ему, что автомобиль с журналистами, следующий за нами, надо отсечь. И тут я почувствовал, что Вильсон наконец успокоился.

Пока мы от ворот ехали к дому, он сказал мне:

— Вы знаете, только сейчас я понял, что напрасно волновался. Мне сказали, что журналисты решили любым способом попасть на мою встречу с Микояном, а по вашему английскому языку я решил, что вы — английский журналист. Каким-то обманом проникли в машину и едете со мной. А когда вы мне еще и английскую зажигалку протянули, я уже и сомневаться перестал. И только после вашего разговора с охранником мои сомнения развеялись.

Я рассмеялся. Он тоже развеселился и спросил, откуда я так хорошо знаю английский. Я объяснил, коротко рассказав о детстве.

Такова была моя первая встреча с Гарольдом Вильсоном. Потом, когда мы опять встречались, Вильсон всякий раз вспоминал об этом эпизоде. Кстати, он описал его в своих мемуарах, которые опубликовал после того, как окончательно ушел в отставку.

Микоян был рад повидаться со старым приятелем. Тепло поприветствовал он и меня. Он, конечно, сильно сдал — похудел, вернее, как-то усох. Мне показалось, что он, будучи не совсем рослым (известно, что в сталинском окружении все были невысокие), стал еще меньше ростом.

Вильсон с Микояном душевно поговорили, вспомнили прошлое, выпили чайку и даже немного вина. На том встреча и закончилась.

Микоян до конца был рядом с Хрущевым. В роковую для Хрущева осень 1964-го он отдыхал рядом с ним в Пицунде, на соседней правительственной даче. По политической логике тех лет Анастас Иванович как друг и соратник вождя должен был разделить участь Хрущева. Но этого не произошло. До 1965 года Микоян оставался Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Брежнев почему-то не торопил события. Можно сказать, что с Микояном поступили гуманно, даже оставили ему на какое-то время кабинет в Кремле. Лишь в 1974 году Анастаса Ивановича Микояна не выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета.

Жизнь и политическая карьера этого удивительного человека закончилась, что называется, без драм и потрясений, во всяком случае внешних.

Фрагмент из книги:

Суходрев В. М. Язык мой — друг мой.

М., 2008.

1.11. Из воспоминаний С. И. Хрущева[454]

Наконец двери зала заседаний отворились, первым показался насупленный отец, за ним — понурый Микоян[455]. Анастас Иванович Микоян в заговоре против отца не участвовал. Отношения у них с отцом сложились дружеские, они часто спорили по разным вопросам, но держались вместе.

По возвращении домой отец долго гулял один по узкой асфальтированной дорожке, проложенной вдоль высокого забора, окружавшего правительственную резиденцию по Воробьевскому шоссе, 40. Чем-то эта «прогулка» напоминала кружение волка по периметру клетки в зоопарке, круг за кругом, круг за кругом. Вернувшись наконец в дом, отец поднял трубку «кремлевки» и набрал номер резиденции Микояна. Он жил неподалеку, через два дома.

— Анастас, скажи им, что я бороться не стану, пусть поступают, как знают, я подчинюсь любому решению, — произнес отец одним духом, потом помолчал немного и закончил. — С теми, со сталинистами (отец имел в виду Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова), мы разошлись по принципиальным позициям, а эти… — отец не нашел подходящего слова.

— Ты правильно поступаешь, Никита, — неуверенно-осторожно, подбирая слова, начал Анастас Иванович. Оба они не сомневались: Семичастный их сейчас слушает в оба уха. — Но я думаю, ты еще поработаешь, отыщется какой-то компромисс. Ведь столько вместе…

Отец не стал дальше слушать и положил трубку.

(…)

Не успел Полянский закончить, как вмешался Шелепин: «Товарищ Микоян ведет себя неправильно, послушайте, что он говорит!»

Анастас Иванович справедливо заслужил репутацию крайне изворотливого политика и при этом ухитрялся всегда сохранять собственное суждение и при Сталине, и при Хрущеве. И сейчас он считал, что «критика отцу пойдет на пользу, следует разделить посты главы партии и правительства, на последний — назначить Косыгина, Хрущева следует разгрузить, и он должен оставаться у руководства партией». Микоян не мог не понимать, что он не просто в меньшинстве, а в одиночестве, что этого выступления ему не простят, но решил на старости лет не кривить душой. Микояну и не простили, в следующем году, по достижении семидесятилетия, его отправят в отставку.

Поднял Брежнев и Микояна, вторично, но он и на сей раз ответил по-своему:

— Говорил, что думал, с большинством согласен. Хрущев сказал мне, что за посты бороться не намерен.

Далее Микоян коротко рассказал о ночном звонке отца. Брежнев на его слова не отреагировал, а остальные вздохнули с облегчением. Они опасались, как бы отец не попытался изменить ситуацию в свою пользу на Пленуме. И, чем черт не шутит, с его энергией…

Пока же одни праздновали победу, а отцу предстояло смириться с поражением. Вечером того же памятного дня, 14 октября, к отцу пришел Микоян. После Пленума состоялось заседание Президиума ЦК, и Микояна делегировали к нему проинформировать о принятых решениях.

Сели за стол в столовой, отец попросил принести чай. Он любил чай и пил его из тонкого прозрачного стакана с ручкой, наподобие той, что бывает у чашек. Этот стакан с ручкой он привез из Германской Демократической Республики. Необычный стакан ему очень нравился, и он постоянно им хвастался перед гостями, демонстрируя, как удобно из него пить горячий чай, не обжигая пальцев.

Подали чай.

— Меня просили передать тебе следующее, — начал Анастас Иванович нерешительно. — Нынешняя дача и городская квартира (резиденция на Ленинских горах) сохраняются за тобой пожизненно.

— Хорошо, — неопределенно отозвался отец.

Трудно было понять, что это — знак благодарности или просто подтверждение того, что он расслышал сказанное. Немного подумав, он повторил то, что уже говорил мне: «Я готов жить там, где мне прикажут».

— Охрана и обслуживающий персонал тоже останутся, но людей заменят. Отец понимающе хмыкнул.

— Будет установлена пенсия — 500 рублей в месяц и закреплена автомашина, — Микоян замялся. — Хотят сохранить за тобой должность члена Президиума Верховного Совета, правда, окончательного решения не приняли. Я еще предлагал учредить для тебя должность консультанта Президиума ЦК, но мое предложение отвергли.

— Это ты напрасно, на это они никогда не пойдут. Зачем я им после всего, что произошло? Мои советы и неизбежное вмешательство только связывали бы им руки. Да и встречаться со мной им не доставит удовольствия… — отец с напором раз за разом произносил безликое «им». — Конечно, хорошо бы иметь какое-то дело. Не знаю, как я смогу жить пенсионером, ничего не делая. Но это ты напрасно предлагал. Тем не менее спасибо, приятно чувствовать, что рядом есть друг.

Отец как в воду глядел, уже через неделю все обещания показались Брежневу чрезмерными, из резиденции на Ленинских горах и дачи Горки-9 отца выселили, а уж о советничестве и речи не могло идти, само упоминание имени отца стало крамольным, до конца его дней никто из политиков по доброй воле с ним не встретился ни разу.

Разговор закончился. Отец вышел проводить Микояна на крыльцо перед домом. Все эти октябрьские дни стояла почти летняя погода. Вот и сейчас было тепло и солнечно. Анастас Иванович обнял и расцеловал отца. Тогда в руководстве еще не привыкли целоваться, и это прощание всех растрогало.

Микоян быстро пошел к воротам. Вот его невысокая фигура скрылась за поворотом. Отец смотрел ему вслед. Больше они не встречались.

(…)

[О событиях в Новочеркасске в 1962 г.]

Теперь же, когда пламя разгорелось, пришлось вмешаться центру. Отец сказал, что на место вылетели Андрей Павлович Кириленко и Александр Николаевич Шелепин, но с поручением они не справились, струсили. Побоялись даже выйти к людям, отсиживаются в обкоме, в Ростове. Следом отец отправил другой десант: Фрола Романовича Козлова, Анастаса Ивановича Микояна и партийного пропагандиста Леонида Федоровича Ильичева. Особую надежду отец возлагал на Микояна, на его умение договариваться, как шутил отец, даже с чертом. Договориться не удалось, конфликт «разрешили» с применением военной силы, погибли люди. Наиболее активных демонстрантов арестовали, как докладывал, выехавший на место, первый заместитель председателя КГБ генерал-полковник Петр Иванович Ивашутин, «за попытку вооруженного мятежа и хулиганские действия, приведшие к серьезным разрушениям в городе». В подтверждение своих слов он прислал отцу толстый альбом фотографий: здания с выбитыми окнами, комнаты с переломанной мебелью, толпы людей на улицах…

Отец принес фотографии домой, сунул их мне: «Если хочешь, посмотри, что там творится». Отвечать на вопросы не стал, только отмахнулся: «Не приставай».

О том, что случилось в те дни, я узнал из разрозненных обмолвок причастных к трагедии лиц. Постепенно, как из мозаики, складывалась некая картина, естественно, далеко не полная. Председатель КГБ Владимир Семичастный в моем присутствии рассказывал, что зачинщиков беспорядков судили, наиболее злостных расстреляли. От его слов повеяло могильным холодом 1930-х годов.

Потом сын Микояна Серго объяснил мне, почему Анастасу Ивановичу не удалась его миссия. По его словам, Козлов полностью отстранил Микояна от дел. Жесткий Козлов рвался применить силу, напрочь отвергал предложения Микояна вступить с толпой митингующих в переговоры. Козлов без обиняков напомнил Микояну, что тот уже напереговаривался до крови в 1956 году в Венгрии, допереговаривается и здесь. Беспорядки следует пресечь в зародыше, пока они не расползлись за пределы города, пока их еще можно пресечь и, по возможности, избежав худшего.

В исторической ретроспективе прав оказался Козлов, переговоры ни к чему бы не привели. Стихийный протест не дает такой возможности, а в Новочеркасске властям противостояла неорганизованная, возбужденная толпа. Разговаривать было не с кем, толпу никто не вел. А какие переговоры со стихией?! Так и получилось, пока москвичи совещались, спорили, не могли договориться, что предпринять, время безвозвратно ушло, обстановка раскалилась докрасна, и все окончилось кровопролитием, которого, действуй они изначально решительно, по Козлову, можно было бы избежать. Так что за пролитие крови основную ответственность несет, как это ни парадоксально, умиротворитель Микоян.

Когда все закончилось, Козлов не только потребовал строго наказать участников демонстрации, но распорядился депортировать в Сибирь тех, кого не за что было арестовывать. Микоян возражал, пригрозил, что пожалуется Хрущеву. В ответ Козлов запретил соединять Микояна с Москвой и одновременно приказал подогнать к Новочеркасску вагоны, в которые предстояло погрузить депортируемых. Только после скандала, устроенного Микояном, ему позволили дозвониться до отца. Отец возмутился самоуправством Козлова, депортация не состоялась. С тех пор Козлов и Микоян еще более возненавидели друг друга. Вот, собственно, и все, что мне удалось узнать по горячим следам.

Долгое время я не подвергал сомнению версию о намерении Козлова сослать все население Новочеркасска. Вернее, просто о ней не задумывался. А потом задумался, и «вагонная» история стала казаться мне подозрительной. Мы знаем о ней со слов Микояна, и рассказал он ее уже после инсульта Козлова, когда последний чисто физически не мог ничего возразить.

Козлов подобными полномочиями не обладал и не мог обладать. Да и никто бы без согласия отца и формального решения Президиума ЦК и слушать его не стал. Подогнал вагоны! Депортировать целый город! Куда депортировать? Где этих людей размещать? В 1962 году такое самоуправство наверняка стоило бы Козлову карьеры, да и слухи о нем разошлись бы по Москве широкими кругами. Однако дыма без огня не бывает, что произошло тогда на самом деле, я расскажу чуть ниже.

Более или менее достоверная картина происходившего в те дни в Новочеркасске раскрылась лишь в конце 1980-х годов, когда по решению I съезда народных депутатов СССР военная прокуратура провела подробное расследование. Конечно, и эти результаты не до конца объективны. Военные пытались обелить себя, свалить вину за кровопролитие на КГБ, но факты были собраны исчерпывающие.

Материалы дела свидетельствуют о следующем. Партийное начальство во главе с первым секретарем Ростовского обкома Басовым приехало в Новочеркасск только во второй половине дня 1 июня, когда митинг уже набрал силу. Это тот самый Басов, который в 1961 году произвел слабое впечатление на отца. Он его тогда охарактеризовал «фразером», собрался заменить, но не успел. Басов вышел на балкон заводоуправления. Толпа притихла. Люди ждали, что он заговорит о наболевшем, о тарифах, о заводских проблемах. Басов же, не найдя нужных слов, стал зачитывать опубликованное в газетах «Обращение ЦК КПСС и Совета Министров СССР о повышении цен». Толпа враждебно загудела, кто-то бросил в Басова бутылкой. Обкомовцы ретировались в здание и приказали милиции очистить площадь. Но милиции, даже при поддержке вызванных к тому времени внутренних войск, выполнить приказ не удалось. Более того, балконом завладели забастовщики, сорвали висевший на фасаде дома портрет Хрущева, виновника, по их мнению, всех несчастий в стране, и под одобрительные выкрики толпы сбросили его вниз. Кто-то снизу выкрикнул: «Долой правительство Хрущева! На мясо его! Давай сюда Маленкова и Шепилова!» Уже потому «хороших», что их изгнал ставший «плохим» Хрущев, что типично для стихийного протеста.

Затем забастовщики попытались выступать сами, воспользовались оставшимся от Басова мегафоном. Но он не действовал. Находившиеся на балконе люди, рассерженные неудачей, выбили ближайшие окна, залезли внутрь, чуть пограбили, но вглубь здания не пошли, пыл их быстро охладел. Митинг тем временем переместился к соседнему переходу над железной дорогой, теперь его, а не балкон заводоуправления, использовали как трибуну. Кто-то забирался наверх, что-то кричал, галдящая сама по себе толпа его не слушала и не слышала.

Все еще остававшийся в помещении заводоуправления Басов обратился за помощью к армии. Министр обороны маршал Малиновский телефонограммой, ссылаясь на распоряжение Хрущева, приказал командующему округом генералу армии Иссе Плиеву поднять по тревоге воинские подразделения и сосредоточить их в районе Новочеркасска. Однако Плиева в штабе не оказалось, он уехал в войска и вообще еще ничего не знал о происходящем. Его разыскивали, но не разыскали, пока он не вернулся в свой кабинет в Ростове, а Басов все сидел, забаррикадировавшись в заводоуправлении. Митингующие, не зная, что дальше предпринять, столпились на железнодорожных путях. Только в четыре часа дня начальник штаба округа доложил Плиеву о поступившей команде. Генерал решил не спешить, сначала самому разобраться в обстановке и, не отдав никаких распоряжений, уехал в Новочеркасск.

