Дмитрий Таганов

Русское воскрешение Мэрилин Монро

1. Опоздание

Я ждал его уже более получаса. Сидел у окна в полупустом кафе, поглядывал на желтые осенние березы, на голубое небо, а еще, с любовью, на свой новый мотоцикл «Харлей» оливкового цвета. Стояло чудесное «бабье лето», последние теплые деньки, и пока не пришлось залезть до весны в кабину моего старого джипа, я не слезал с его седла.

Странно было, что этот человек опаздывал в первый же день, – сам вчера просил о встрече, сам назначил время и не пришел. Это был новый мой клиент. Возможно, что клиент. Потому, что окончательного согласия я не дал, телефонного разговора для этого было недостаточно, тем более, что он все время мялся, намекая, что по телефону говорить обо всем не может. Собственно говоря, я даже не совсем понял его проблему, и что он от меня хочет. Но я недавно приехал из отпуска, из северных лесов, где бродил с ружьем и корзинкой, теперь был полностью свободен, и даже успел соскучиться по настоящему делу. Поэтому, я не был, как обычно, привередлив, отсеивая банальные или явно криминальные предложения, и согласился с ним встретиться.

Я – частный следователь. Или частный детектив, если так звучит лучше. Специализируюсь на корпоративных конфликтах. Проще говоря, на разборках, обмане, скандалах, воровстве внутри крупных частных компаний. Все проблемы у них вокруг денег, и очень больших денег. И все это сопровождается кровью, убийствами, похищениями, вымогательством и прочим гноем. Но эти деньги, за которые они готовы перегрызть глотку, приносят им потом только горе, я убеждаюсь в этом каждый месяц. Но позвонивший мне вчера был не из этого круга, он был связан с политикой. С очень большой политикой, – с политикой в преддверии предстоящих выборов в Думу. Для меня это было что-то новенькое, и хотя я сразу предупредил его о моей специализации, и о поверхностном знакомстве с текущей политикой, он явно настаивал, и я тогда решил посмотреть на него живьем.

Свой стакан апельсинового сока я уже давно выпил, официант из своего угла ловил мой взгляд, и тогда я решил подождать последние десять минут, и заказать себе большую порцию мороженого. В конце концов, люди, которые ко мне обращаются, очень часто находятся под таким стрессом, что могут не только опоздать или даже забыть о назначенной встрече, а вообще попасть в больницу, вместо этого, с нервным срывом. И надо их жалеть. Черт с ним, решил я, подожду еще. Но не успел официант принести мне мороженое, как в кармане заверещал телефон. Я сразу узнал его голос.

– Это Николай? Соколов? Это вы?

– Да, да, я слушаю.

– Фомин говорит. Алло? Тут шумно, плохо слышу. Я не приеду, не могу, тут форс-мажорные обстоятельства. Вы слышите?

Я подтвердил. Голос у него был сегодня с дрожью, с придыханием, слышны были еще мужские голоса и негромкие стуки.

– Николай, вы меня извините. Рядом со мной мертвое тело. Алло! Слышите меня? Тело нашего сотрудника, нашли только утром. Сейчас тут следователи, и все такое, я не могу к вам приехать.

– Да, конечно, не беспокойтесь, в другой раз как-нибудь…

– Нет, нет, сегодня! Вы должны сюда приехать, сейчас же. Алло, вы слышите?

Я немного оторопел: сразу ехать и смотреть труп, еще не увидав, для начала, нового клиента и не зная в чем, собственно, будет моя работа, мне не приходилось.

– К вам сейчас? Труп смотреть?

– Да, сразу, пока тело не увезли. Вы можете? Пожалуйста.

– Что я должен в нем увидеть?

– Причину его смерти. Это нам очень важно.

– Кому «нам»?

– Руководству нашей партии.

– Хорошо, я приеду.

Я записал адрес. Это было в получасе езды на моем мотоцикле, внутри Садового кольца. Штаб предвыборной кампании их партии. Коммунистической партии. Одной из них: их было теперь несколько в одной только Москве, и тоже внутри Садового кольца.

До мороженого я так и не дотронулся. Вышел из кафе, сел на свой новенький «Харлей», легко тронулся, и в моей груди, или чуть ниже, подложечкой, приятно затрепетало. Это был понятный мне знак: в ближайшие дни мне скучно не будет.

2. Первый мертвый

Когда я приехал, тело уже лежало на двух сдвинутых письменных столах. От головы с растрепанными красивыми волосами до голых ступней тянулся, сильно провисая, толстый электрокабель.

Я узнал его сразу, как только взглянул в лицо с полузакрытыми глазами. Но не только лицо, глаза, но и все вокруг, включая этот непонятный перепутанный кабель, показалось мне совершенно невероятным, стопроцентным дежа вю. Или точнее, на сто процентов старую, почти столетнюю фотографию, которую видел столько раз раньше.

Следственная бригада только что до меня уехала, и теперь тут оставались только свои. Когда я приехал и попытался войти с лестничной площадки в это помещение, дорогу мне сразу преградили два дюжих молодца. Это не были профессиональные охранники. На левых рукавах у них были красные повязки. Оба походили на добровольцев-дружинников еще советского образца. Приняв меня, наверное, за рядового члена их партии, старший из них заявил мне, что «никто из цэ-ка партии» сегодня не принимает, и чтобы я позвонил завтра. От так и сказал: «цэ-ка», само собой было – коммунистической. Для меня, выросшего при советской власти, когда в стране была только одна эта партия, и не могло быть никакой другой, это сокращение подействовало как электричество. Забавно было только, что их Центральный Комитет принимал своих членов теперь так запросто, в этом простецком офисе средней руки. Времена действительно изменились.

Короче, я им сказал, что меня срочно вызвал какой-то Фомин, тогда один дружинник метнулся за дверь, а обратно они появились уже вдвоем. Вторым был крепкий мужчина, под пятьдесят, коротко стриженый, в хорошем темном костюме и при галстуке. Молча, со скорбным лицом, как на похоронах, он крепко пожал мне руку и жестом пригласил следовать за собой.

Офис был самый обыкновенный, но просторный, на столах ворохи бумаг и не очень новая оргтехника. Но здесь не было сейчас ни души, стояла полная тишина, какая бывает в квартирах, где лежит покойник. Но за следующей дверью обстановка вдруг резко изменилась. Как будто я попал сразу на тридцать лет назад. Передо мной стоял на постаменте гипсовый бюст Ленина метровой высоты. Ленина Владимира Ильича, основателя этой партии, священной для коммунистов личности. На стене за бюстом были растянуты два знамени. На их тяжелой темно-красной материи тоже блестели золотые профили великого Ленина.

Тридцать лет назад такие гипсовые бюсты великого вождя стояли во всех учреждениях. Все учреждения были советскими, и во всех они стояли. В известные памятные дни бюст вождя убирался цветами, перед ним произносились горячие речи, давались клятвы. Это были официальные учрежденческие святилища. В школах перед бюстом Ленина принимали в пионеры и в комсомольцы. В исследовательских институтах белые бюсты в конференц-залах освещали доклады ученых. На заводах перед бюстом торжественно награждали грамотами и вымпелами победителей социалистического соревнования и добившихся выдающихся результатов «ударников коммунистического труда». В армии и флоте в «ленинской комнате» политруки вручали перед бюстом боевые награды.

Поэтому, проходя мимо этого бюста, я непроизвольно замедлил шаг, мой провожатый тоже, и мы остановились. Я не видал гипсового Ильича уже несколько десятилетий, поэтому смотрел на него действительно пораженный. Когда я отвел глаза от вождя и был готов следовать за ним дальше, он вполголоса, наконец, представился:

– Вы разговаривали по телефону со мной. Я – Фомин.

В ответ я только покивал головой. Он глубоко вздохнул и сказал «Пройдемте».

За следующей дверью я увидал сдвинутые столы и на них мертвое тело. Я обошел его медленно кругом и только потом посмотрел на его лицо.

Наверное, у меня было тогда оторопелое выражение лица, потому что сразу заметил, как Фомин метнул на меня быстрый проницательный взгляд. Я нагнулся над телом и рассмотрел его вытянутую шею и синюю полосу от петли.

– Вы узнали его?

Я не ответил. Это человек был мертв, мертвее не бывает. Иначе, я бы принял все это за странную и нехорошую инсценировку – из-за невероятно похожего лица, и всего, вплоть до провода, на котором он повесился, протянутого и теперь над его неподвижным телом. Как будто это была ожившая фотография почти вековой давности. Передо мной лежало тело русского поэта Сергея Есенина, повесившегося более девяноста лет тому назад в петербургской гостинице.

– Как звали этого человека? – спросил я, не оборачиваясь и продолжая рассматривать знакомые черты лица.

– Я понимаю ваше удивление. Его звали тоже Сергей. Он был нашим сотрудником, работал в аппарате партии.

– Поразительное сходство.

– И он тоже писал стихи. Внешне его можно было принять за близнеца. И он боготворил великого поэта.

– Похож… Но слишком вошел в образ. В петлю зачем же лезть!

Я вспомнил, что после самоубийства поэта Сергея Есенина девяносто лет назад, за ним в петлю полезли десятки его почитателей, как бы их сегодня назвали, «фанатов». Возможно, и этот был из тех же, только очень и очень запоздалый. И внешне неотличимый.

– Похоже на самоубийство, – сказал я, так и не повернувшись к Фомину.

– Следователь сказал мне то же самое.

– Вы думаете иначе?

– Я хотел бы услышать сначала ваше квалифицированное мнение.

– Когда его нашли?

– Утром. Нашли сотрудники. Висел на крюке от люстры. На этом кабеле. Следователь сказал, что по всем признакам, он провисел здесь всю ночь.

– Тело сняли следователи?

– Да. Но я сделал утром несколько фотоснимков перед этим. Взгляните. – Он вынул из кармана маленькую цифровую камеру и протянул ее мне.

Один за другим я просмотрел внимательно все пять снимков, сделанных с разных сторон. Висящее на крюке худое тело, шея неестественно вытянута, глаза полуоткрыты. Я попробовал на этих снимках увеличить зумом изображение шеи. Затяжка петли могла что-нибудь прояснить. Чужая рука затягивает петлю резко и сильно, со злобой. Своя – всегда робко, страшась петли и боясь причинить лишнюю боль. Но все эти изображения были слишком мелкими, и зум только размазывал шею на мутные и бледные квадраты.

Но на одном из снимков был виден край окна. Стекло было темным, и был заметен отблеск от вспышки фотокамеры. В сентябре такое темное стекло могло быть не позднее семи утра. «Ранехонько они начинают трудиться в этой партии» – подумал тогда я.

– Хорошие фото. – сказал я и вернул камеру. – Что-нибудь еще?

– Вот нашли на его столе…

Фомин протянул мне лист бумаги. Это была обыкновенная принтерная распечатка. Но шрифт был выбран не стандартный, а наклонный, как бы рукописный. И всего две трочки:

Я ухожу из сентября

Лечу к Тебе, встречай меня.

Стишок, конечно, был в самую тему. Только было странно, что поэт последние в своей жизни строчки написал не своей рукой, а набрал на компьютере, да еще выбрал особый витиеватый шрифт. Но кто поймет этих поэтов…

– Анализ крови у него взяли?

– Зачем?

– На алкоголь, наркотики, сильно действующие снотворные.

– Не знаю… Я не видел.

Ничего больше на поверхности не было, поэтому я начал закругляться:

– Похоже на суицид.

– Я тоже так думаю. Он был неуравновешенный молодой человек. Очень хороший и очень неуравновешенный. Мы все скорбим.

– Родственников оповестили?

– У него нет родственников. Во всяком случае, мы ничего о них не знаем. И он был иностранцем.

– Что ж, очень жаль… Очень жаль этого Сережу. Мы с вами закончили?

– Еще нет… Я хотел бы просить вас поработать у нас пару недель. Как вы знаете, в разгаре предвыборная кампания. Нашу партию ждет успех на этих выборах, несомненный успех, но у нас много недоброжелателей…

– Я не выполняю охранных функций.

– Нет, нет, не нужно охранных… У нас есть дружинники, и наш спонсор предоставляет нам, когда это требуется, свою службу безопасности. Этого всего достаточно, нам не нужен еще один охранник.

– А кто вам нужен?

– Скажем так, аналитик опасных для нас ситуаций. Для работы лично со мной.

– Позвольте узнать вашу должность.

– Я Генеральный секретарь Коммунистической партии ленинцев. Единственной по-настоящему ленинской партии.

«Генеральный…Привелось же мне!» – подумал я. Но даже не очень удивился: лимит на удивления сегодня весь вышел. Фомин продолжал:

– … Наша партия на этих выборах не только войдет в Думу, она станет законной партией власти, весь наш народ встанет за нас, вся страна, – вы убедитесь в этом через неделю! Нынешняя оккупационная власть рухнет, как гнилое дерево…

«Ничего себе, – подумал я, – вот убежденность! Позавидовать можно. Неужели и этот Сережа был таким? Что же он повесился?». Но я прервал его пафосную речевку.

– Извините… Но я должен вас предупредить. Я не коммунист, и даже, скорее, наоборот.

– Мне это известно. Но для вашей работы это неважно. Да и через пару недель, быть может, вы им станете. Не думайте, я бы вас никогда не пригласил, если бы не знал о вас от своего друга, пламенного коммуниста, к сожалению, уже покойного.

Я вопросительно смотрел на него.

– Вы должны его помнить. Он был членом нашей партии. Коммунист Глотов.

«Господи! – подумал я, – так вот кто меня ему рекомендовал…». Действительно, год тому назад я спас один крупный завод, где тот был директором, от захвата рейдерами. И даже описал все, как было, в таких же записках, как эти. Но этот генсек, наверное, не знает последнего часа жизни своего друга. Не знает, что мне тогда пришлось, – чтобы остановить этого члена их партии, – стрелять в него с двух метров, и попасть куда целился.

– Хорошо, – сказал я вслух, – я поработаю с вами.

И назвал ему свои немалые расценки, посуточно, и заметил по глазам, что они совершенно его не смутили. «Похоже, – подумал я, – спонсор, которого он упомянул, денег на них не жалеет. А если тот умеет их зарабатывать, то должен и знать на какую лошадку ставить на этих выборах. Деньги – не слова, их возвращать надо».

Фомин проводил меня до дверей. Очень вежливый был этот Генеральный секретарь. Завидев нас, двое с повязками, отступили от дверей и почтительно вытянулись. Не доходя них, я остановился и негромко сказал:

– Не знаю, как поведут это дело следователи… но я бы на вашем месте настоял, чтобы сделали Сереже все анализы, включая содержимого его желудка.

Тот только кивнул и громко сказал, сразу изменившемся при посторонних тоном:

– Оставьте это дело, его доведут без вас. Тем более, он был иностранцем, гражданином Индии. Он прибыл в нашу страну только месяц назад. Скоро у вас будет много работы, наши сотрудники введут вас в курс дела. Через несколько дней произойдут очень важные для нашей партии и всего народа события. Не теряйте зря время, Николай.

Когда я выходил из подъезда, за моим Харлеем остановилась белая Газель с красными санитарными крестами. Из нее вышли двое крепких мужичков в темно-синих халатах и со следами частого употребления алкоголя на лицах. Это была именуемая так в народе «труповозка», она приехала, чтобы отвезти нашего Сережу в морг.

Я садился на свой мотоцикл, а за моей спиной в кабине «Газели» зазвенел мобильный телефон, и водитель повел какой-то разговор. Потом водитель высунулся в окно и крикнул входившим уже в подъезд санитарам:

– Эй, вы недолго там! Сейчас позвонили – еще одного забрать по пути надо. Больше недели в квартире пролежал, только сегодня нашли. Тухлый, говорят, сильно.

3 Киллер Ребров

Иван Ребров проснулся, как всегда, слишком рано, еще не было шести. Когда бы он ни ложился и не засыпал, трезвый или, чаще, пьяный, просыпался он всегда в это время. И не знал, куда себя девать, особенно в последние годы. Он соскользнул с широкой кровати, прошел по ковру к двери и, как всегда мельком и без всякого интереса взглянул в высокое зеркало на свое голое, жилистое тридцати пяти летнее тело. Не закрывая за собой дверь в туалете, он начал мочиться и внимательно рассматривать бурую лужицу в унитазе. Сегодня с утра она была почти кирпичного цвета: то ли от лекарств, то ли от самой болезни. И он первый раз за день осторожно, как ребенка, потрогал свою пухлую нежную печень.

На обратном пути, не доходя своей полуоткрытой двери, он взялся за ручку соседней, второй его спальни и резко дернул. На кровати, разметавшись среди скомканных простыней, спала вчерашняя девчонка. Вчера вечером его шофер привез ему эту ночную бабочку. Ребров даже не спросил ее имени – все равно бы та соврала. Он так и звал ее потом Машей, как и всех их до этого.

Вчера у него ничего с ней не получилось. После ужина опять заныло в боку, но он попробовал ее приласкать, потискать, но от этого его стало даже подташнивать. Так они вдвоем и просидели молча у телевизора допоздна. Когда он расплатился с ней, дал денег на такси, стал выпроваживать, она стала проситься переночевать, ехать ей было некуда. Он не любил этого, но подумал, что, может, утром сам будет здоровее, сильнее, и надо бы попробовать, может, и вообще ему надо только по утрам сексом заниматься. Она осталась.

Теперь он прошел от двери к кровати, встал рядом и осторожно оттянул в сторону простыню. Она лежала на спине, слегка согнув в коленях ноги, загорелая и с резкой белой полосой там, где должны были быть ее трусики. Он несколько раз оглядел ее красивое голое тело, вверх и вниз, прислушиваясь к собственному желанию. Но его не было, как и вчера. Он чувствовал только то большое и холодное, но пока еще не ноющее, – в своем правом боку.

Тогда его начала охватывать ярость. Он захватил край простыни, чтобы дернуть, разбудить, сунуть ей еще денег, чтобы только скорее одевалась, ловила на шоссе такси и убиралась в свою Москву. Но вовремя подумал, что поднимется плач, крики, шум, и ему стало жалко разрушать утреннюю тишину дома. Он стиснул зубы, бросил на кровать простыню и пошел к себе.

Он сел в кресло перед телевизором, но не включил, а стал смотреть в окно. С высокого второго этажа его особняка был виден желтеющий далекий лес, бегущие по утреннему небу облака. Смотрел и припоминал вчерашний телефонный разговор. Звонок раздался поздно вечером, когда Ребров сидел у телевизора с этой девчонкой. Звонил Левко, президент его банка. После нескольких обычных приветственных слов Левко сразу спросил:

– Ты завтра не зайдешь ко мне к часу? Вместе и покушаем.

Давненько они не обедали вместе. С чего бы вдруг завтра? Да и сегодня мельком виделись, поздоровались, – ничего такого тот не сказал. Объявилось что-то, значит, хорошее или плохое. Хорошего нынче ждать было неоткуда, значит – нехорошее… Ребров только и ответил в трубку:

– Зайду.

– Ты какую кухню предпочитаешь, французскую или китайскую?

У Левко было два личных повара: настоящий француз и настоящий китаец, и они готовили ему по очереди. Но у Реброва от этого вопроса снова подступила тошнота, и он чуть не бросил телефонную трубку, но сдержался и тихо ответил:

– Мне все равно, Леня. Пока.

Реброву принадлежала половина этого банка. Точнее, сорок девять процентов. Остальные проценты были у Левко. Левко был президентом, а Ребров, как был начальником службы безопасности банка, так и оставался им десять уже лет. Но на звучные и важные должности ему было наплевать.

Ребров стал перебирать в уме, что бы еще плохого могло приключиться с их банком, или, вернее, с его деньгами. Из недавнего мирового кризиса их банк выходил общипанным из-за тысяч невозвращенных кредитов, с убытками на десятки миллионов долларов из-за обесценившихся акций в их портфеле, с громадными долгами в валюте перед иностранными банками. Да еще они засветились недавно с серым бизнесом по обналичке крупных сумм. Если лишат из-за этого лицензии, то банку «хана». И его миллионам вместе с ним. Сколько их было вначале? – почти двадцать зеленых. Он даже всю свою наличку держал в этом банке, и теперь она была там – если была. А у Левко? Все на офшорах, в Швейцарии… «Прохвост…».

Первого человека Ребров убил в шестнадцать лет. Он сбежал тогда из школы-интерната и стал работать в бригаде лесорубов. Это было в начале девяностых. В их новгородской глубинке тогда развалились все совхозы, поломанную технику и голодных телят раздали таким же голодным крестьянам. Раздали даже землю, с помпой, в виде бумажек с печатями на паи, с которыми никто не знал что делать, и отдали бы с радостью за бутылку, если бы кто-нибудь ее тогда предложил. Фермерами они не стали, – потому что это надо уметь, этому надо учиться, а в головах была тогда разруха. Одно могло прокормить и напоить водкой всех местных мужиков – лес.

Самые тертые и крутые скупали старую или краденную технику, сколачивали бригады из ошалевших от безденежья мужиков, запасались ксивами на делянки у продажных лесников и, как хищники, рубили все подряд. По ночам с надрывным воем шли по длинным лесным дорогам в балтийские порты перегруженные лесовозы. Без лишних проволочек они прямиком подходили к бортам сухогрузов с чужими скандинавскими флагами, и когтистая лапа крана захватывала наши северные елки и уносила их в темные трюмы. Расплачивались тут же, наличкой, набитой в дешевые китайские сумки. При свете фар, над раскаленными радиаторами грузовиков деньги пересчитывались только по толстым перевязанным веревкой пачками: этих, из леса, обмануть боялись.

Иван Ребров работал у быстрого и наглого парня, у Степана. Тот умел вертеть эти лесные дела, – все на длинном пути у него были прикормлены, смазаны, и лес гнали в порт каждую ночь. Но вот только своим работягам он стал задерживать с заработанным, и уже подолгу. Мужики, привыкшие к водке с малолетства, только глухо матерились и, как могли, терпели из последней мочи, деваться все равно было им некуда. Может, и задерживал им Степа заработанное, чтобы меньше те пили, да больше пилили.

Иван Ребров и сам не мог уже без водки. В школе-интернате не только своей «котлой», а и с воспитателями вместе напивались. «Воспитатели» там те еще были, – из не сумевшей никуда приткнуться до армии местной шелупони. Они же и выручали бутылкой, когда свои кончались, полученные за грибы да клюкву, сданные продавщице автолавки.

Раз возвращались они в феврале с дельней делянки, груженые, Ребров да шофер. Сумерки, мороз, в желудке голод, и выпить позарез надо. Шли по узкой ухабистой лежневке, и фары как будто расталкивали в стороны обступавшие черные елки. И вот за поворотом, там, где они пилили всю прошлую неделю, вспыхнули под их фарами два рубина задних габариток. Понятно было, чей стоял в этом глухом лесу джип: Степан приехал на вырубку смотреть хозяйским глазом штабеля готового в путь леса.

– Останови, – вдруг неожиданно для себя сказал шоферу Ребров.

Почти уже в темноте пошел он по развороченной тракторными гусеницами дороге на вырубку, и злоба, как кошка, драла его когтями. Он шел только чтобы достать себе на выпивку, да на нормальную жратву, потому, что опостыло то «едалово», что готовила им повариха. Но когда он увидал Степана с фонариком у штабелей, то достал свой нож. Он думал, что просто покажет его Степану, и тот поймет: работягам без денег уже «край».

Но Степан слышал рев их грузовика, и теперь стоял, смотрел, как шел к нему в темноте кто-то. Поэтому Ребров снял шапку и накрыл ею нож. В лесу человек чует недоброе сразу, и Степан это почуял, и когда Ребров был в пяти метрах, да с каким-то каменным лицом, то взял в руки метровую лесину и приготовился. Ближе, когда они увидали в сумерках глаза друг у друга, все стало ясным, разговаривать было поздно. Степан стал поднимать лесину, но Ребров вдруг неожиданно подкинул свою шапку вверх и вперед, на Степана, тот вскинул на нее голову, открыл из-под толстого воротника овчинного полушубка шею, и под его кадык сразу вошел нож.

Степан еще хрипел и брызгал на снег кровавой пеной из распоротого горла, а Ребров уже распахнул его полушубок и шарил по карманам. Из бумажника он выкинул на снег все, кроме денег, но и тех было тут мало, – кто же ездит по этому лесу с деньгами.

Когда тронулись, шофер спросил:

– Ну, поговорили?

– Нет.

До поселка ехали молча, только у магазина Ребров сказал:

– Тормозни тут.

Тяжелый лесовоз заскрипел, застонал и остановился. В магазине Ребров взял две бутылки водки и две банки свиной тушенки, на большее денег не хватило. В кабине одну бутылку и одну банку он протянул шоферу. Тот поглядел осторожно Реброву в глаза и не сразу взял. Но потом забрал и кинул под сидение.

– Если кому-нибудь ляпнешь, что в лесу останавливались, голову отпилю, – сказал тихо и просто Ребров.

Шофер, здоровый взрослый мужик, снова посмотрел этому мальцу в глаза, кивнул и ничего не ответил.

Джип скоро нашли, и приезжала полиция. Они побродили по свежезаваленной снегом делянке, но оставили это дело до весны. Степана нашли только в конце апреля, когда растаяло на открытой вырубке, и появился этот «подснежник».

«Картежник хренов…» – опять подумал Ребров про Левко. Это же мой банк, весь мой, я все эти деньги выбил тогда у должников. Без меня ни копейки бы тебе не отдали!

Действительно, после дефолта в девяносто восьмом, когда даже само государство отказалось возвращать долги, когда и появилось это крылатое «только трусы отдают долги», этот самый Левко дал ему список с десятком фамилий, и с многозначными суммами против каждой, и сказал бандиту Реброву:

– Сумеешь выбить из них долги – половина твоя. Новый банк с тобой откроем.

Бандит Ребров выбил долги почти из всех этих господ. Единственный, кто не отдал тогда по-хорошему, через день был мертв.

На эти деньги они вдвоем открыли новый банк, «Стрэйт-Кредит». Слово «стрэйт» по-английски значит «прямой», вполне благопристойное имя для банка. Но было и другое значение этого слова, – выигрышная комбинация карт в покере, Straight Flush. Картежник Левко имел в виду как раз это значение слова.

За окном, внизу в деревне, затявкали собаки, прокричал запоздалый петух, и Реброву стало хорошо от этих родных звуков. Когда-то в эти утренние часы его мать возвращалась из коровника с ведром парного молока, затапливала печь, и под треск разгорающихся березовых поленьев в избе становилось радостно.