Тем временем в Ростов приехали «москвичи»: член Президиума ЦК, заместитель отца по Бюро ЦК по РСФСР Андрей Павлович Кириленко и секретарь ЦК Александр Николаевич Шелепин в сопровождении двух заместителей председателя КГБ Ивашутина и Захарова.

Как позже свидетельствовал перед работниками прокуратуры Шелепин, Хрущев, напутствуя его и Кириленко, приказал действовать только мирными средствами.

Когда в 5 часов вечера генерал Плиев прибыл на место, он получил от Кириленко, взявшего в свои руки власть, распоряжение вызволить Басова, заблокированного в здании заводоуправления. Инструктируя подчиненных, Плиев особо подчеркнул: «Во время операции силу и оружие не применять». Более того, солдатам вообще не выдали патронов к автоматам. Разведывательнодесантная рота 18-й дивизии черным ходом вывела областное начальство из здания заводоуправления и доставила к Кириленко. Надо сказать, что военные входили в здание открыто, хотя толпа и была настроена нервозно. Люди перевернули два грузовика, хватали офицеров за рукава, спрашивали: «Вы за кого?» Но вслед за военными в здание бастующие не пошли.

К этому времени к площади подошли вызванные Кириленко танки. Митинговавшие встретили их куда более враждебно, чем десантников, в гусеницу головной машины пытались засунуть металлические прутья, разбили фары и перископ, а в довершение всего накрыли танк брезентом. Заметив танки, заместитель Плиева генерал Шапошников приказал немедленно их с площади убрать. Он не знал, что они здесь по распоряжению Кириленко.

Спустя десятилетия после событий в прессе сообщалось о генерале, отказавшемся, вопреки приказу, ввести танки в город. В материалах следствия о подобных действиях не говорится ничего. На самом деле, когда, еще до приезда Кириленко в Новочеркасск и до приказа Малиновского, Басов позвонил командиру 18-й танковой дивизии полковнику Шаргородскому и попросил навести на заводе порядок, тот ответил отказом. Обкому он не подчиняется. Так же отреагировали на звонок Басова и в штабе округа. Без приказа командующего округом Плиева они решили ничего не предпринимать. Генерал Плиев одобрил действия, вернее, бездействие своих офицеров. Войска вмешались, только получив распоряжение министра обороны маршала Малиновского. Случаев неисполнения приказов по команде не наблюдалось. Но нет дыма без огня. Генерал-лейтенанта танковых войск Матвея Кузьмича Шапошникова, в 1962 году первого заместителя Плиева, в 1966 году отправили в отставку из-за постоянных разногласий с командующим. В 1967 году, при Брежневе, его судили «за изготовление и хранение анонимного письма-воззвания антисоветского содержания». К написанию письма его подтолкнули «репрессии и издевательства со стороны Плиева». Так генерал свидетельствовал на собственном судебном процессе в октябре 1967 года. О суде над ним, как и о процессе над участниками волнений в Новочеркасске, в прессе, естественно, не сообщалось. Вот людская молва и свела 1962 и 1967 годы воедино.

В семь вечера в штаб военного округа позвонил из Москвы Малиновский и лично распорядился: «Передайте Плиеву. Дивизию поднять. Танки не выводить. Навести порядок. Доложить». Ближе к вечеру из Москвы прилетели Козлов с Микояном и взяли командование в свои руки. Новоприбывшие разместились в расположении танковой дивизии. Настроен Козлов был решительно. На первом же совещании он заявил: «Надо применять оружие, а тысячу человек посадить в железнодорожные теплушки и вывезти из города». Об этом разговоре, наверное, и вспоминал Микоян. Тысячу человек, но не все население города, и как далеко их везти Козлов тоже не уточнил, но люди склонны к преувеличениям. Имели ли Козлов с Микояном соответствующие полномочия от Хрущева, комиссия не выяснила, но отметила, что за заявлением Козлова никаких действий не последовало.

С наступлением темноты бастующие разошлись по домам.

Утром 2 июня рабочие вновь собрались на площади перед заводоуправлением. Решали, что делать дальше. Наконец построились колонной и двинулись по мосту через реку Тузлов к зданию горкома партии. Колонна получилась внушительная, над толпой колыхались красные флаги, портреты Ленина, Маркса, Энгельса. На мосту через реку Тузлов демонстрантов встретили посланные Козловым танки и шеренга курсантов Ростовского военного училища. Все без оружия. Люди не полезли на рожон, переправились через реку вброд. Их никто не задерживал. К 10.30 утра колонна вышла на площадь Ленина, к зданию, где находились Новочеркасский горком и горисполком. К бастующим никто не вышел, местные руководители в панике разбежались. Вход в здание преграждала шеренга народных дружинников и солдат. Рассерженные люди легко смели оцепление, взломали двери и растеклись по этажам. На балконе появились первые ораторы из демонстрантов. Они уже прослышали, что из Москвы прилетели Микоян и Козлов, и стали требовать, я бы сказал, просить Микояна выступить, разъяснить действия властей и покарать местных самодуров-начальников. Вскоре тема Микояна стала навязчивой, к ней возвращался каждый второй выступавший, толпа скандировала: «Микояна, Микояна…». Но Микоян на балконе так и не появился.

Настроение толпы постепенно накалялось, кто-то призвал идти к милиции освобождать демонстрантов, задержанных накануне. У помещения милиции и КГБ (оба ведомства размещались в одном здании в соседних комнатах) собралось человек триста. Несколько человек попытались перебраться через кирпичный забор во внутренний двор. В ответ раздались выстрелы солдат 505-го полка внутренних войск. Стреляли вверх, над головами, по забору, но не по людям. Демонстранты прекратили попытки проникнуть во двор, спрыгнули с забора назад на улицу. Однако выстрелы не испугали атакующих. Они выломали выходившие на улицу двери, проникли внутрь отделения милиции, но арестованных там не нашли. Их ночью увезли из города. В углу дежурной комнаты обнаружили кучку солдат. Стали их бить. У рядового Репкина отняли автомат. Кроме автомата, иного оружия, ни до, ни после, в руках у демонстрантов не было. Другой рядовой, Азизов закричал: «Наших бьют!» — и стал стрелять в воздух. К нему присоединились его товарищи, толпа рванулась к ближайшей двери. Она вела во двор, где сгрудились солдаты, перепуганные предыдущим нападением. Они открыли огонь. Подоспевший на выстрелы командир полка Петр Малютин с трудом прекратил стрельбу. Результат — пятеро убитых, еще двое умерли от ран позже. Раненых не считали.

Пока толпа штурмовала отделение милиции в Новочеркасске, Микоян и Козлов переместились из Ростова в военный городок танковой дивизии. Там уже находились и Кириленко с Шелепиным.

Тем временем митингующие у горкома, убедившись, что Микоян к ним не идет, решили послать к нему делегацию. Вызвались девять добровольцев, среди них две или три девушки, остальные мужчины, один изрядно пьяный. Так запомнилось свидетелю, которого отыскали уже в конце 1980-х.

Инициативу переговоров с ходоками взял на себя Козлов. Микоян сидел тут же, но не проронил ни слова. Разговора не получилось. «Представители» по сути никого не представляли и власти над толпой никакой не имели. Они требовали, чтобы «не прижимали рабочий класс», один из них повторял: «Мы — рабочий класс, нас много», ударяя при этом кулаком о кулак и матерясь через слово. Другой пожаловался, что «у нас хорошо живется лишь Гагарину Юрке да буфетчице Нюрке». В общем, говорили каждый свое и выговорились от души.

Когда посланцы «выдохлись», Козлов попрощался с ними словами: «Идите к людям, успокойте их, призовите прекратить беспорядки».

Еще до окончания переговоров Козлов, поняв, что его собеседники никого не представляют, кроме самих себя, отослал Кириленко с Шелепиным в Новочеркасск с приказом начальнику гарнизона генералу Олешко: «Очистить здание горкома от ворвавшихся туда погромщиков. В случае необходимости произвести предупредительную стрельбу в воздух». К 12 часам к площади Ленина подошли танки и бронетранспортеры 18-й дивизии, курсанты Школы артиллерийских мастеров, другие воинские части. Они охватили митингующих на площади полукольцом. Здание горкома очистили без труда. Там и было-то всего человек тридцать-сорок, которые и не думали сопротивляться. Генерал Олешко вышел на балкон и через мегафон потребовал разойтись, иначе войска применят оружие. «Пугают, стрелять не будут», — раздалось в ответ из толпы.

— Военнослужащие, выйти из толпы, отойти к стене, — приказал Олешко и чуть позже: — Залпом, вверх, огонь!

Застрекотали автоматы, но толпа не двинулась с места.[456]

— Не бойтесь, стреляют холостыми! — раздался чей-то голос.

По толпе пробежал смешок. И тут солдаты произвели второй залп. Как утверждают военные следователи, без команды. Охнув, толпа качнулась и стала рассыпаться. Давя друг друга, люди заметались по площади, бросились на соседние улицы. И тут солдаты прекратили огонь. Площадь бугрилась телами лежащих людей. Убитых оказалось немного, стреляли не прицельно.

Кто стрелял по толпе, осталось невыясненным. Одни свидетели утверждают, что стреляли солдаты, которые «постепенно опускали автоматы вниз». Сами военнослужащие клянутся, что стреляли только в воздух. Другие «очевидцы» свидетельствуют, что стреляли с крыш какие-то штатские, в том числе и из пулеметов. В подтверждение своих слов приводят факты ранения на улицах, удаленных от площади Ленина. Стреляя с земли, туда попасть невозможно, а с крыши легче легкого. Однако виновных прокуроры не нашли. Кто отдавал приказ на открытие огня на поражение, и отдавал ли вообще, тоже осталось неизвестным. Документов того времени, связанных с кровопролитием на площади Ленина, следствие не обнаружило. Установили, однако, что Хрущев разрешения стрелять не давал. Вот что написано в документе: «Материалы следствия позволяют сделать вывод о том, что принятое на месте членами Президиума ЦК КПСС решение применить оружие с Хрущевым предварительно не согласовывалось. Вначале, как уже отмечалось, тот был противником крайних мер. Потом, по мере обострения обстановки, стал требовать наведения порядка любыми средствами, вплоть до применения оружия. Последнее, впрочем, с оговоркой: в случае захвата госучреждений». Мне, конечно, утешительно, что отец в кровопролитии непосредственно не замешан, но это слабое утешение. Пролилась кровь, и человек, стоящий во главе страны, ответственен за все независимо от того, какую позицию он занимал. Сам отец никогда не снимал с себя ответственности.

Так что же на самом деле произошло 2 августа 1962 года на площади Ленина в Новочеркасске? Раз нет документов, то и предполагать можно все, что угодно. Я позволю высказать мое собственное, основанное на логике и психологии, объяснение происшедшего. Я не допускаю, что офицеры могли отдать приказ об открытии огня на поражение без четкого, я считаю, письменного, так принято во всех армиях мира, предписания свыше. Люди они дисциплинированные, понимающие, что за пролитую в мирное время кровь придется отвечать. Следствие же установило: приказа применить оружие не отдавали: ни Москва, ни Микоян с Козловым, ни генерал Плиев. Версия о таинственных «в штатском», стрелявших с крыш прилегающих к площади зданий, еще менее убедительна. Сотрудники КГБ — тоже офицеры, и они тоже без приказа стрелять не начнут. А приказ Семичастному могли дать Хрущев или его заместители, Козлов с Микояном. И копия такого приказа сохранилась бы. Никто из них, кроме Семичастного, до допроса в кабинете военного следователя не дожил. Имей хоть малейшее основание свалить все на покойников, особенно на отца, Семичастный бы это сделал. Он же промолчал, понимая, что подобные обвинения следователь потребует обосновать документально. Стрельба с крыш не укладывается ни в какую логику, кроме стремления военных переложить вину с себя на другое ведомство.

Итак, все факты и свидетели говорят одно: приказа стрелять не было. И агенты КГБ, наверное, на крышах не отсиживались. Нечего им там было делать. Скорее всего, они сновали в толпе, фотографировали, фиксировали имена участников беспорядков.

Дело, по-видимому, обстояло так: разгоряченная, уверенная, что патроны у солдат холостые, толпа все более агрессивно напирала на цепочку солдат. В них летели камни и палки. Возможно, самые «смелые» хватались за стволы автоматов, тянули на себя. Вот тут у кого-то нервы не выдержали и этот «кто-то» полоснул из автомата перед собой в никуда. Соседи по цепочке, взвинченные до крайности, услышав выстрелы, тоже нажали на спусковые крючки. Теперь уже начали стрелять все. К счастью, командиры, не растерялись, быстро навели порядок, иначе людей положили бы сотни, а то и тысячи, ведь стреляли в упор.

В 1962 году дело замяли, командование, как армейское, так и КГБ, на жестком расследовании, наверное, не настаивало. Дашь ход делу и в два счета сам окажешься виноватым. Верха тоже удовлетворились полученными разъяснениями. Вот и спустили все на тормозах.

Повторю, это всего лишь моя реконструкция событий.

Активная фаза новочеркасских волнений завершилась стрельбой на площади Ленина. Поняв, что власти не шутят, большинство митингующих разошлись по домам, однако часть молодежи продолжала до самого вечера толпиться у зданий горкома и милиции. Прошел слух, что Микоян все-таки выступит, толпа притихла, кое-кто полез на расставленные по площади танки. Им хотелось получше разглядеть «вождя». Никто не препятствовал. Танки стояли с задраенными люками, милиция взирала на происходившее с тротуаров из-под деревьев. На сей раз ожидания оправдались, на площади зазвучал голос Микояна. Почему выступал Микоян, а не Козлов? По старшинству говорить с народом следовало ему. Наверное, потому, что в народе Микояна знали лучше Козлова, и толпа требовала Микояна. К тому же противостояние Микояна с Козловым достигло апогея, вот Козлов и предоставил ему возможность объясниться с народом и тем самым принять основную долю ответственности на себя.

Как рассказывал следователю один из участников событий И. В. Белин, инженер отдела технического контроля завода: «забравшись на танк, он Микояна не увидел, выступление передавали по радио. Репродукторы установили неудачно, и они заглушали друг друга. К тому же толпа, „аккомпанируя“ речи Микояна, ругала военных и требовала снижения цен. Ничего не поняв из сказанного Микояном, Белин начал просить военных дозвониться до штаба, пусть повторят трансляцию, а еще лучше, если Микоян сам приедет сюда и все внятно объяснит народу». Микоян не приехал, а Белина за его инициативу потом допрашивали в прокуратуре, благодаря чему до нас и дошло его свидетельство.

Я думаю, Белин не прав, он не разобрал, что говорил Микоян не из-за плохих репродукторов и шума толпы, а попросту потому, неподготовленному, нетренированному человеку вообще трудно понять речь Микояна из-за его невнятной дикции и сильного армянского акцента; да еще если Анастас Иванович волновался…

На следующий день, з июня, в 15 часов по радио выступил Козлов. Его речь стала «переломным моментом в настроении людей», — отметил генерал Ивашутин в рапорте Хрущеву. Козлов успокоил горожан, власти не планируют массовых репрессий, беспорядки затеяли «хулиганы», с ними и будут разбираться, остальные могут спать спокойно. Не обошел он и главного, повышения цен, твердо заявил, что правительство своего решения не изменит. Собственно, этим выступлением Козлов подвел черту под беспорядками в Новочеркасске.

Фрагмент книги

Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Реформатор.

М., 2010.

1.12. П. А. Шакарьян[457] о визите в Кливленд в 1959 году Анастаса Микояна

7 января 1959 г.? в разгар холодной войны, Кливленд принял весьма любопытного гостя. Анастас Иванович Микоян прибыл в международный аэропорт Кливленда Хопкинс, чтобы увидеть зрелище, устроенное в честь него репортерами, венгерскими демонстрантами и любопытствующими зрителями. Увидев мельком культовую башню города, советский государственный деятель, уроженец Армении, пришел в восторг. Башня напомнила ему МГУ им. М. В. Ломоносова.

По словам опытного журналиста «Plain Dealer» Джорджа Кондона, «репортеры, которые стояли рядом с ним… клянутся, что старый коммунист дернулся, а глаза затуманились, когда он поднял руку в товарищеском одобрении и сказал: „Теперь вы говорите! Это мой город!“» Микоян был человеком № 2 в Москве после советского лидера Никиты Хрущева. Его визит в Кливленд был бы эквивалентом сегодняшнего визита в город премьер-министра России Дмитрия Медведева или министра иностранных дел Сергея Лаврова. Родившийся в Санаине, Армения, Микоян изначально входил в ближайшее окружение Иосифа Сталина, но в 1950-х гг. стал близким политическим союзником Хрущева, крупным реформатором и десталинизатором.

Он был не первым советским гостем, посетившим Кливленд. В 1922 г. поэт Сергей Есенин приехал в мегаполис на озере Эри в сопровождении своей тогдашней жены, танцовщицы Айседоры Дункан. В 1925 г. радикальный поэт-авангардист Владимир Маяковский принес в Кливленд свое «евангелие футуризма». Затем, в 1935 г., знаменитые сатирики одесского происхождения Илья Ильф и Евгений Петров совершили поездку по Кливленду в рамках своего американского путешествия.

Микоян был в Кливленде в рамках большого турне по США, которое также включало посещение Нью-Йорка, Чикаго, Детройта, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Его целью было ослабить напряженность в отношениях Москвы с Вашингтоном в период холодной войны.

Сайрус Итон и его супруга (в инвалидном кресле) встречают Микояна в аэропорту

В Кливленде первым пунктом повестки дня Микояна была встреча с уроженцем Канады Кливлендским промышленником Сайрусом Итоном, который выступал за разрядку с Советами и стремился избежать перспективы ядерной войны. «Моему дедушке понравилось принимать Микояна», — сказала автору данной публикации Кэти Итон. «Он был твердо уверен, что конкурентам есть чему поучиться друг у друга и что они извлекут пользу из честного, искреннего диалога».

Хотя в Хопкинсе Микояна тепло встретили Итон и его жена Энн, члены венгерской общины Кливленда встретили его не очень тепло. Многие бежали в Соединенные Штаты во время Венгерской революции 1956 г., которая была в конечном итоге подавлена Советами.

Хотя Микоян был категорически против применения силы против венгерских революционеров, демонстранты видели в нем символ советского угнетения. Микояна встретили снежками, яйцами, насмешками и табличками с надписью «Справедливость Венгрии, 1956 год». Одна женщина даже бросила в Микояна камень. Хотя она и промахнулась, полиция Кливленда заключила ее в тюрьму за хулиганство.

Инцидент встревожил Итона, а также президента Дуайта Эйзенхауэра, который выступил с заявлением, в котором осудил такое поведение и призвал американцев проявлять уважение к иностранным высокопоставленным лицам. После встречи в аэропорту Микоян и Итон в сопровождении советского посла Михаила Меньшикова и сына Микояна Серго посетили отель «Cleveland Greenbrier Suite» в «Terminal Tower».

Затем Микоян принял участие в обеде в «Union Club», организованный Итоном, где он выступил с речью, призывающей к расширению торговли между Вашингтоном и Москвой. Впоследствии он направился в «Lincoln Electric», где встретился с председателем совета директоров Джеймсом Линкольном и несколькими работниками, в том числе, по крайней мере, одним, который говорил по-русски.

Пожалуй, самой насыщенной частью визита Микояна была его поездка на фермы Итона «Acadia Farms» в Нортфилде, недалеко от Кливленда. Там, в свежую снежную погоду на северо-востоке Огайо, он подарил Итону и его жене тройку из трех красивых белых лошадей, карету и сани. Микоян подарил их Итону в благодарность за его более ранний подарок СССР — шотландский шортхорн скот в 1955 г. Вместе Микоян с мистером и миссис Итон участвовали в короткой демонстрационной поездке на тройке вокруг ферм Акадии. «Это был самый счастливый день в моей жизни», — отметил Микоян. Обращаясь к «Union Club» в 1991 г., его сын Серго выразил такие же чувства.

Шестьдесят лет спустя отношения между США и Россией снова похолодели. Как всегда, этот новый период напряженности, который Михаил Горбачев назвал «новой холодной войной», можно ослабить только с помощью дипломатии и диалога. Как глобальный центр здравоохранения, образования и других сфер деятельности, Кливленд обладает огромным потенциалом в качестве площадки для сотрудничества между Востоком и Западом. Визит Микояна остается замечательным примером реализации такого потенциала.

Перевод с английского. Оригинал: https://www.cleveland.com/opinion/2019/oi/cleveland-visit-6o-years-ag.

Сведения об авторах

Животич Александр — профессор кафедры Истории Югославии Философского факультета Университета в Белграде (Республика Сербия)

Конорев Максим Эдуардович — кандидат педагогических наук, специалист в области применения информационных технологий в учебном процессе в высших учебных заведениях (Курск).

Конорева Ирина Александровна — доктор исторических наук, профессор, декан исторического факультета Курского государственного университета (Курск)

Селиванов Игорь Николаевич — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой всеобщей истории Курского государственного университета (Курск)

Стыкалин Александр Сергеевич — кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН (Москва)

Summary

Anastas I. Mikoyan: Man and Politician

The book contains information on the professional and personal life of the famous Soviet Union politician, Anastas Mikoyan (1895–1978). The author reviewed the main stages of his political biography, and his participation in the formation of the domestic and foreign policy of the USSR. The previously unpublished archival materials: memoirs of contemporaries, interviews with members of his family, as well as materials for the sake of preserving the historical memory of Mikoyan create separate sections of the book. The book consists of three main sections. The first includes scientific articles by historians from Russia and Serbia. The following section represents a collection of materials related to the archives. It provides an overview of the resources of the Archive of the President of the Russian Federation (AP RF), the Russian State Archive of Social and Political History (RGASPI) and the State Archive of the Russian Federation (GARF); and presents commented materials related to Mikoyan’s activities to normalize Soviet-Chinese relations in 1964–1965. The third section contains materials related to the preservation of the historical memory of Mikoyan. The appendix contains fragments of previously published interviews with Mikoyan’s family members, and excerpts from the memories of people who personally worked or communicated with him, as well as illustrations. The book is addressed to experts in Soviet history, teachers, graduate students, students, as well as everyone who is interested in this period of Soviet national history.

Abstracts and keywords of authors’ articles and publications in Sections 1–3

Selivanov I. N.

1.1. Anastas I. Mikoyan: some elements of the political portrait in the realities of the Soviet Leftist Project

Abstract. The author considers the main stages of the professional and personal life of Anastas I. Mikoyan who held key posts in the party-State system of the USSR for several decades. They show his great contribution to the development of Soviet domestic and foreign policy, and discuss various assessments of his activities in domestic and foreign historiography, and journalism.

Keywords: man in history, Soviet Leftist Project, Anastas Mikoyan, domestic policy of the USSR, foreign policy of the USSR, historiography of USSR history.

* * *

Životić A.

1.2. Anastas Mikoyan and the Yugoslav-Soviet trade negotiations in 1940

Abstract. Using the Yugoslav and Soviet archival sources, as well as memoirs and historical literature, the author examines the reasons that led to the Yugoslav-Soviet trade negotiations in early May 1940, and the role of Anastas Mikoyan in their holding. The article contains the author’s assessment of the importance of his personal contribution to the complete normalization of Yugoslav-Soviet relations.

Keywords: Yugoslavia, Soviet Union, Anastas Mikoyan, Milorad Djord-jevic, Yugoslav-Soviet trade relations.

* * *

Stykalin A. S.

1.3. Our party and fraternal parties are concerned about the fate of Hungary, A. I. Mikoyan and attempts to resolve the Hungarian uprising of 1956

Abstract. One of the key episodes of Anastas Mikoyan’s international activities associated with his attempts to peacefully settle the political crisis in Hungary in the summer and autumn of 1956 is analyzed using historical sources, primarily archival documents. The author provides the reasons why he failed to do so.

Keywords: history of the Cold War, Hungarian uprising of 1956, international activities of Anastas Mikoyan, the 20th Congress of the CPSU and its consequences, international conflicts in the 20th century.

* * *

Selivanov I. N.

2.1. Regarding some circumstances of A. Mikoyan’s speech to the voters in Yerevan in March 1954

Abstract. The author considered some circumstances connected with Anastas Mikoyan’s speech to the voters in Yerevan in March 1954. He reproduces two versions of it (a text transcription of the speech record and the official newspaper publication), in which there were significant discrepancies. The audio recording of the speech suggests that Mikoyan, for the first time, admitted the fact of unjustified political repressions against several famous Armenian figures.

Keywords: source studies of the USSR history, political history of the USSR, Armenian SSR, rehabilitation of victims of Stalinist repressions, Anastas Mikoyan.

* * *

Selivanov I. N.

2.2. Documents on the professional and personal life of Anastas I. Mikoyan in the resources of the Russian archives (brief review)

Abstract. The publication provides a brief overview of documentary materials about the professional and personal life of A. I. Mikoyan, which are publicly available in the records of the Russian archives: The Archive of the President of the Russian Federation, the Russian State Archive of Social and Political History and the State Archive of the Russian Federation.

Keywords: source studies of the USSR history, personal and working archives of A. I. Mikoyan, Archive of the President of the Russian Federation, RGASPI, GARF.

* * *

I. N. Selivanov

2.3. A. I. Mikoyan’s opinion on the policy of Chinese leaders: 1964–1965

Abstract. The publication that contains an introductory article and documents from the resources of the Russian State Archive of Socio-Political History shows A. I. Mikoyan’s position in relation to the foreign and domestic policy line of the PRC leadership headed by Mao Zedong.

Keywords: source studies of USSR history, Sino-Soviet split, history of Soviet-Chinese relations, relations between the CPSU and the CPC after the 20th Congress of the CPSU, Anastas. I. Mikoyan.

* * *

Konoreva I. A., Konorev M. E.

3.1. Virtual museum: Anastas Mikoyan is an outstanding Soviet politician (concept development, possible stages of practical implementation of the project)

Abstract. The question concerning the creation of an on-line virtual museum dedicated to preserving the memory of the famous politician of the USSR, Anastas I. Mikoyan, is considered. The original author’s concept for the development of such a museum is presented.

Keywords: preservation of historical memory, virtual museums, Anastas I. Mikoyan, electronic sources of information, historical informatics.

* * *

Selivanov I. N.

3.2. Website project about the professional and personal life of Anastas I. Mikoyan

Abstract. The author suggests that a special website should be developed, which will allow any user to obtain reliable materials about the outstanding Soviet leader, A. I. Mikoyan, free of charge. Website visitors can review information about the main stages of his life in the following sections: Biography, Photo gallery, Video and Library.

Keywords: Preservation of historical memory, special sites on the web, Anastas I. Mikoyan, electronic sources of information, historical informatics.

Примечания

1

Нелепые исторические подделки. Историк Олег Хлевнюк о том, кто, зачем и как пишет биографии вождей — https://lenta.ru/articles/2Oi5/o8/29/bioleader/?fbclid=IwAR3imzc2TAiuPsDqxi7L5BdBPKnyBOZIS8BxDqecQVIf6YF2Ca4HHh4Vikk.

2

Недавно российским историком и публицистом Е. Ю. Спицыным была высказана в достаточно нестандартной манере еще одна оценка этого периода — «Хрущевская слякоть» (так он озаглавил одну из своих книг), что в какой-то степени отражает настроения части представителей современного российского историко-политического сообщества.

3

© Селиванов И. Н., 2021.

4

Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40-е годы. М., 1989. С. 183.

5

См.: Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1995. № 1. С. 123–130.

6

Хотя, в целом, на фоне оценок других сталинских соратников, образ Микояна выглядел в его изображении более-менее позитивно. Эта книга затем переиздавалась под таким же или со слегка измененными названиями. См.: Медведев Р. А. Ближний круг Сталина. М., 2005; он же. Окружение Сталина. М., 2006 и др.

7

См., например: Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2005. С. 233–237.

8

Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи. М., 2009.

9

Каспарян К. В., Каспарян В. Р. Анастас Микоян. Искусство возможного в политике. Пятигорск, 2009.

10

Глущенко И. В. Общепит: Микоян и советская кухня. М., 2010.

11

См., например: Селиванов И. Н. Трудный диалог после XX съезда. Визиты А. И. Микояна в Ханой и Пекин // Азия и Африка сегодня. 2013. № 9; Павлов М. Ю. А. И. Микоян и формирование сталинской фракции в Политбюро ⁄⁄ Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики Тамбов: Грамота, 2014. № 1 (39): в 2-х ч. Ч. II; Geist Е. Cooking Bolshevik: Anastas Mikoian and the Making of the «Book about Delicious and Healthy Food» // The Russian Review. 2012. № 71 и др. Подробнее см. Раздел 3.3 настоящей книги.