Когда его занесло в эту Москву, он сначала с трудом верил, что тут могут постоянно жить, и быть всем довольными, нормальные люди. Когда у него появились первые миллионы, он сразу постарался убраться из этого города. Один толстый реалтер повез его смотреть только что построенный элитный коттеджный поселок. Но когда Ребров увидал каменные особняки с башенками, посмотрел на самодовольные морды этой «элиты», которая должна была скоро стать его соседями, он даже не стал смотреть что там внутри, в его дворце, а повернулся и пошел назад к машине.

Реалтеру он сказал, чтобы искал ему просто землю где-нибудь в деревне. Тот быстро нашел. Здесь. В этой красивой, на горе, но обветшалой деревне четверо соседних семей мечтали стать москвичами. Ребров купил им за два миллиона зеленых четыре квартиры в столице, сжег все их избенки, сараюшки, и начал строиться. Строил из онежских елей, толщиной не менее полуметра. Сам рубил сруб, и с большим удовольствием. Нанятые плотники только цокали языками, да качали головами.

Всю землю он засадил яблонями. Но потом допустил ошибку, которую до сих пор не знал, как исправить. Он всю землю обнес глухим забором из штампованных жестяных листов. Снаружи, приятно и ровно окрашенный, забор смотрелся неплохо. Но изнутри, где было еще все голо, и взгляд всюду упирался в глухую стенку, возникало тоскливое чувство, что ты в «зоне». Ребров не был в лагере, Бог его миловал, но он отсидел три месяца в бутырской предвариловке, дожидаясь суда. Поэтому волю ценить научился.

Любил Ребров первый и последний раз в жизни в восемнадцать лет. Она жила в соседней деревне, на другой стороне озера. Та деревня была больше, там был еще тогда открыт магазин, была и начальная, на два первых класса школа. В школу мальчонка Ребров ездил туда верхом на лошади. Каждый день восемь километров вокруг озера в одну сторону, и восемь обратно. Только в январе, когда начинались волчьи свадьбы, и волки забегали, скаля зубы, даже в деревни, отец запрягал лошадь в сани, бросал в них старый ржавый дробовик и вез своего сына учиться. Но так бывало, если отца могли разбудить рано утром, чаще всего к вечеру в стельку пьяного.

Но с мая до поздней осени, если не было сильного ветра, Ребров плавал в ту деревню на лодке. Лодки тут были долбленые, из двух толстых осин, гладко выструганных и сбитых прочными клиньями. Других и не строили. В этом озерном краю на каждом лесном берегу сушилось несколько таких «роек», все для общего пользования. Устойчивые, подъемные, ухода они не требовали, – их только переворачивали в конце осени вверх днищами осин и оставляли так до весны. На них часто перевозили коров, и менее часто – гробы с покойниками, в последний путь по родному озеру на кладбище.

Кладбище было еще дальше за той деревней, у другого озера, там лежали все деды и бабки Реброва, покоилась и его мать. Была там когда-то и большая церковь, но в тридцатых годах большевики разобрали ее на кирпич. Оставили только высокую колокольню, из особых военно-тактических соображений. И теперь эта колокольня, обсыпавшаяся, с растущими из проломов высоко над землей кустами, поднималась над лесами, озерами, обезлюдившими деревнями и одна напоминала, что была тут когда-то другая, правильная жизнь.

С Машей Ребров учился еще в первых классах начальной школы, в ее деревне. Но с третьего года его перевели в далекую школу-интернат, а ее увезли к родным в райцентр, в десятилетку. Мельком виделись, конечно, летом, на озере, но любовь пришла только в восемнадцать.

Он снова работал в лесу, в другой бригаде. Хорошо работал – и пилил, и возил. Платили тут не в пример регулярнее после того случая, даже аванс иногда выдавали. Он даже успел деньжат подкопить: хотел избу поправить, надстроить, перед тем, как жену в нее ввести. Ждали только весны, чтобы расписаться, когда ей исполнится восемнадцать.

Ребров работал всю зиму на дальних делянках, но часто кто-нибудь из земляков приезжал-уезжал, и они оправляли друг дружке нежные хорошие записки. Сам он домой не ездил специально, хотел испытать себя и ее: ему скоро было идти в армию. И вот испытал. Записки к концу зимы стали приходить в лес реже и стали они как-то суше. Потом вообще перестали приходить. А в апреле один вернувшийся из деревни земляк так прямо и сказал Реброву:

– Загуляла твоя Маша.

Поехал домой Ребров только на майские праздники. Приплыл на ройках в ее деревню, но к ней сразу не пошел, остался у магазина. Тут было людно, шумно, он выпил с одними, с другими, но в душе у него стоял озноб. И вдруг он увидал ее. Она шла по улице под ручку с одним знакомым малым. Ребята, что пили с Ребровым, знавшие про его любовь, как будто сразу осеклись, замолкли.

Она тоже увидала его. И как будто желая спрятать своего парня от Реброва, вдруг суетливо повернулась – спиной, очень тесно к тому, парню, и грудью к Реброву. Без улыбки, и только с перепуганным лицом, как будто птичка, защищающая своего птенца.

Ребров шагнул к ней, хотел только поговорить, но она вдруг стала пятиться от него назад, толкая спиной и этого малого. Ребров сразу все понял. В его душе, тронутой уже водкой, как что-то вспыхнуло. Он вынул свой нож и шагнул к ним. Он должен был убить этого малого, а после – все равно, будь, что будет.

И вдруг она бросилась на него, на нож в его руке, обвила руками шею, стала целовать лицо, толкать его грудью назад. Он даже нож свой не успел убрать, и тот застрял между ними, лезвием в нее, а она все целовала его и толкала назад. Он уже чувствовал, что режет ее, но она целовала и толкала. Наконец, он выкинул руку с ножом вбок, глянул – лезвие было красным. Другой рукой Ребров отстранил ей плечо, чтобы увидеть ее платье, – и на платье расплывалось пятно того же цвета.

Как что-то натянутое в нем, долго и сильно, вдруг оборвалось. Он протянул к кровавому пятну на ее платье руку, но она сразу опрянула от него. Он посмотрел ей в глаза, в них был только страх. Он разжал руку с ножом, и тот упал на дорогу, – прижал обе ладони к своему лицу, повернулся и медленно пошел прочь. Ноги привели его к озеру, он забрался в свою лодку и сел. Но что-то вдруг сдавило ему горло, подкатило снизу, он зажал ладонями глаза и затрясся. Скоро прибежал за ним его младший братишка, и Ребров захватил рукой из озера холодную майскую воду и плеснул ее себе в лицо.

Дома он собрал свою спортивную сумку, потряс за плечо, да так и не разбудил пьяного отца, и пошел в ночь за двадцать километров на станцию. Пассажирский поезд останавливался здесь раз в сутки. По четным дням – в сторону Питера, по нечетным – на Москву. Раннее утро оказалось нечетным, и Ребров уехал в Москву. Если бы утро оказалось четным, то поезд привез бы Реброва в Питер. Там жил и работал на заводе его дядька по матери, хороший и непьющий мужик. Он, когда приезжал в отпуск, всегда звал Реброва к себе, на свой завод.

Но выпал нечет. Ребров уехал в Москву и стал там сначала бандитом, а потом киллером. В свою деревню он никогда больше не вернулся.

4. Ленч

Левко выбрал для ленча китайскую кухню. На первое суп из ласточкиного гнезда, – это из маленьких рыбок, которые китайские ласточки натаскали, чтобы построить свое гнездо, и чем-то вкусным их потом склеили. Второе было проще: утка по-пекински с ростками бамбука. Личного повара Левко завел еще в девяностых, когда открыл свой первый банк. Но тогда это было по необходимости: в те лихие годы, чем реже банкир светился в людных местах, тем дольше мог прожить.

Свой первый банк он назвал тогда, как азартный картежник, «Вист-кредит». Но тот его банк больше занимал сам, чем выдавал кредиты. А если и давал, только тем, кто вез в страну тряпичный «секонд-хэнд», да просроченные колбасы и консервы из чужих магазинов. Да и только потому, что те оборачивали его деньги за неделю. Главным делом этого банка, с дверью в подворотне, был отмывка преступных денег и перегонка их за границу, если этим рублям хотелось стать инвалютой. А еще обналичкой таких же преступно нажитых рублей, если они хотели тут пока и оставаться. Проблемы были только с чемоданами, чтобы возить туда-сюда эти миллиарды тех еще, «деревянных» рублей.

Еще Левко набил себе хорошо карманы на такой глупой затее, как чубайсовские приватизационные ваучеры, – если кто их еще помнит. Их автор подошел к делу по-ленински: захотел все и всем в стране разделить поровну. В результате богатейшая страна досталась нескольким десяткам, может, сотням жирных и хитрых котов, остальные десятки миллионов получили шиш с маслом.

Но только не Левко. Растерянные от такой шоковой терапии миллионы жителей понесли свои последние деревянные, обесценивающиеся со скоростью падения репутации страны, в его «Вист-кредит». Левко смело обещал им во всех газетных рекламах по сто процентов навару в год. Потому что через год каждый деревянный тогда терял не сто, а до тысячи процентов. Возвращал Левко через год, как и обещал с наваром в сто, себе же оставлял девятьсот. То были золотые годочки для таких, как Левко, и немудрено было, что все это так же по-дурацки закончилось в девяносто восьмом году. Сама государственная казна не выдержала этой экономики «по-Левко» и лопнула как пузырь. Зарулили страну в этот дефолт те самые, стоявшие тогда во главе, ваучерные «менеджеры».

Банк «Вист-кредит» лопнул вместе с государством. Левко рассудил, что уж если государство не отдает своих долгов, то он не сделает этого подавно. Все его деньги давно были на оффшорах. Он за несколько месяцев почувствовал неладное: его государство, как проигравшийся в пух и прах картежник, начало занимать деньги у кого только могло и под любые проценты.

«Вист-кредит» исчез. Просто сняли вывеску и заперли все двери. Но еще был десяток или около того тех, кто оставался должен самому банку. И порядочно должен. Оставлять им такие деньги было жалко. Но те тоже, что могли, все запрятали. Поэтому судиться с ними цивилизованно и получить потом копейки, было глупо, да и эти копейки сразу бы ушли на выплату обманутым самими «Вист-кредитом» вкладчикам. Оставалось обратиться к бандитам. Так Левко познакомился с Ребровым.

Обедал Левко всегда в своем просторном кабинете. Он вообще не любил отсюда отлучаться надолго. Повсюду, куда только можно было тут кинуть взгляд, – на столах, даже на стенах, – мерцали и шевелились таблицами и графиками компьютерные мониторы. Биржи всего мира отчитывались ежесекундно перед ним по результатам его рискованных финансовых сделок.

Левко был прирожденный игрок. Он и начал как картежник на сочинских пляжах. Позже в страну пришел с Запада карточный покер. В душных прокуренных гостиничных номерах по ночам он раздевал до гола и до ужаса в глазах богатых кавказцев с продовольственных рынков. Но Левко ни разу в жизни не зашел ни в одно казино, когда они еще были открыты, ни в одну игорную щель с автоматами. Он играл только в те игры, где шансы и фортуна были на его стороне, а не заведомо на чужой.

Без пяти минут час Левко, наконец, оторвался от своих мониторов, прошел в другой конец кабинета, где у окна был накрыт стол, и внимательно оглядел его. Стол был сервирован в китайском стиле, с голубым изящным фарфором под древность. Левко во всем был эстетом. Во время ланча он любил слушать классическую музыку. Он обожал оперу. Поэтому, перебрав несколько дисков в длинном ряду на полке, подыскивая что-нибудь восточное, он выбрал «Чио-чио-сан».

И здесь, и за рубежом, он посещал оперные театры, у него было много знакомых за кулисами, и даже почти все дамы, которых он приглашал в свою двухэтажную квартиру, были из этих кругов. В такие вечера он выпроваживал из квартиры всю женскую прислугу, чтобы те не взболтнули: Левко был женат. Но жена с сыном большую часть года проживали под Лондоном, тут они бывали только наездами, и это вполне устраивало Левко. Дело было в том, что его шестнадцатилетний сын-балбес учился там в школе. Но год тому назад тот попал в нехорошую историю с групповым изнасилованием. Все мальчики были из хороших семей, но, главное, и эта девочка тоже. Чтобы замять дело, Левко пришлось отстегнуть с болью в душе несколько сот тысяч этих британских фунтов. Дело «полюбовно» замяли. Но после этого случая жена сняла рядом с тем колледжем квартиру, забрала в нее сына, жила там с ним и не спускала с него больше глаз.

Реброва хозяин посадил лицом к окну, сам сел напротив, так чтобы видеть два широких плазменных монитора на стене за его спиной.

– Ну, я тебе «мартини» не предлагаю, но сам, пожалуй, выпью для аппетита, – сказал Левко, теребя в руках салфетку. – Или налить?

Ребров только мотнул головой, поджав губы. Он не пил уже несколько месяцев.

Официантка с белой наколкой в волосах и счастливым улыбающимся лицом принесла и разлила в чашки суп. Когда она закрыла за собой дверь, Левко сказал:

– В следующую пятницу прилетает Володя.

Ребров оторвал глаза от окна, где он рассматривал ворон, сидящих на тополе, и взглянул на Левко. «Вот оно что… – подумал он. – Началось, значит».

– Твои готовы? – спросил Левко. Ребров кивнул. – Ты им обо всем рассказал?

– Зачем, рано еще.

Занялись каждый своим супом, и замолчали. Ребров только попробовал свой, и теперь сидел, гонял фарфоровой ложкой маленьких рыбок в своей суповой чашке. Левко ел с аппетитом и готовился к более важному и интересующему его вопросу.

– Что там с этим Сережей у них приключилось? – наконец, спросил он.

– Говорят, повесился, – и Ребров слегка повел плечом.

– С чего бы это? Такой способный двойник.

Левко рассматривал лицо Реброва быстрым проницательным взглядом опытного картежника. Любой мускул на его лице мог бы его сейчас выдать. Левко этого Сережу видел всего один раз, и то ездил смотреть на него из чистого любопытства, как на шутку природы, – до того походил тот на великого поэта. Но Левко было совершенно безразлично, в какой мир ушел от них Сережа, и встретился ли он уже со своим знаменитым прообразом. Его заботило только одно: не началась ли за его спиной двойная игра. Не надел ли петлю тому на шею сам Ребров.

Но тот на вопрос не ответил, сочтя его за риторический. Потом выловил ложкой одну снулую рыбку и спросил:

– Как, интересно, ласточки их ловят?

Левко снова занялся своим супом. Но под тихую арию несчастной Чио-чио-сан он продолжал думать о неприятном. Он никогда и никому полностью не доверял в своих делах. Но тому левому политику доверять следовало еще меньше. От такого целеустремленного коммуниста можно было ожидать чего угодно. Его великие цели оправдывали любые средства, – он этого и не скрывал. Но догадаться, какие они окажутся в следующую минуту, было невозможно. Тем более, что по их идеологии банкир Левко был им всем злейший враг.

Но Левко уже скормил им миллионы зеленых. Тот просил еще и еще, и Левко, не задавая вопросов, отчислял ему со своего тощего, как дистрофик, банковского баланса. Но теперь это заканчивалось. Эти несколько миллионов должны были возвратиться к нему с тысячекратным наваром, а то и с большим. Уже через неделю. От силы – через полторы. Но вот только никакого повешенного или повесившегося в их общем сценарии не предусматривалось. Что за дела!

Графики на плазменных мониторах за спиной Реброва вдруг резко зашевелились. Еще с утра Левко заключил две не очень крупные сделки на валютных рынках. Одну с расчетом на рост доллара против евро на лондонской бирже, другую – на падение доллара, но против российского рубля, на московской. Все эти часы до обеда графики на мониторах изображали две кривые пилы, но обе двигались, туда, куда и хотел Левко. Теперь на первом мониторе нарисовалась горка, на втором – крутой горный спуск. Вдруг последние зубья обеих пил осеклись.

– Извини, – сказал он Реброву и почти бегом бросился к рабочему столу. Все в компьютере было у него заранее готово, оставалось только дважды нажать на кнопку мыши, – и обе сделки были закрыты. Очень успешно закрыты. Он заработал двумя пальцами десять тысяч долларов. Пустячок в его положении, но приятно. Да еще это будет и греть его хорошо изнутри до конца дня. Он возвратился к столу в приподнятом настроении. Как раз принесли утку. Когда официантка вышла, первым на этот раз спросил Ребров.

– Так что там с нашими деньгами, Леня? – и Ребров сразу, по той знакомой ему уже двенадцать лет беззаботной гримаске, которую Левко изобразил на своем лице, понял, что очень плохо.

– Пока все по-прежнему. Но один банк обещал нам помочь кредитом. Ничего, прорвемся, Ваня.

– Нехорошо все это, Леня. Ненадежно как-то.

– Через две недели ты будешь миллиардером. Тебя это устраивает?

– Ненадежно…

– Только я тебя прошу, будь со мной честным, сам видишь, какое дело мы затеяли. Нам с тобой надо сейчас, как один кулак! И, пожалуйста, осторожней с этим коммунистом.

– Нашел он себе сумасшедшего?

– Не знаю и не хочу в это вникать. И вообще эти мокрые дела – по твоей части. И не разговаривай со мной об этом никогда.

– Давно ли ты такой чистый стал?

– Давно – не давно, а стал.

– Ладно. Только, наверное, он не нашел никого. Сказали мне, что он нанял какого-то легавого или сыщика. Думаю, для этого.

– Ты его видел?

– Нет еще. Завтра, наверно, увижу, на похоронах.

– Ты присмотрись, прощупай его, – как бы эта мелкая сошка нам все невзначай не подпортила.

Утку ели молча. Ребров опять только поковырял вилкой.

– Что-то ешь ты плохо. Болит? – спросил Левко, не отрываясь от еды и не поднимая головы.

– Аппетита нет.

– Что тебе врач говорит?

– Ничего не говорит.

– Ты хоть спрашивал?

– Когда помру-то? Еще нет.

Левко знал лучше Реброва, когда тот помрет. Он консультировался об этом у одного известного врача. С теми симптомами цирроза печени, что рассказывал ему Ребров, с его кровотечениями из варикозных вен кишечника, он был уже на последней стадии и должен был умереть через полгода, и никак не позднее. Узнав об этом, Левко не огорчился. Нельзя сказать, что он обрадовался, все-таки он считал себя порядочным человеком. Но и не огорчился. Потому, что Левко давно уже боялся Реброва. Очень боялся. Тот даже ему иногда снился в ночных кошмарах. Про себя он даже называл его «нелюдь».

Двенадцать лет тому назад, как оказалось только теперь, он недооценил Реброва. Он думал, что сумеет легко поладить, подчинить или разобраться с тем деревенским полуграмотным пареньком. Но тот оказался много круче, чем он думал, и много умнее. И в своем собственном банке Левко никогда уже не чувствовал себя полным хозяином. Потому что знал, видел сам не раз, что у Реброва только один аргумент для врага – смерть. На самом деле, это был весьма обычный аргумент в деловых кругах в те «лихие девяностые».

Ребров не остался ждать десерт, а Левко его не удерживал. Как только тот ушел, Левко кинулся к своим мониторам на столе и впился в них, просматривая все появившиеся за время его отсутствия цифры. Сегодня эти цифры, или, может быть, звезды на небе, были к нему благосклонны. Он, не глядя, нащупал рукой на своем столе всегда валяющиеся тут ключи от своего «Порше», с длинной медной цепочкой на кольце, и накрутил цепочку на свой палец. Эта медная цепочка была особенной, она приносила Левко «счастье». Он заметил это еще лет двадцать назад, когда был уличным валютным менялой. Он тогда впервые в жизни купил машину – «Жигули», и с тех пор всегда, когда стоял на улице, поджидая клиентов, крутил на пальце эту длинную цепочку. Цепочка с ключом от машины была и зримым знаком его растущего статуса, и одновременно некоторой угрозой каждому, кто бы подошел к нему близко с недобрыми намерениями. А такие намерения были вокруг у многих.

Теперь же, не отрывая глаз от цифр, он надел кольцо от ключа на палец и быстро, весело закрутил цепочкой перед своими мониторами.

5. Похороны

Из-за окатившего меня по дороге ливня я подъехал на мотоцикле к крематорию немного позже. Пришлось сразу искать туалет, чтобы умыть лицо, забрызганное из-под колес машин. Когда я нашел нужный мне ритуальный зал, все уже были в сборе. Но стояли они еще перед дверьми зала, с букетами цветов, дверь должна была вот-вот открыться.

Многих тут я уже знал, и без слов некоторым покивал головой. Стояло тут человек двадцать. Среди них выделялся один, смуглый лицом, с красном тюрбаном на голове. Несомненно, это был индус из консульства, пришедший официально засвидетельствовать переход в мир иной своего соотечественника. Но меня сразу удивило, что все они, кроме индуса, были только его сослуживцами, из аппарата этой партии, почти всех я видал мельком в коридорах их офиса. Тут не было никого, похожего на близких друзей-сверстников Сережи, на любимых женщин, или на родственников. Одни только сослуживцы. Тем более странно, что он был поэтом, и не просто поэтом, а поразительно похожим двойником. Наконец, открыли дверь и пустили всех в зал.

Поэт лежал в открытом гробу, одетый в черный костюм, с белой полоской с крестом на лбу. Букеты цветов укладывали внизу, вокруг, и вскоре за ними уже не было видно полированных досок гроба. За его изголовьем, на отдельном высоком постаменте стоял его портрет. Черно-белый и сильно увеличенный. Только позже я пригляделся к нему. «Боже мой!» – я остолбенел: это был не портрет этого бедного безвестного Сережи, а портрет самого Сергея Есенина. Самая известная его фотография, с пробором посередине красивых светлых волос. Пораженный до глубины души, я оглянулся на всех, пришедших проводить его. Они что, не замечали того же! Что это все такое! Зачем тут портрет великого Есенина! Но все его сослуживцы так же чинно, траурно стояли вокруг, поглядывая на бледное лицо в гробу, на портрет, на цветы…

Меня еще вчера удивило, как странно меня вводят в курс дела. Что бы я ни спросил, все они как будто воды в рот набрали. Как будто все у них было государственной тайной.

Ко мне вчера приставили одну высокопоставленную в их партии сотрудницу, товарища Мячеву. Высокую крупную тетю, с копной светлых волос на голове, в безвкусном платье и с громким голосом. У нее еще были очень длинные и ярко красные ногти. Та принесла мне высокую стопку их предвыборных буклетов, листовок, хвалебных книжек и даже учебник истории Коммунистической партии Советского Союза, и попросила для начала ознакомиться со всем этим. Она явно, или в душе, принимала меня за нового кандидата в члены их партии. С чувством, что я теряю зря время, я добросовестно пролистал все это, и даже просмотрел учебник. Ничего, что бы я не знал до этого, я тут не нашел. Те же лозунги, те же призывы, те же заклинания, что и двадцать пять лет назад.

Наконец, когда она проходила мимо моего стола с видом учительницы, и строго на меня взглянула, я попросил ее остановиться.

– Я просмотрел, спасибо, очень интересно, – сказал я. – Но, мадам, меня сюда пригласили работать. Потому, что у вас тут скоро что-то произойдет. Что произойдет? Что? Кто мне это скажет?

Сначала ее глаза округлились, как у рассерженной учительницы, но потом вдруг скосили испуганно влево и вправо, будто опасаясь чужих ушей, и даже рука у нее чуть было дернулась испуганным жестом к губам.

– Кто? Кто вам это сказал?

– Ваш Генеральный секретарь мне это сказал.

Мне даже показалось, что я ненароком обидел ее, потому что у нее начало меняться лицо, наливаясь дополнительной краской.

– Я… я не уполномочена обсуждать с вами это.

– Кто уполномочен? Покажите мне его. Я теряю здесь только время.

– Читайте пока. Я узнаю. Внимательно читайте. – Он повернулась и почти бегом пустилась обратно, откуда только что пришла.

До конца дня я проскучал за этим столом, почитывая учебник истории и дожидаясь кого-нибудь авторитетного в этой партии, прохаживаясь иногда для разминки по коридорам офиса, и разглядывая партийцев. Так и не дождавшись вчера никого, я, наконец, плюнул на все это и уехал.

В крематории у изголовья гроба стояло почти все политбюро этой партии: Фомин, Мячева, – прочих по фамилиям я не знал. Первым выступил с речью Фомин:

– Товарищи! Друзья! Сегодня у нас скорбный день, мы провожаем в последний путь нашего соратника, верного ленинца Сергея Есенина…

«Бог ты мой! – подумал я, – фамилию великого поэта зачем же еще приплетать! Ну двойник, ну поэт, но зачем еще это!». Я не знал еще, что и настоящая фамилия по паспорту у покойного была та же – Есенин.

–… Он отдал свою жизнь за наше общее дело! Он боролся до последней минуты жизни. Его слова и стихи на наших листовках и агитках будут еще долго жить, учить и призывать, они поведут за собой весь народ. Скоро выборы. Никакого нет сомнения, что мы победим. Но наш Сергей уже не порадуется нашей победе. Но ты, Сережа, не напрасно прожил свою короткую жизнь, не напрасно ты прилетел к нам из жаркой Индии. Ты выполнил свой долг до конца, выполнил его честно и мужественно…

Фомин еще долго говорил, в том же духе, с надрывом, и мне стало интересно, как реагируют на это собравшиеся у гроба партийцы, я оглядывался и рассматривал всех. Их скорбные до этого лица теперь светились, подбородки их были вздернуты, глаза горели – у мужчин и женщин. Дружинники с повязками, стоявшие до сих пор у дверей, оставили свои места и подтянулись ближе, у них на лицах тоже теперь была радость. Еще я заметил сзади четверых новеньких, незнакомых, только что появившихся в зале мужчин. Я рассмотрел их внимательней. Эти были из другого теста. Лица мрачные, скучающие, у одного даже руки были в карманах. Трое из них очень крепкие, один вообще как боров, и только четвертый был суше, но жилистый и с каменным каким-то лицом. Догадаться было нетрудно: охрана, профессионалы. Те самые, по-видимому, из службы безопасности их спонсора, упомянутого давеча генсеком. Но одеты они были не в форму, а в обычную, по сезону, но подчеркнуто модную одежду.

И вдруг в траурной тишине, ставшей только глуше из-за твердого голоса генсека, я услыхал какой-то шум за дверями. Сначала это был женский громкий разговор на повышенных тонах, но потом он перешел в раздраженные крики. Я подумал, что это доносится из соседнего ритуального зала: нервные срывы, истерики и припадки тут были обычным делом. Но эти крики становились громче, доносились уже рядом, из-за наших дверей. Вдруг дверь в ритуальный зал со стуком распахнулись, и я увидал в проеме двух женщин. Одна рвалась к нам в зал, другая тянула ее за платье и за плечи назад. Наконец, первая женщина вырвалась и с криком «А-а» побежала по нашему залу, расталкивая всех по пути, к гробу. Темная шаль, бывшая на ее голове, соскользнула и, зацепившись за ее плечо, летела за ней черной птицей.