12

См., например: Исмаилов Э. Р. Анастас Микоян — он проходил между струй: фрагменты политической биографии одного кремлевского долгожителя. Баку, 2013; Mehdiyev G. Anastas Mikoyan. Confessions of an Armenian Bolshevik. Ankara, 2020; Нафталиев И. «Историческая призма»: 1937-й. Армянин, устроивший ад в Армении // https://news.day.az/politics/923152.html; Камял Али. За что в Ереване улицу назвали в честь Микояна? — https://anews.az/ru/za-chto-v-erevane-ulicu-nazvali-imenem-mikoyana/test.

13

См., например: Шагоян Г. Ставить ли памятник Анастасу Микояну? (Опыт социальной люстрации в Армении) // Реабилитация и память. Отношение к жертвам советских политических репрессий в странах бывшего СССР. М., 2016; https://www.lragir.am/ru/2014/05/28/36388; Не сложилось единого мнения по вопросу установки памятника и среди его родственников. См., например: https://www.aravot-ru.am/2014/05/30/179950; «Анастас Иванович Микоян: каким я его знал и помню». Интервью с А. А. Микояном // Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 154 (Приложение 1.4 в настоящей книге).

14

Об обстоятельствах появления данного материала см. Приложение 1.5.1 в настоящей книге.

15

Текст этого выступления на следующий день был опубликован во всех центральных советских газетах, а в 1938 г. — массовым тиражом отдельной брошюрой. Подробный разбор текста доклада см.: Жирнов Е. «НКВД и товарищ Ежов являются любимцами советского народа» Коммерсант-Власть. 2012. № 50. Сегодня известно, что Микоян был непричастен к составлению этого текста, ему его вручили перед самым началом этого мероприятия по личному указанию Сталина, оформленному решением Политбюро ЦК ВКП(б) с формулировкой «Обязать…» (Лубянка. Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. М., 2004. С. 459). Это обстоятельство мало кем из его критиков принимается во внимание.

16

Отрицательный образ Микояна в ходе новочеркасских событий в 2012 г. получил отражение в популярном сериале режиссера К. Худякова «Однажды в Ростове» (роль Микояна в нем сыграл актер К. Бадалов), якобы основанном «на реальных исторических событиях». Объяснения Микояна по поводу случившегося в Новочеркасске, данные в его мемуарах, некоторыми историками и публицистами определяются как стремление «оправдать» свои неблаговидные действия. Стоит отметить, что в вышедшем на экраны в 2020 г. и получившем специальный приз на Каннском кинофестивале художественном фильме А. С. Кончаловского «Дорогие товарищи» Микоян представлен в более позитивном образе политика, выступавшего против силового подавления демонстрации в Новочеркасске.

17

Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 157.

18

См.: Ходжа Э. Хрущевцы. Тирана, 1980; Против современного ревизионизма. Пекин, 1965 и др. См. также Раздел 2.3 в настоящей книге.

19

См., например: Павлов М. Ю. Партийная и государственная деятельность А. И. Микояна в 1926–1965 гг.: автореферат дис… к-та ист. наук. М., 2007. С. 9. В 2009 г. Павловым была опубликована биография Микояна «Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи», в основу которой легла указанная диссертация. Азербайджанский историк Э. Р. Исмаилов критикует автора (на наш взгляд несправедливо) за то, что тот, якобы, выступает «неуставным адвокатом» Микояна, пытаясь оправдывать его многочисленные «негативные» поступки. См.: Исмаилов Э. Р. Он проходил между струй. Баку, 2013. С. 13.

20

См., например: Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 1930-е годы. М., 1993.

21

Родное село Микояна — Санаин, ныне находится на территории Республики Армения.

22

См., например: Микоян А. И. Дорогой борьбы. Книга первая. М., 1971; Нерсесяновская семинария Тифлиса: определяя судьбу армянской культуры — https://www.armmuseum.ru/news-blog/nersesyan-seminary-tiflis.

23

Сам Микоян довольно убедительно этот эпизод своей биографии описал еще в начале 1970-х гг. См. Микоян А. И. Дорогой борьбы. С. 22–24. В фондах РГАСПИ имеется письмо Микояна от 9 октября 1926 г. в Истпарт ЦК ВКП(б) с разъяснениями по вопросу о судебном процессе в Баку над эсером Ф. А. Фунтиковым, причастному к гибели бакинских комиссаров. Там же хранятся записи эсера Л. Уманского о деятельности Микояна в Баку в тот период (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 4. Д. 3) См. также: https://russia-armenia.info/node/19583.

24

Конечно, в этой связи вспоминаются высказывания философа А. А. Зиновьева, который вполне искренне считал — то, что построили в СССР большевики и есть «реальный социализм» и никакого другого они построить попросту не могли. По его мнению, к Октябрьской революции 1917 г. Россия шла несколько столетий своей истории, и приход большевиков к власти стал закономерным результатом этого пути. Все иные представления о социализме — досужие фантазии (см., например: Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. Кризис коммунизма. М., 1994). Именно по этой причине одну из своих самых известных работ Зиновьев назвал «Катастройка», характеризуя, таким образом, реформы, которые во второй половины 1980-х гг. начались в СССР во многом с целью демонтажа созданной ранее системы. Во— многом именно по этой причине мы используем, в том числе и в названии данной статьи, более нейтральный термин — «советский левый проект».

25

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 3, 5–6.

26

Поскольку имя Микояна еще мало что говорило советским гражданам, 15 августа 1926 г. появилась специально написанная о нем статья «Из революционного прошлого тов. Микояна А. И.» (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 4. Д. 2).

27

Впервые Сталина «вождем» в 1929 г. назвал его ближайший сподвижник Л. М. Каганович, и затем такое определение, в качестве одного из главных внешних проявлений культа личности, закрепилось за ним (в разных вариациях) до конца жизни.

28

Микоян в конце жизни работал над книгой под названием «Ленин и монополия внешней торговли», рукопись которой хранится в его личном фонде в РГАСПИ. В своих опубликованных мемуарах главную заслугу в практической реализации идеи монополии государства в сфере внешней торговли он отводил именно Л. Б. Красину, скончавшемуся в 1927 г.

29

Цит. по: Валентинов Н. В. Наследники Ленина. М., 1990. С. 192.

30

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 2. Д. 2,5,10–12,14,15. Часть материалов до сих пор имеет гриф «Секретно».

31

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 4. Д. 4.

32

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 3.

33

Подробнее см.: Жуков Ю. Н. Сталин: операция «Эрмитаж». М., 2005.

34

Мосякин А. Продажа // Огонек. 1989. № 8. С. 29. Авторы вышедшего в 2006 г. на российском канале ТВЦ документального фильма «Кодекс Хаммера» придерживались такой же точки зрения. См. также: https://artchive.ru/publications/48-StalinskierasprodazhiShedevrypokinuvshie_Ermitazh_i_ne_tol’ko. Скорее всего, это в определенной степени была бравада, поскольку уже в середине 1920-х гг., как мы отмечали выше, Сталин и его ближайшие сторонники, в их числе и Микоян, стали публично заявлять об идее строительства социализма в одной отдельно взятой стране. См., например; Микоян А. И. Наши разногласия. Ростов-на-Дону, 1926. С. 17–20. Несогласный с такой позицией Л. Д. Троцкий был отстранен от руководства государством. Чуть позднее с высших постов устранили еще одного яркого сторонника идеи «мировой революции» — Г. Е. Зиновьева. Микоян в обоих случаях поддерживал линию Сталина.

35

Примерно такого же мнения придерживался и старший сын Микояна — Степан. См. Приложение 1.1 в настоящей работе.

36

Чаще всего воспроизводят такую: «Нет мяса, нет масла, нет молока, нет муки, нет мыла, но зато есть Микоян». См., например: Советский анекдот (указатель сюжетов) — https://iknigi.net/avtor-misha-melnichenko/93567-sovetskiy-anekdot-ukazatel-syuzhetov-misha-melnichenko/read/page-45.html. Как нам представляется, скорее всего, это плод «творчества» не очень чистоплотных пропагандистов.

37

См., например: https://www.pr0za.ru/2005/12/22-118.

38

Трагедия «голодомора», к большому сожалению, в последние годы превратилась в предмет политических спекуляций, как в России, так и за ее пределами, прежде всего на Украине. Среди российских историков преобладает мнение, что массовый голод 1932–1933 гг. в первую очередь был связан с недостатками в снабжении отдельных регионов СССР продовольственными товарами. Их украинские коллеги делают упор на умышленном уничтожении «русскими» большевиками именно украинского крестьянства как одного из главных направлений в «геноциде украинского народа» в целом, якобы целенаправленно осуществлявшегося из Москвы Сталиным и его соратниками. По мнению сторонников такой точки зрения, в других районах СССР люди лишь «голодали», а на Украине — «умирали с голоду».

39

Материалы о поездке Микояна в США см.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 24, 258, 266.

40

См., например: Глущенко И. Общепит. Микоян и советская кухня. М., 2010; Русский фастфуд образца 1937 года — https://zen.yandex.ru/media/moscowstories/russkii-fastfud-obrazca-1937-goda-vnimanie-narkoma-privlekli-hamburgery-kotorye-prodavalis-v-ulichnyh-kioskah-5c6445f36acccaooac2de492?fbclid=IwARoCFbkb8xD_LIoXzvudQz8Lz3k6pFbKdegVEOfgsrU9vclS43_T-x8vPrk; Никулин А. Микоян в Америке и советский пищепром — https://trv-science.ru/2016/11/15/mikoyan-v-amerike-i-sovetskij-pischeprom и др.

41

https://russia-armenia.info/node/24840. Есть и другой, схожий по смыслу вариант, приписываемый Сталину: «Для товарища Микояна изготовление хорошего мороженного важнее коммунизма».

42

Стоит отметить, что иногда такие подозрения были небеспочвенны. Ряд представителей русской эмиграции в Западной Европе, в частности, генерал П. Н. Краснов, действительно вынашивали планы свержения власти большевиков и даже практически к этому готовились, прося о помощи антисоветски настроенных руководителей Королевства Югославии. См., например: Селиванов И. Н. Из истории русской эмиграции межвоенного периода //Славянский альманах. 2019. № 1–2. С. 493_5П Микоян и другие советские руководители наверняка регулярно получали от советских спецслужб такого рода информацию, которая не могла их не настораживать, а в случае со страдавшим повышенной подозрительностью Сталиным и побуждать к радикальным действиям против потенциальной «пятой колонны» на территории СССР.

43

Сам Микоян уже находясь на пенсии, так описывал свои впечатления: «Оглядываясь на прошлое, сейчас можно констатировать, что тогда обычные недостатки, аварии (а как им не быть, когда было плохое оборудование, не хватало квалифицированных кадров) объявлялись вредительством, в то время как сознательного вредительства, может быть, за редчайшим исключением, по существу и не было. Но в то время разоблачение вредительства стало стилем работы, партийной практикой» (Микоян А. И. Так было. С. 210–211).

44

Был реабилитирован в 1977 г. Об А. Аматуни подробнее см.: Мирзоян Г. А. Советские правители Армении. М., 2012. С. 136–155.

45

См., например: Павлов М. Ю. Анастас Микоян. С. 92. Например, Э. Р. Исмаилов в своей книге о Микояне попытался напрямую привязать Микояна к этим репрессиям ссылкой на доклад Литвина Ежову, сообщавшему шефу, что аресты проводились по согласованию с Микояном. См.: Лубянка. Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. 1937–1938. М., 2004. С. 379–380; Исмаилов Э. Р. Указ. соч. С. 12. Стоит также отметить, что есть еще одна, пока не подтвержденная достоверными документами версия, что Микоян в дни работы Пленума мог находиться со специальной тайной миссией в Турции, где по поручению Сталина вел переговоры с ее лидером К. Ататюрком. А его нахождение в Ереване было своеобразным «прикрытием» для этой поездки, являвшейся для него главной. См., например, версию российского автора С. Тарасова: https://regnum.ru/news/polit/2773935.html.

46

Достаточно убедительно об этом написал российский публицист Г. А. Мирзоян, ознакомившийся с материалами по данному вопросу, хранящимися в АП РФ. См.: Мирзоян Г. А. Указ. соч. С. 444–561.

47

См., например, Приложение 1.5.2 в настоящей книге.

48

Григор-строитель. Воспоминания о Г. А. Арутюняне (Арутинове), 1 секретаре ЦК КП Армении 1937–1953 гг. М., 2016; Микоян Н. Своим глазами с любовью и печалью. М., 2018. С. 81–131; Мирзоян Г. А. Указ. соч. С. 156–185. Исходя из содержания хранящегося в одном из армянских центральных архивов протокола № 2 заседания того самого Пленума ЦК КП(б)Армении, именно Микоян 23 сентября 1937 г.> в ходе заключительного вечернего заседания, предложил Арутинова на пост руководителя армянской партийной организации.

49

А. И. Микоян становился депутатом Верховного Совета СССР от Армении и позднее, уже после отстранения Арутинова (по инициативе Хрущева), от руководства армянской партийной организацией. Родственница Арутинова, воспитывавшаяся в его семье, Нами Артемьевна, в 1950 г. вышла замуж за одного из сыновей Микояна, военного летчика Алексея. Подробнее см.: Микоян Н. Своими глазами. М., 2018. С. 132–151. В приложении 1. 3 в данной книге содержится фрагмент ее воспоминаний о Микояне как человеке и политическом деятеле. Автор благодарит Нами Артемьевну за ценные замечания по характеристике личности А. И. Микояна, данные ей в личных беседах В 2020 И 2021 ГГ.

50

См., например: Медведев Ф. Н. О Сталине без истерик. СПб., 2013. с. 30–33.

51

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. Смоленск, 2005. С. 5б-57 Несколько сотрудников Института истории АН СССР были допущены в этот архив в связи с подготовкой очередного — IX тома двенадцатитомной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней» благодаря содействию тогдашнего секретаря ЦК КПСС академика Б. Н. Пономарева, возглавлявшего Главный редакционный совет издания. — Примеч. Г. А. Куманева в тексте книги.

52

По данным Музея истории ГУЛАГа (https://gmig.ru), в годы «большого террора» Микоян подписал 8 списков на уничтожение «врагов народа». Сталин, например, это сделал 357 раз, Молотов — 372, Каганович — 188.

53

Здесь, на наш взгляд, уместно вспомнить о трагической судьбе еще одного близкого Сталину политика и его земляка — Авеля Енукидзе, которого вначале освободили от руководящей должности «за моральное разложение», а в конце 1937 г. он был расстрелян.

54

Определенный резонанс в общественном мнении получила фраза Микояна, сказанная им уже во время нахождения в отставке о себе и других лицах из ближайшего окружения Сталина: «Все мы были тогда мерзавцами» (цит. по: Микоян С. А. Жизнь, отданная народу // Микоян А. И. Так было. М., 2014. С. 18. Один из российских публицистов позднее переделал ее на «Все они были мерзавцами» (https://www.pr0za.ru/2005/12/22-118).

55

Именно к Микояну после освобождения из лагерей записались на прием А. В. Снегов и О. Г. Шатуновская, сыгравшие затем значительную роль в подготовке материалов для комиссии по реабилитации невинных жертв сталинских преступлений. См., например: Микоян С. А. Алексей Снегов в борьбе за «десталинизацию» // Вопросы истории. 2006. № 4. С. 69–84; Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. М., 1991. С. 8–14.

56

Конечно, надо понимать, что подобные речи составлялись квалифицированными пропагандистами в специализированных партийных и государственных структурах, наподобие Отдела агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), и подпись под такого рода материалами носила формальный характер. Как и выступления «вживую», при котором высокопоставленный партийный или государственный деятель всего лишь исполнял роль спикера.

57

Часть документов опубликована (Вестник Архива Президента РФ. СССР-Германия. 1932–1941. М., 2019. С. 82–92,155–160 и др.). См. также: АП РФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 669; РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 17.

58

См., например, Раздел 1.2 и Приложение 1.6 в настоящей книге.

59

В АП РФ находятся документы, подтверждающих это. См., например: АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 295, 296.

60

См., например: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 79, 83–96. Часть материалов по данной теме до сих пор засекречена. В материалах его рабочего архива есть, например, отчет о поездке Микояна в ноябре 1943 г по Курской области и некоторым областям Украины после освобождения их от немецко-фашистских захватчиков с целью выработки конкретных мер по восстановлению сельскохозяйственных предприятии, хлебозаготовкам и др. вопросам (ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 120. Д. 833. Л. 1–115; Д. 834. Л. 1–83; Д. 835. Л. 1–194).

61

См. Приложение 1.7 в настоящей книге.

62

Подробнее о деятельности А. И. Микояна в годы Великой Отечественной войны в целом см. Приложение 1.10 в настоящей книге.

63

Дети Микояна были отправлены в сопровождении домработницы на год в ссылку в Среднюю Азию. Конечно, со стороны Сталина это был акт «гуманизма». По отношению к жене Калинина, а позднее и Молотова, а также к брату Л. М. Кагановича, «вождь народов» проявил гораздо меньше снисходительности. Естественно, что все они испытывали ощущение, что являются своеобразными заложниками и их жизни могут коренным образом измениться по любой прихоти вождя.

64

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 120, Д. 864–866.

65

См.: Дневник поездки А. И. Микояна на Дальний Восток см.: ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 120. Д. 861а. Л. 1–33

66

АП РФ. Ф. 3. Оп. 63. Д. 220; РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 190. Л. 7–52.

67

Вильсон после окончания переговоров был настолько восхищен его деловыми качествами и компетенцией, что стал называть себя «учеником Микояна» в вопросах торговли (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 190. Л. 194). См., также: АП РФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 345.

68

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 28–32, 51–52.

69

По свидетельству С. А. Микояна, его отец рассчитывал, что Сталин начнет в стране некое подобие «демократизации», но этого, к его большому разочарованию, так и не произошло. См.: Медведев Ф. Н. Указ. соч. С. 30–33.

70

Естественно, что из высшего советского руководства наиболее опытным в вопросах внешней политики был В. М. Молотов.

71

Подробнее см.: Ледовский А. М. Секретная миссия А. И. Микояна в Китай (январь-февраль 1949 г.) // Проблемы Дальнего Востока. 1995. № 2–3. Впечатления самого А. И. Микояна об этой поездке отражены в опубликованных уже после его смерти мемуарах.

72

АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 729. Л. 108. Микоян находился в Чехословакии с 20 по 27 августа 1951 г. (Там же. Л. 117).

73

С. А. Микоян в одном из интервью отмечал, что Сталин, посылая отца к Готвальду, передал тому его личное послание с предписанием арестовать Сланского. См. Приложение 1.2 в настоящей книге. В предоставленных автору материалах АП РФ и РГАСПИ о поездке Микояна в Чехословакию, в частности, и в его отчете (АП РФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 729. Л. 117–121), данная информация отсутствует. Учитывая тот факт, что в АП РФ материалы о поездке Микояна в Чехословакию «рассекречены частично», а, например, в тексте отчета Микояна, хранящегося в РГАСПИ (Ф. 84. Оп. 1. Д. 55), засекречены Л. 64–77. Можно предположить, что такого рода информация там все же имеется, но пока недоступна исследователям.

74

Ходжа Э. Хрущевцы. Воспоминания. Тирана, 1980. С. 22. Объясняя Ходже свою позицию в отношении помощи Албании, Микоян прямо указывал ему на бедность и послевоенные проблемы СССР, не позволявшими ее увеличить в соответствии с албанскими желаниями (Там же. С. 24–25). См. также официальные записи бесед Э. Ходжа с А. И. Микояном, состоявшиеся в 1949 и 1951 гг.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 33–35-

75

См., например, записи переговоров Микояна по экономическим и торговым вопросам в 1949–1951 гг. с лидерами Румынии, Венгрии, КНР: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 53–54, а также его записки в ЦК КПСС по вопросам оказания этим странам военно-технической помощи: Там же. Д. 143.

76

Известный революционер, сумевший избежать репрессий в годы «большого террора», но обвиненный по делу «Еврейского антифашистского комитета». Расстрелян летом 1952 г.

77

См.: Микоян А. И. Так было. С. 614–626.

78

В своих мемуарах Микоян с недоумением отмечал, что для него было непонятно, почему Хрущев отстранил на вторые роли Маленкова поскольку тот, в отличие, например, от Молотова и Кагановича, был сторонником реформирования сталинской системы. По его мнению, дело было в личных амбициях Хрущева. См.: Микоян А. И. Так было. С. 647.

79

Иного мнения придерживается сын Маленкова. См.: Маленков А. Г.: «Отец явно недооценил последствия усиления партаппарата во главе с Хрущевым и вскоре поплатился за это» — https://istorex.ru/Malenkov-A.G._Otets_yavno_nedootsenil_posledstviya_usileniya_partapparata_vo_glave_s_Hruschevim_i_vskore_poplatilsya_za_eto.

80

В. М. Молотов был отстранен от исполнения обязанностей Министра иностранных дел в марте 1949 г. (одновременно с ним был освобожден от должности Министра внешней торговли и А. И. Микоян), но 6 марта 1953 г. он вновь возглавил это ведомство вместо отправленного в Нью-Йорк постоянным представителем СССР в ООН А. Я. Вышинского.

81

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 47. Вполне вероятно, что у Микояна мог быть и еще один мотив: посмотреть, насколько эффективно расходуется в этих странах советская экономическая помощь.

82

В январе 1955 г. должность главы правительства был назначен Н. А. Булганин, который ее занимал до 1958 г. Именно с ним, как формально выше его по статусу государственным чиновником, предпочитал осуществлять официальные визиты в зарубежные страны Н. С. Хрущев, официально именовавшийся в таких поездках членом Президиума Верховного Совета СССР. В народе эти два деятеля получили специфическое прозвище — «туристы». С поездками Микояна по миру таких ассоциаций ни у кого не возникало.

83

Стоит отметить, что в 1948–1949 гг. Микоян вынужден был поддерживать официальную позицию СССР в югославском вопросе. Так, он во время встречи в декабре 1948 г. с министром внешней торговли ФНРЮ Поповичем, заявил, что подписанные ранее соглашения о кредитах для закупки советского промышленного оборудования выделяться не будут (РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 32. Л. 229). В следующем году Микоян объявил об отказе от участия СССР в работе Загребской выставки (Там же. Д. 52. Л. 80–83).

84

Подробнее см.: Едемский А. Б. От конфликта к нормализации. М., 2008. С. 435–469.

85

Подробнее см.: Jугославиjа-СССР. Сусрети и разговори на наjвишем нивоу руководилаца Jугославиjе и СССР. Т. 1. 1946–1964. Београд, 2014. С. 251–257. См., также: Едемский А. Б. Указ. соч. С. 532.

86

По мнению С. Н. Хрущева, его отец в конечном итоге испугался возможных негативных последствий внедрения югославской модели экономики в советскую систему.

87

См. вводную статью в Разделе 2. 3 в настоящей книге.

88

См.: РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 158. Л. 29; Аксютин Ю. В. Хрущевская оттепель и общественные настроения в СССР. М., 2010. С. 157.

89

Цит. по: Историческая экспертиза. 2019. № 1. С. 153.

90

Можно предположить, что такого рода оценка сложилась и на основе поездки Микояна в ФРГ, состоявшейся в 1958 г. Разногласия с Хрущевым по германскому вопросу чуть было не привели к отставке Микояна.

91

По установленным Сталиным правилам, с 1920-х гг. официальных стенограмм заседаний Политбюро, а затем и Президиума ЦК партии не велось, а составлялись лишь краткие их протоколы по итогам принятых решений. Ныне они хранятся в фондах АП РФ, РГАСПИ и РГАНИ. Стенографировались заседания съездов и Пленумов.

92

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. М., 2015. С. 105–106.

93

В этой связи выглядит весьма любопытным тот факт, что когда в 1954 г. сессии Верховного Совета СССР с похожим предложением выступил глава правительства Маленков, его с подачи Хрущева осудила «партийная группа» Президиума ВС СССР, а в январе 1955 г. это стало одним из поводов освобождения Маленкова с занимаемой должности и понижения до уровня заместителя Председателя Совета министров и Министра электростанций СССР.

94

Двадцатый съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет: в 2-х т. Т. 1. М., 1956. С. 301–328.

95

Подробнее см.: Селиванов И. Н. Эпоха XX съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 году. Спб., 2021. С. 65–69.

96

Двадцатый съезд КПСС. Т. 1. С. 302.

97

Там же. С. 306.

98

Там же. С. 307.

99

Там же. С. 311.

100

Там же. С. ЗИ ЗЦЗ

101

Там же. С. 318.

102

Там же. С. 319–321.

103

Подробнее см.: Селиванов И. Н. Эпоха XX съезда. Раздел 1.3.

104

Там же. Разделы 2–5.

105

См.: Селиванов И. Н. Трудный диалог с союзниками после XX съезда КПСС // Азия и Африка сегодня. 2013. № 9; он же. Анастас Микоян и сентябрьские события 1956 года в Северной Корее // Российская история. 2017. № 2; он же. Кремлевская дипломатия в действии: события 1956 г. в Польше и Венгрии глазами А. И. Микояна// Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений. М., СПб., 2018 и др.

106

Подробнее см.: Стыкалин А. С. Прерванная революция. М., 2003, а также Раздел 1.3 в настоящей книге. В 1958 г. Микоян второй раз попытался подать в отставку из-за разногласий с Хрущевым в германском вопросе (Микоян А. И. Так было. Гл. 49).

107

В мемуарах Ст. Микояна есть интересный эпизод, как у него на работе обсуждался вопрос о критике югославского ревизионизма в 1958 г., после принятия в Югославии новой партийной программы. См. Приложение 1.1 в настоящей книге, а также: Селиванов И. Н. На новом витке борьбы против югославского ревизионизма // Москва и Восточная Европа. Национальные модели в странах региона (1950–1970-е гг.). М., 2020. С. 161–187.

108

См., например, Раздел 3.1. в настоящей книге.

109

Подробнее см: Микоян С. А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006. См. также Приложение 1.8 в настоящей книге.

110

См, например, свидетельство С. Н. Хрущева (Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. М., 1991. С. 25–26).

111

См., например: Микоян А. И. Так было. Гл. 49.

112

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 37–39, 45; ГАРФ. Ф. Р-7523- Оп. 82. Д. 142–264; Оп. 83. Д. 41, 49–55; 89–91, 97, Ю5, Ю7, И2, ИЗ и др.

113

См. Приложение 1.10 в настоящей книге. К слову сказать, в начале 1964 г. по этому поводу была написана песня «Американцы, где ваш Президент?» (композитор — Э. Колмановский, поэт — Е. Евтушенко). Исполнял ее М. Бернес.

114

См., например, Раздел 2.3 в настоящей книге.

115

См., например: Селиванов И. Н. Де Голль, Франция и внешний мир. Курск, 2013. С. 44–51, а также Приложения 1 и 2 в настоящей книге.

116

Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. С. 64.

117

См., например: Никита Хрущев, 1964: стенограммы пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2007; Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. С. 154, 165–166. 224 и др.).

118

См, например, текст так и не произнесенного выступления Д. С. Полянского на этом пленуме: Вестник Архива Президента Российской Федерации. 1998. № 2. С. 102–125.

119

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 55. Л. 1–3.

120

Эти штампы до сих пор периодически проскальзывают в выступлениях российских пропагандистов, рассчитанных на широкую зрительскую и читательскую аудиторию. Хотя отчетливо видно, насколько биография Микояна не соответствует подобного рода представлениям.

121

Там же. Д. 50, 52–54, 58 и др.

122

Микоян А. И. Мысли и воспоминания о Ленине. М., 1970.

123

Микоян А. И. Дорогой борьбы. Книга первая. М., 1971; он же. В начале двадцатых. М., 1975. Он же. Полвека молодости // Смена. 1968. № 20; Он же. Об образовании Резервного фронта в 1943 году // Военно-исторический журнал. 1976. № 6 и др. См. Раздел 3.3 в данной книге.

124

О последних днях жизни и похоронах Микояна см. Приложения 1.1 и 1.3 в настоящей книге.

125

По свидетельству С. Н. Хрущева, как только Микоян стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР, он попросил Хрущева убрать из его аппарата давнего друга его предшественника Л. И. Брежнева. В результате Черненко трудоустроили в Общий отдел ЦК КПСС (Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. С. 73). Согласно пояснительной записки к фонду 84 (опись 3) В Российском государственном архиве социально-политической истории, в 1979 г. в Общем отделе ЦК КПСС было уничтожено, с формулировкой как «не имеющих исторической ценности», около 12,5 тысяч листов из архива Микояна. См. Раздел 2.2 в настоящей книге.

126

Некоторые историки считают, что С. А. Микоян вписал в них сюжеты, основанные на личных разговорах с отцом и поэтому эти воспоминания не в полной мере отражают позицию, которая была у самого Анастаса Ивановича при жизни. См., например: Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. М., 2015.

127

Хрущев Н. С. Люди. Годы. Власть. В 4-х кн. М., 1999. Издательство «Вагриус» двумя годами ранее опубликовало их сокращенный однотомный вариант. Первое же сокращенное издание вышло в США на английском языке в 1970 г., что вызвало большой скандал в Кремле. Об оценках С. Н. Хрущевым деятельности Микояна см. Приложение 1.11 в настоящей книге.