Я стоял недалеко от гроба, у ног покойного, в проходе, и она пробежала рядом. Я близко увидал завитые и как будто светящиеся волосы этой молодой блондинки. Она забежала за гроб, разметав ногами букеты цветов под ним, и уже в изголовье, обессиленная, упала на грудь покойного и стала покрывать поцелуями его лицо. Через секунду ее плечи стали содрогаться от беззвучных рыданий. Генсек Фомин стоял рядом у изголовья, но с другой стороны гроба, он на полуслове оборвал свою речь и тревожно отступил в сторону.

Я оглянулся назад. Вторая женщина так и осталась стоять в открытых дверях, с ужасом на лице. Но все четверо из службы безопасности подались сразу вперед, ближе к гробу, и на лицах у них была теперь не скука, а тревога.

Вдруг блондинка выпрямилась во весь свой рост и повернулась лицом к залу. Я стоял совсем близко, не дальше двух метров от нее. Я вгляделся в ее лицо, в волосы, в яркие губы и мне показалось, что я теряю рассудок, или уже окончательно потерял его. «Господи! – подумал я, похолодев, – Да это же вылитая Мэрилин Монро!»

С моей головой что-то происходило: но эта была, несомненно, она. Великая американская актриса и певица, вечная икона их поп-культуры. Эта был самый настоящий и непреходящий секс-символ Америки. Когда-то в газетах даже писали, что любой мужчина без колебаний отдал бы свою правую руку за одну только ночь с Мэрилин. Это, конечно, был перебор, но так писали. Она была восхитительная, обаятельная и самая прекрасная женщина на свете. Покончившая, правда, с собой, приняв перед сном сверх-дозу барбитуратов, – полвека тому назад.

Я знал эту удивительную женщину по фильмам, по множеству самых разных фото, даже самых рискованных, я помнил ее бархатистый голос, каким она исполняла песенку-поздравление президенту Кеннеди, любившего ее. Я обожал эту женщину, я был влюблен в Мэрилин Монро еще подростком.

Не приходя в себя от шока, я глядел, как завороженный, на эти три лица, перескакивая взглядом с одного на другое. На бледное в гробу, на черно-белое и увеличенное вдвое лицо великого поэта на портрете, на невыразимо прекрасное и самое милое на свете – у этой, несомненно живой, Мэрилин Монро. Была какая-то непостижимая, не доступная моему уму связь между всеми тремя. Загадочная, чудовищная. Ничто не сходилось ни по смыслу, ни по времени. Голова шла, что называется, кругом. Тот, кого она мертвого целовала, чей портрет поставили, как вполне уместный, на этом гробу, лежал в сырой земле уже девяносто лет. Эта блондинка сама родилась только через два года после этого. И тоже должна была бы не рыдать здесь, а находиться в ином мире уже полвека.

– Он не умер! Он не мог! – вдруг закричала блондинка в зал, с надрывом и с сильным англоязычным акцентом. – Это вы убили его, вы, коммунисты! Будьте вы все прокляты! Он не мог, он любил жизнь… Сережа…

Но ей не дали прокричать в зал ничего больше. Один из тех четверых в модной одежде, который напоминал мне борова, подскочил к ней, схватил за руку, за плечи, поволок в сторону от гроба. Но блондинка оказалась на удивление ловкой и быстрой, она вывернулась из-под его рук, потом схватила из-под ног букет цветов и стала им хлестать того по лицу, по груди. В букете были розы, с шипами, и тот, оцарапанный, схватившись за щеки, отступил от нее.

И в этот момент четвертый из них, жилистый, с каменным и каким-то болезненным лицом, прыжком оказался с ними рядом, грубо схватил блондинку за руку, вывернул ее так, что та громко вскрикнула, и без слов толкнул и поволок ее по проходу к двери, между спешно расступающимися перед ними партийцами.

Она уже не держалась на своих ногах, ее поддерживали с обеих сторон и волочили. Жилистый тащил ее с одной стороны, а боров, с другой, помогал. Я не выдержал не потому, что она была блондинкой, а потому, что когда при мне обижают кого-нибудь слабого, я воспринимаю это как личную обиду. Только и всего. Когда ее ноги проволоклись рядом со мной, я схватил жилистого за руку, и всего-то лишь негромко, но получилось – на весь зал, крикнул ему:

– Полегче с дамой!

Тот, даже не обернувшись на меня, просто ударил мне кулаком по руке, в бицепс, и очень больно, так что я отпустил. Они поволокли ее дальше. Моя голова уже не кружилась, все в ней мигом встало по местам, я схватил этого жилистого сзади за шиворот, и рванул на себя. В тишине был слышен треск его модной черной рубашки, и он отпустил руку блондинки, стал заваливаться назад. Я помог ему, рванул назад еще, и он с размаху опрокинулся на спину, к подножью гроба, затылком в букеты белых георгин.

Я даже не заметил рядом с собой этого «борова». Только уже услыхал снизу, из-под гроба, голос жилистого:

– Не трогай его.

Зал как будто вымер, слышен был только шорох цветов под гробом. Я обернулся: «боров» с поднятым кулаком для удара застыл в полуметре от меня. Здоровенный, выше и много тяжелее меня. Я бы не успел даже поднять руку, чтобы защититься от его кулака. Я отступил на шаг, но «боров» уже послушно и безразлично отвернулся, начал поднимать из охапок цветов своего хозяина.

Я поискал глазами блондинку: она стояла теперь самостоятельно, но с ней под руку была уже знакомая мне товарищ Мячева. Я услыхал:

– Мэрилин, прекрати! Веди себя! – И затем то же самое по-английски, с ужасным акцентом, – Marilyn, stop it! Behave yourself! «Боже, что же это такое! – подумал я, – Ее и зовут так же, – Мэрилин. Тот был Сережа, а эта – Мэрилин…».

Ее уже спокойно уводили, и она больше не сопротивлялась. Но у самых дверей она вдруг обернулась, стала искать кого-то взглядом, и мы с ней встретились глазами. Я глядел в них, и как будто тонул. И вдруг она улыбнулась. Одними лучистыми глазами и чуть-чуть только губами. Улыбнулась мне одному.

6. Отец Мэрилин

Около пяти часов того же дня Фомин нервно ходил по кабинету на втором этаже своего коттеджа. Поминки по усопшему он отменил, как мероприятие церковного характера, поэтому чуждое настоящим коммунистам, но, главное потому, что были они сейчас совершенно неуместны и могли подействовать на всех расслабляюще в эти ответственные последние дни. Он подходил к окну, смотрел вниз на соседние коттеджи, отворачивался и снова ходил, теребя волосы. Этот коттедж в элитном поселке, недалеко от кольцевой дороги, был куплен, с небольшой рассрочкой, на его имя. Он переехал сюда из городской квартиры, где жил с семьей, только на эти ответственные недели перед выборами. И еще потому, что здесь жили его гости из Индии.

Он только что звонил в соседнюю комнату, на этом же втором этаже, но та, услыхав его голос, сразу бросила трубку. Теперь же, походив по кабинету, он снова остановился у окна, и опять набрал ее номер. Когда длинные гудки прекратились, Фомин отчетливо и с расстановкой сказал в трубку:

– Мэрилин, папа обидится. Папа будет плакать. Мы должны ехать с тобой к папе. Сейчас же.

Та ответила не сразу, и он успел подумать, что она закинула куда-нибудь со злости свою мобильную трубку, узнав его голос, но все-таки потом услыхал:

– Хорошо, я поеду к папе.

Фомин сразу же набрал номер Мячевой. Та ждала его звонка на нижнем этаже.

– Мэрилин согласна. Зайдите за ней через десять минут, – тихо сказал он.

Фомин пожевал зубами себе нижнюю губу и снова посмотрел за окно. Еще вчера он полагал, что сможет удержать эту девчонку в узде хотя бы несколько дней. Нужны были только эти последние три-четыре дня, – потом все это будет совершенно неважным. Но сразу после смерти милого ей Сережи ее понесло.

Но это вполне можно было предвидеть. И нужно было ему предвидеть! Любовники. С пятнадцатилетнего возраста. Могло ли быть иначе!

Все было бы ничего. Но вот только после тех ее выкриков, брошенных сегодня в зал крематория про коммунистов, с той минуты все в корне менялось. Она стала теперь открытым, опасным и непредсказуемым врагом.

Фомин пощупал себе подбородок, проверяя щетину, и начал одеваться: свежую рубашку, галстук, костюм…

Когда началась горбачевская «перестройка», когда начал качаться, шататься и рушиться вовеки «нерушимый» Советский Союз, Фомин был уже вторым секретарем райкома комсомола. Это была крупная должность для двадцатипятилетнего выпускника Высшей школы комсомола. Как член компартии с девятнадцатилетнего возраста он сначала воспринимал все новшества заступившего нового Генерального секретаря его партии, как вынужденные меры, совершенно необходимые, по-видимому, в этот момент, – во враждебном империалистическом окружении, да еще при том резком падении мировых цен на нефть, кормившую страну уже четверть века. Он не знал, не учил, и поэтому никому не говорил, что не будь этого подарка природы, – нефти и газа, – и заоблачных цен, державшихся на мировых рынках последние годы, страна победившего в стране социализма давно бы голодала, как это было уже при Сталине, навсегда развалившем сельское хозяйство.

И выступая на комсомольских собраниях на заводах и стройках, разъясняя политический момент молодым комсомольцем, Фомин говорил им:

– Читали про НЭП? Про ленинский НЭП, его новую экономическую политику? Введенную великим Лениным только потому, чтобы буржуи не задушили молодую республику. Вот и сейчас НЭП. Только очень ненадолго. Мы не отдадим завоевания Октября и коммунизма горстке спекулянтов-кооперативщиков. Не бывать этому! Мы не поступимся принципами! Слава нашей партии! Все, как один, плечо к плечу, мы, комсомольцы, единодушно поддерживаем дальновидную политику партии, под зорким руководством Генерального секретаря партии…

Но уже через год его старший товарищ, первый секретарь, организовал в том же райкоме комсомола торгово-закупочный кооператив. Они закупали неизвестно у кого и неизвестно из чего сделанную, но дефицитную в те полуголодные годы водку и продавали потом на рынках. Зарегистрировали, конечно, как кооператив по внедрению технических достижений. Фомин видел эти высящиеся в коридорах райкома штабеля ящиков с разномастными бутылками без этикеток, заслоняющие даже лозунги и фотографии передовых комсомольцев района, развешенные на стене. Но потом игра пошла крупнее. По документам нескольких безногих ветеранов афганской войны, возвращавшихся тогда эшелонами, и имевших многие льготы, его райкомовцы открыли внешнеторговый кооператив, и уже в открытую, никого не стесняясь. В страну они повезли фальшивые ликеры, спирт «Рояль» и контрафактные сигареты. Деньги пошли уже нешуточные. И хотя Фомин не хотел иметь никакого отношения ко всему этому, но и на его сберкнижку, как одному из старших товарищей, перечисляли долю. Фомин не снял ни копейки с этого счета. Все эти деньги, которых хватило бы на несколько дач и автомашин, так и пропали потом во время «шоковой терапии» девяносто первого года, когда старые сберкнижки просто аннулировали.

Но его райкомовские комсомольцы купались тогда в деньгах. Страна была еще заперта «железным занавесом», выезда за границу простым гражданам не было, волюту купить можно было только на улице, у «жучков», озираясь и опасаясь какого-нибудь «динамо». Поэтому бешенные по тем меркам деньги шли, в основном, на разгул. К их райкому, во дворе, они пристроили сауну, и там каждый вечер продолжались до утра оргии. Еще они сразу накупили себе дефицитных тогда «Жигулей», кипы заграничных, в основном китайских тряпок, и прочей доступной только нуворишам роскоши.

Фомин с трудом узнавал своих комсомольцев. Если бы он верил в Бога или черта, он бы считал, что в них вселился бес. Но он верил только в марксистско-ленинское учение. Крепко верил, и с каждым последующим месяцем все сильнее и сильнее. Сначала он пробовал протестовать, потом клеймить позором этих перерожденцев на внутренних партсобраниях. Но все они, и первый секретарь вместе с ними, выслушивали его речи сначала со скукой, потом с раздражением, а в конце с открытой ненавистью.

Все разваливалось на глазах, весь нормальный привычный мир. Разваливался социализм, завоевания великого Октября, наследие Ленина и Сталина…

Закончилось все неожиданно, в девяносто первом, сразу после путча. Его партию, а заодно и комсомол, лишили – одной лишь подписью на президентском Указе, – сразу всех привилегий. Их было не счесть, этих привилегий, но Фомину жалко было только их щегольское, недавно лишь отремонтированное райкомовское здание.

Все сразу разбрелись, кто куда. Но его бывших товарищей-комсомольцев это нисколько не смутило. Свои партбилеты они запрятывали подальше, и никогда никому о них и о своих клятвах перед знаменем великого Ленина больше не рассказывали. Их интересовала теперь не борьба трудящихся всего мира за свои права, а только собственный карман. Но Фомин оказался на улице, без работы и зарплаты, с одной только горечью и желанием отомстить.

Из коттеджа они выехали через полчаса. Сели втроем на заднее сидение партийного «БМВ», Мэрилин посадили посередине. На ней была утренняя темная шаль. Она сидела и пристально глядела в переднее окно, на бегущую навстречу полосу серого асфальта. Всю дорогу ехали молча. Сначала недолго ехали до кольцевой, много дольше по ней вокруг Москвы, потом опять в сторону области. Только когда уже подъезжали, Фомин прочистил горло и тихо, чтобы шофер не услыхал, сказал:

– Мэрилин, прошу тебя, не волнуй папу. Ему это вредно. Он может умереть.

Мэрилин ничего не ответила.

Их элегантный «БМВ» свернул с шоссе на разбитый узкий проселок и, помучавшись десять минут на ухабах и ямах в разбитом асфальте, въехал во двор Дома престарелых.

Они втроем вошли в вестибюль двухэтажного деревянного дома и остановились перед пустым канцелярским столом. Тут должен был сидеть дежурный, но он отсутствовал. Фомин раздраженно поглядел по сторонам. В углу на лавочке сидело несколько старушек и старичок, и они теперь во все глаза глядели на гостей. Потом старичок спохватился:

– А, сейчас я, погляжу его, – и он заковылял, держась за поясницу, куда-то за лестницу.

Дежурный был таким же ветхим старичком, но держался он прямее. Сев за стол, раскрыв толстый журнал посещений и взяв шариковую ручку, он строго поглядел поверх очков:

– Документы есть? К кому?

Не доставая и не показывая никаких документов, Фомин сам назвал ему всех троих, и тот только поскрипел ручкой. Но на фамилии Мэрилин остановился:

– Как, как последняя?

– Монро.

– Ага, Монро…. Вспомнил фамилию. Ты, дочка, часто к нему приезжаешь. Все к Седову?

Они поднялись по обшарпанной лестнице, прошли по коридору с протертым до дыр линолеумом на полу, и остановились перед фанерной дверью. Фомин осторожно, и прислушиваясь, приблизив к двери ухо, постучал.

– Александр Иванович, можно к вам?

Как только Мэрилин переступила порог, она с криком «Папа!» бросилась к кровати, упала на грудь старика и громко зарыдала.

Фомин с Мячевой шагнули робко за ней и встали у ног старика. Когда рыдания слегка утихли, Фомин сказал:

– Александр Иванович, мы сегодня проводили Сергея в последний путь.

Старик поглядел на них слезящимися мутными глазами и с трудом ответил:

– Какое горе… какая боль… Спасибо, что пришли. Вы присядьте. – Он выпростал одну руку из-под одеяла и неловко погладил вздрагивающую спину Мэрилин. – Дочка, нельзя тебе так убиваться. Наш Сережа не умер. Ты ведь это знаешь.

– Я хочу к нему, – дрожа грудью и голосом, ответила Мэрилин. – Еще я хочу домой.

– Наш дом теперь здесь, дочка.

– Нет, нет! – Мэрилин быстро замотала головой, и ее светлые кудряшки вылетели из-под шали.

– Мы принесли вам фрукты, виноград. Они вымыты, покушайте, товарищ Седов, – сказала Мячева и стала разворачивать два больших пакета.

Александру Ивановичу Седову было девяносто два года, он был парализован ниже пояса, и его настоящая фамилия была вовсе не Седов, но знал это только Фомин.

Они просидели у кровати еще полчаса, почти молча. Только всхлипывала Мэрилин, сидя на кровати старика. Потом она принялась кормить его виноградом, ягода за ягодой.

– Кушай, папочка, кушай, мой любимый. Теперь кормлю тебя я, как ты нас дома… Я домой хочу, папочка! – и она снова начинала всхлипывать.

Наконец, взглянув на часы, Фомин глазами подал Мячевой знак, и та встрепенулась.

– Мэрилин, деточка, папа устал, папе нужно отдыхать, а нам пора ехать. Пойдем, я тебя умою, приведу в порядок. Пойдем, моя хорошая.

Мэрилин покорно дала себя увести, старик беззубым ртом дожевывал ягоду, и Фомин прочистил свое горло.

– Александр Иванович, он прилетает через два дня, – сказал негромко Фомин и выпрямился.

Старик перестал жевать и вскинул глаза.

– И что вы теперь от меня хотите? – старик действительно устал, он с трудом говорил.

– Все то же самое, Александр Иванович. – Все то же самое.

– Он взрослый человек, а я дряхлый умирающий старик.

– Он послушает вас. Он не может не посчитаться с вашим… требованием.

– Требованием? Я не требовал у него ничего и ни разу за все пятьдесят его лет.

– Тогда все его пятьдесят лет, а заодно и ваши двадцать пять, полетят коту под хвост. Вы тогда напрасно страдали все те годы. Вы напрасно жили! А вы подумали о миллионах, миллиардах трудящихся всего мира? Вы не исполните тогда предсмертное поручение, которое вам дал наш последний и настоящий Генеральный секретарь компартии Советского Союза. Вы обманите чаяния всех коммунистов мира! Вам история этого никогда не простит. Все станет известно очень скоро, и вы покроете себя позором еще при жизни!

– Хорошо, я поговорю с ним, – сказал старик и устало закрыл глаза. – А теперь оставьте меня…

– Самое последнее…, извините. Может быть, вы все-таки согласитесь переехать из этой нищей богадельни к нам в коттедж? А то перед людьми как-то неудобно.

– Ни в коем случае!

Женщин Фомин встретил в коридоре, и сказал им только:

– Папа очень устал. Не надо с ним прощаться, поедем.

В вестибюле он увидал старенькую сиделку их старика и подошел к ней.

– Здравствуйте. Мы видели его. Он очень плох. Вот, возьмите еще на расходы. Не жалейте на него ничего.

– Спасибо вам, тут так много… Спасибо.

Уже когда их «БМВ» выехал на ровный асфальт, Фомин повернулся к Мэрилин и негромко сказал:

– Твой брат прилетает в Москву послезавтра.

Услыхав это, сидевшая рядом Мячева издала сдавленное, но громкое «А-а» и схватилась обеими руками за свою грудь.

7. Предсмертное поручение

Оставшийся в полунищенском Доме престарелых старик, носивший теперь чужую фамилию Седов, был на самом деле легендарным академиком, светилом советской науки, орденоносцем, и даже членом Центрального Комитета компартии Советского Союза. Но было это тридцать лет тому назад.

Как ученый он занимался тогда загадкой органической жизни, но как член ЦК компартии курировал все области биологии и химии в десятках академических институтов. В начале восьмидесятых институт под его непосредственным руководством вышел на эпохальное открытие, которое он не только не решился нигде опубликовать, он даже не обмолвился словом об этом с коллегами за стенами его лаборатории. И правильно сделал.

Речь шла о клонировании. Неотличимом, как бы факсимильном копировании на молекулярном и генетическом уровне любых живых существ. Кое-где-в мире уже пробовали похожее: клонировали овечек, собачек и прочих животных, но те долго не жили и вскоре умирали. Но советский академик-коммунист мог теперь клонировать, – ксерокопировать и чуть ли ни отправлять по факсу – Человека. Требовались только обрезки его ногтей или волос, да пара мазков из интимных мест – его или близких родственников. Но если можно было получить что-нибудь из его собственных внутренностей, или из головы, то было еще лучше.

Почувствовав холодок в позвоночнике от открывающихся перспектив своего открытия, академик мгновенно засекретил все материалы по этим тематике на уровне Первого отдела своего института. На следующий же день он, как член ЦК, записался на прием к тогдашнему шефу всесильного КГБ товарищу Юрию Андропову.

Через неделю он вошел к нему в кабинет на Лубянке спокойным и уверенным шагом. Академик рассказывал, объяснял, как умел, самым простым языком, а тот только молча и терпеливо смотрел на него сквозь очки, не задавая никаких вопросов. Но потом он прервал академика на полуслове.

– Кого вы хотите клонировать первым?

Академик запнулся. Он никогда не думал о первых подопытных, как о людях с именем и фамилией, они представлялись ему всегда, как ученому, чистыми и голыми, как Адам и Ева.

– Мы не думали еще о самых первых. Я полагаю, это оставить на усмотрение руководства нашей партии.

– Хорошо. А вы можете копировать, клонировать, или как это вы зовете, – словом, оживить всех старых большевиков, умерщвленных Иосифом Сталиным? Всю старую гвардию, без исключения.

– Я думаю, да… можно попробовать… – оторопев, ответил академик.

– Нам теперь как никогда, как воздух нужен их энтузиазм, революционный порыв и большевистское мужество.

– Да, мы это сможем сделать, – отчеканил с подъемом академик. – Их генетический материал был дальновидно и надежно сохранен советскими учеными. Он в отличном состоянии: ткани тела, срезы мозга…

– Хорошо. Пока об этом никому. Вы поняли? Теперь это государственная тайна. О моем решении вам сообщат. Пока идите и работайте.

Академик ждал, когда ему об этом сообщат, почти год. И вот действующий генсек, правивший страной более двадцати лет, сошел в могилу у кремлевской стены на Красной площади. И следующим, Третьим за историю, генсеком был избран в политбюро партии бывший шеф КГБ товарищ Юрий Андропов.

Академик сразу объявил тогда в своей лаборатории готовность номер один. Но и без этого все давно было готово. Не имея еще прямого поручения сверху, он давно сумел, пользуясь своим положением члена ЦК, достать срезы мозга и образцы тканей почти всех, из ленинского окружения начала двадцатых годов. Всей легендарной ленинской гвардии большевиков, загубленной Иосифом Сталиным. И не только их. В его криокамерах теперь хранились, и были готовы для первичных экспериментов, ткани многих великих поэтов и ученых. Почти все это поступило из бывшего Института Мозга, куда в двадцатых и тридцатых годах отправляли в тазиках мозги всей тогдашней элиты: для взвешивания и изучения. Полагали, что раскрытие тайны человеческого гения было делом первостепенной важности для молодой советской науки. Для этого института не пожалели даже золота в те голодные годы и купили для него в Германии удивительную машину. Она срезала тончайшие, почти прозрачные слои человеческого мозга, один за другим, как ветчину в хорошем магазине. К сожалению, разглядеть в полупрозрачных розовых пленках загадку человеческого интеллекта так и не удалось. Но их хранили, как величайшее сокровище, каждую пленку между двух стекол, в высоких красивых шкафах из полированного дерева.

Команды академику сверху или, по крайне мере, вызова туда для доклада, все не поступало. Так прошел еще год. Но вскоре академику и его лаборатории стало не до того. Из Афганистана в страну пошли неторопливым траурным графиком вагоны-рефрижераторы с грузом «200». Не с обычным, а с обожженным или разорванным в куски и лохмотья, и поэтому неузнаваемым, не имеющим ни имен, ни фамилий. Академик и весь его институт теперь употребляли свои знания и опыт только на генетическую экспертизу останков, для установления личности каждого, чтобы отдать павшим героям последние почести.

Только в конце восемьдесят третьего года, перед самым Новым годом, неожиданно позвонили из секретариата ЦК. Но академика вызывали не в Кремль и не в здание ЦК на Старой площади. Он должен был прибыть в Центральную клиническую больницу. Для встречи лично с генсеком Юрием Андроповым.

В ранние декабрьские сумерки его черная «Волга» миновала шлагбаум КПП, на малой почтительной скорости скользнула по заснеженной березовой аллее и остановилась около главной в стране больницы. Надев белый халат, академик молча последовал за дежурным врачом и личным помощником генсека по пустынным широким коридорам. По пути только почтительно вставали из-за своих столов офицеры охраны и медицинские сестры. Перед дверью одной из палат его оставили одного, и в больничной тишине он услыхал, как громко бьется его сердце. Наконец, его пригласили войти.

Он не сразу рассмотрел генсека. В палате было сумеречно, несколько неярких ламп освещали только аппаратуру у стены, столы с медикаментами и стеклянными приборами. Он рассмотрел сначала широкую, специальную кровать, больного в ней, и блестящие гибкие трубки, уходившие под простыни из большого аппарата, стоявшего на полу в углу палаты. Затем, увидал синюшное, одутловатое лицо, глубоко утопленное в подушке. Он не сразу и узнал генсека, которого больше помнил по портретам в газетах. Но в эту вторую их встречу генсек сразу улыбнулся ему, приподнял с кровати руку и сделал ею дружеский, приглашающий присесть жест. Академик присел на стул рядом с кроватью, теряясь, как ему почтительней вести себя с больным. Но генсек неожиданно и слишком громко для больничной палаты заговорил первым.

– Давненько мы с вами не виделись…

– Добрый вечер. Как ваше здоровье, товарищ Андропов?

– Какое теперь здоровье! Нет у меня больше здоровья.

С разговором, академик почувствовал себя уверенней, глаза его привыкали к семеркам палаты, и краем глаза он рассмотрел большой белый аппарат в углу, от которого тянулись к генсеку трубки. Аппарат мерно вздыхал с мягким металлическим шелестом, и изнутри слышалось бульканье жидкости. Он догадался, что это была искусственная почка, но видел такой аппарат в работе впервые.

Генсек перевел взгляд на помощника, стоявшего у двери и сказал:

– Поставьте нам что-нибудь джазовое. Дюка Эллингтона.

Помощник подошел к столу, на котором стоял стереопроигрыватель, выбрал и вынул из конверта виниловую пластинку, поставил ее на вертушку. В палате зазвучал джазовый саксофон.

– Немного громче, – сказал генсек, и саксофон зазвучал громко даже для гостиной в квартире. – Так хорошо. Идите.

Как член ЦК, академик знал о некоторых личных интересах их лидера. Знал, что тот был первым из череды коммунистических вождей, кто понимал музыку, предпочитал классический джаз, и даже сам собирал коллекцию пластинок. Но этот громкий джаз в больничной палате, около вздыхающей искусственной почки, мог означать только старый проверенный способ партийцев защитить их разговор от прослушки. Начиная с тридцатых годов все сколько-нибудь важные разговоры в комнатах советские граждане вели только при громко включенном радиоприемнике.

– Как продвигается ваша работа, – спросил генсек академика.

– У нас давно все готово, товарищ Генеральный секретарь.

– Это хорошо. Вы сами видите, что происходит в стране. Повсеместная коррупция, разгильдяйство, попрание законности. И вдобавок еще эта война в Афганистане. Я пытаюсь навести порядок и… пока не попал вот сюда, делал все, что мог. Ответьте мне прямо, как коммунист, вы можете вырастить из ваших клонов ленинскую гвардию – быстро, ударными темпами?

– Но потребуются десятилетия… – начал было академик, но тот оборвал его.

– Нет, это для нас слишком долго. Советский Союз столько не протянет. Нужно быстрей.

Академик впервые в своей жизни услыхал такие слова про Советский Союз, и сказал их ему генеральный секретарь его партии. Поэтому он начал говорить очень сбивчиво:

– У нас есть… в стадии экспериментов, правда… один метод ускоренного развития… Но это очень опасно для их жизни.

– Время теперь решает все. Главное, чтобы они появились среди нас, взошли только один раз на трибуну Мавзолея великого Ленина на Красной площади, и чтобы их увидала вся наша страна, весь мир. Это всколыхнет, вдохнет во всех нас утраченный энтузиазм, зажжет революционное пламя в каждом коммунисте. Нам достаточно только этой искры, чтобы зажечь огонь в груди коммунистов всего мира, и он уже будет негасим, как это случилось семьдесят лет назад. А после этого ваши клоны могут уйти, они выполнят свою историческую миссию. Вы понимаете меня?

– Да, товарищ Андропов. Но, к сожалению, самое быстрое, что можно сделать, это – год для клона за два обычных человеческих. Быстрее ничего не получится, иначе, они умрут слишком рано.

– Это уже лучше…, может быть, и успеем. Может быть. Другого выхода все равно, я вижу, у нас больше нет.

– По вашему приказу я могу начать процесс зачатия буквально завтра.

– Нет, нет, ни в коем случае! В этой стране их растить категорически нельзя. Тем более двадцать лет, – это минимум, как вы говорите. Вспомните, какая кровавая участь ждала многих российских царевичей, не исключая и последнего. Поэтому вы должны будете уехать из страны. Уехать под чужим именем, и прожить на чужбине все эти долгие годы. Вы согласны на это?

– Я коммунист, Юрий Владимирович.

– Я не сомневался, спасибо. Кое-что я уже обдумал. Северокорейские коммунисты правят своей страной тверже нас, они не теряют свои идеалы, как мы, они на десятилетия переживут нас, – вы, разумеется, должны правильно понять мою откровенность. Поэтому вам нужно ехать туда. Я распоряжусь, чтобы начали прощупывать почву. Но потребуется чем-то их заинтересовать в этом проекте. Например, вы сможете заодно клонировать и Мао Цзэдуна? Он лежит в Пекине в Мавзолее, наподобие ленинского, и нужный генетический материал, поэтому, значит, есть. Корейцам захочется взять верх над друзьями-китайцами, и они вас радушно примут. У вас будет много детворы, и станет еще веселее.

– Конечно, я готов все исполнить, Юрий Владимирович.

Пластинка в проигрывателе еще не закончилась, значит, генсек говорил с ним не более двадцати минут. На прощание тот только слегка кивнул академику и закрыл глаза.

Уже через месяц Юрия Андропова не стало. Академик смотрел по телевизору, как по заснеженной Красной площади везли на пушечном лафете гроб с телом генсека, и комок подступил ему к горлу, а в душе он чувствовал, что главное дело его жизни не удалось, и он, как коммунист, прожил свою жизнь напрасно.

Прошли еще полтора года. За это время успел заступить в должность и умереть еще один Генеральный секретарь партии, началась горбачевская «перестройка», а великая коммунистическая держава медленно, но неотвратимо начала сползать в пропасть капитализма.

И вот однажды летним вечером, когда академик вышел во двор своего дома погулять с собакой, из припаркованной рядом машины вышел человек и направился к нему. Академик обратил на него внимание только когда услыхал из его уст свое имя.

– С кем имею честь? – не очень дружелюбно спросил он, разглядывая в полутьме незнакомца и натягивая поводок рвущейся в сторону собаки.

– Вот мои документы, – ответил тот и протянул ему красные корочки с гербом Советского Союза и буквами «КГБ».

– Я вас слушаю, – сказал академик, продолжая разглядывать в темноте фотографию на пропуске.

– Чтобы вы мне доверяли, – сказал незнакомец, – я могу напомнить вам содержание вашего разговора с Юрием Андроповым полтора года назад. Никто, кроме вас двоих, его не слыхал. Мне его пересказал перед смертью лично товарищ Андропов.

Академик вздрогнул и вскинул глаза.

– Не обязательно.

– Северокорейские товарищи вас ждут. Предсмертное поручение, которое вам дал Юрий Владимирович, остается в силе. Вы можете выехать на восток хоть завтра.

– Завтра не получится… – в раздумье сказал академик и посмотрел на свои часы.

– Вы уедите вдвоем с женой и, как вас предупреждали, под чужими фамилиями. Детей, как мне известно, у вас нет. Так?

Академик грустно кивнул головой в темноте двора.

– Вы сможете взять туда только одного или двух ближайших сотрудников, если они, конечно, согласятся.

– Но я могу взять с собой хотя бы эту собаку?

– С вашей собакой проблем нет. Но я обязан вам сообщить, наше подразделение в комитете безопасности вела переговоры с корейскими товарищами без санкции нынешнего политбюро и Генерального секретаря, – выполняя лишь предсмертное поручение Юрия Андропова. Вы не сможете впоследствии обратиться к нам за помощью, вы уходите в самостоятельное плавание, рассчитывая только на свои силы. И действовать во всем будете, как коммунист, по своему усмотрению, и по советам корейских товарищей. И самое последнее. Эта длительная командировка – без права переписки. Как космонавты, вы вернетесь, возможно, совсем в иную страну, где вас никто не узнает. Но настоящие коммунисты здесь останутся навсегда, я вас уверяю, и ваш подвиг они по достоинству оценят. У вас есть время все обдумать и отказаться. Конечно же, уважаемый ученый, решать только вам.

Ровно через неделю академик и его жена, с паспортами на имя Седовых, и двое ближайших сотрудников лаборатории, тоже муж и жена, разместив ящики и чемоданы в двух отдельных купе, уехали поездом Москва-Владивосток.

8. Счастье и несчастье

Первые пять лет в Северной Корее были самыми счастливыми в жизни четы Седовых. Радушные хозяева разместили их в закрытом снецгородке, наукограде, в котором местные ученые начинали разрабатывать еще и баллистическую ракету, и даже отечественную атомную бомбу. Под лабораторию им отвели просторный двухэтажный дом, похожий на китайскую пагоду, и познакомили с двумя десятками всегда радостно улыбающихся и трудолюбивых, как пчелы, их новых сотрудников.

Как только Седовы распаковали свои ящики и чемоданы, они начали процесс первого зачатия. При высочайших темпах работы, которые Седов обещал Генеральному секретарю, первый клон появился на свет уже через четыре с половиной месяца. Это была двойная победа – главное, выдерживалась ударная скорость развития клона: год за два. Тогда же состоялось грандиозное празднование этого события с приглашением очень высоких гостей из столицы Пхеньяна.

Через три года у них на лужайке во дворе лаборатории резвилась и счастливо щебетала почти дюжина маленьких клоников, все вылитые легендарные революционеры. Но некоторые беременности в стеклянных аппаратах пришлось искусственно прервать: их генетический материал оказался дефектным из-за ненадлежащего хранения, и мог привести только к уродствам.

Но Седовы, не смотря на это, были счастливы как никогда. Не имевшие своих детей, и всегда мечтавшие о них, они получили, – или даже уместно сказать, – наплодили их почти с десяток. Все клоники звали их только мамой и папой. Это было настоящее, редко встречающееся, счастье.

Кошмар начался, как только неожиданно умер маленький Мао Цзэдун. Еще утром он радостно бегал вместе со всеми по лужайке, а вечером его бездыханное тело уже лежало на лабораторном столе. У всех его новых местных сотрудников и сотрудниц в глазах теперь светилась не радость, а застыл нескрываемый ужас. И действительно, уже рано утром их всех разбудила сирена подъехавшей кавалькады черных автомобилей. Это приехал второй, после президента, человек в этой стране, куратор их проекта. Седов виделся с ним не реже раза в квартал, и даже считал своим другом. Но теперь тот прошел со свитой в лабораторную комнату, где лежал маленький покойник, даже не взглянув на Седова.

Началось следствие. Допросы длились неделю. Все лабораторные журналы были изъяты и отправлены в главное управление, для перевода на родной язык и изучения. Казалось бы, если ученый академик сам силился и не мог понять причину смерти бедного клоника, то что могли установить люди в погонах. Но они-то ее скоро и нашли, и совершенно точную: Мао Цзэдуна убили молоком.

Клоник маленького Мао Цзэдуна был, естественно, китайцем. А организм китайцев не переносит молока. У них просто нет гена, ответственного за выработку одного лишь фермента – лактозы. Но только лактоза может расщеплять молочный сахар. Поэтому у нормального китайца, особенно из южных провинций, молоко вызывает лишь инстинктивное отвращение. Но маленького безропотного клоника поили молоком насильно, всю его укороченную вдвое жизнь.

Эта была непростительная ошибка ученого. И очень грубая. Но как коммунист, воспитанный с молодых ногтей на марксистско-ленинской доктрине о равенстве всех, без исключения, рас, он не мог себе даже представить, что кроме цвета кожи, у людей на разных континентах могут быть еще отличия и в животе.

Седова признали виновным по статье «Халатность, повлекшая за собой смерть одного или более лиц…». Эта статья была еще не самой страшной для этого серьезного политического преступления. Вместе с ним угодили за решетку и оба приехавших с ним соотечественника. О судьбе прочих сотрудников, трудолюбивых как пчелы, он никогда впоследствии не узнал.

Единственная, кто осталась на свободе, была супруга ученого. Ее тоже осудили, но условно. И только потому, чтобы кому-то было присматривать за подрастающей детворой. Интерес к этому проекту, после смерти маленького веселого китайца, сразу сменился у хозяев полным равнодушием, а затем и холодом. В наукограде властей интересовали теперь только отечественная атомная бомба и ракета.

Это совпало по времени с коллапсом Советского Союза. Из радионовостей из Москвы, прорывавшихся сквозь мощные в наукограде глушилки, супруга ученого узнавала совершенно неправдоподобные вещи. Страна, которой они гордились и верно служили, прекратила существовать. На территорию, которую она раньше занимала, на одну шестую мировой суши, повсеместно распространилась капиталистическая чума. Ни о какой помощи оттуда ждать теперь не приходилось.

Беда никогда не приходит одна. Вдруг ни с того, ни с сего, лишенные теперь надлежащего ухода, клоники начали болеть и тихо угасать. Умерли Маяковский, Свердлов, Дзержинский, Крупская. У них не было имен, их всегда звали по фамилии, еще с младенчества. Понять причину и спасти оставшихся в живых мог только муж, от которого она не получала весточки уже год. И тогда она принялась действовать самостоятельно.

В конце пятидесятых годов они с мужем жили два года в Индии. Муж читал лекции в открывшемся недавно институте под тогдашним Бомбеем, по линии помощи странам, освободившемся от колонизаторов. Она же в том институте на общественных началах обучала индийцев русскому языку. Поэтому у них с мужем было множество знакомых в Индии, в основном, коммунистов, которые теперь после стольких лет занимали важные посты. Трудность заключалась в том, как связаться с ними. Их наукоград был обнесен несколькими рядами колючей проволоки с минами и самострелами между ними. Но внутри колючей проволоки у нее было немало друзей, чьи дети еще недавно резвились на лужайке с ее детворой. Теперь они сторонились ее на людях, но явно сочувствовали ее доле. Видела она их только издали, в закрытом магазине-распределителе.

Единственное, что она сделала, это описала убористым почерком на английском языке, все, что произошло с ними, от самой первой встречи ее мужа с Юрием Андроповым и до настоящего горестного времени. И попросила помочь. На почтовом конверте надписала адрес самой близкой в те годы ее индийской подруги.

Два месяца она носила конверт всегда с собой, рассчитывая на случайную встречу. И вот однажды в магазине-распределителе, толкая свою тележку, полную еды для оставшихся в живых клоников, она поравнялась в узком проходе между полок со своей недавней местной подругой. Не проронив ни слова, не поднимая глаз под камерами видео наблюдения, она просто скинула свой конверт в ее тележку, рассчитывая на чудо.

Прошел еще один томительный год. И вдруг ее вызвал к себе сам комендант наукограда.

– Вы завтра уезжаете. С детьми. Из вещей взять только смену белья. Никакой теплой одежды. До оборудования лаборатории пальцем не дотрагиваться! На выезде всех обыщут. Быть готовым к утру.

– Где мой муж? – вскрикнула она.

Но тот не удостоил ее ответом.

Следующим утром ее с детьми привезли в аэропорт. Первую, кого она увидела, была дама в индийском шелковом сари. Даже тридцать лет спустя она сразу узнала в ней ту, которой написала письмо. Они кинулись друг другу в объятия и разрыдались.

Через минуту в отведенной для их встречи комнате появились еще двое. Третий, не выдержав условий заключения, умер еще год назад. Это были сильно изменившиеся Седов и жена его верного сотрудника, погибшего в застенке. Эти двое совсем не понимали, что здесь происходит и, только увидав детей-клоников, почувствовали, что худшее для них позади.

Через час все они вылетели рейсом Пхеньян – Пекин – Дели. Индийские друзья сумели обменять их на несколько мутных фотоснимков чертежей центрифуги для обогащения урана, нужного для изготовления национальной атомной бомбы. Не своих, конечно, чертежей, а переснятых когда-то их разведкой в соседнем враждебном Пакистане.

9. Бойня

На другой день после похорон я ранним утром поехал в головной офис партии ленинцев, намереваясь поговорить лично с генсеком. Или он лично сам введет меня в курс дела и объяснит, как понимать этот непрекращающийся парад двойников, четко определит мои функции, – либо я увольняюсь. Поехал я туда, где был в первый раз, и откуда вывозили бедного Сережу, и где, как я понимал, смогу увидеть генсека.

Я поднялся на лифте и подошел к двери. Странно, но теперь тут не было дружинников с повязками, теперь тут стоял охранник в черной шелковой рубашке, один из тех четверых, что были вчера на похоронах. Но у меня был уже временный пропуск, и я без вопросов с его стороны прошел сразу внутрь.

Как ни странно, даже в девять часов офис был пуст – не было никого из сотрудников. «Сегодня они что-то припозднились, – подумал я. – Но после поминок это извинительно». Я сел в кресло и развернул газету «Правда», издаваемую коммунистической партией почти уже сто лет.

Через полчаса я услыхал за своей спиной, у входных дверей, шаги и тихие разговоры. «Наконец-то» – подумал я. Но я не повернулся и не отложил газету, даже когда тяжелые шаги нескольких человек проследовали в комнату, где я сидел: мне некого было тут приветствовать вставанием.

Тяжелые шаги проследовали за спинку моего кресла, тогда я попытался повернуться, но было уже поздно. Тяжелая мощная рука сзади грубо легла на мою шею и придавила ее к спинке кресла. Я вскинул, было, свои ноги вверх, выкручиваясь, но эта же рука вдавила, как в наказание, мою шею еще глубже, и я захрипел.

– Успокойся. Сначала поговорим, – сказал голос впереди меня. Я поднял вверх и скосил вбок глаза.

Это был вчерашний жилистый, которого я уронил затылком под гроб, с каменным болезненным лицом. Неожиданно он захватил обе моих руки и защелкнул на запястьях наручники.

– Вставай. – Он рванул меня за цепочку наручников вперед и вверх, а тяжелая рука сзади освободила мне шею. – Вперед!

Сзади меня грубо толкнули в спину, и мне ничего не оставалось, как шагнуть вперед. Я обернулся: это был вчерашний «боров», ростом на полголовы выше меня и тяжелее на пару центнеров. В спину толкнули еще, и я прошел в следующую дверь, в комнату с гипсовым бюстом Ленина и красными знаменами. Но и тут мы не остановились, грубая тяжелая рука толкала в спину дальше, и мы очутились за следующей дверью, где лежал недавно на сдвинутых столах бедный Сережа.

Вдруг тяжелая рука опять захватила мне сзади шею и сдавила кадык. Цепь на моих руках звякнула, и жилистый продел в нее белый толстый электрокабель. Возможно, тот самый, на котором повесился Сережа.

«Что за хренотень!» – подумал я.

Жилистый одним взмахом закинул кабель за крюк люстры, рванул его вниз, и обе мои руки взлетели к потолку. После этого жилистый отошел к стоящему напротив креслу и устало сел. Остался бы он стоять чуть ближе, – и я бы своими тяжелыми мотосапогами, подпрыгнув и повиснув на кабеле, сумел бы достать его за челюсть, и сломал бы ее без труда. Но тот сел немного дальше. «Боров» остался позади, но руку свою снял с моей шеи.

– Ты меня вчера обидел, – как-то вяло, без выражения, сказал жилистый. – Не хочешь извиниться?

Вчера к вечеру я уже знал, что это был начальник службы безопасности Ребров, которого я уронил. Поэтому уже тогда ничего хорошего от общения с ним не ожидал. Но чтобы такое откровенное бандитское обращение!

Я не стал отвечать. И увидал, как тот одними глазами подал знак «борову». В следующий момент тяжелый кулак со всей силы ударил мне в правый бок, в печень. От боли я сразу увидал, как говорилось во времена моей боксерской юности, небо в мелкую искорку. Ноги мои подкосились, и я повис на Сережином кабеле.

– Зачем тебя наняли?

– Не знаю.

– Обыщи его, – сказал Ребров.

Тот полез в мои карманы и начала выкидывать из них на ближайший стол содержимое. Полетели ключи от мотоцикла, квартиры, бумажник, записная книжка…

– Что поручил тебе Фомин?

– Не твое собачье дело.

Ребров кивнул, и я получил тяжелейший удар от «борова» теперь уже в левый бок. Я удержался на ногах, – это было лучше, чем снова повиснуть и содрать наручниками окончательно всю кожу на запястьях. Но после этого удара тело показалось мне студнем.

– Я задал тебе вопрос, – медленно и как-то нехотя сказал Ребров.

Этот человек мне казался каким-то больным или очень усталым. Я понял, что обязательно получу и третий удар, поэтому я не стал дожидаться знака Реброва. Я еще достаточно владел своим телом, чтобы поднять и опустить с силой одну ногу. Это я и сделал. У «борова» на ногах были летние открытые сандалеты, и он стоял очень близко. Я поднял правую ногу, и со всей оставшейся силы опустил ее каблуком сапога вниз на хрупкие косточки подъема его ноги.

Удар я получил, снова в живот, и не один, но зато не сразу. Сначала рядом со мной раздался рев «борова». Он отскочил от меня, и запрыгал на оставшейся здоровой ноге по комнате. Но Ребров не сдвинулся с места, только глаза его сузились.

– Бей его, – сказал он негромко.

Я не очень помню, что происходило в комнате дальше. Помню только, как потом они уже втроем выволакивали меня из офиса, и на лестнице, где собрались уже пришедшие на работу партийцы, кто-то из этих крикнул им:

– Теперь проходите. Вот ведь как нажрался после поминок…, свинья.

Они бросили меня на газон, недалеко от моего мотоцикла, но взобраться на него и уехать у меня не было ни сил, ни послушных рук. Поэтому я отлеживался на траве газона под колесом моего «Харлея» почти до вечера.

10. Чудесная Индия

Причина, по которой высокопоставленные индийские чиновники пошли на контакт с северокорейским диктатором, не имела ничего общего ни с коммунистическими увлечениями далекой молодости подруги Седовой, ни с ее чувствами к русской подруге, ни с интересом к личности русского академика. Ни один чиновник в мире не стал бы утруждать себя и вышестоящих просьбами о помощи совершенно чужим людям, оказавшимся в беде в далекой суровой стране. Такое случается повсюду, и очень часто, всем не поможешь. Но произошло нечто, совсем иного характера.

Содержанием письма, полученного из северокорейского наукограда, был первым поражен до глубины души муж индийской подруги, на чей адрес оно пришло. Потом это письмо в течение месяца неоднократно копировалось близкими ему людьми, и в копиях переходило из рук в руки. Затем выдержки из этого письма стали появляться во многих газетах. Сначала на оригинальном английском, потом в переводе на многие десятки языков великой Индии.

О чем пишут индийские газеты? О том же, что и везде: немного политики, бизнеса, местных скандалов…. Но тут есть и то, чего нет нигде. Ожидание чуда. И в строчках, и между строчек. Почти полтора миллиарда людей в этих краях каждый новый день ждут встречи с чудом. Как во всем остальном мире ждут «денег», «удачи» или «счастья», здесь же, и так многие-многие тысячелетия до этого, не только верят, а знают его, многие видели, ощутили в себе, и все вместе горячо жаждут его – готовое им вот-вот открыться Чудо.

Если слово «реинкарнация» во всем остальном мире встречают глазами одни задумчивые интеллектуалы, и только в выбранных ими самими текстах, то здесь вопросы о переселении душ горячо обсуждаются не только в храмах, похоронных процессиях или в газетах. Эта самая актуальная и насущная тема для бесед в быту – и на базаре между встретившимися подругами, и у стариков вечером на лавочке. Газеты, начавшие печатать сначала отрывки, а потом и целиком все письмо из северокорейского наукограда, в своих предыдущих номерах печатали свидетельства сотен обыкновенных жителей этой чудесной страны, которые вспоминали о своей предыдущей жизни. Те не только рассказывали поразительные по совпадению подробности. Многие называли даже точные почтовые адреса, где они жили до смерти и до следующего рождения. Затем, вместе с газетчиками и репортерами, все ехали туда, и там, на глазах всей полутора миллиардной страны, происходили потрясающие по трогательности сцены встречи родителей с умершими в младенчестве детьми, или наоборот, детей с давно усопшими родителями. А встречи супругов, разлученных смертью, и в особенности, в осложненных новыми брачными узами обстоятельствах, вызывали не только слезы умиления, но и длительный драматургический интерес, не сравнимый ни с какими западными телесериалами. Воспоминания же о прошлой жизни, происходящие, так сказать, в реальном времени на сеансах гипноза, вообще очень серьезно и скрупулезно изучались научными обществами. И все это вместе, как бензин, питало негасимый, вечный огонь жажды близкого Чуда.

Поэтому, как только появились первые публикации письма, мистический интерес к нему стал распространяться, как огонь по иссушенной тропическим солнцем траве. Письмо об удивительной судьбе семейства, в котором все дети, как капли воды были похожи на разных очень известных в мире людей, читалось всеми с благоговением, граничащим одновременно с восторгом и с ужасом. Это поразительное сходство с людьми, сделавшими на этой земле столько противоречивого, но великого, зарождало у них чувство страха и одновременно восторга. Ведь и росли эти удивительные дети вдвое быстрее обыкновенных смертных! Это было похоже, страшно даже подумать, – на предсказанное тысячелетия назад и с нетерпением ожидаемое всеми, воплощение, сошествие на землю в облике человека, бога Кришны…. Или, по крайней мере, кого-то из очень тесного его окружения.

В конце концов, высокие чиновники уже не могли обходить осторожным молчанием эту тему. Индия – величайшая в мире, по населению и территории, подлинно демократическая страна. А люди этой страны, не только в письмах в газеты и на телевидение, но собираясь уже толпами вокруг правительственных зданий и митингуя, открыто требовали от чиновников спасти несчастных небесных заключенных из чужой коммунистической и безбожной страны. И чиновники, волнуясь от радостного чувства праведного дела, начали осторожные переговоры с этой небольшой, но суровой страной.

Семейство исхудавших и напуганных беженцев в аэропорту Санта Крус близ Бомбея встречали десятки тысяч восторженных людей. Они толпились по обеим сторонам дороги до самого города, выбегали под самые колеса и бросали под машины цветы. Впереди ехали мотоциклисты, в военных шортах цвета хаки и красных тюрбанах на головах вместо шлемов.

Семье беженцев отвели просторное бунгало на берегу океана, под самым городом Бомбеем. У ворот днем и ночью дежурили снаружи почтительные, как священнослужители, часовые. Всегда в шортах, – но каждая пара этих полицейских была или в тюрбанах на головах, или в пилотках с плюмажами из красных перьев. Дежурили они не напрасно. К воротам начали стекаться тысячи паломников со всей страны, жаждавших лишь однажды увидеть их, прикоснуться к пыли, на которую ступали сандалиями воплощенные души их богов.

Счастье снова вошло в дом Седовых. Все трое взрослых теперь были заняты одним и теперь самым важным делом: образованием молодых революционеров. Но их огорчало, и очень сильно, что дети видят в своем доме только полуголых святых стариков с измазанными пеплом лицами и горящими глазами, череду паломников, падающих ниц перед ними, и задумчивых философов, которые только взглянув на них, тоже опускали глаза и складывали руки в немом поклонении. Ведь маленьким революционерам нужно было ежедневно видеть отважных коммунистов, социальное неравенство и людские страдания, чем больше последнего, тем лучше.

Беда снова пришла неожиданно: умер Горький. Клоник-подросток великого писателя гулял, как всегда, рано утром по берегу океана, глядя в задумчивости на далекий синий горизонт. После ночного, утихшего к утру шторма, весь песок был усыпан водорослями, ракушками, медузами…

Маленький Горький обожал бурю, он с завистью следил, как крупный буревестник резал крылами верхушки волн. И он не заметил, как наступил правой ногой на узкую сине-зеленую полоску на песке. Она сначала показалась ему под голой подошвой просто колючей. Яд этого полуживого морского жителя подействовал на него не сразу. Но уже через минуту он не мог стоять и сел на песок. Он доволочил свою онемевшую ногу до дома только через час. К вечеру маленький Горький умер.