128

Куманев Г. А. Говорят сталинские наркомы. С. 56. См. Приложение 1.10 в настоящей книге.

129

О начале работы в данном направлении см. Разделы 2.2 и 2.3 в настоящей книге.

130

© Животич А., 2021.

131

Животић А. Југословенско-совјетски односи 1939–1941. Београд, 2016. С. 157–188. В 2019 г. вышло русское издание этой книги. — Прим. ред.

132

В 1934 г. В результате террористического акта был убит король Югославии Александр Карагеоргиевич. Его прямой наследник Петр был несовершеннолетним, поэтому Павел стал при нем регентом, а фактически — руководителем югославского государства, с 1929 г. Официально именовавшимся Королевство Югославия. — Прим. ред.

133

Н. Г. Хартвиг скоропостижно скончался ю июля 1914 г. Похоронен на белградском кладбище Ново-Гробле — Прим. ред.

134

Архив Југославије (далее — АЈ), фонд 797 — Лични фонд кнеза Павла Карађорђевића, ролна 15, Белешка о Русији (април 1940). Здесь и далее ссылки на югославские архивные материалы даны в соответствии с сербской традицией. — Прим. ред.; Милошевић М. Успостављање дипломатских односа између Краљевине Југославије и СССР-а 1940. године // Историјски записи. 2002. № 3–4. С. 99–100.

135

AJ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 599, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 22. марта 1940.

136

AJ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 600, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 23. марта 1940.

137

Письмо полномочного представителя СССР в Турции А. В. Терентьева в НКИД о предложении югославского представительства направить в Москву делегацию для переговоров об установлении экономических отношений 23 марта 1940 // Советско-югославские отношения 1917–1941. М., 1992. С. 308.

138

Телеграмма НКИД полномочному представителю СССР в Турции А. В. Терентьеву о согласии Советского правительства принять официальную правительственную делегацию Югославии для переговоров об установлении экономических связей между двумя странами 26 марта 1940 г. // Советско-югославские отношения 1917–1941. С. 308.

139

AJ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 601, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 26. марта 1940.

140

AJ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 603, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 27. марта 1940.

141

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 604, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 26. марта 1940.

142

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 607, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 7. априла 1940.

143

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 609, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 9. марта 1940.

144

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 608, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 9. април 1940.

145

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 610, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 10. априла 1940.

146

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 611, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 11. априла 1940.

147

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 612, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 13. априла 1940.

148

Милорад Джорджиевич (1896–1943). Югославский экономист и политик. С 1919 г. Работал в Министерстве финансов. Одно время являлся помощником финансового директора Народного банка, министром финансов в ряде югославских правительств (1931–1934 гг.). Затем вновь работал директором нескольких югославских банков. После оккупации Югославии немцами был арестован и затем расстрелян.

149

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 613, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 16. априла 1940.

150

Политика. 1940.18. апреля.

151

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 614, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 16. априла 1940.

152

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 617, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 19. априла 1940.

153

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 620, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 20. априла 1940.

154

Izveštaj italijanskog poslanika u Beogradu od 17. aprila 1940. o odluci jugoslovenske vlade da započne pregovore sa SSSR radi zaključenja trgovinskog sporazuma // Aprilski rat 1941. Zbornik dokumenata, I, Beograd, 1969. S. 599–600.

155

Там же.

156

Из сводки Пятого управления РККА по событиям на Западе, 3 мая 1940 г. // Военная разведка информирует. Документы Разведуправления Красной армии (январь 1939 — июнь 1941). М., 2009. С. 300.

157

Подробнее см: Зечевић М. Прошлост и време // Из историје Југославије. Београд, 2003.

158

Војни архив (далее — ВА), пописник 17, к. 26а, ф. 4, д. 6, Информација Управе града Београда Другом обавештајном одељењу Главног Ђенералштаба.

159

Српски глас. 1940. № 25. 3 Maj. С. 7.

160

Српски глас. 1940. № 27. 16 мај. С. 1.

161

Poverljivi izveštaj otpravnika poslova u Beogradu Dewa državnom sekretaru lordu Halifaxu, 18. aprila 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 424–425.

162

Strogo poverljivo privatno pismo poslanika u Beogradu Campbella stalnom državnom podsekretaru Alexanderu Cadoganu, 22. aprila 1940 //Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 426; Милошевић М. Успостављање дипломатских односа између Краљевине Југославије и СССР. C. 103–104.

163

Poverljivi izveštaj poslanika u Beogradu Campbella državnom sekretaru lordu Halifaxu 27. aprila 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 431.

164

Službena beleška o razgovoru jugoslovenskog poslanika u Londonu Subotića sa parlamentarnim podsekretarom u Foreign Officeu Butlerom, 18. aprila 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 423; Милошевић М. Успостављање дипломатских односа између Краљевине Југославије и СССР. С. 105.

165

Privatno poverljivo pismo poslanika u Beogradu Campbella A. Cadoganu, 6. maj 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji. III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 439.

166

Запись беседы полномочного представителя СССР в Венгрии Н. И. Шаронова с министром торговли и промышленности Югославии И. Андресом, 26 апреля 1940 г. // Документы внешней политики. Т. 23. Кн. 1. М., 1995. С. 231–232.

167

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 622, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 22. априла 1940.

168

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 623, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 22. априла 1940.

169

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 625, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 23. априла 1940.

170

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 630, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 7. маја 1940.

171

Архив Српске академще наука и уметности (даддее — АСАНУ), 14438 — Оставштина др Милорада Ђорђевића, Белешка о пријему југословенске трговинске делегације код председника Савета комесара и комесара за спољне послове г. Молотовау Кремљу — Москва на дан 8. маја 1940. године; Из записи беседы наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с членами югославской экономической делегации о ходе экономических переговоров 8 мая 1940 г. // Советско-югославские отношения 1917–1941. С. 313–316.

172

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ) Ф. 84. Оп. 1. Д. 17. Л. 75–76

173

Там же.

174

Там же.

175

АСАНУ, 14438 — Оставштина др Милорада Ђорђевића, Белешка о пријему југословенске трговинске делегације код председника Савета комесара и комесара за спољне послове г. Молотовау Кремљу — Москва на дан 8. маја 1940. године; Из записи беседы наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с членами югославской экономической делегации о ходе экономических переговоров 8 мая 1940 г. // Советско-югославские отношения 1917–1941. С. 313–316.

176

Провинция в составе Королевства Югославия, существовала с 1939 по 1941 гг. — Прим. ред.

177

Hoptner Ј. Jugoslavija u krizi 1934–1941. Beograd, 1965. C. 187–188.

178

АСАНУ, 14438 — Оставштина др Милорада Ђорђевића, Белешка о пријему југословенске трговинске делегације код председника Савета комесара и комесара за спољне послове г. Молотовау Кремљу — Москва на дан 8. маја 1940. године; Из записи беседы наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с членами югославской экономической делегации о ходе экономических переговоров, 8 мая 1940 г. // Советско-югославские отношения 1917–1941. С. 313–316.

179

Там же.

180

Izveštaj italijanskog otpravnika poslova u Moskvi od 10. maja 1940. Ćanu povodom boravka jugoslovenske privredne delegacije u Moskvi //Aprilski rat 1941. Zbornik dokumenata, I, Beograd, 1969, S. 627–629.

181

РГАСПИ. Ф. 84. On. 1. Д. 17. Л. 71–74.

182

Там же.

183

Там же.

184

Там же.

185

Там же.

186

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 17. Л. 77.

187

АСАНУ, 14438 — Оставштина др Милорада Ђорђевића, Белешка о састанку шефа југословенске трговинске делегације Др. Милорада Ђорђевића с комесаром за спољну трговину А. И. Микојаном у кабинету његовом на дан 11. маја 1940. у 13 часова.

188

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 17. Л. 79–81.

189

Там же.

190

Там же.

191

АСАНУ, 14438 — Оставштина др Милорада Ђорђевића, Белешка о састанку шефа југословенске трговинске делегације Др. Милорада Ђорђевића с комесаром за спољну трговину А. И. Микојаном у кабинету његовом на дан 11. маја 1940. у 13 часова.

192

Там же.

193

Там же.

194

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 17. Л. 79–81.

195

Там же.

196

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 17. Л. 82–84.

197

Там же.

198

Там же.

199

Там же.

200

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 627, Допис министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 22. априла 1940.

201

Беседа наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. Шуленбургом 5 мая // Документы внешней политики. Т. 23. Кн. 1. М., 1995. С. 248–250.

202

Там же. С. 257–259.

203

Izvestaj italijanskog otpravnika poslova u Moskvi od 13. maja 1940. Canu о potpisivanju sovjetsko-jugoslovenskog ugovora о trgovini i pomorskom saobracaju // Aprilski rat 1941. Zbornik dokumenata, I, Beograd, 1969. s. 633–635.

204

Подробнее см: Бјелајац М. Покушај стратешког ослонца Југославије на СССР 1939–1941 // Војноисторијски гласник. 2006. № 1–2. С. 41–66; Животич А. Югославо-советские отношения. 1939–1941. М., 2019.

205

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 632, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од7. маја 1940.

206

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 632, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 18. маја 1940.

207

Razgovor s generalom Mirkovicem 31. maja 1940 // Britanci о Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996, S. 449.

208

ВА, пописник 17, к. 4, документ 33, Изјава генерала Ђорђа Лукића.

209

Там же.

210

Там же.

211

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 635, Саопштење ТАСС-а од 11. маја 1940.

212

ВА, пописник 17, к. 4, документ 33, Изјава генерала Ђорђа Лукића.

213

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 632, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 18. маја 1940.

214

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 638, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 24. маја 1940.

215

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 639, Допис министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 13. маја 1940.

216

АЈ, фонд 371 — Посланство Краљевине Југославије у Вашингтону, ф. 39, 189, Телеграм министра иностраних послова посланику у Вашингтону од 28. маја 1940.

217

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 636, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 18. маја 1940.

218

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 639, Допис министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 25. маја 1940; Милошевић М. Успостављање дипломатских односа између Краљевине Југославије и СССР. С. 107.

219

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 647, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 10. јуна 1940.

220

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 647, Телеграм министра иностраних послова амбасадору у Анкари од 10. јуна 1940.

221

Hrvatski državni arhiv (далее — HDA), 1005— Lični fond Rudolfa ićanića, kutija 6, Predavanje dra Bićanića o dojmovima iz Sovjetske Rusije održano u dvorani «Radničkog doma» 1. VI. 1940.

222

Из дневника полномочного представителя СССР в Болгарии А. И. Лаврентьева: речь министра торговли и промышленности Югославии И. Андреса и ответное слово А. И. Лаврентьева на обеде в Белграде в связи с обменом ратификационными грамотами Договора о торговле и мореплавании между СССР и Югославии, 10 мая // Советско-югославские отношения 1917–1941. С. 325–326.

223

Волков К. В. Советско-югославские отношения в начальный период Второй мировой войны в контексте мировых событий (1939–1941 гг.) // Советское славяноведение. 1990. № 5. С. 5.

224

Јовановић М. СтоимировиЙ. Дневник 1936–1941, Нови Сад, 2000. С. 374–375.

225

Ribar I. Politički zapisi, IV. Beograd, 1952. С. 189.

226

Konstantinović М. Politika sporazuma. Dnevničke beleške 1939–1941. Londonske beleške 1944–1945. Novi Sad, 1998. С. 129.

227

HDA, 1005 — Lični fond Rudolfa Bićanića, kutija 6, Predavanje dra ićanića o dojmovima iz Sovjetske Rusije održano u dvorani «Radničkog doma» 1. VI. 1940.

228

Izveštaj italijanskog poslanika u Beogradu Ćanu od 8. juna 1940. o razgovoru sa pomoćnikom ministra inostranih poslova Jugoslavije u vezi s pozivanjem Lavrentjeva u Moskvu // Aprilski rat 1941. Zbornik dokumenata, I–II, Beograd, 1969. S. 694–695.

229

Смирнова Н. Д. Неизвестные страницы советско-итальянских отношений. По новым документам // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 39–41.

230

Izveštaj poslanika u Beogradu Campbella državnom sekretaru lordu Halifaxu od 13. juna 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941), Beograd, 1996. S. 476–477.

231

Šifrovani telegram poslanika u Beogradu Campbella Foreign Officeu od 17. juna 1940 // Britanci o Kraljevini Jugoslaviji, III (1939–1941). Beograd, 1996. S. 479.

232

АЈ, фонд 370 — Посланство Краљевине Југославије у Анкари, ф. 34, 657, Телеграм амбасадора у Анкари министру иностраних послова од 15. јуна 1940.

233

АЈ, фонд 859 — Лични фонд Милана Гавриловића, Извештај о искоришћености контигената од 7. фебруара 1941.

234

AJ, фонд 859 — Лични фонд Милана Гавриловића, Извештај о искоришћености контигената од 7. фебруара 1941.

235

© Стыкалин А. С., 2021. Публикация подготовлена при финансовой поддержке РФФИ (проект № 18-09-00573: Москва и Восточная Европа: Югославская модель социализма и страны советского блока, 1950–1960-е гг.)

236

Из новой литературы об антиюгославской кампании см.: Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока, 1946–1953 гг. Очерки истории ⁄ Отв. редактор А. С. Аникеев. М.-СПб., 2017.

237

См.: Стыкалин А. С. Венгрия после смерти Сталина: между ожиданиями советского руководства и реальным ходом внутриполитических изменений // Studia Historiae Bulgariae et Europae Orientalis. К юбилею T. В. Волокитиной. М., 2018. С. 267–293; Rainer J. М. The New Course in Hungary in 1953 // Cold War International History Project Working Papers. N38. Wash., 2000.

238

Важной вехой на пути примирения двух режимов явилось посещение Белграда советской правительственно-партийной делегацией во главе с Н. С. Хрущевым в конце мая — начале июня 1955 г. Подробнее см.: Едемский А. Б. От конфликта к нормализации: советско-югославские отношения в 1953–1956 гг. М., 2008.

239

Подробнее см.: Стыкалин А. С. Прерванная революция. Венгерский кризис 1956 года и политика Москвы. М., 2003. Глава 1.

240

Судебный процесс по делу Р. Сланского в Чехословакии, состоявшийся осенью 1952 г., имел не антиюгославскую, а прежде всего антисионистскую направленность.

241

См.: «Людям свойственно ошибаться». Из воспоминаний М. Ракоши // Исторический архив. 1999. № 1.

242

См.: Советский Союз и венгерский кризис 1956 г. Документы ⁄ Редакторы-составители Е. Д. Орехова, В. Т. Середа, А. С. Стыкалин. М., 1998.