По индийскому обычаю маленького клона предали огню. Был разложен на берегу океана высокий погребальный костер, и старик Седов сам поднес к нему спичку. Вокруг костра, куда только можно было кинуть взор с погребального холмика, белели одежды склоненных паломников. Бедный мальчик улетел вместе с дымом на небо. Чета постаревших Седовых была безутешна. Из почти десятка веселых клоников в живых осталось только двое.

Как молодой матери, потерявшей ребенка, старому Седову вдруг захотелось, наперекор судьбе, назло ей, родить в пробирке еще клоника, самого последнего. После этого все секреты он унесет с собой в могилу. Но теперь он обязан был создать еще одного.

Но кого? Весь генетический материал, привезенный из Москвы, был давно и безвозвратно утерян. И тогда Седов обратился к высокому чиновнику, богослову и близкому своему другу за советом. Еще он хотел отблагодарить индийский народ за все, что тот сделал для его семьи, он хотел предложить клонировать любого из них.

– Нет, – сказал сразу помрачневший богослов и друг. – Нет. Это будет плевком в наши священные верования. Любого иностранца – пожалуйста.

На берегу теплого океана Седов спросил совета у жены.

– Девочку, – сказала она. – Просто милую девочку. Никаких больше революционеров.

К счастью, у одной паломницы, давно живущей у них и помогавшей по хозяйству, была знакомая в Гоа, в курортном местечке недалеко на юге Индии. Она всех и все там хорошо знала. В Гоа уже полвека проживала колония престарелых хиппи из Америки. По-прежнему старенькие хиппи курили травку, пели на закате солнца счастливые гимны и занимались на пустом пляже групповой любовью. Среди них жила и племянница великой Мэрилин Монро, тоже сморщенная как гнилое яблоко.

Раздобыв килограмм марихуаны, старенькая паломница поехала в Гоа, без труда сошлась там со всеми хиппи, а потом без проблем настригла волос, ногтей и взяла мазки из всех интимных мест племянницы Мэрилин Монро.

Так через пять месяцев на берегу океана, в кухне, около кастрюлек, заменивших лабораторные колбы, в банке из-под варенья родилась прекрасная Мэрилин Монро. Как прекрасная Венера, она родилась тоже из пузырька, но не морской пены, а из стеклянного.

Счастье снова ненадолго заглянуло в дом Седовых. Девочка росла на редкость живой и милой. Но ее мама и папа очень быстро старели. Их многолетняя сотрудница тихо и спокойно умерла. С Седовым случился первый удар, и речь у него восстановилась только через год. Учить детей стало некому, а главное, и нечему: действительность разительно отличалась от его былых коммунистических представлений. Решено было отдать девочку в англоязычную школу в городе. Взрослевшие не по дням, а по часам, юноши тоже разъехались. Старший попросился в храм-ашрам, в обучение к индусским мудрецам, что вовсе не удивительно после общения с тысячами пилигримов у себя дома. Младший, который был клоном знаменитого поэта, тоже давно писал стихи, и теперь он отправился по улицам и дорогам читать и петь их всем, кто захочет его слушать. В доме стало тихо и пустынно, разбрелись даже ставшие давно привычными и нужными добрые паломники.

Вскоре умерла супруга, и Седов понял, что час пробил, настало время выполнить предсмертное поручение до конца, – сейчас или уже никогда. И впервые за двадцать пять лет он написал письмо в Москву.

Состарившийся больной Седов не учел, что коммунистических партий может быть в Москве уже несколько после «перестройки», поэтому он надписал на конверте только: «Передать в Политбюро Коммунистической партии…». Провалявшись с месяц на московском почтамте, это письмо все-таки нашло своего адресата, но совершенно случайным образом. Его отнесли в первую попавшуюся на глаза дежурного почтальона партию с таким словом в названии. Так оно легло на письменный стол Генерального секретаря Коммунистической партии ленинцев, товарища Фомина. Партии левой, но весьма и весьма экстремистской.

11. Расставание

Прочитав только до середины письмо из Индии с неразборчивым почерком, Генеральный секретарь Фомин понял, что ему улыбнулась такая удача, о которой он не мог даже мечтать. Но вскоре, как коммунист, он пришел к выводу, что все произошло вполне закономерно, никакого чуда нет, и не могло быть. Всего лишь слово в слово было выполнено задание партии своему верному члену, как и должно было только быть. Задание Генерального секретаря Юрия Андропова. И он, новый генсек, обязан был воспользоваться этим в полной мере: ведь письмо пришло именно к нему. Но для этого нужны были еще деньги. Много денег.

Фомин в тот же день написал вежливый, но по коммунистически страстный ответ в Индию. И сразу стал искать деньги.

Старик Седов, получив ответ, который с нетерпением ожидал, не обрадовался, к своему искреннему удивлению, а даже испугался. Потом он вышел один на берег океана и горько заплакал. Старая привычная и добрая жизнь заканчивалась, впереди было что-то непонятное и страшное.

Фомин прилетел в Бомбей, переименованный уже в Мумбай, поздно вечером. Он ехал в такси из аэропорта, поглядывал с любопытством в окно, вдыхал ароматы тропической ночи с дымками от костров из высушенных лепешек домашних буйволов, и с волнением готовился к встрече.

Фомин остановился в отеле, и только утром приехал по адресу, откуда к нему пришло письмо. С трепетом в груди вошел он в ветхое бунгало на берегу океана, но оно было пусто. Только на веранде, укрывшись за циновками от ветра, сидел в одиночестве и смотрел в океан глубокий старик.

Они долго не могли найти, с чего бы им начать разговор. Старику хотелось убедиться, что этот господин настоящий коммунист, и он действительно прилетел из Москвы, и его детей там ждут, и все это по-прежнему очень нужно коммунистическому движению. В этом он теперь сомневался, особенно, когда тот представился ему, как Генеральный секретарь компартии. Старик знавал несколько более импозантных генсеков. Теперь ему больше всего хотелось, чтобы тот отказался, уехал обратно и оставил их в покое.

Фомин же, поглядывая вокруг себя на убогую обстановку и одинокого древнего старика, сначала подумал, не чепуха ли все это, не попался ли он, как простак, на выдумки сумасшедшего. Но затем он увидал несколько ранних фотографий, и сердце его громко забилось. Сходство со знаменитыми людьми было поразительное.

Актриса Мэрилин Монро не интересовала Фомина. Клон Есенина, писавший, кстати, неплохие стихи, тоже. Он хотел увидеть только единственного оставшегося в живых революционера. Как политику, ему надо было оценить товар живьем. Решено было, что он поедет в горный ашрам, где жил старший сын, там под видом иностранца-приверженца индуизма проведет несколько часов, понаблюдает за интересующим его клоном, но не станет пока знакомиться лично.

На следующий день, из-за очень трудной дороги, он приехал с переводчиком в храмовый комплекс в горах уже после полудня. Он ожидал приехать в какой-то колледж, но то, что он увидал тут, даже не заходя еще внутрь, стало его поражать. У стен храма, на теплых от солнца камнях, сидели в позе лотоса над отвесными скалами смуглые люди в одних лишь набедренных повязках. Их глаза смотрели вперед и вверх, на горные заснеженные вершины, но видели они что-то совсем иное.

Фомин получил разрешение и благословление дежурного гуру и вошел внутрь. К его легкому неудовольствию, за ним последовал и полуголый, со сморщенной кожей, сопровождающий йог. Во внутреннем дворике два десятка молодых и не очень молодых людей, так же легко одетых, двигаясь, как в замедленном кино, выполняли упражнения йоги. Фомин внимательно рассмотрел лицо каждого, – не узнает ли он кого-нибудь в них. Нет, если он вообще существовал, кроме как в его воображении, тут его не было. Сопровождавший йог продвинулся вперед, и они вошли в храмовый зал, вырезанный вместе со скульптурами прямо в скале. На застеленном циновками полу сидели, поджав под себя ноги, еще два десятки людей. Их горящие взоры были обращены на средних лет мужчину впереди них, сидевшему тоже в позе лотоса на небольшом деревянном помосте. Фомин не знал ни одного иностранного языка, и он не мог понять ни слова, что тот говорил своим слушателям. Несомненно, это были его ученики, или последователи, или адепты. Фомину уже совсем не нравилось тут. И очень не нравилось. Все это было, по его твердому убеждению, «мракобесие». Непонятно, что тут мог делать тот, которого он искал. И опять же, если он его искал, то здесь ему было не место.

Фомин снова стал рассматривать лица. Здесь, в потемках храма, вырезанного в скале, при одних лишь масляных светильниках и огоньках курившихся благовоний, это было еще труднее. Опять он никого тут не узнал. Но теперь это стало для него облегчением. Теперь он чувствовал, что при любом раскладе, он прилетел сюда напрасно. Истинного революционера, с сохранившейся пламенной душой, найти в этом полутемном индуистском храме он не сможет. И он с горькой усмешкой посмотрел на немолодого уже мудреца-проповедника, перед которым все они сидели и, не пропуская ни единого слова, как завороженные, слушали.

Только мельком взглянув на того, Фомин узнал его мгновенно, и у него чуть не зашевелились волосы на голове. Это был Он. Вылитый Он. Даже интонации голоса, говорившего на незнакомом языке, были несомненно его, их копировали все актеры, игравшие эту роль в советском кино. Фомин пошатнулся и прислонился к скалистой стене. Теперь и его глаза горели общим огнем. Он простоял так с десяток минут, завороженный святым для него ликом и голосом, не имея сил, ни желания оторвать глаза.

Сопровождавший йог тактично привлек к себе его внимание. Йогу было знакомо такое состояние у посетителей, оно охватывало тут многих. Но пора было уходить, краткое знакомство с ашрамом закончилось.

Старый Седов написал три письма, каждому из оставшихся у него детей, и стал ждать их приезда. Поджидая, он размышлял, что же сказать им, какие аргументы привести, чтобы вызывать у них желание ехать в далекую холодную страну. Конечно, все его дети слышали от рождения, все их ускоренные вдвое годы, о далекой Родине, о коммунизме, о несчастном пролетариате… Но то было в детстве и юношестве, теперь же они были взрослые люди.

Они собрались дома, все четверо, на берегу океана, с почтением слушали «папу», молчали, и старик понял, что поезд ушел, у детей совсем иные устремления, никуда им ехать отсюда не хочется.

Они бы и не поехали. Но Седова вдруг хватил второй удар, и его парализовало ниже пояса. Дети уже не могли отказать умиравшему любимому отцу: тот хотел обязательно перед смертью взглянуть на Родину. После долгих колебаний, через две недели, все-таки было решено, что Мэрилин с Сергеем полетят и повезут парализованного отца первыми, старший брат вылетит в Москву через месяц. А там будет видно.

При оформлении загранпаспортов, – вообще первых в их жизни удостоверений личности, – пришлось, наконец, взять нормальные имена и фамилии. С тех пор их имена стали фамилиями. Именами и отчествами они, не долго думая, как само собой разумеющееся, записали те самые, что носили их знаменитые прообразы. В Индии эти имена и фамилии звучали вполне обыденно, но там, куда они летели, люди, услыхав их, станут вздрагивать. Но между собой они, конечно, продолжали звать друг друга только по фамилиям.

Мэрилин с Сергеем и отцом улетели первыми. Прошел месяц, и через два дня в Москву должен был улететь из Индии тот, ради которого все это и затевалось двадцать пять лет тому назад. Человек в расцвете своих сил, почти пятидесятилетний, если по обычному человеческому счету, и мудрый, как пророк. В Москву летел единственный выживший из всей плеяды его маленьких соратников, единственный из несчастных клоников легендарных революционеров. В Москву летел великий Ленин. Вождь Революции и пролетариата, освободитель трудящихся всего мира. Ленин, который «всегда живой и живее всех живых», как поется в советских песнях. Неотличимый двойник и родственный как одноутробный близнец, клон Владимира Ильича Ульянова-Ленина.

12. Атташе Форд

Джеймс Форд увидал свободное место у тротуара, подумал «Вот удача!», и припарковал свой «Ягуар» прямо перед зданием американского посольства на Садовом кольце. Когда он вошел в посольство стоявший на посту при входе высокий и статный морской пехотинец во всем белом, еще по-летнему, как всегда привычно вытянулся перед ним с невозмутимым лицом. Джеймс Форд жил в Москве уже два месяца, и каждый день приезжая сюда утром, и проходя мимо того или иного дежурного морпеха, пробовал поймать его взгляд и, если это удавалось, всегда подмигивал, ожидая, что рано или поздно кто-нибудь из них тоже подмигнет в ответ. Но не было ни разу, чтобы невозмутимое лицо под белой накрахмаленной панамой хоть чем-нибудь выдало, что заметило это панибратство с его стороны.

Как только он открыл дверь офиса, его секретарша вскочила со своего стула и выпалила:

– Вас срочно вызвал к себе господин посол. Доброе утро, Джеймс…

– Кто? – оторопело спросил Форд. За два последних месяца он был у посла только однажды, когда, заступив в должность, представлялся ему.

– Посол Соединенных Штатов Америки! И он очень удивился, что вас еще нет на работе. На всякий случай я сказала, что вы уже звонили.

Джеймс Форд служил советником посла по вопросам сбора и анализа информации. У него и нескольких его сотрудников были дипломатические паспорта, надежно их защищавшие. И они довольно смело орудовали в Москве, заводя дружеские связи среди высших чиновников, крупных бизнесменов и политиков, собирая или покупая по крохам слухи, сплетни, записи подслушанных разговоров, а потом их вместе склеивая в картину барахтающейся в проблемах, но, на удивление, так и не тонущей еще России. Но непосредственным начальником у него был секретарь посольства, и этот вызов прямо к самому послу мог означать что-то совершенно экстраординарное, свалившееся на его голову, и поэтому наверняка неприятное.

Посол принял Форда почти сразу. Войдя в его просторный кабинет, Форд так же, как морской пехотинец у входа, почтительно вытянулся, – перед ним и перед звездно-полосатым стягом за его спиной. Посол без слов махнул рукой на кресло перед столом.

– Ночью получена шифровка из Вашингтона, – сказал он, глядя Форду в глаза, и с явно озабоченным выражением на лице.

Форд уже сидел в кресле, но спина у него была по-прежнему почтительно выпрямлена.

– Так вот, получены достоверные сведения с мировых финансовых бирж, что кто-то в Москве стал крупно играть против местной валюты, против российского рубля. Очень крупно. Иначе бы я вас не вызвал. И не только против рубля, а против акций всех российских предприятий. Как будто кто-то ожидает в Москве конца света. Вам что-нибудь об этом известно?

– Про конец света? Пока нет, господин посол, – и Форд нервно проглотил слюну.

– Очень жаль.

– На лондонской, московской, нью-йоркской и других биржах выставили против рубля и русских акций десятки миллиардов долларов, сделали ставки на то, что они рухнут. Десятки миллиардов долларов! Вы представляете? Никогда такого не было. Так рисковать может либо сумасшедший, либо тот, кто знает наверняка, что наступает конец России. Конец очень скорый – через день-два. Вопрос – какой конец? Политический, финансовый? Вы обязаны были это мониторить! Это ваша работа!

– Я… я сделаю все от меня зависящее.

– Докладывать попрошу через каждые два часа. Идите и работайте.

Обратно Форд бежал по коридорам посольства. Он лихорадочно соображал, какие шаги самому предпринять, и что поручить сотрудникам. Первое, что приходило в голову, такие финансовый риски могли быть в здравом уме кем-то приняты, только если готовится покушение на первое лицо в государстве. Тогда бомба или выстрелы должны будут прогреметь уже через день-два, не позже, иначе выставлять десятки миллиардов долларов безрассудно. Ничего иного в политической картине этой страны не просматривалось. Вероятнее всего – ожидалась стрельба или бомба в Кремле. Он с досадой вспомнил, что вчера отправил одного своего сотрудника на неделю в командировку в соседнюю южную страну. Сейчас нужны были все его ресурсы.

Секретарше он только крикнул: «Гарри ко мне!», и бросился к своему столу. В Интернет было лезть бессмысленно, даже в особый секретный, прямой справочник из ЦРУ. Он выхватил из кармана свой мобильник и послал несколько одинаковых сообщений: «Мыло «Экселсиор» – это любовь». Тот, кто получит эти сообщения, бросит все свои дела, начнет сам звонить по телефонам, и как только что-нибудь разузнает, разнюхает, даст ему знать. Но если ничего не сможет узнать, то позвонит все равно и получит задание, – он платил им достаточно много, чтобы эти продажные местные чиновники живее поворачивались. То, что он покупал у них, не было государственной тайной или секретом, а было только слухом или чуть более ранним оповещением, поэтому те ничем особенно не рисковали.

– Гарри, – сказал Джеймс, когда тот вытянулся перед ним, почуяв напряжение. – Что-то происходит в Москве. Ты не заметил? – но тот молча и медленно помотал головой. – Срочно свяжись с местными банкирами. Поговори с ними, для начала, хоть о погоде, а потом поинтересуйся, что они думают о русском рубле. Спроси об этом, как частное лицо, и как бы между делом. Ты меня понял?

Первый звонок поступил к Форду уже через пять минут, из московской мэрии. Звонил чиновник средней руки. Звонил, наверное, из туалета, потому что из трубки доносилось журчание воды. Джеймс недавно, так сказать, завербовал этого, поэтому тот еще сильно трусил, переходил то и дело на шепот, и был с трудом слышен из-за потоков воды.

– Алло, вы меня слышите? – доносилось, как из-под водопада. – Вот последнее и необычное… Одна партия коммунистического направления – компартия ленинцев, – еще неделю назад подала заявки на митинги в центре Москвы. Ежедневно, начиная с субботы. На самых больших площадях. Разрешения мэрией выданы. Одной только этой этой партии, и это странно. Заявлено присутствие до ста тысяч человек. Тоже очень много. Невероятно много. Больше я говорить не могу.

– Алло! Стоп, не вешайте трубку! Кто лидер этой партии?

– Фомин.

Джеймс схватил мышь своего компьютера. Моментально он подключился к закрытой кодированной справочной сети ЦРУ и набрал эту фамилию, и русскими, и латинскими буквами. Ответ последовал через долю секунды.

«Фомин, генеральный секретарь Коммунистической партии ленинцев с 2001 года. Партия с сильным экстремистским уклоном. Блокируется только с национальными пробольшевистскими группами. Бывший второй секретарь Советского райкома комсомола города Москвы. В октябре 1993 года активно участвовал в волнениях и боях на улицах Москвы и около парламентского Белого дома. После ликвидации беспорядков и «расстрела» Белого дома, был осужден и провел в тюрьме около полугода. Освобожден по амнистии, вместе с руководителями волнений и лидерами октябрьского восстания. Женат, имеет двух взрослых детей. По мнению знавших его в молодости сотрудников, бескорыстен, предан коммунистической идее, готов пойти ради нее на смерть. Вполне вероятно, готов для этого и на открытый террор».

Джеймс откинулся на спинку кресла и поджал в немом восхищении губы. Это было уже кое-что… И он мельком взглянул на свои часы: до первого доклада в кабинете посла у него оставалось еще порядочно времени. Он взял мобильник и набрал номер сотрудника.

– Гарри, опять срочно, узнай через твоих банкиров, у кого находятся счета компартии ленинцев? Их лидер Фомин.

Следующие десять минут никакой новой интересной информации не поступало. Потом позвонил один мелкий спортивный чиновник. Тот сообщил, что ведутся переговоры об аренде большой спортивной арены в Лужниках. С кем – он не знает. Но этот стадион – на сто тысяч человек. Он заполняется только в эпохальные футбольные матчи. Но на ближайший месяц никаких такого масштаба спортивных мероприятий не запланировано. Это было странно, поэтому он и позвонил.

Пока мозаика складывалась в пользу большой политики, но без смертоубийства. Никакой идиот не решился бы так светиться с прямыми биржевыми спекуляциями в пользу такого криминального сценария. За ним бы пришли уже через десять минут. Правда, пришли бы в его стране, цивилизованной. Тут, возможно, было еще не так.

Очень нужен был сейчас свой информатор в этой крошечной партии, которая собиралась вывести через два дня на улицы сотни тысяч людей. Но такого у Форда не было. И он начал, по старому дедовскому способу, перебирать в уме, все возможные причины мгновенного роста популярности этой экстремистской партии. Но Джеймс Форд вырос и учился в предсказуемой и демократической стране, поэтому ничего подходящего и правдоподобного ему на ум так и не пришло. Два месяца в это загадочной стране – было слишком мало.

Гарри пришел к нему сам в кабинет с докладом. Доклад был профессионален и краток. Счета партии ленинцев – в банке с сомнительной репутацией «Стрэйт-Кредит». Его президент – некто Левко. Банк – почти банкрот, по мнению банковского сообщества, и никто всерьез не подумает дать ему теперь кредит. Но этот банк стал проявлять повышенную активность последние два дня. Особенно в области биржевых спекуляций. Но и это было типично для банка. Его президент был раньше профессиональным картежником. Резко возросли только масштабы его сделок. Банкиры считают, что это его агония. Теперь про российский рубль. Все полагают, что он будет только укрепляться, особенно с ростом цен на нефть после окончания недавнего мирового кризиса. Все советуют только покупать русский рубль, и как можно больше, а играть против американского доллара.

Когда Гарри вышел, Джеймс набрал на компьютере заново пароль, а затем слово «Левко». На экране появилось:

«Левко, президент банка «Стрэйт-Кредит» в Москве. В прошлом профессиональный игрок в азартные карточные игры. Имеет давние криминальные связи. Ранее возглавлял лопнувший во время дефолта банк «Вист-кредит». Основные профессиональные характеристики – приверженность к серым финансовым схемам и крупной биржевой игре. Политически нейтрален.

Жена и сын временно проживают в Лондоне. Любит оперу, общество актрис, певиц, и опасные спуски на горных лыжах. Лучшая личная характеристика, – бонвиван, как говорят французы, – любитель красиво пожить».

Для начала этого было достаточно, можно было более спокойным войти в кабинет посла. Время для первого доклада уже наступило.

Посол выслушал его доклад молча, только в конце спросил:

– Ваш прогноз?

– Митинги и уличные беспорядки, начиная с субботы. Очень вероятен сценарий девяносто третьего года: захват правительственных зданий, телевидения и так далее.

– Что предлагаете?

– Ключевой информацией я надеюсь владеть через час-два. До этого – ничего.

– Хорошо. Я удовлетворен.

Вернувшись в свой кабинет, Джеймс Форд достал мобильник и посмотрел на часы. В Нью-Йорке в это время была еще глубокая ночь. Прищурившись, он набрал нью-йоркский номер. Гудки показались ему слишком долгими. Наконец, сонный женский голос ответил:

– Алло, я сплю, кто там?

– Привет, Сузи, это я, Джеймс.

– Джеймс?.. – последовала пауза, в Нью-Йорке эта женщина не могла долго вспомнить такого человека. – Ах, Джеймс, это ты! Я же сплю, какого черта! Мне завтра на работу! Да и, может, я тут не одна!

Сузи была очень красивой женщиной, но когда ей перевалило за тридцать пять, ее любовная страстность сменилась страстью к большим деньгам, и она стала независимым трейдером на нью-йоркской бирже. Очень успешным. Былая любовь плавно переросла у них с Джеймсом в крепкие деловые отношения.

– Сузи, это срочно, ты меня прости. Слушай, продай все мои акции, все, что есть на моем счету. Это первое. Ты уже проснулась?

– Да, я все записываю. Ты сумасшедший.

– Второе. На все мои деньги встань в короткую позицию против российского рубля. На миллион долларов.

– Сколько, сколько? Милый, у тебя нет столько денег, и никогда не было.

– Сузи, займи их. Займи мне эти деньги на неделю. Нет, только на три дня. И продай русские рубли.

– Джеймс, я все сделаю. Ты что-нибудь знаешь?

– Очень немного.

– Я все поняла. Джеймс, я начну продавать рубли и от себя самой. Сразу, через минуту, в Лондоне. Спасибо за совет.

Выбегая из своего кабинета, Джеймс только бросил на ходу секретарше «Адрес – на столе», выполняя требования техники безопасности оперативного сотрудника оставлять данные о своих ближайших опасных планах, и выбежал из здания посольства к своему «Ягуару». Джеймс Форд никогда не шел на поводу у событий, он всегда опережал их.

Обрезая московские пробки по встречной полосе, он несся по списанному с экрана компьютера адресу официального офиса компартии ленинцев. Он молился только, чтобы он оказался реальным, а не каким-нибудь «юридическим». Искать их еще где-нибудь, не оставалось уже времени до следующего доклада послу.

В дверях по этому адресу он увидал молодых ребят с красными повязками и вздохнул с облегчением: это были они. Он еще не успел заговорить с ними на своем никудышном русском языке, как навстречу ему из этих дверей протиснулась молодая особа. Она спешила так же, как и Джеймс, и они оба столкнулись, грудь в грудь, перед самой дверью. Наверное, Джеймс слегка смешался, потому что он извинился не на русском, а на английском языке, что было большим ляпом для разведчика. Но молодая особа повторила, смутившись, те же слова, и тоже на английском, но с легким лондонским акцентом. Джеймс поглядел ей в глаза и замер. На него глядела вылитая звезда Голливуда Мэрилин Монро. Он моргнул и улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой. Мэрилин улыбнулась ему в ответ, тоже совершенно восхитительной улыбкой, и сразу застучала каблучками вниз по лестнице.

13. В небесах

Салон «Боинга» рейса Мумбай – Дели – Москва был почти пустым. Несколько деловых людей сонно щелкали пальцами по клавишам компьютеров на коленях. Из небольшой группы уставших от впечатлений туристов, одни со скукой поглядывали на экран с беззвучным боевиком, другие крепко спали, раскинувшись на свободных местах. Только двое, сидевшие отдельно, резко отличались от остальных, и невольно привлекали своим необычным видом внимание. Они сидели очень прямо в своих креслах и не спускали немигающего взора с расстилающейся за окном, под крылом самолета, пелены облаков.

Владимир Ильич давно отвык от любой одежды, кроме набедренной повязки. Любая другая казалась в его храме и ашраме просто неуместной. Тем более, на нем, – признанном и уважаемом всеми мудрецами, гуру, имевшем множество собственных учеников и адептов, ловящих каждое сказанное им слово. Только в аэропорту и в салоне самолета он позволил себе надеть футболку со словами «Hi, let’s get Friends!», что означало «Привет, давай дружить!», и белые шорты.

В салон самолета он принес объемистый сверток. В нем были костюм и туфли, которые купил ему, перед тем как улететь обратно в Москву, тот загадочный гость. Владимир Ильич так и не встретился с ним, о чем очень жалел. Ведь он умел, как йог высокой степени, читать по глазам мысли и все скрытые чувства людей.

Этот теплый костюм следовало одеть перед посадкой самолета в московском аэропорту. В Москве было прохладно даже в сентябре, люди ходили только одетыми. Но Владимир Ильич, конечно, понимал, что от него ожидали быть при встрече как можно более похожим на его знаменитый прообраз, и его шорты поэтому были неуместны. Он был всегда добрым со всеми людьми, он старался быть с ними покладистым и всегда им понятным, поэтому он вынул из свертка костюм и стал ладонями расправлять слегка смявшуюся темную толстую ткань.

Но Владимир Ильич летел в Москву не один. Рядом с ним сидел его неразлучный друг и верный последователь его учения молодой йог Пурба. На Пурбе не было даже шортов, была лишь одна повязка, и у него не было свертка с костюмом. Но Пурба был настоящим йогом, и он умел, сосредоточив только мысль на своей коже, защитить себя от любого холода. Укрывать же свое тело от взора Всевышнего, или даже от людей, по любой иной причине, он считал для себя позором.

Оба летели в далекую страну с радостным чувством, не покидавшим их ни на секунду. Прикрыв глаза, Владимир Ильич про себя благодарил Всевышнего, за открывшуюся возможность обратиться к великому северному народу, отчасти родному ему, на языке которого говорил и сам, не забывал, хотя в последние десять лет практики уже почти не было. Глубоко в своей душе он знал, что это сам Бог прислал за ним московского гостя, и впереди его ждала великая миссия. Что бы ни ожидали от него, как от клона, встречающие в Москве, он расскажет им о своем, об открывшихся ему в горах тайнах. Расскажет о Боге, в которого он не только верил, а просто знал его, как любой человек может знать близкого друга или брата, и любил его, как каждый человек может любить отца или мать, или, опять же, – брата, сестру, жену… Он беседовал с ним в своем храме каждый день.

Его беспокоило только, что от него могут сначала ожидать совсем иного: призывов к революционной борьбе, угроз политическим соперникам, проклятий в адрес классовых врагов. Ведь он хорошо знал, что врагов ни у кого нет. Нет и зла на земле, есть только добро. Добро от общего единого для всех Бога, у которого нет ни имени, ни места, ни времени. Бог повсюду, в каждом живом существе, он ближе, чем сердце. И Владимир Ильич это всем объяснит, сделает десятки миллионов счастливыми, вне всяких сомнений, – как он умел это хорошо делать у себя дома, в горном, высеченном в скале, храме.

Перед самой посадкой, когда стюардесса попросила пристегнуть ремни, Владимир Ильич попробовал надеть туфли. Он не носил туфли никогда в жизни, он их видел только в кино. Но он помнил, что к ним должны прилагаться еще и носки. Но этих носков в его свертке не оказалось, московский гость просто забыл о носках. Засунув свои, никогда еще не ведавшие притеснений, голые ступни в туфли, и поморщившись, он их снял, чтобы никогда больше в своей жизни не надеть снова. Потом поглядел на Пурбу и, с поклоном, понятным каждому йогу, передал туфли ему. Пурба прижал черные блестящие туфли к груди, – ведь это был подарок его кумира, и они были так прекрасны. Он сразу надел их на голые мозолистые ноги, с нескрываемой радостью.

Немолодой офицер-пограничник в стеклянной будке паспортного контроля в аэропорту Домодедово взглянул на фотографию в паспорте и привычно вскинул глаза на лицо за толстым стеклом. Заметно было, как глаза офицера, натасканного еще в училище на физиогномике, сразу округлились, и он снова пристально вчитался в имя и фамилию, латинскими буквами четко прописанные в индийском загранпаспорте.

– Как ваша фамилия… Владимир Ильич? – спросил он, в упор и с холодком на спине всматриваясь в неправдоподобно похожее на портреты и памятники лицо с высоким лбом и ухоженной бородкой.

– Ленин.

14. Прибытие

Площадь перед зданием аэропорта «Домодедово» была с утра запружена народом. Милиция безуспешно старалась освободить ко крайне мере узкие проезды для пребывающих и убывающих пассажиров. Но назревал явный коллапс транспортной системы. Подобного администрация аэропорта еще не помнила. Бывало, встречали тысячами наших спортсменов после их зарубежной победы, но то были тысячи. Здесь же колыхались с утра десятки, если не сотня, тысяч.

Еще утром предыдущего дня генсек Фомин принял решение об оглашении великого события, ожидавшего его страну через день. До этого он колебался, держать ли все это в строжайшей тайне, – опасаясь реакции властей, которых он всегда называл оккупационными, и даже прямого покушения на жизнь Ленина. Но вспомнив историю своей партии, помня как встречали Владимира Ильича на площади Финляндского вокзала в Петербурге почти сто лет назад, когда тот возвратился из-за границы, он принял решение об оглашении события. Но не пассивного, а наоборот, – громового, с использованием всех средств массовой информации. И не жалея денег спонсора, он буквально наличными оплатил по сумасшедшим, по его мнению, тарифам, рекламное время на телевидении. Так телезрители всей страны еще сутки назад услыхали забытые ими песни и марши революционных лет, песни о Ленине, о партии, о коммунизме. Увидели не нынешнюю сфабрикованную тележурналистами фотопропоганду о жестоких революционерах, а правдивую «фотолетопись», которую все помнили, но не видели уже два десятка лет. И все услыхали: «Завтра приедет Ленин», «Вся власть великому Ленину!», «Слава КПСС!»… Поминутно звучали забытые песни со словами: «Ленин, всегда живой, Ленин всегда с тобой»…

Последнюю каплю для принятия такого решения добавил Фомину позавчерашний американский дипломат, буквально ворвавшийся в их партийный офис. Сначала Фомин хотел скрутить его силами дружинников и сдать милиции. Но потом, подумав, решил, наоборот, его поприветствовать и через него начать готовить общественное мнение международного сообщества: полдня ничего уже не меняло. Тем более это был бесплатный и всемирный выброс информации о грядущем событии. И Фомин дал ему первое в своей жизни подробное и откровенное интервью. Уже через час ленты информационных агентств буквально взорвались от новостей. Фомин пошел еще дальше, он пригласил этого Джеймса Форда в субботу на историческую встречу, прямо в президиум, – ведь ожидался грандиозный митинг на площади перед аэропортом. Этот американский дипломат встанет плечо к плечу с Лениным, – это будет очень полезно для картинки на телеэкране. Форд был в восторге.

Площадь перед аэровокзалом колыхалась и бурлила в ожидании чуда. Из арендованных Фоминым машин с громкоговорителями неслись непрерывным и оглушающим потоком песни о счастье: «Ленин в твоей весне, В каждом счастливом дне, Ленин в тебе и во мне!». Свежий ветерок со взлетного поля трепал красные кумачовые полотнища со словами «Ленин жил, жив и будет жить!», «Ленин и теперь живее всех живых!». Все это была классика советских времен, эти слова знал и помнил каждый, рожденный в стране социализма.

Когда объявили, что самолет рейсом из Индии приземлился, Фомин с несколькими членами своего политбюро и увязавшейся за ними Мэрилин, бросился в зал встречающих. Добравшись сквозь толпу к ограждению, они все развернули одинаковые картонные таблички с одним словом «ЛЕНИН», и протиснулись в ряд агентов туристических фирм, встречавших своих гостей, каждый со своей фирменной табличкой. Картонки «Ленин» были совершенно необходимы в общей сумятице и толчее, где ко всем прилетавшим сразу назойливо приставали со всех сторон таксисты. Ленин запросто мог, ошарашенный всем этим, затеряться в аэропорту, он не узнал бы тут ни одного лица, кроме своей сестры. Конечно, они его не пропустят, даже подумать такое страшно, но на всякий случай… Ведь первыми увидеть и встретить этого великого человека на родной земле выпало на долю только этим нескольким избранным товарищам, во главе с Фоминым.

Эти ярые коммунисты-ленинцы давно уже сумели вытеснить из своего несколько измененного в последние дни сознания, что прилетает не тот великий Ленин, тело которого лежит десятки лет на Красной площади, а только его «факсимильный» клон. Этого факта никто из них не хотел ни помнить, ни произносить, тем более, вслух, а теперь даже и признавать. Прилетал великий Ленин, и точка. А те десятки тысяч, которые стояли перед аэровокзалом, и те, что будут заполнять улицы Москвы следующие дни, даже слова такого многие не слышали – клон, и знать его не хотели. Прилетает Ленин! Живее всех живых!

Единственное, что немного омрачало праздничное, как «первомайское», настроение Фомина, была тревожащая его последние часы мысль, что старик Седов так и не поговорил надлежащим образом со своим сыном, когда они расставались месяц назад. Разумеется, Фомин сам придумал и написал Ленину речь, которую тот должен будет произнести, взойдя на трибуну перед аэровокзалом. Он, Фомин, наверное, немного лучше знал текущий политический момент в этой стране, поэтому ничего зазорного не было в том, чтобы он написал, а Ленин это озвучил «по бумажке». Его речь скоро войдет в историю, ее будут изучать школьники и студенты. Краткая программа компартии ленинцев, которая в ней изложена, останется в памяти историков, как великие «Сентябрьские тезисы» настоящего Ленина.

Фомин гнал от себя прочь тревожную мысль, что Ленин не окажется истинным Лениным. Его же с детства воспитывали, как настоящего Ленина! Да, он вырос в семье коммунистов! Его готовили быть только Лениным! Но что он делал все эти годы в том «мракобесном» храме? Почему он йог? Эта мысль начала сверлить его еще в самолете, когда он возвращался из Индии. Он гнал ее от себя с тех самых пор. Гнал эти мысли и тревогу, но он кое-что и делал. В тайне даже от ближайших соратников по партии он серьезно готовился.

Когда пошли скорым шагом по огороженному барьером проходу прилетевшие рейсом из Индии пассажиры, все встречающие притихли и начали пожирать их глазами. Но несмотря на это, – стыдно будет им потом вспоминать, – Ленина все пропустили. Первыми шли те, кто прилетел без багажа и не оставшиеся у транспортера дожидаться разгрузки из самолета, и все они шли мимо очень быстро. Ленина все ждали как-то иначе. Но когда в дверях таможенного прохода появился совершенно голый смуглый человек, в одной лишь набедренной повязке, – все взоры встречающих приковались к нему. Да так во время и не оторвались.

Фомин глядел на голого йога так же, как остальные, а затем еще пристальней, потому что обнаженный человек вдруг замедлил перед ним шаг и остановился, глядя ему прямо в глаза. Фомин, в недоумении и даже в смущении приподнял еще выше табличку над головой, как свой удостоверяющий документ, и вдруг увидал в полуметре от себя, рядом с остановившимся йогом, мужчину в темном, знакомом ему костюме. У обоих индийцев, стоявших перед ним, в руках были только тряпичные маленькие узелки. Вдруг позади раздался пронзительный крик Мэрилин – «Ленин!», и расталкивая агентов турфирм, та бросилась к брату, повисла у него на шее и разрыдалась.

Фомин еще не вышел из охватившего его оцепенения, – он так и не сдвинулся с места, не опустил свою табличку, – он, как в трансе, как завороженный, глядел на это живое, знакомое ему до мельчайших морщин у добрых глаз, лицо. Вдруг за его спиной раздался еще более пронзительный, и снова женский, крик: «Владимир Ильич!», и сильное крупное тело Мячевой, расталкивая по пути всех, протиснулось сзади и сходу бухнулось на колени перед Лениным. Стоя на коленях, Мячева в немом восторге и с горящими глазами, простерла вверх руки, как неистовая верующая. По всему залу аэропорта, как шум ветра перед бурей, понеслось: «Ленин, Ленин, Ленин…». И вдруг половина стоявших тут встречающих, кроме агентов с табличками, рухнула вслед за Мячевой тоже на колени, а их руки так же потянулись вверх. Только тогда Фомин обрел, наконец, дар речи.

– Владимир Ильич! Мы вас приветствуем на родной земле! Мы все, как один…

– Я так рад, я так рад! – был ответ.

Но в узком проходе напирали сзади прилетевшие пассажиры, и все невольно стали продвигаться к выходу. Но Мячева и остальные упавшие на колени, не поднялись с них, а так и последовали сзади, шаркая коленями и скрипя носками туфель по мраморному полу.

К тому, что люди, только завидев его, падали перед ним на колени, Владимир Ильич привык с малолетства. Поэтому ничто его в Москве пока не удивило. Может, только то, что на колени упали не все, многие оставались еще на ногах, – в глазах у этих было недоумение, а у некоторых даже ужас. Ленин правильно определил, что эти не верили в инкарнацию, а возможно даже, они ни во что не верили.

Мэрилин не отпускала брата, продолжая всхлипывать на его плече. Продвигаясь вместе с толпой к выходу, Фомин с хлынувшим вдруг на него отчаянием, подумал, что она может не удержаться и все выложит брату про бедного Сережу прямо сейчас. Но ведь она обещала ему помолчать об этом хоть первые полчаса, чтобы не омрачать встречу! Поэтому, чтобы отвлечь Ленина от назойливой сестры, Фомин крикнул вперед:

– Владимир Ильич, а где ваш багаж?

– Какой багаж? У нас все с собой, – и, не оборачиваясь, он поднял и потряс над головой тряпичным узелком. И еще он добавил: – А ведь вы еще не знакомы! Мой друг и брат – Пурба. Прошу любить.

Как только они появились из вращающегося стеклянного барабана выхода аэровокзала, десятки тысяч ожидавших на площади людей одновременно полушепотом выдохнули: «Ленин…». Все песни из громкоговорителей оборвались на полуслове, и над площадью повисла тишина.

Фомин вдруг почувствовал прилив непередаваемой словами энергии в своей груди, он рванул вперед, увлекая за собой свое политбюро и замявшихся, было, перед запруженной площадью индийских гостей. Одним прыжком он взлетел на платформу грузовика с откинутыми бортами, где были установлены микрофоны. Грузовик был трибуной, – как легендарный броневик, на котором в схожих обстоятельствах выступал перед рабочими и солдатами Владимир Ильич почти сто лет назад. Все, кто был сзади, – Ленин, Пурба, Мячева, остальные, – осторожно и неумело взбирались на грузовик, а страстный голос Фомина уже загремел над притихшей площадью. Когда все, кто считал себя вправе, вскарабкались в кузов грузовика, тут стало тесно. Все политбюро, плечо к плечу, служба безопасности из банка-спонсора, нанятый Фоминым частный сыщик, американский дипломат, Мэрилин, индийские гости…

– Товарищи! – гремел Фомин на всю площадь. – Братья и сестры, народы всего мира! К нам прилетел великий учитель, бессмертный Ленин! Вы стали свидетелями исторической минуты – его первых шагов по нашей московской земле. Ленин опять с нами, как сто лет назад! Опираясь на марксистско-ленинское учение, достигшая небывалых высот советская наука двадцать пять лет назад сделала возможным доселе невозможное. Эта тайна открылась только на днаях. Советская наука оживила великого Ленина. Воскресила того, кто сто лет пролежал бездыханным в Мавзолее на Красной площади. Она воскресила его из мельчайших крох его нетленного в веках тела. Теперь он стоит перед вами. Великий и бессмертный Владимир Ильич Ленин. Собственной персоной. Сейчас, после столетнего молчания, он обратится с первыми словами к вам и ко всем трудящимся мира. Встречайте его!

Площадь не шелохнулась, не издала ни звука. Десятки тысяч глаз с немым изумлением и религиозным ужасом смотрели на двух людей, стоявших в переднем ряду на грузовике. Один голый, в одной набедренной повязке, но в блестящих узких туфлях на голых ногах. Другой был в костюме, но босой. И на средних пальцах его обеих голых ступней блестели узкие, серебристого металла, кольца.

И вдруг над площадью прошелестело «А-а-а», и как от ветра тростник, сбивая с ног еще стоявших, все они повалились на колени.

Владимир Ильич кашлянул, прочищая на холодном московском воздухе горло, и взялся одной рукой за микрофон. В другую руку Фомин ему засовывал, сначала деликатно и незаметно, но потом уже открыто и настойчиво, толстую пачку бумаги с написанной им речью.

– Люди! – отчетливо сказал в микрофон Ленин, он так и не принял в руку чужих бумаг. – Мои дорогие и любимые люди! Я спустился сейчас с облаков, чтобы мир вошел в ваши души. Я пришел на вашу землю, чтобы рассказать вам о Боге, которого знаю. Я расскажу вам о счастье, которое всех вас скоро ждет. Вы хотели услышать от меня о революции? – но не услышите ни слова! Я ненавижу революцию! Она ведет к несчастьям и к горю. Революции – это насилие и кровь! Любовь – вот лучшая революция для всех людей на земле, мои дорогие! И самая лучшая любовь на свете – это любовь к Богу…

Фомин дергал за рукав Ленина, очень сильно, даже со стороны было видно, как тряслась у того правая рука. Но тот, как будто, этого не замечал.

– Повторяйте все громко за мной: Иисус Христос, Магомет, Будда, Кришна, все боги, – мы любим вас!

Молчавшая до сих пор площадь вдруг как очнулась, и сначала тихо, как будто про себя, но потом громче, во весь голос, и уже с криком, повторила за Лениным все эти имена. Но последние хоровые слоги вдруг утонули в грохоте с неба: взлетевший с поля самолет с ревом набирал высоту над их головами. В этот момент Ленин сильно вздрогнул. Он круто обернулся, поискал глазами стоявшую сзади сестру Мэрилин и громко, так что разнеслось по площади через микрофоны, крикнул ей:

– Где Есенин? Почему он не встретил меня?

15. На трибуне

Я не ходил встречать Ленина в здание аэровокзала, потому что Фомин поручил мне не отходить от микрофонов на грузовике и зорко следить за толпой. Он очень опасался любых провокаций.

Только вчера я нашел Фомина, чтобы серьезно поговорить с ним. Как только я увидал его в офисе, шагавшего мимо меня, поймал его за локоть и сказал:

– Надо было предупредить меня, что у вас тут бандиты, как у себя дома!

– Что вы имеете в виду? Я вас не понял.

– Вы прекрасно меня поняли! Повторяю, надо было обо всем меня предупредить! Потому, что я имею некоторый опыт общения с бандитами. Какие у вас еще сюрпризы для меня впереди? Что-нибудь еще скрываете от меня?

– Завтра прилетает Владимир Ильич Ленин.

– Кто это?

– Вы должны были слышать о нем с детского сада. Его гипсовый бюст стоит в соседней комнате. Сходите и поглядите.

Я был уверен, что Фомин меня теперь уволит, но мне было наплевать. Я не большой любитель политики с ее грязью, и легко найду клиента с более понятными проблемами. Но, к моему удивлению, Фомин взял меня за локоть, усадил в кресло, и потом у нас с ним начался длинный и путанный разговор, о котором мне теперь даже стыдно вспоминать. Я был непонятлив и смешлив, как дитя. Он – строг и серьезен, как взрослый. Фомин рассказал мне про маленьких клонов, потом про Ленина, Есенина, Мэрилин Монро… Все эти десять минут я вперемешку – то с трудом удерживался от смеха, то скорбно качал головой.

– Вы мне нужны, – сказал напоследок Фомин. – С завтрашнего дня вы мне по-настоящему и нужны. Я могу рассчитывать на вас?

– От кого я буду получать инструкции?

– Лично от меня. И только устно.

– А если вас рядом не будет?

– Тогда лично от Владимира Ильича.

– Он умеет говорить по-русски?

– Он умеет говорить даже со звездами, на их языке. К большому моему сожалению. Скоро вы узнаете его ближе. И, пожалуйста, держитесь подальше от службы безопасности нашего спонсора. Вы уже познакомились?

– К сожалению. К кому мне держаться поближе?

– К Владимиру Ильичу Ленину. Не отходите от него ни на шаг, войдите к нему в доверие, сделайтесь его другом!

На этом наш вчерашний разговор закончился. Все это выглядело очень и очень странно, но мне стало снова интересно.

В аэропорту я был с самого раннего утра. Когда начали стекаться сюда толпы возбужденных людей, меня стала охватывать тревога: случайная давка – это смерть для сотен. Потом начали съезжаться телевизионщики и репортеры. Протиснуться к грузовикам и установить тут свои камеры удалось не всем.

Когда объявили посадку самолета, Мэрилин и все политбюро с Фоминым во главе, убежали в аэропорт встречать. Со мной на грузовике остались дружинники, американский дипломат, и двое из службы безопасности спонсора, те самые. Эти как будто не замечали меня, как будто я был невидимкой или муравьем. Только раз один из них, «боров», который отбил мне позавчера потроха, остановил на мне скучающий взгляд и скривил толстые губы в усмешке. Я не отвел глаза, – а он этого не ожидал. Потом я ему даже улыбнулся и подмигнул. Усмешка у него сразу пропала, глаза похолодели. Значит, он принял мое послание: за мной не заржавеет, подожди чуток…

Я заметил их сразу, как только они все появились из вращающегося барабана выхода аэровокзала, и рассматривал, не отрываясь, пока они не подошли к трибуне. Взбираясь по шаткой лесенке на грузовик, Ленин покачнулся, и я подхватил его за руку.

Скажу откровенно, я ожидал много большего. Действительно, я знал Ильича с детства. Став семилетним пионером, я полюбил его светлый образ, услыхав на уроке, как он приехал в сочельник к детям на елку. Такое не забывается всю жизнь. Но тот человек, которого я слегка приподнял с лесенки и поставил на ноги в кузов грузовика, не был похож на мой детский образ, – не силач, не великан, не волшебник. Он даже смутился, когда я ему помогал, и что-то мне такое сказал, но из-за шума я даже не понял на каком языке. Он был сейчас похож просто на ожившую бронзовую или гипсовую скульптуру, – вот и все.

Много сильнее меня поразил тот, кто был с ним рядом и не отходил от него ни на шаг. Голый человек, йог, по всей видимости. Я не мог понять, зачем он голый. Даже в это ясное сентябрьское утро я был в куртке, и мне было в самый раз. Потом, стоя с ним рядом на грузовике, я поглядывал на его смуглую кожу, – на ней не было ни единой мурашки, ни следа «гусиной кожи». В руках он держал маленький узелок, и у меня все время вертелась мысль – «Что у йога в узелке?». Ну, первое, загранпаспорт, без него бы из аэропорта не выпустили. Еще, и обязательно, вторая набедренная повязка, как сменка. Но что там было еще? Но этот йог был много предусмотрительней Ильича, на нем были, по крайней мере, туфли. Ильич же встал перед микрофонами почти босым, – кожаные шлепки на одном пальце – не в счет.

Когда Фомин начал первым говорить в микрофон, я не мог оторвать глаз от босых ног Ильича, с блестящими колечками на пальцах. Я думал: почему у него колечки не на всех пальцах? Что-то ведь это означает… И еще: ведь эти красивые пальчики кто-нибудь сейчас отдавит в давке и тесноте. Да хоть тот же Фомин, что толчется рядом с ним с пачкой бумаг.

Потом меня отвлекло то, что американский дипломат, болтая негромко с Мэрилин Монро по-английски, вдруг хохотнул громче всех приличий и дружески обнял ее за плечи. Та весело, и в тон, что-то ему ответила и даже не попыталась скинуть его руку. Его рука спустилась медленно ниже и осталась лежать у нее на талии.

Актриса Мэрилин Монро была с юношества моим кумиром. Как некоторые смотрели по десятку раз фильм «Чапаев», – я смотрел фильм «В джазе только девушки» с ее участием. Поэтому во мне сразу повернулось и застряло мрачное ревнивое чувство.

Я сумел глубже вникнуть в ленинские слова, только когда услыхал перечисление богов, и вся площадь под нами стала громко, даже неистово, хором их повторять. В этот самый момент над головами загрохотал самолет, и Ленин обернулся. Он что-то спросил у своей сестры, но что – я из-за грохота самолета не понял. Он ее снова переспросил, и вдруг его лицо начало растягиваться, как резиновое, а брови полетели вверх на высокий лоб. Тогда Мэрилин бросилась к нему, повисла на шее и затряслась, как позавчера над гробом.

Перед микрофонами сразу возникло замешательство, Фомин кинулся отключать их, и я услыхал его слова, сказанные Ленину:

– Он сам! Утром мы пришли, а он… Никто ничего не понимает!

Лицо Ленина я не видал из-за кудряшек Мэрилин, но он начал что-то говорить Фомину, а тот отвечать, и так продолжалось с минуту. Потом Фомин опять врубил микрофоны, и над площадью загремел его голос:

– Товарищи! Владимир Ильич устал с дороги, дадим ему отдохнуть. Не будем торопиться, он теперь с нами! Навеки! Завтра все мы выйдем на улицы и площади Москвы, – приводите с собой семьи, друзей, сослуживцев. Ленин навсегда с нами!

График сегодняшних мероприятий начал кардинально меняться: поехали не на заводы к рабочим, а в какой-то Дом престарелых. Члены политбюро с озабоченными лицами поминутно поглядывали на свои часы. Когда начали рассаживаться по машинам, все политбюро с Лениным и Мэрилин, сели в просторную «Газель», но я не решился к ним присоединиться. Вдруг Фомин схватил меня за руку и со словами «Давай, давай, чего теряешься!» затолкнул туда и меня.

Когда наша кавалькада из пяти машин пробивалась сквозь толпу, на площади люди буквально кидались под колеса. Они что-то нам кричали, рыдали в окна, возносили руки к небу. Когда выбрались на кольцевую автодорогу, то здесь сразу застряли в нескончаемых пятничных пробках. Наконец, через час свернули в сторону области и поехали быстрее. Всю дорогу молчали, а Ленин, закрыв ладонями лицо, сидел, нахохлившись, как воробушек. Мэрилин гладила его по спине и шептала что-то в ухо.

Остановились через полчаса у какого-то полуразвалившегося деревянного строения с табличкой у ворот «Дом престарелых». Все машины въехали на грязный, размытый дождями двор и, обдав бока грязной водой из луж, остановились. Мне тогда подумалось, что все мы, человек двадцать, даже не поместимся в этом домишке. И все действительно остались сидеть в машинах. На ветхое крыльцо взошли только Ленин с сестрой, Фомин и я, – потому что Фомин снова вытянул меня за руку из машины.

В вестибюле, за столиком дежурный старикан начал записывать в журнал фамилии посетителей: зачитывал их ему Фомин. К моему изумлению, эти фамилии были: Ленин, Монро и Соколов. Даже Фомин не пошел с нами наверх.