243

Архив внешней политики (АВИ) РФ. Ф. 077. Оп. 37. И. 187. Д. 8. Л. 155.

244

Советский Союз и венгерский кризис 1956 г. С. 51–54.

245

АВП РФ. Ф. 077. Оп. 37. П. 187. Д. 7. Л. 42–44.

246

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 53.

247

В этой газете Д. Хай и другие публицисты выступали также за прекращение административного вмешательства в культуру, расширение гласности. См.: Середа В. Т., Стыкалин А. С. Из истории одного противостояния: союз венгерских писателей в общественно-политической борьбе середины 50-х годов // Политические кризисы и конфликты 50–60-х годов в Восточной Европе. М.,1993. С. 93–145

248

Подробно см.: Стыкалин А. С. Прерванная революция. Глава 1.

249

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 84.

250

Крючков В. А. Личное дело. Часть первая. М., 1996. С. 45~4б-

251

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 70.

252

О деятельности Ю. В. Андропова см.: Советский дипломат перед национал-коммунистическим вызовом. Ю. В. Андропов в Венгрии (1953–1957) // Стыкалин А. С. Венгерский кризис 1956 года в исторической ретроспективе. М., 2016. С. 33–78.

253

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 85–87.

254

См.: Стыкалин А. С. Советский дипломат перед национал-коммунистическим вызовом. Ю. В. Андропов в Венгрии (1953–1957)

255

Бекеш Ч., Райнер Я. М. Венгерская революция 1956 года // Факты о Венгрии. Издание МИД Венгрии. Будапешт, 1996. № 6. С. 2.

256

См, например, выступление крупного историка Д. Кошари на дискуссии по проблемам исторической науки на Кружке Петефи (1956 г.). Приложение к статье Ф. Глаца «Вспоминая Домокоша Кошари (к 100-летию со дня рождения историка)» // Славяноведение, 2014. № 3. С. 90–93-

257

См.: Стыкалин А. С. Советский дипломат перед национал-коммунистическим вызовом. Ю. В. Андропов в Венгрии (1953_1957)

258

Правда. 1956 г. 20 июня.

259

Об итогах советско-югославских переговоров см.: ЕдемскийА. Б. От конфликта к нормализации.

260

Материалы встречи лидеров двух стран в июне 1956 г.: Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том первый. 1946–1964. М., 2014.

261

См.: Tarsadalmi Szemle, 1993. № 2. С. 83–94.

262

Текст секретного доклада Н. С. Хрущева (вариант, подготовленный для зачтения перед советской общественностью) попал из Польши в США и был опубликован в ведущих газетах «New York Times» и «Washington Post» 4 июня.

263

Tarsadalmi Szemle. Budapest, 1993. № 2. 94. о.

264

Подробнее см.: Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005.

265

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 122.

266

«У меня создалось впечатление, — резюмировал посол в своем донесении в Москву, — что упомянутое письмо Петера написано с целью обострить и без того сложную обстановку в ВПТ» (Там же. С. 145). «Комиссия тов. Ковача, которая почти вся состоит из лиц, недовольных нынешним руководством партии и лично тов. Ракоши, вероятно, будет пытаться использовать это письмо на очередном пленуме ЦК ВПТ», — предвидел посол 11 июля (Там же).

267

См. телеграмму Ю. В. Андропова в Москву от 9 июля на основании беседы с Э. Герё 6 июля: Там же. С. 141.

268

Там же. С. 143–147.

269

Литван Д. Первая ласточка // Мост. Будапешт, 1992. № 1–2. С. 7.

270

Hegediis A. A tortenelem es a hatalom igezeteben. Budapest, 1988. 2660.

271

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. М., 2003. С. 149.

272

См.: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. Раздел 1.

273

Там же. С. 151–152.

274

См. сделанную Ю. В. Андроповым запись этой беседы: Исторический архив. 1993. № 4. С. 110–112.

275

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. Раздел 1.

276

Исторический архив. 1993. № 4. С. ill.

277

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 154.

278

Исторический архив. 1993. № 4. С. ill.

279

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 154.

280

Там же.

281

Исторический архив. 1993. № 4. С. 114–115.

282

См. телеграмму А. И. Микояна в ЦК КПСС от 16 июля: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 173.

283

См. его донесение от 18 июля: Там же. С. 176–181.

284

Там же. С. 85–87.

285

Там же. С. 169.

286

См. телеграмму Ю. В. Андропова из Будапешта в МИД СССР от 29 апреля 1956 г.: Там же. С. 63–66.

287

Там же. С. 66.

288

Там же. С. 70.

289

Там же. С. 74.

290

Документы опровергают позднейший миф о том, что Я. Кадар был в определенной мере ставленником Ю. В. Андропова, который якобы активно лоббировал его приход к власти. Другой вопрос, что уже после прихода Кадара к власти между ним и советским послом складываются довольно корректные рабочие отношения, сохранявшиеся и позже. См.: Стыкалин А. С. Советский дипломат перед национал-коммунистическим вызовом. Ю. В. Андропов в Венгрии (1953–1957).

291

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 86–87.

292

В этой связи характерно, что на другом заседании политбюро, уже в отсутствии Микояна, Гере, вероятно, опасаясь, что кандидатура Кадара найдет поддержку большинства членов политбюро, предложил избрать первым секретарем не его, а Хегедюша, что поддержки не получило (Там же. С. 172).

293

В ходе беседы с Кадаром Микоян ненавязчиво спросил его о том, что послужило основанием для его обвинений в причастности к роспуску в годы войны подпольной компартии, использованных против него при фабрикации судебного дела в начале 50-х годов. См.: Там же. С. 164–165.

294

Там же. С. 170.

295

Там же.

296

Там же.

297

Там же. С. 169.

298

Запись беседы Ю. В. Андропова с послом Я. Болдоцким 27 июля. АВП РФ. Ф. 077. Оп. 37. П. 187. Д. 6. Л. 156–158. Показательно, что и сам Герё, беседуя 23 июля с Андроповым, говорил об отсутствии должного доверия к Политбюро ВПТ со стороны части партийного актива: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 203–206.

299

Там же. С. 176.

300

Там же.

301

Там же. С. 179.

302

Там же. С. 178.

303

На нем было зачитано и письмо с просьбой об освобождении Ракоши от обязанностей первого секретаря ЦР ВПТ и от членства в политбюро.

304

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 178.

305

Там же. С. 180.

306

Там же. С. 183–184.

307

Там же. С. 179.

308

Исторический архив. 1993. № 4. С. ill.

309

См. записи августовских встреч Ю. Андропова с Э. Герё и А. Хегедюшем: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. С. 231–237.

310

Крючков В. А. Личное дело. Часть первая. С. 55.

311

Эта версия отчасти подтверждается и мемуарами Ракоши: «Людям свойственно ошибаться». Из воспоминаний М. Ракоши // Исторический архив. 1999. № 1. С. 41.

312

Там же. 1993- № 4. С. 117.

313

См, например, записку Ю. Андропова от 29 августа: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 240–254.

314

Другим примером благотворного влияния можно считать встречу лидеров двух стран в июне 1953 г., повлиявшую на выработку нового курса венгерского коммунистического руководства. См.: Стыкалин А. С. Венгрия после смерти Сталина: между ожиданиями советского руководства и реальным ходом внутриполитических изменений.

315

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 545. А вечером следующего дня, уже после этой военной акции Хрущев предельно резко характеризует Герё в своем выступлении на партактиве. См.: Источник. Документы новейшей истории. 2003. № 6. С. 63–77.

316

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 177.

317

См. докладную записку председателя КГБ СССР И. А. Серова в ЦК КПСС от 26 июля: Там же. С. 208–210.

318

Там же. С. 203–206.

319

Крючков В. А. Личное дело. Часть первая. С. 21.

320

Лозунги, с которыми выступили организаторы демонстрации, были сформулированы в программе из 16 пунктов. Они заметно превосходили своим радикализмом те, что звучали в ходе июньских дискуссий Кружка Петефи. Упор теперь делался не на внутрипартийные реформы, а на решение общедемократических задач и меры по обеспечению национального суверенитета. Окрыленные первым успехом польских реформаторов, их венгерские единомышленники шли дальше, настаивая на немедленном выводе из Венгрии советских войск, разрешении многопартийности и проведении свободных выборов в Национальное собрание на альтернативной основе, что совсем уже не вписывалось в рамки сложившихся во времена Ленина коммунистических идейных парадигм. Ими ставился также вопрос о суде на Ракоши и Фаркашем, ответственными за преступления прошлых лет.

321

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы, с. 339–343-

322

См. запись, выполненную членом чехословацкой делегации: Там же. С. 359–366.

323

См. мемуары участника событий генерал-лейтенанта Е. И. Малашенко (в 1956 г. полковника, и. о. начальника штаба Особого корпуса советских войск в Венгрии): Малашенко Е. И. Особый корпус в огне Будапешта // Военно-исторический журнал. 1993. № 10–12; 1994. № 1.

324

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 356.

325

См. первое донесение А. И. Микояна и М. А. Суслова из Будапешта: Там же. С. 371~375 Их донесения за конец октября см.: Там же. Раздел 3.

326

Там же. С. 371.

327

Там же. С. 356–357-

328

Он заявил об этом и на совещании лидеров «братских партий»: Там же. С. 364.

329

Там же. С. 372.

330

Там же.

331

Там же. С. 364.

332

Otvenhat oktobere es a hatalom. Budapest, 1956-os Intezet, 1997. 29–30. o.

333

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 372.

334

Там же. С. 406.

335

Там же.

336

Там же. С. 384.

337

Телеграмма А. И. Микояна и М. А. Суслова от 25 октября. См.: Там же. С. 386.

338

Из литературы о позиции США: Гати Чарльз. Обманутые ожидания. Москва, Вашингтон, Будапешт и венгерское восстание 1956 года. М., 2006.

339

См. рабочие записи заседаний: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Том 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Исправл. и дополненное издание. М., 2015.

340

См.: Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005.

341

Характерны отзывы от 26 октября: «т. Микоян занимает неправильную позицию, неопределенную» (Н. Булганин); «т. Микояну сказать, чтобы он твердо потребовал от Надя навести порядок» (Г. Маленков); «т. Микоян неправильно действует, толкает на капитуляцию» (Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 412).

342

Это нашло отражение в рабочих записях заседаний по венгерскому вопросу: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Исправл. и дополненное издание.

343

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 435.

344

Подробнее см.: Президиум ЦК КПСС в поисках путей разрешения венгерского кризиса 1956 года. Влияние внешних факторов на принятие решений // Стыкалин А. С. Венгерский кризис 1956 года в исторической ретроспективе. С. 79–92.

345

См., в частности, их донесение от 30 октября: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 467–468.

346

См. постановление Президиума ЦК КПСС «О положении в Венгрии»: Там же. С. 484.

347

Там же. С. 480.

348

Там же. С. 479.

349

См.: Райнер Я. М. Имре Надь, премьер-министр венгерской революции 1956 года. Политическая биография. М., 2006.

350

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. С. 479–481.

351

«Выждать дней 10–15, поддержать это правительство. Если стабилизируется положение, тогда дело пойдет к лучшему» (См. запись этого заседания: Там же. С. 494–495).

352

См. их донесения: Там же. Раздел 4.

353

См.: Стыкалин А. С. Президиум ЦК КПСС в поисках путей разрешения венгерского кризиса 1956 года. Влияние внешних факторов на принятие решений.

354

https://moskva.bezformata.com/listnews/mikoyan-i-destalinizatciya-v-sssr/79879542.

355

Речь Микояна в том же году была опубликована Госполитиздатом отдельной брошюрой массовым тиражом.

356

Текстовый вариант предоставлен Центром Стаса Намина (Москва).

357

© Селиванов И. Н. 2021.

358

Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР-Германия. 1932–1941. М., 2019. Док. 205, 212, 217, 229, 234, 241, 242, 253, 254, 264 и др.

359

Русско-китайские отношения в XX веке. Т. 5. Кн. 2. М., 2005. Док. 417, 426, 427–435, 437, 439, 496, 497, 571 и др.

360

http://docs.historyrussia.org/ru.

361

https://nsarchive.gwu.edu/rus/Mikoyan.html. Документы незадолго до смерти передал туда Серго Микоян. См. также: Микоян С. А. Анатомия карибского кризиса. М., 2006.

362

Общественная организация, объединявшая бывших выпускников Нерсесяновской гимназии в Тифлисе.

363

Некоторые фотокопии документов из фондов ГАРФ к 125-летию со дня рождения Микояна были размещены кандидатом исторических наук С. В. Савранской на сайте Архива Национальной безопасности США.

364

В первую очередь, это фонды Наркомата (Министерства) торговли СССР (Внешней и внутренней торговли, Внешней торговли за период с 1926 по 1958 гг.)

365

Особенно это касается документов, связанных с участием А. И. Микояна в строительстве Московского мясокомбината, который до сих пор носит его имя.

366

© Селиванов И. Н., 2021.

367

Об этом эпизоде есть упоминание в неопубликованных воспоминаниях А. И. Микояна: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 191. Л. 15.

368

Подробнее см.: Ледовский А. М. Секретная миссия А. И. Микояна в Китай (январь-февраль 1949 г.) // Проблемы Дальнего Востока. 1995. № 2–3; Чжан Тунлэй, Чень Хун. Контакты лидеров компартий Китая и СССР в период Сибайпо // Современная научная мысль. 2018. № 1.

369

См.: Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи С. 23.

370

См.: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 115. Л. 225–226; Д. 116. Л. 6–14; 20–22; Д. 191. Л. 19 и др.

371

См.: Коваль К. И. Переговоры И. В. Сталина с Чжоу Эньлаем в Москве в 1953 г. и Н. С. Хрущева с Мао Цзэдуном в 1954 г. в Пекине // Новая и новейшая история. 1989. № 5. С. 104–119.

372

См.: Павлов М. Ю. Указ. соч. С. 352. Автор цитирует фрагмент неопубликованных воспоминаний А. И. Микояна «Жизнь, отданная народу».

373

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 191. Л. 14.

374

Подробнее см.: Селиванов И. П. Анастас Микоян и сентябрьские события 1956 г. в Северной Корее // Российская история. 2017. № 2. С. 154–171; Он же. Эпоха XX съезда. С. 277–323. Автор биографии А. И. Микояна российский историк М. Ю. Павлов считает, что главной целью поездки Микояна в Пекин в сентябре 1956 г. все же было «желание советских руководителей окончательно выяснить отношения Мао Цзэдуна и других членов ЦК КПК к прошедшему в феврале того же года XX съезду КПСС» (Павлов М. Ю. Указ. соч. С. 350). Трудно в полной мере согласиться с такой оценкой, поскольку Микоян побывал в Китае в апреле 1956 г. и получил достаточно полное представление о позиции руководства КПК по этому вопросу. Сам Павлов также упоминает об этой поездке в своей книге. Вероятнее всего, речь может идти об изменениях оценок XX съезда под влиянием кризисных событий в лагере социализма в конце весны — начале осени 1956 г.