Впереди пошла Мэрилин. Мы поднялись по шаткой деревянной лестнице, прошли по коридору с обсыпающейся штукатуркой на стенах и остановились около двери из покоробленной от сырости фанеры.

Я последним вошел в эту дверь, но как только закрыл ее за собой, сразу понял, что мне здесь не место. На кровати неподвижно лежал больной старик. Владимир Ильич шагнул сразу к нему, сел на кровать, и я услыхал слова: «Папа, дорогой, как ты без нас? Как же такое могло случиться! Сергей… как он мог!». Мэрилин подсела к старику с другой стороны. Я потоптался несколько секунд у двери и вышел вон.

В коридоре подошел к окну: внизу во дворе было тесно от наших машин и людей. Около партийного «БМВ» собралось политбюро и слушало Фомина. Позади них стояли и тоже внимательно слушали пятеро дружинников. Дипломат ходил по двору с видео камерой и что-то снимал. В «Мерседесе» службы безопасности на водительском месте, с открытой дверью, сидел и курил «боров». Его шеф, Ребров, стоял рядом, прислонившись спиной к крылу машины, и глядел вверх на деревья. Я отвернулся и присел на подоконник. Посмотрел на длинный пустой коридор, и мне стало стыдно перед Владимиром Ильичом за этот нищенский стариковский дом. Не так тот представлял себе сто лет назад торжество коммунизма…

Еще я подумал, как странно, что, имея своих охранников, дружинников-коммунистов, Фомин приставил к Ленину именно меня. Не коммуниста, а даже совсем наоборот. Что он такое задумал? Не он ли Сергея Есенина удавил со своими бандитами?

Дверь в комнату старика распахнулась, выбежала Мэрилин с платком у глаз. Заметив меня у окна, она сразу отвернулась и постучала каблучками по коридору по своим делам. Увидав ее в дверях, я непроизвольно привстал с подоконника и вытянулся. Через несколько минут я увидал ее снова. Она шла обратно по коридору, и я опять привстал. Она подошла к двери, слегка тронула ее рукой и вдруг решительно повернулась и направилась ко мне.

– Я вас хотела поблагодарить, – сказала она с легким акцентом.

Она стояла так близко, что я даже чувствовал легкий, – и как мне показалось, совершенно неземной, – аромат от ее кудрявых волос.

– Вы такой смелый…

Я только еще прямее вытянулся перед ней, не чувствуя под собой твердой земли. И вдруг она подняла свои тонкие руки, обняла меня за шею, и ее губы влажно прижались к моим. Я непроизвольно обнял ее легко, и очень нежно за спину, и тогда она крепко прижалась ко мне грудью и бедрами. Ее мягкий язык вдруг настойчиво и горячо стал искать путь внутрь, и я разжал свои зубы…

Она убежала и скрылась за дверью так же неожиданно. Я так и остался стоять у окна, чувствуя у себя на шее ее руки и вкус ее горячего языка во рту.

Обратно все отъезжали в спешке. Ленин с сестрой, Фомин и Мячева уехали первыми на «БМВ», за ними – «Мерседес» службы безопасности. Следующей перед воротами была «Газель», и я сел в нее. Сначала ехали очень скоро, но как только свернули на кольцевую автодорогу, так снова началась одна сплошная пробка.

Мы так и двигались нашей вереницей, бампер к бамперу. Но около одной авто-заправки мы вообще встали. Через несколько секунд «Мерседес» впереди нас вдруг подал назад, затем круто вывернул и съехал к авто-заправке. Меня как будто что-то толкнуло изнутри. Я кинул водителю: «Езжайте без меня, я догоню!», и распахнул дверь.

Служащий заправки уже вставил пистолет в бак «Мерседеса». «Боров» стоял у кассы, расплачивался, и я не стал мешать ему. Когда он вернулся, сильно хромая, к своей машине и встал около правой передней двери, поглядывая, как проходит заправка, я с широкой улыбкой подошел к нему.

Я не стал дожидаться, когда он начнет что-нибудь соображать. Я сильно ударил ему в солнечное сплетение, и сразу той же правой повторил удар. Тот только шумно выдохнул из себя. И тогда я ударил левой, в то место, где у него под черной рубашкой должна была быть большая розовая печень. «Боров» уронил слегка от этого удара голову влево, – а он был немного выше, – и его подбородок встал как раз под мою правую. Я со всей силы, вспоминая свою боксерскую юность, и с большим удовольствием ударил ему правой под подбородок. Зубы у него щелкнули, и он сразу выпал а кому. Грузное его тело глухо ударилось об асфальт, щека упала в лужицу с радужными бензиновыми переливами, и несколько капель из нее брызнули мне на туфли.

Я посмотрел на «Мерседес». В полуметре от меня, за темными тонированными стеклами, сидел Ребров. Я не мог увидеть его лица и понять его чувства, но его дверь так и не открылась. Но если бы он и вышел, то только с пистолетом в руке. Иначе, с лицом явно больного и ослабленного человека, он выйти бы ко мне не решился. Но и устраивать тут стрельбу, защищая своего водилу, на виду у десятков, заинтересованных бесплатным зрелищем из окон застрявших на дороге машин, решился бы только идиот.

Я посмотрел вниз. «Боров» так и лежал с закрытыми глазами. Я слегка тронул его ногой в бок, но тот никак не среагировал. Я пнул его ногой сильнее, и бензиновая радуга под его щекой рассыпалась. «Боров» приоткрыл глаза, и снова их закрыл.

– Передай своему хозяину, что я могу с ним встретиться в любое удобное ему время.

«Боров» опять не среагировал, пришлось пнуть еще. Только тогда он, не открывая глаз, покивал мне, пустив по луже радужные волны.

Я вышел на забитую машинами проезжую часть, намереваясь остановить какого-нибудь частника – мне показалось, что прошло много времени. Но прошло не больше полминуты, и первым я здесь увидал двигавшуюся с той же черепашьей скоростью, и встававшую через каждые пять метров, одну из машин нашей кавалькады. За рулем сидел примелькавшийся мне дружинник. Забежав чуть вперед, я махнул ему рукой. Тот меня тоже узнал, кивнул головой и тормознул.

Я распахнул заднюю дверь, – здесь у окна сидел двухметровый дипломат-американец. Уже по одним его глазам я понял, что он наблюдал из окна сцену на авто-заправке. Теперь он был изумлен, что я собирался еще и сесть рядом с ним в одну автомашину.

Я сказал ему холодно «Извините», и тот подвинулся.

16. В банке

Президент банка «Стрэйт-Кредит» господин Левко сидел в своем кабинете перед четырьмя мониторами и крутил на пальце медную цепочку от ключей. Было уже около шести вечера последнего рабочего дня недели. Левко никуда не торопился. Он поджидал начальника службы безопасности банка, который встречал утром в аэропорту Владимира Ильича, и до позднего вечера ездил с ним по мероприятиям. Недавно Ребров позвонил и сказал, что уже едет, но повсюду на дорогах пятничные заторы, а его шофер внезапно заболел, и приходится вести машину самому.

Левко находился в отличном настроении, лучшим за все последние месяцы. Он не только крутил на пальце цепочку, но еще и напевал отрывки из опер. Он пел: «Уж полночь близится, а Германа все нет…». Именно эту оперу он старался слушать в разных театрах страны и за рубежом не реже раза в год. Его, как врожденного игрока, завораживала не только музыка, но и сам сюжет. Он мог бы напеть из «Пиковой дамы» почти все слова, особенно из арии в игорном доме, – «Тройка, семерка, туз…. ах, пиковая дама!».

Левко сегодня с самого утра не отходил от мониторов. Он с восторгом наблюдал, что на его глазах стало твориться с таблицами и графиками с мировых бирж когда на бегущих информационных лентах появились новости о прилете в Москву человека, поразительно похожего на того, кто овеянный легендами, спал вечным сном на Красной площади.

Краем глаза Левко с утра следил и за двумя телеэкранами, включенными на разные новостные каналы. Когда американский «Си-эн-эн» стал показывать в прямом эфире толпы встречающих в аэропорту, как все они повалились на колени, потом крупным планом их лица, – тогда цена российского рубля на биржах Лондона, Франкфурта и Москвы резко клюнула вниз. Комментаторы еще терялись в догадках, никто ничего не понимал, что происходило в Москве, но работавшие в эти часы биржи всего мира стали давать за рубль все меньше и меньше. Даже акции «Газпрома», нашего национального достояния, неожиданно споткнулись и покатились неудержимо вниз.

Левко запел из другой оперы: «Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро-о-о…». Он продал «в короткую» российские рубли еще позавчера и вчера утром, и сразу на такую сумму, что когда впечатывал на компьютере эти цифры, сердце у него замирало. Никогда таких больших денег ему еще не приходилось вводить в свою биржевую игру. Пересчитав дважды в окошке монитора многие нули, он задержал дыхание и нажал клавишу «Ввод».

Когда секретарша доложила, что пришел Ребров, Левко выскочил из-за стола и бросился встречать партнера к двери. Как только тот открыл дверь, Левко уже не сдерживал более эмоции и закричал:

– Ваня, дорогой, мы с тобой снова богаты! Опять миллионеры! Больше никаких проблем! Ты понимаешь меня? Никаких! Посмотри только, что делается на биржах! – Он схватил Реброва за руку и буквально потащил его за собой к большому монитору на стене.

Ребров не любил ни графиков, ни таблиц, и не понимал их, у него был совсем иной склад ума. Он только мрачно поглядел на эти цветастые и зубастые горки.

– Ваня, ты видал что творится в уличных обменниках! Рубль не стоит и половины от утренней цены. Половины! А что делается с российскими акциями и облигациями! – уже не сдерживаясь, громко кричал Левко. – У нас же кроме этого навара, еще и долги были в рублях, так они вообще теперь – семечки! Ха-ха-ха…

На биржах всего мира началось что-то невообразимое около часа дня. На всех телеканалах наконец-то появились политологи и комментаторы. Все одинаково возбужденные, они по-разному понимали происходящее в Москве, но все сходились в одном: на предстоящих скоро выборах победят большевики. То есть коммунисты и левые самых разных партий и толков, которые наплодились в Москве. А через полгода выберут и президента. Тоже только коммуниста. Для финансовых рынков этого было достаточно. Любая неопределенность вызывает всегда у биржевиков легкую панику и распродажи. В Москве же появилась неопределенность сразу с большим знаком «минус». Поэтому все, у кого были рубли, – банки, фирмы, – а за ними и спекулянты, начали от них избавляться. А заодно и от всего, что имело отношение к России.

Ребров перевел взгляд на телеэкран. Здесь канал «Си-эн-эн» в режиме нон-стоп повторял утренние репортажи из московского аэропорта: море людей, красные флаги и громкие песни, на грузовике у микрофонов толпятся коммунисты.

– Слушай, Левко, – мрачно сказал Ребров, не отрываясь от экрана и всматриваясь в лица на грузовике. – Если тебе пофартило и ты отыгрался, то лучше завязывай.

– Ты что, Иван! Главное еще впереди!

– Я тебе говорю, завязывай. Ничего впереди хорошего нет.

– Да мы ж с тобой обговорили все!

– Не все. Он нашел сумасшедшего?

– Не знаю. Опять ты со мной про мокрые дела!

– Лучше бы он нашел.

– Ты видел этого сыщика, что Фомин нашел?

Ребров кивнул:

– Я сказал, лучше бы он нашел сумасшедшего. Так вернее.

– Ладно, не хочу об этом и слушать. Ты погляди, как тут красиво на мониторах!

– Завязывай ты с этим, пока не поздно, нажимай скорее свои кнопки и забирай что дают. Хорош! Иначе отберут.

– Нет, Ваня. Будем работать, как наметили, и никаких пока «хорош». Теперь не отберут. Нервы, нервы у тебя, Ваня.

– Ни хрена не нервы!

– Слушай, биржи через несколько часов закроются, и до понедельника. Все, мы отработали. Потерпи пару дней. Ты что, не хочешь, чтобы журнал «Форбс» включил тебя в список миллиардеров?

– Нет.

– А я хочу. Дурачок, такой шанс выпадает раз в сто лет… нет, в тысячу! И ты думаешь, я его упущу?

– Картежник ты. Каким был, таким и остался. Никакой ты не банкир, – сказал Ребров спокойно, без зла, ему было уже все равно, у него сильно болел правый бок.

– Обижаешь, Ваня. На чьи денежки домик себе построил? На чьи красиво живешь?

– Я эти денежки вот этой своей рукой взял. Или ты забыл? – сказал Ребров уже злее. – А ты потом их роздал на мелкие кредиты всякой шелупони. Они и отдавать эти деньги никогда не собирались! Печатал свои «Кредит за полчаса» в газетах, рядом с телефонами проституток. Банкир хренов!

– Кризис, Ваня. Мировой кризис помешал.

– Знаешь, Левко, ты со своими – как хочешь. Но те, что я кровью заработал, ты не трогай.

– Так не получится, Ваня. У нас общий банк, напополам. Потерпи два дня. И не обижайся.

Ребров снова всмотрелся в телеэкран. Теперь там мелькали криминальные новости из чужих городов. Это было ему интереснее. Так и он заработал свою половину банка двенадцать лет тому назад.

Тогда никто из тех наглых торгашей даже не подумал отдавать долги Левко. Ребров сам разговаривал с ними по телефону. На их беду, за его деревенским северным говорком, они не поняли, с кем имеют дело. У них тогда сразу как-то выделился главный, кто разруливал все их долги, и которого они очень уважали. Был такой Хребтов, бывший комсомольский деятель, ставший вскорости банкиром средней руки. Сам, – как бык, мастер по какому-то виду, и дружок со своей бандитской крышей. Так этот Хребтов просто выругался в ухо Реброву и повесил трубку.

Двумя днями позже Ребров несколько вечеров просидел на детской площадке во дворе его дома. Он уже выяснил, что тот по вечерам ездит плавать в бассейн, теперь надо было только узнать, когда, с кем и как он возвращается. Выяснить это оказалось очень просто.

Еще через день, за пятнадцать минут до его возвращения Ребров встал в подъезде около почтовых ящиков, взломал один из них, отвернулся к лифту и стал ждать. Когда у него за спиной скрипнула дверная пружина, Ребров, не оборачиваясь, вытряхнул на пол из одного почтового ящика ворох рекламок и бумажек. Если бы тогда в подъезд вошел не Хребтов, – он бы собрал бумажки и положил их обратно до следующего раза.

Но в дверь подъезда вошел Хребтов. Когда тот стал подниматься по лестнице, Ребров, не оборачиваясь и продолжая собирать с пола мелкие бумажки, попятился назад, так, что тому пришлось бочком, бочком, проходить, у самой стенки. Наконец тот прошел, встал лицом к лифту, нажал кнопку и стал ждать. Ребров, не выпуская из левой руки ворох бумажек, и даже специально шурша ими, вынул из кармана пистолет «ТТ» китайского производства, протянул руку к затылку стоявшего у лифта, и дважды выстрелил.

Когда Ребров на следующее утро позвонил первому из списка должников, то он только вежливо спросил:

– Когда я смогу получить деньги?

Эти деньги он получил в тот же день. С остальными тоже проблем больше не было.

– Ну, как тебе понравился Владимир Ильич? – спросил Левко, только чтобы прервать напряженное молчание. – Похож?

– Как два лаптя, – был ответ.

Левко не интересовал ни Ленин, ни его политика. Куда интереснее была его сестра. Он даже как-то ездил на чай к Фомину, только чтобы с ней познакомиться. Та была актрисой и звездой первой величины, и Левко было бы очень лестно заполучить ее в свою любовную коллекцию. Но скоро выяснилось, он не в ее вкусе, и она его быстренько отшила. Левко не сильно расстроился: он списал свою неудачу на чары Сергея Есенина, тоже пившего с ними за столом чай.

– Ладно, я поеду, – сказал Ребров, оторвавшись от телевизора. – Только теперь знай: если что – за мои деньги головой ответишь.

Левко только кивнул. Он не пошел провожать партнера до двери. Как только тот вышел, Левко позвонил секретарше:

– Сооруди-ка мне поужинать. С тортиком.

Левко никуда не торопился. Ему предстоял длинный вечер у мониторов. Он должен был дождаться, когда начнет закрываться на выходные дни нью-йоркская биржа – в полночь по московскому времени. Тогда он и сделает самые главные ставки в своей жизни.

За тот вечер на американских биржах русские рубли, а также все наши облигации и акции провалились еще ниже. Но ближе к полуночи наступило насыщение, и кто-то начал даже покупать по дешевке все русское, и цены медленно поползли вверх. Полдвенадцатого Левко не выдержал и стал покупать тоже. Но если американские спекулянты покупали осторожно и понемногу, потому что те ничего не знали, то Левко начал покупать смело и по-крупному. Потому что он знал все. Он впечатывал на свой монитор даже не миллионы, а – и впервые в своей жизни, – миллиарды долларов. Он путался в нулях и по несколько раз их пересчитывал.

Это были, разумеется, не его миллиарды, он их получил под залог своих вырученных в течение удачного дня миллионов. Это был кредит биржевой системы, с плечом один к ста. Теперь один рубль или доллар выигрыша, как у осторожных биржевиков, – для рисковых игроков, как Левко, означал выигрыш в сто раз больший: сто рублей или сто долларов. Левко так рисковал потому, что он был единственным в этот вечер человеком на финансовых рынках всего мира, кто знал будущее. Он знал, что случится в воскресенье.

17. Любовь в субботу утром

Я выехал в семь утра. Субботние дороги были забиты даже хуже, чем вчера, но теперь я был на «Харлее» и резал пробки, как хотел. Мне предстояло провести день с Ильичем, и я поймал себя на мысли, что сделаю это с радостью. Но эта радость смешивалась слегка с жалостью к этому доброму, не от мира сего человеку.

Как я и предполагал еще вчера, после речи в аэропорту Фомин начал жестко контролировать Ильича. Уже на встрече с московским пролетариатом, – рабочими завода «Серп и молот», – все микрофоны на трибуне по невыясненной причине не работали. Из-за изменений в графике мероприятий и пятничных пробок приехали мы туда не в обеденный перерыв, как планировали, а только к концу рабочего дня. Но рабочие его ждали, и громадный цех, где установили трибуну, был забит людьми до предела. Когда поднялись на трибуну, и выяснилось, что микрофоны отключены, Фомин заторопил Ильича:

– Начинайте, начинайте, рабочие ждут! У настоящего Ильича никогда не было микрофона. Вот вам это, держите.

– Что это?

– Рабочая кепка. Зажмите ее в кулак и размахивайте над головой. Так всегда делал настоящий Ильич.

Как только Ленин произнес первые слова, громадный гулкий цех вдруг сразу затих. Тысячи лиц, задрав головы из-за станков и машин, смотрели на трибуну.

– Товарищи! Рабочие! – начал Ленин, взмахнув кепкой. – Вас обманывают. Вас обрекли на жалкое, бедное существование. У вас отобрали счастье!

В этот миг Фомин, а за ним и члены политбюро на трибуне, зааплодировали. И сразу волнами, – от стоящих рядом и слышавших ленинские слова, до тех, которые стояли далеко и которые совсем не разбирали его слов, – прокатились громовые, с многократным эхом, аплодисменты. В точности, как в кинофильме «Ленин в восемнадцатом году».

– Но кто в этом виноват? Только вы сами! Вы должны бороться! – опять слова Ленина утонули в громе аплодисментов. – Но бороться с самими собой. Ваша беда в том, что вы не верите в Бога! Только в этом! Вы сами оттолкнули от себя эту радость. Вы блуждаете в темном лесу. Так выйдите, наконец, на свет Божий, откройте себя Богу. Я помогу вам, я выведу вас к нему, идите все за мной, я знаю путь в Царство божие…

Цех продолжал шуметь и аплодировать, никто ничего не слышал и не понимал, что говорил им вождь: они следили только за его кепкой в руке, как за палочкой дирижера. Я смотрел на членов политбюро и с трудом верил своим глазам: они тоже гремели в ладоши, как весь цех, и даже потрясали кулаками, каждый над своей головой. Встреча с рабочими проходила успешно. Конечно, Фомин благоразумно позаботился, чтобы микрофоны были отключены.

Субботним утром у коттеджного поселка вся дорога была забита автомашинами: в них, и в палатках у леска за обочиной, ночевали те, кто не мог расстаться с Лениным ни на один час. Еще привлекла мое внимание компания молодых людей обоего пола в желтых и оранжевых одеждах – кришнаиты, российские последователи индийского бога Кришны. Обритые наголо, они кружились в танцах, пели тихие гимны и мелодично звенели колокольчиками на руках и ногах. Они пели: «Хари Кришна, хари, хари. Хари Рама…»

Первым в коттедже я увидал Фомина.

– Где вас, Николай, носит! Сейчас выезжаем. Товарищ Ленин вчера сорвал себе на митинге голос. Погода слишком холодная. Словом – сегодня никаких для него выступлений!

– Куда едем?

– План перемещений Ленина – закрытая информация. Так вы меня поняли? Не давать Ильичу говорить ни слова с трибуны. У нас еще много митингов, но ему – ни слова! Нужно поберечь его горло до завтра. Завтра для нас – главный день. Мы с нетерпением ждем его завтрашней главной речи на стадионе.

Наверху скрипнула ступень деревянной лестницы: спускался Владимир Ильич под руку с сестрой Мэрилин. На Владимире Ильиче был, как и вчера, строгий темный костюм. Но Мэрилин была одета по-домашнему – в короткий облегающий халатик. Ленин поздоровался со мной даже не как со знакомым, а просто как с родным для него человеком. Безусловно, у Владимира Ильича была потрясающая харизма, он был настоящий волшебник. Я уже был готов за него и в огонь и в воду.

Когда все выходили из дверей, я шел последним и вдруг почувствовал прикосновение, – то была рука Мэрилин.

– Вы не можете задержаться на десять минуток? Мне очень нужно с вами поговорить.

Я невольно взглянул во двор, – все уже рассаживались по машинам. Но ее голая нежная рука уже колечком обвилась вокруг моей.

– Пожалуйста, Николай! Я доверяю только вам. Это о Сереже Есенине. Вы их всех потом догоните, я знаю, куда они поехали. Пожалуйста.

Я отвернулся от двери и послушно пошел за ней. Не отпуская мою руку, она повела меня вверх по лестнице, открыла на втором этаже дверь и потянула меня за собой. Это была ее спальня.

– Я вам сейчас кое-что покажу… А вы пока садитесь.

Садиться тут, кроме как на кровать, было негде, и я остался стоять.

– Мне девочки показали тот листок, который оставил перед смертью Сережа… Но это не его стихи!

Мэрилин рылась в тумбочке около кровати, спиной ко мне, а я молчал и только следил за ее пышными бедрами, обтянутые халатиком. Халатик был очень короток, и открывал мне весьма заманчивые места.

– Вот, читайте! Это его настоящие стихи, он их печатал в книжке.– Она протянула мне тонкую книжицу, с раскрытой пальцами странице.

Я прочитал четверостишье:

Я в сон ночной уйду, любя,

Лечу к Тебе, встречай меня.

– Теперь вы догадались? Первая строчка на листке кем-то придумана и подставлена. И стало звучать, как будто самоубийца написал: «Я ухожу из сентября». А на самом деле… Его убили, я знаю!

Я сразу вспомнил темное окно на фотографии, которую мне показывал Фомин. Подумал, что такой отблеск от фотовспышки в окне мог получиться только поздно вечером или ночью, а не утром, в девять, когда партийцы приходят на работу. А ведь то фото снимал сам Фомин. Значит, он соврал мне. И я сказал:

– Пожалуй, так.

– Господи! Теперь они и меня убьют. Защитите меня, Николай!

Я не успел слова сказать, чтобы успокоить ее или заверить, что обязательно защищу ее. Она вдруг бросилась ко мне, обняла, прижалась телом и стала целовать в губы.

Я не сопротивлялся. Она попятилась к кровати, потянула меня за собой и мы упали на мягкие подушки.

Мы занимались с ней любовью не пять минут, а полчаса. Меня хватило на четыре раза. Хватило бы и на большее, после передышки, но мне очень нужно было к Ленину.

Я встал и начал одеваться.

– Куда они поехали? – спросил я.

– В Мавзолей Ленина, на Красной площади. Ты знаешь, где это находится? – спросила она меня на полном серьезе. – Я ужасно боюсь покойников, поэтому не поехала. Ты рад, что я осталась?

18. Живой и мертвый

Я помчался на своем «Харлее» на Красную площадь. Никто за сто лет так не опаздывал в Мавзолей, где вечным сном спал Владимир Ильич Ленин, как я в это утро. Я бросил мотоцикл у Манежа, кинулся в Александровский сад и тут увидал хвост очереди в Мавзолей. Такой очереди в это место я не видал уже двадцать лет, с тех самых пор, как в Кремле спустили красный флаг с серпом и молотом, а подняли тот, который настоящие коммунисты зовут только «власовским». Очередь была толщиной в пятерых, заворачивала с Красной площади у Исторического музея и тянулась по всей аллее сада. Я побежал трусцой вдоль нее.

Не успевая разглядывать эти сотни лиц, я искал только голого йога Пурбу: его бы я не пропустил. Но йога нигде тут не оказалось. Так я добежал до Мавзолея – и не увидел никого из знакомых. Узнал только, и то по оранжевым одеждам, компанию кришнаитов. Их уже сторожил тут полицейский, – видно, они и тут пробовали кружиться и звенеть колокольчиками, да их быстро приструнили. Я побежал обратно, размышляя отчаянно, где их искать, и вдруг:

– Соколов, где вы там! – услыхал я раздраженный голос Фомина, во второй раз за это утро.

Тут стояли они все: и Ленин, и политбюро, и дружинники. Даже йог Пурба. Но йога я с трудом узнал даже сейчас, поэтому и пробежал мимо: он был в розовом женском пальто. Чтобы полицейские не вывели его из очереди, или даже не арестовали за неподобающее поведение в общественном месте, его убедили надеть пальто, любезно предложенное Мячевой. Но та была выше йога на две головы, ее пальто было ему до пят. Не были видны даже его голые ноги, а только блестящие узкие туфли.

Оба, Ленин и Пурба, мне радостно улыбались, и только члены политбюро неодобрительно поглядывали на меня. Но наша очередь уже подходила к Мавзолею, и как только началось ограждение из красного плюшевого каната, так все сразу посерьезнели и углубились в себя.

Я не был в Мавзолее Ленина с тех самых пор, как нас привела сюда пионервожатая во втором классе школы. Тут все осталось, как было, и даже вспомнилось далекое детское чувство, когда мы стали в гробовой тишине спускаться в священный склеп.