375

См., например: Капица М. С. КНР: три десятилетия — три политики. М., 1979. С. 100; Борисов О. [Рахманин О. Б.] Из истории советско-китайских отношений в 50-е годы. М., 1981. С. 56.

376

Кроме лидеров КПК, аналогичные просьбы в Москву поступали от руководителей Северного Вьетнама и Северной Кореи. Недавно была опубликована монография И. Н. Селиванова, в которой есть два специальных раздела о поездках Микояна в КНР (Селиванов И. Н. Эпоха XX съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 году. Спб., 2021).

377

Встреча с Мао Цзэдуном состоялась в Ханчжоу. См.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 610. Л. 116.

378

См.: Селиванов И. Н. Фулао или дипломат поневоле // Родина. 2014. № 9. С. 119–124.

379

АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 610. Л. 116.

380

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 134. Л. 2. Опубликовано: Президиум ЦК КПСС 1954–1964. Т. 2. Постановления 1954–1958. М., 2015. С. 675.

381

См.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 610. Л. 99–137 Так Микоян, в ходе встречи сделал следующее заявление: «Каковы бы не были у нас разногласия, каким бы ни был исход работы Совещания, Китай остается Китаем, а Советский Союз — Советским Союзом. Мы являемся соседними государствами» (Там же. Л. 101)

382

См., например: РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 27.

383

Осенью 1965 г. индонезийскими военными была предотвращена попытка прокитайского путча в стране, компартия попала под запрет, ее члены подверглись массовым репрессиям, а Сукарно вскоре был отстранен от власти.

384

Правда. 1964. 7 ноября.

385

Очевидно речь шла о Матвее Васильевиче Захарове — Маршале Советского Союза, которого в ноябре 1964 г. вновь назначили начальником Генерального штаба Вооруженных сил СССР.

386

Здесь и далее подчеркивания сделаны машинисткой, печатавшей документы.

387

Вероятнее всего, имеется ввиду встреча, состоявшаяся в Гаване 23–24 ноября 1964 г.

388

Один из ближайших соратников Ф. Кастро.

389

В деле отсутствуют

390

ВизитА. Н. Косыгина состоялся в феврале 1965 г.

391

Имеется ввиду совещание стран ОВД, состоявшееся в 1965 г.

392

Речь идет об участии Мао Цзэдуна в Международных Совещаниях коммунистических и рабочих партий в 1957 г.

393

В тот период фактически все страны Восточной Европы отмежевались от совместной линии КПК и АПТ., направленной на раскол международного коммунистического движения. Подробнее см.: Смирнова Н. Д. История Албании. XX век. М., 2003; Selivanov I. N. Moscow-Hanoi-Tirana. Relation in the Context of the Split in the «Socialist Camp» // Sojourn (Singapor). 2017. N2. P. 479–514.

394

«Кабинет черных дел» (или черный кабинет) — тайное учреждение при почтовых ведомствах Франции, Пруссии, Австрии и ряда других государств, занимавшееся перлюстрацией писем; существовал со времен абсолютистских монархий в Европе. — Примечание в тесте диктовки.

395

Маркс использует здесь игру слов, основанную на разном значении слова «innocent»: «невинный, чистый», а также «полоумный, идиот». — Примечание в тексте диктовки.

396

Восьмой съезд КПК состоялся в сентябре 1956 г. На нем присутствовала делегация КПСС во главе с Микояном. Делегаты съезда поддержали решения XX съезда КПСС. Для пересмотра принятых решений, в мае 1958 г. был проведен фактически новый съезд КПК, оформленный как вторая сессия Восьмого съезда..

397

Идеологическая кампания в 1956–1957 гг.? проходившая в КНР и направленная на выявление недовольных политикой Мао Цзэдуна.

398

Микоян в июле 1957 г. посетил с неофициальным визитом КНР для разъяснения решений только что прошедшего в СССР Пленума ЦК КПСС, осудившего т. н. «антипартийную группу».

399

Мао Цзэдун подразумевал, что современный империализм страшен для Китая только в своих внешних проявлениях, а на самом деле это лишь иллюзия, как не страшен бумажный тигр, запущенный в воздух во время тех или иных китайских торжеств.

400

Имеются ввиду два совещания — компартий стран социализма и всего коммунистического движения, поводом к которым стало празднование в Москве 40-летия Октябрьской революции.

401

С Советским руководство Мао Цзэдун свои действия не согласовывал.

402

Этот инцидент послужил началом затяжного китайско-индийского конфликта, с новой силой вспыхнувшего в 1962 г.

403

Визит Хрущева в США проходил с 15 по 27 сентября 1959 г.

404

В результате в Компартии Индии в 1964 г. произошел раскол.

405

Индонезийский лидер Сукарно питал теплые чувства к КНР, но в начале 1965 г. отношения между двумя странами заметно охладели из-за попыток КНР вмешиваться во внутренние дела суверенной Индонезии. Вскоре там произошла смена власти и местная компартия, ориентировавшаяся на Пекин, была запрещена, а ее лидеры репрессированы.

406

Скорее всего, речь идет о Л. И. Брежневе.

407

В 1948 г. разразился германский кризис, в конечном итоге приведшем к образованию в 1949 г. двух германских государств и расколу Берлина на западную и восточную части. Однако неясно, какое отношение мог иметь ко всему этому Хрущев, в тот момент являвшийся руководителем украинской партийной организации и живший в Киеве. Скорее всего, в тексте опечатка и речь идет о 1958 г.

408

Скорее всего, подразумевается заседание Президиума ЦК КПСС, членом которого Микоян оставался до апреля 1966 г.

409

Имелся ввиду договор о дружбе, заключенный в феврале 1950 г.

410

Микоян находился с визитами в Японии в 1961 и 1964 г. и вел консультации с лидерами правящей там Либерально-демократической партии (ЛДПЯ). Скорее всего, имелся ввиду А. Н. Косыгин.

411

Вероятнее всего, речь шла о главе правительства А. Н. Косыгине.

412

Договоры безопасности США подписывали с Японией в 1951 и 1959 гг.

413

Согласно Конституции 1947 г., в Японии не должно было иметься вооруженных сил, позднее были разрешены лишь силы самообороны, не имевшие права участия в военных операциях вне пределов Японии.

414

Япония выполняла лишь американские военные заказы

415

Министр иностранных дел СССР

416

В 1979 г. Министерство иностранных дел СРВ опубликовало документ, под названием «Правда о вьетнамо-китайских отношениях за последние 30 лет», из содержания которого следует, что лидеры КНР не хотели быстрого объединения двух Вьетнамов, видя в таком едином государстве реального конкурента за гегемонию в регионе Юго-Восточной Азии.

417

© Конорева И. А., Конорев М. Э. 2021.

418

Лебедев А. В. Музейные представительства в Интернет. Российский и зарубежный опыт. // Тезисы доклада на II конференции «АДИТ-1998» Режим доступа: http://www.museum.ru/museum/primitiv/ — дата обращения 12.01.2012.

419

Российская музейная энциклопедия. Т. 1. М., 2001. С. 126.

420

Мазный Н. В. Музейная выставка: история, проблемы, перспективы ⁄ И. В. Мазный, Т. И. Поляков, Э. А. Шулепова. М., 1997.

421

Нургалеева Л. В. «Виртуальный музей: новая коммуникационная модель» // Информационные технологии и их использование в исследованиях источников по проблемам ментальности евро-азиатских сообществ: Мат-лы всерос. науч. конф. (г. Томск, 20–23 мая 2003 г.)

422

См., например: Павлов М. Ю. Анастас Микоян. Политический портрет на фоне советской эпохи. М., 2010; Селиванов И. Н. Кремлевская дипломатия в действии. События осени 1956 г. в Польше и Венгрии глазами Анастаса Микояна // Венгерский кризис 1956 года. М., 2018; он же. Эпоха XX съезда. Международная деятельность А. И. Микояна в 1956 году. СПб., 2021; и др.

423

В 1936 и 1939 гг. выходили первое и второе издания данной книги.

424

В 2014 г. вышло второе издание этой книги.

425

Первое издание книги вышло в 2010 г.

426

Первое издании е книги вышло в 1998 г.

427

Правильное написание — Кудоло. Есть мнение, что именно она, без ведома Микояна, по распоряжению спецслужб вносила выгодные властям правки в тексты его мемуарных диктовок.

428

А. И. Микоян посетил Югославию осенью 1955 г. В 1956 г. он там находился очень короткое время один с целью проинформировать Тито об обстоятельствах отправки в отставку венгерского лидера М. Ракоши.

429

Подробнее об обстоятельствах новой критики руководства Югославии в 1958 г. см.: Селиванов И. Н. На новом витке борьбы против югославского ревизионизма // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). М. — СПб., 2020. С. 161–187.

430

М. А. Меньшиков был не только заместителем Микояна, но в марте 1949 г. по указанию Сталина был назначен вместо него Министром внешней торговли СССР и занимал эту должность до 1951 г.)

431

См.: Трояновский О. А. Через годы и расстояния. М., 1997.

432

См. Раздел 3.1 в настоящей книге.

433

С. А. Микоян в 1958 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук на тему «Британский империализм в Индии и кашмирская проблема». В 1975 г., т. е. за три года до смерти отца, он защитил докторскую диссертацию «Внешнеполитические проблемы национально-освободительного движения народов Индостана (1947–1971 гг.)»

434

По всей видимости, речь идет о Н. И. Кудоло, опубликовавшей свои воспоминания о последних годах жизни А. Микояна. См.: Коммерсант-Власть. 2006. № 12.

435

Американский журналист и публицист российского происхождения, г. Вашингтон.

436

Скорее всего, речь идет о работе Р. А. Медведева «Они окружали Сталина», где в главе о Микояне есть соответствующий эпизод.

437

Российский публицист, автор книги «Кремлевские жены», неоднократно критиковавшаяся за свои очерки о женах видных деятелей СССР.

438

Щигры (ранее — с. Троицкое) с 1779 г. — город, уездный центр Курской губернии. С 1934 г. — районный центр Курской области, город областного подчинения. — Прим. ред.

439

Нина Ивановна Кудоло, в некоторых публикациях ее называли «личным секретарем» А. И. Микояна.

440

Подробнее см: Коммерсант-Власть. 2012. № 50.

441

Сибайпо.

442

Пленум проходил 14 октября 1952 г. — Прим. ред.

443

Микоян Нами Артемьевна. Советский и российский искусствовед, невестка А. И. Микояна.

444

Микоян Владимир Сергеевич. Внук А. И. Микояна, сын С. А. Микояна… Юрист-международник, дипломат, публицист.

445

Корреспондент издания «Аравот». Интервью было дано в 2014 г. и приурочено к дискуссии, развернувшейся в Армении по поводу установки памятника А. И. Микояну в Ереване.

446

Выдержка из ответа главному режиссеру ереванского кукольного театра, обвинившего А. И. Микояна в участии в сталинских репрессиях.

447

Выделено в тексте статьи.

448

Бережков Валентин Михайлович (1916–1998). Советский дипломат, переводчик.

449

Павлов Дмитрий Викторович (1905–1991). Советский государственный деятель, В годы Великой Отечественной войны занимал должность Народного комиссара торговли РСФСР.

450

Добрынин Анатолий Федорович (1919–2010). Советский политический деятель, дипломат. Чрезвычайный и полномочный посол СССР в США в 1962–1986 гг.

451

Куманев Георгий Александрович. Советский и российский историк. Академик РАН.

452

Суходрев Виктор Михайлович (1932–2014). Советский дипломат, переводчик.

453

Другая версия этого эпизода: Микоян Н. А. Своими глазами с любовью и печалью. М., 2018. С. 165.

454

Хрущев Сергей Никитович (1935–2020). Советский и американский ученый, сын Н. С Хрущева.

455

Речь идет о заседании Пленума ЦК КПСС, открывшегося 14 октября 1964 г.

456

Широко гулявшая в прессе версия, что солдаты, стреляя в воздух, поубивали множество забравшихся на деревья мальчишек, следствием не подтвердилась. Она оказалась чистой воды вымыслом (прим. С. Н. Хрущева).

457

Американский исследователь, сотрудник Университета штата Огайо (Кливленд, США).

Content

Коллектив авторов
Анастас Иванович Микоян. Человек и политик

Предисловие

1. Исследования

1.1. Анастас Иванович Микоян: некоторые штрихи к политическому портрету в реалиях «советского левого проекта»

1.2. Анастас Микоян и югославо-советские торговые переговоры 1940 г

1.3. «У нашей партии и у братских партий есть тревога за судьбу Венгрии». А. И. Микоян и попытки урегулирования венгерского кризиса 1956 года

2. Документальные материалы

2.1. О некоторых обстоятельствах выступления А. И. Микояна перед избирателями в Ереване в марте 1954 г

2.2. Документы о жизни и деятельности А. И. Микояна в фондах российских архивов (краткий обзор)

2.3. А. И. Микоян о политике китайских руководителей: 1964–1965 гг.

ДОКУМЕНТЫ

3. Сохранение исторической памяти

3.1. Виртуальный музей «Анастас Микоян — выдающийся политический деятель советской эпохи» (разработка концепции, возможные этапы практического осуществления проекта)

3.2. Проект сайта о жизни и деятельности А. И. Микояна

3.3. Избранная библиография

Приложения

1. Интервью. Воспоминания

1.1. Из воспоминаний Степана А. Микояна

1.2. Из интервью М. А. Гольденбергас Серго А. Микояном

1.3. Из воспоминаний И. А. Микоян

1.4. Из интервью И. И. Селиванова с Анастасом Алексеевичем Микояном (Стасом Наминым)

1.5. В. С. Микоян об Анастасе Микояне

1.5.1. Из интервью А. Исраэлян с Владимиром Сергеевичем Микояном

1.5.2. Из статьи В. С. Микояна на сайте «Голос Армении»1

1.6. Из воспоминаний В. М. Бережкова

1.7. Из воспоминаний Д. В. Павлова

1.8. Из воспоминаний А. Ф. Добрынина

1.9. Г. А. Куманев о встречах и беседах с А. И. Микояном

1.10. Из воспоминаний В. М. Суходрева

1.11. Из воспоминаний С. И. Хрущева

1.12. П. А. Шакарьян о визите в Кливленд в 1959 году Анастаса Микояна

Сведения об авторах

Summary

Примечания