Внизу тоже ничего не изменилось. Только через столько-то лет мне показалось, что Ленин стал много моложе. Но, на самом деле, это я стал много старше. Невольно я взглянул на живого Ленина рядом со мной. Тот проходил мимо своего подлинника и оригинала с непроницаемым и спокойным лицом.

Вдруг рядом с ним мелькнуло что-то розовое и повисло на его локте. Неожиданно резкое в таком месте движение заставило заметивших это вздрогнуть. То был розовый рукав пальто Пурбы.

Я шел чуть сзади, но все видел и слышал. Пурба вдруг очень громко для этого места заговорил с живым Лениным на языке хинди и стал показывать ему свои ладони. Йог их поднимал к своему лицу: левую с прямыми пальцами, но правую с пальцами, согнутыми в фалангах, как в полукулаке. Владимир Ильич взглянул на эти ладони, и сразу перевел взгляд на стеклянный гроб. Я проследил его взгляд: живой Ленин смотрел на сложенные на груди руки мертвого Ленина, и лицо первого стало вытягиваться, в глазах мелькнул ужас. Я посмотрел туда же: левая ладонь мертвого была выпрямлена, но у правой пыльцы были согнуты в такой же полукулак.

Ленин с Пурбой так и застряли около стеклянного гроба. Из-за этого в медленной процессии вышла неприятная заминка. Но нашлась Мячева: толкнув меня, она протиснулась вперед, обеими руками обхватила щуплого йога, и как наседка крыльями, без слов, повлекла обоих мимо гроба.

Мы поднялись наверх. Все в задумчивости побрели вдоль стены Кремля. В древней кирпичной стене были вмурованы урны с прахом виднейших советских деятелей. Ленин шел медленно вдоль стены и читал все бронзовые таблички с именами. Он многих тут знал лично – вернее их маленьких клонов, с которыми дружил в детстве. Вдруг Ленин остановился у таблички с именем «Горький». Маленький клон этого пролетарского писателя был его лучшим другом на берегу Индийского океана, но умер так рано. Ленин склонил голову перед этим именем, и пошел дальше, не глядя больше на стену. Однако у могилы Иосифа Сталина он вновь остановился. Сталин когда-то лежал в Мавзолее рядом с Лениным, в отдельном хрустальном гробу, но после очередного политческого ухаба был вынесен из Мавзолея, как недостойный высокого соседства, и захоронен здесь в земле. Ленин внимательно рассмотрел каменное лицо на памятнике Сталина – ведь это он сменил когда-то настоящего Ленина у руля большевистского государства и загубил потом в лагерях Гулага миллионы невинных. Больше Ленин уже нигде не останавливался и шел дальше со склоненной головой.

Когда мы отошли от Кремлевской стены, я почувствовал, что в нашей группе что-то резко изменилось. Когда пересекли площадь и подошли к Лобному месту, на котором в древности рубили головы и зачитывали указы царей, Фомин, Ленин, и все политбюро, собрались тут тесной кучкой и начали что-то горячо обсуждать. Я стоял чуть поодаль, вместе с Пурбой, но видел обеспокоенное лицо Ильича, и как он потом замахал руками.

– Что случилось? – спросил я Пурбу по-английски и даже взял его за руку.

– Страшно, страшно! – по-английски Пурба говорил вполне сносно, потому что в Индии это тоже был государственный язык.

– Что страшно?

Пурба поднял к моему лицу свои ладони, левую распрямил, а правую согнул в пальцах.

– Это очень плохой знак! Ты видел руки у мертвого?

– Кому знак? Кому, плохой?

– Всем, кто его видит. Этот мертвый человек был йогом. Он подал вам знак. Он предупреждает.

– Не был этот Ленин йогом!

– Был, был, я знаю. Если йог в момент своей смерти складывает так ладони, он подает знак. Йог в последний миг своей жизни знает все. Он видит будущее. Его уже встречает бог Кришна, и он подает знак своим близким…

– Знак о чем?

– О большом несчастье. О горе. В тот последний миг великий йог знает все и обо всех. Но сказать уже не может, только показать вот так, – и Пурба опять сложил свои ладони, как мертвый Ленин. – Йог любит своих близких, он предупреждает их.

– Что делать тем, кто видит знак?

– Отвернуться. Потом предать тело огню. И действовать очень быстро, – вы все в опасности! Когда умер тот Ленин?

– Сто лет назад.

– И с тех пор он так лежит? И мимо него течет ваш народ? Господи, великий Кришна, как же вы еще живы! Вы великая страна, великий народ!

Я оглянулся на Лобное место, – собравшиеся там наши партийцы понуро потянулись через площадь. Мы с Пуробой догнали их.

– Мы все едем обратно, – сказал мне резко Фомин. – Не отставайте больше. График опять изменился.

– Что стряслось? – я хотел услыхать его интерпретацию произошедшего события.

– Ничего особенного. Обыкновенное мракобесье. Владимир Ильич чего-то испугался. На него плохо подействовал Мавзолей. Ему надо немного отдохнуть. Завтра, не забывайте, – у нас стадион.

Обратно в коттедж ехали порознь. Но я на мотоцикле гнал быстрее и в пробках не стоял, поэтому приехал много раньше.

Первых, кого я увидал в коттедже, были Мэрилин и Джеймс Форд. Я увидал их на лестнице. Они спускались с нее, обнявшись, и Форд свободной рукой заправлял рубашку в брюки. Завидев меня у двери, они беззаботно и одинаково шаловливо мне улыбнулись, а Мэрилин даже подняла голую руку и помахала мне, приветствуя.

– Привет, – сказала она, спустившись вниз. – Как прошла встреча живого с мертвым?

– Успешно, – сказал я с мрачным лицом. – Наладился даже контакт.

– Ты очень рано вернулся. А почему один. Ты не заболел? – она перешла с русского на более понятный Форду английский язык, в котором «ты» и «вы» неразличимы.

Я не ответил. Меня раздражало, что они при мне и не подумали даже выпустить друг друга из объятий.

– У тебя очень плохое настроение, а утром был такой веселый. Ты не хочешь к нам присоединиться?

– Третьим?

– Можно и третьим, – сказала Мэрилин и хихикнула.

Это было последней каплей. Мне было уже плевать на эту девку, меня оскорбляло другое. Этот Джеймс взял, пока я отъзжал, мое, – что бы оно ни было, и чего бы ни стоило. И теперь еще нагло улыбался. Этого стерпеть я не мог. Я шагнул к Форду и крепко сжал ему локоть, потом сказал:

– Пардон, Джеймс Бонд…

Тот резко стряхнул мою руку и ледяным голосом ответил:

– Я Джеймс Форд. Форд – моя фамилия.

– Какая разница, если вы играете в агента 007? Так вот, Джеймс Бонд, мы не братья Кеннеди, чтобы нам делить одну Мэрилин Монро. – Как американский дипломат, он должен был понять, каких братьев я имел в виду. – Yes, sir, that’s my baby! – добавил я по-английски, полушутливо – полусерьезно. Это были слова из американской песенной классики тех времен, когда блистала настоящая Мэрилин Монро, и каждый взрослый американец знал их. Означало примерно: Да, сэр, это моя девочка. Но Форд ответил мне словами из другого куплета той же песни:

– No sir, that’s my baby now! – это звучало уже иначе: Нет, сэр, теперь это моя девочка.

После этого я как-то смешался и поглядел на Мэрилин. Она с испуганной, и, одновременно, обворожительной улыбкой перебегала с одного лица на другое, ничем не выдавая своего окончательного выбора. Поэтому непроизвольно я снова очень вежливо взял Форда под локоть.

– Get off me, or I’ll beat shit out of you! – неожиданно грубо сказал мне тот.

Форд сказал мне плохие слова, по смыслу они означали: отвали или я вышибу из тебя все дерьмо. Меня это не устраивало. Но говорить еще какие-нибудь слова, да еще по-английски, – тоже. Я очень обиделся и схватил его по-русски за грудки, вернее, за ворот рубашки, и она затрещала у него на шее. Схватил я его только от обиды, бить я его не хотел, тем более, что так не начинают серьезную драку. Но американец не знал русских манер, ему было отвратительно любое чужое прикосновение в этой стране. Я почувствовал короткий удар в живот, – мой многострадальный, еще не совсем отошедший за три дня, живот, – и сразу в челюсть. То была «двойка», тоже любимая мной когда-то в молодости и часто практикуемая.

Этот двухметровый Джеймс был настоящий Бонд: я перевернулся от его удара, почти оторвался от земли, и рухнул ко входной двери. О’кей, это был классный нокдаун. Но вместо рефери, отсчитывающего секунды всей пятерней, ко мне с визгом бросилась Мэрилин.

– Коленька, милый, за что он тебя! – визгнула она по-русски. – Тебе очень больно?

Я встал на ноги без ее помощи. Считал секунды тоже самостоятельно: их было только семь. Поэтому наш первый раунд, раз уж он начался, мог теперь, по всем правилам бокса, продолжаться дальше. Теперь до нокаута.

Я плюнул розовым на ковер и встал в боксерскую стойку. Взглянув на меня, Форд сначала ухмыльнулся, а потом даже громко хохотнул. Я сказал по-английски, и опять вместо рефери на ринге, – «box», и сделал нетвердый шаг вперед.

Но сил у меня хватило только повиснуть у него на плечах в тесном клинче. И в самое ухо я услыхал, пополам со смехом, – брейк, брейк, – теперь Форд играл в рефери.

Я резко откинулся от него, не желая получить вдогонку что-нибудь тяжелое. И правильно сделал, его кулак только скользнул по моему лицу, тому захотелось поскорее закончить со мной. Но этим он выдал очень важное: он и не подумал защищать свое лицо, он не ставил меня после нокдауна – ни в грош, ни в цент.

Я не стал его разочаровывать. Удерживая его левым «джебом» на расстоянии, я попятился назад, но как бы еще и угрожая правой по корпусу. На это он и купился, и подставился. Это бы настоящий «панч». К сожалению, он получился у меня в его правый висок, – что весьма для него опасно. Но зато по всем правилам профессионального спорта.

Джеймс резко дернул от удара головой, глаза у него сверкнули и сразу потухли. Двухметровый, тяжеленный и очень красивый, он рухнул под лестницу и замер. Мэрилин с криком «Джеймс» бросилась теперь к нему, потом, как разъяренная кошка обернулась ко мне и закричала по-русски:

– Ты убил его, ты убил моего Джеймса!

Я и сам сначала испугался, – черт его знает, может, и правда убил?

Но нет, не убил, все оказалось хорошо, просто научил хорошим манерам. Когда тот зашевелился, Мэрилин забыла обо мне, и всю свою ласку и нежность вылила на него. Мне стало противно, я пошел к двери, вон из этого дома и на крыльце встретил Ленина с Пурбой.

Ленин выглядел уставшим, и он только кивнул мне. Но у Пурбы, когда он увидал меня, глаза вдруг расширились в испуге.

– Что с тобой случилось? – воскликнул Пурба.

Он протянул руку к моему лицу и легко дотронулся. Я скривился от боли – похоже, у меня на лице был большой синяк.

– Этого у тебя раньше не было! Я ведь тебя предупреждал у Мавзолея – всем вам будет несчастье!

19. Накануне

Вечером Ребров сидел у телевизора и смотрел новости. На всех каналах были похожие картинки: на улицах и площадях толпы возбужденных людей, на трибунах коммунисты, и крупным планом – Ленин, Ленин, Ленин…

Он пощелкал кнопкой пульта, но от прочей цветастой дребедени его только замутило. Голова его была занята совсем другим. Наконец, он выключил телевизор, достал телефонную трубку и набрал по бумажке номер. Через несколько секунд абонент ответил, но Ребров не издал ни звука, он только слушал. В голосе из телефонной трубки появились уже раздраженные нотки:

– Да не сопите вы! Кто это?

– Твоя смерть, Коля, – медленно сказал Ребров. Его собеседником был Николай Соколов, частый сыщик, нанятый Фоминым.

Возникла пауза, замолчали оба. Следующие слова сказал Соколов:

– Что же ты мне скажешь, если ты смерть?

– Ты хотел со мной встретиться.

– Разве ты, Ребров, уже на том свете?

– Шутить ты скоро перестанешь.

– Ты мне звонишь поболтать или по делу?

– Ты хотел свидеться – что ж, годится. Свидимся. Только предупреждаю, после этого не живут. И еще, запомни, – на кулачках я больше не дерусь.

Ребров нажал на своем телефоне красную кнопку и бросил трубку на журнальный столик. Он снова включил телевизор, пощелкал нервно пультом, не останавливаясь ни на одном канале, и снова выключил. Затем привстал и вынул из ящика стола наплечную кобуру с пистолетом. Это был «ТТ» китайского производства, его служебный по охранному ведомству, зарегистрированный как полагается.

Ему нравился «ТТ». Это был пистолет войны, пистолет Победы. Тяжелый, с длинным стволом, надежный и даже родной. Еще в детстве он вырезал такие из доски, прожигал прокаленным гвоздем в стволе дырку, прилаживал боек на резинке, и стрелял потом из него горохом. И каждый раз это был именно «ТТ», – он всегда копировал его с картинки из старого журнала.

Ребров помял пальцами добротную кожу кобуры, вынул пистолет, отщелкнул и проверил обойму. Потом с любовью в пальцах погладил вороной, с синевой, масляно-матовый ствол.

Кобуру с пистолетом он не убрал обратно, а положил на столик рядом с телефоном. Затем встал и подошел к бревенчатой стене своего особняка. В углу стены, где сходились «в лапу» вековые елки, он ударил по стене тыльной стороной ладони. Сруб этого особняка Ребров рубил своими руками, и о тайнике знал только он.

Толстая елка раздвоилась, слегка отошла, и Ребров засунул в щель руку. Достал он оттуда небольшой, но тяжелый сверток в полиэтиленовом пакете. Он вернулся к своему креслу, сел, но прежде, чем развернуть сверток, натянул на руки тонкие медицинские перчатки.

Из двух полиэтиленовых оберток и промасленного платка он вынул пистолет. Это был еще один «ТТ», тоже китайского производства, внешне не отличимый от того, который лежал в кобуре на столике. Но на втором был аккуратно и глубоко спилен его серийный номер.

Следующие пятнадцать минут он медленно и методично протирал платком второй пистолет, убирая на нем все следы от прикосновения своих пальцев. Он делал это не в первый раз, он это умел, и делал с удовольствием.

Ребров вообще любил оружие. Он любил держать в руках хороший нож, играть им, ощущая пальцами гладкий холодок. Любил щелкать ножом с выкидным лезвием, оттачивая до автоматизма движения своих пальцев. У него была целая коллекция этих опасных игрушек, денег на них он никогда не жалел.

Но Ребров умел убивать людей не только оружием. Как-то раз он увидал по видео в одном американском боевике, как главный герой лихо ломал у злодеев шейные позвонки. Щелк – и голова того безвольно повисала, а тело даже не дергалось в последних конвульсиях. Ребров, как взрослый человек, конечно, понимал, что это только «кино» и «фуфель». В жизни, или перед смертью, все могло быть по-другому. И все-таки он много раз крутил эти сценки туда и обратно на своем ленточном «видаке». Уж очень это ему нравилось. Возможно, самым правдоподобным в этих сценах был глухой костный щелчок шейного позвонка, и это больше всего завораживало Реброва. Идея не оставляла его, как профессионала, и он решил овладеть новым приемом.

Он благоразумно решил, что лучше всего, и безопаснее, научиться приему сначала на мертвых. Он купил целый ящик бутылок дорогой водки, докатил его на тележке из супермаркета до своего «Мерседеса» и поехал в одну присмотренную им больницу. Больница была старая, ее морг был на отшибе и никем снаружи не охранялся. Ребров без труда вошел в его приятную после летней жары прохладу. Карманы его были оттопырены несколькими бутылками.

Дежурный прозектор оказался именно тем человеком, на которого и рассчитывал Ребров. Средних лет, с безразличным одутловатым лицом, с потухшим взором. Он долго не мог понять, что хочет здесь этот чисто одетый господин. Но когда появились из его кармана, одна за другой, бутылки водки, он стал догадливее.

– Я артист, мне для кино это нужно – сказал напоследок Ребров, и этим развеял последние сомнения прозектора.

Сошлись на четырех бутылках за шейку. Но водка – вперед. Реброву пришлось притащить из машины весь пластиковый ящик.

– Но чтобы только ни кровинки! – сказал прозектор, открывая бутылку. – Я сам тебе покажу, – каких. И быстро! Одевай перчатки.

Ребров перчатки не взял: учиться надо было как можно ближе к жизни.

Прозектор повел мутным взглядом по столам с укрытыми телами, выбрал и откинул простыню с лица женщины.

Ребров раньше думал, что это просто. Он начал ломать шею женщины сначала спереди, отгибая назад, как видел в кино, но шея только гнулась.

– Боком легче, делай винтом, – подсказал прозектор.

Ребров вывернул тонкую синюю шею винтом и услыхал костный щелчок.

– Сообразил? Давай теперь этого. И живей.

Следующим был здоровенный мужчина. Ребров сделал своими руками то же самое. Шея была толще, силы потребовалось больше, но в тишине морга отчетливо, и даже громко, щелкнуло.

– Со спины теперь можно? – не очень уверенно спросил Ребров.

– Ишь, ты, артист! Кантовать их для тебя еще! Тогда только двух.

Когда прозектор переворачивал следующего на спину, Ребров почувствовал легкую тошноту, но не отвернулся.

Когда Ребров повернул со спины шею третьего, его пальцы уже сами знали, что делать. Позвонки трупа поворачивались под его пальцами, как шарниры у игрушки, но в каких-то местах они мягко сопротивлялись. В одном таком месте он еще чуток отвернул шею и надавил. Третий щелк. Четвертый щелк он услыхал в тишине морга через секунду, как только положил пальцы на последний затылок. Все оказалось просто, но совсем иначе, чем он думал. Трудно только в учении, зато легко будет потом в бою.

Пистолет без номера Ребров аккуратно завернул в новый полиэтиленовый мешок и вложил в свою борсетку. Борсетку он брал с собой очень редко – носить в ней было ему нечего. Все нужное всегда умещалось в карманах и в кобуре подмышкой. Но рано утром он собирался взять эту борсетку с пистолетом на стадион.

Фомин в этот вечер расстался с Лениным очень рано, за окном еще было светло. Посоветовав тому лечь и заснуть сегодня пораньше, он ушел к себе. Одевая чистую рубашку, он озабоченно поглядывал на часы. Ему предстояли в этот вечер две короткие, но важные встречи, и обе в разных концах Москвы. Поэтому он с раздражением вынул затрезвонившую в его кармане трубку телефона. Это был Соколов, частный сыщик.

– Только очень коротко, Соколов, – сказал он в трубку, не скрывая своего раздражения. – Я очень тороплюсь.

– Хорошо, очень коротко. Первое: Сергей Есенин был преднамеренно убит. Его засунули в петлю. Продолжать, вам это интересно?

– Что вам об этом известно?

– Немного. Но его убийца среди ваших людей.

– Знаете кто?

– Пока нет.

– Что еще?

– И второе: Ильич должен завтра выступать на стадионе только в бронежилете.

– Это невозможно. Мы не можем выставить Ленина трусом перед всем народом. Нет и нет.

– Вы мне платите за анализ, как вы выразились, опасных ситуаций. Эта ситуация налицо.

– Фантазии. У вас есть факты?

– Фактов нет.

– Я тороплюсь, Соколов. Обсудим это завтра.

Фомин ткнул пальцем в красную кнопку телефона с еще большим раздражением. Ему не нравился Соколов: он знал о нем много больше, чем дал понять тому в первую встречу. Но эта работа должна быть выполнена, несмотря ни на что. Но завтра к вечеру, или, самое позднее, в понедельник утром он должен с ним расстаться. И не подпускать его больше к партийным делам ни на шаг. Еще бы лучше было, если он навсегда исчез. Он бы уже и исчез, он сделал свое дело, но ему сказочно повезло. Этот Соколов вытащил счастливый билет, буквально один из сотни. И остался с этим билетом жив. Но оставлять ли его живым надолго?

Фомин уже сел в автомашину, они тронулись, и снова заверещал в его кармане телефон. Он взглянул на экран трубки, увидал знакомый номер звонившего, и ему захотелось выкинуть телефон в окно. Но он заставил себя ответить на звонок, и даже изобразить голосом радость:

– Господин Левко, приветствую вас!

Банкир Левко спонсировал партийные дела Фомина. Без его миллионов у Фомина не было бы денег даже, чтобы слетать в Индию, поглядеть на клона Владимира Ильича. А теперь, благодаря его спонсорской помощи, у партии имелся теперь даже коттедж, куда не стыдно было поселить Владимира Ильича. А каких денег стоило арендовать на один только завтрашний день стадион на сто тысяч бесплатных мест! К сожалению, без миллионов зеленых никакой политики не получалось. Но Фомин брал эти грязные банкирские деньги с достоинством и даже с презрением: он знал, сто лет назад настоящий Ленин поступал точно так же. Тот делал даже хуже – его люди грабили банки и поезда, чтобы добыть деньги на революцию. Отличие было только в том, что в ленинские времена те банкиры были бескорыстные мечтатели, а этот Левко – тертый жох, заинтересованный только набить потуже свой карман.

– Ну, как наши делишки? – голос у Левко был веселый, в трубке слышалась тихая оперная музыка.

– Замечательно. Вы, конечно, следите за телевизионными новостями?

– Краем глаза.

– Жалко, я вас не познакомил с Владимиром Ильичом. Вы, может, подъедите сюда вечерком?

– Не поздно ли знакомиться? – и Левко коротко хохотнул. – Нет уж, спасибо, я не люблю клонов, – от них как-то жутко.

– Вы удовлетворены с финансовой стороны?

– Получилось неплохо. Но игра еще не закончена. Надеюсь, нечего не меняется?

– Нет.

– Вы дома?

– Дома. И пораньше лягу спать.

– Ну, что ж, удачи вам. И спокойной ночи.

Фомин с облегчением закрыл крышку телефона, потом подумал и отключил его вовсе. Фомин презирал этого Левко. Презирал, как и всех этих нуворишей, затесавшихся в списки скороспелых миллиардеров. Он был совершенно уверен, что из их миллиардов они не заработали честно ни рубля. А только, как наперсточники, переложили из кармана в карман, подтасовали бумажки, и облапошили бестолковую «оккупационную» власть, не сумевшую и законов-то сначала придумать перед своей «прихватизацией». Таким же был и Левко, только мельче и вороватее. С ним вообще Фомину не стоило считаться. Жадность этого фраера сама загубит – а вовсе не Фомин. Совесть у Фомина всегда была чиста. И о своих действиях со следующего понедельника он не намерен никого ни оповещать, ни отчитываться. Беспокойство вызывал только начальник безопасности этого банка, Ребров.

Фомин уже имел дело с этим Ребровым. С трудом терпел его, но встречался и договаривался. Но как тот поведет себя послезавтра, было не ясно. И это беспокоило Фомина. Придется усилить охрану из дружинников, или даже нанять профессионалов. Опять же и Соколов этот может быть полезен, у него уже были неприятности с этими бандитами. Ладно, завтра все прояснится.

Цель, которую поставил себе Фомин еще двадцать лет назад, была почти достигнута. Он был от нее на один только шаг, рукой подать. Именно его партия, партия истинных ленинцев, победит на выборах. Теперь это было несомненно, признавали это за свершившийся факт даже вражеские голоса по телеканалам. Одни из этих «врагов» называли происходящее в его удивительной стране, вспышкой ностальгии, другие – припадком тоски по имперскому прошлому, третьи – полузабытой нуждой в твердой руке. Но все сходились, действительно, в одном: на волне забытого в этой стране энтузиазма, с живым Лениным-суперзвездой во главе, победят на выборах, несомненно, коммунисты. И только те, что эту суперзвезду приватизировали.

Фомин вспомнил дождливый октябрь 1993 года. Он в первых рядах, с тысячами товарищей, с красными флагами и гордо поднятыми головами. Они идут по Садовому кольцу столицы, заполняя всю эту широченную магистраль. Народный гнев, наконец-то, выплеснулся и, нарастая горной лавиной, вот-вот должен был снести «оккупационную» власть.

Наперерез народным массам, шедшим к городской мэрии, где первыми должны были ответить за предательство продажные чиновники, вдруг встала со щитами шеренга ОМОНовцев. Этих мальчишек, еще не нюхавших народного гнева, разъяренные люди мигом смяли. Их били на земле ногами, отбирали у них каски, щиты, бронежилеты. Но оставляли за собой на асфальте живыми.

Через квартал, на следующей площади власти попытались остановить революционный порыв народа грузовиками, поставленными поперек их победному шествию. За грузовиками стояла новая шеренга ОМОНовцев и солдат-срочников. Фомин в числе первых бросился вперед, на грузовик, вышвырнул на асфальт водителя, и тот попал в руки товарищей. Фомин сел за руль – он водил самосвалы еще в стройотряде. Ключ был в замке зажигания, и он завел мотор ЗИЛа.

Фомин направил грузовик на шеренгу ОМОНовцев со щитами, и те расступились перед ним. Он сразу тормознул и резко дал задний ход, чтобы те не вздумали с ним шутить сзади. И тогда он увидал впереди грузовика, чуть слева от себя, офицерика. Щупленького, как цыпленок, лейтенанта. Тот стоял, совершенно безоружный и махал ему руками. Фомин, снова врубил первую скорость, вывернул руль левее и нажал на газ.

Он видел, как подбросило бампером щуплого лейтенанта на капот его грузовика, как потом тот перекувырнулся к стеклу, и с глухим стуком головы о дверь сполз вниз, под заднее колесо. Фомин потом так и не вытер его кровь с пыльного железа: без крови в истории ничего не делалось.

В те незабываемые октябрьские дни 1993-го в его руках побывал и «калашников». Но об этих эпизодах Фомин вспоминал редко: он стрелял, и кто-то далеко от него падал, но он не видел их лиц, и поэтому не считал это личным.

Еще он стоял с товарищами во внутреннем оцеплении Белого дома, где оставались на своих местах члены Государственной Думы, не позволяя проникнуть в него солдатам и ОМОНу. В короткие минуты передышки он включал свой транзисторный приемник и слушал, что говорили Би-би-си и прочие вражеские голоса об их новой октябрьской революции. Так он услыхал интервью, который давал по телефону из своего дома корреспонденту Би-би-си, генеральный секретарь компартии. Той самой, которая считалась многими законной преемницей компартии Советского Союза.

Молодого Фомина чуть не вытошнило. На прямой вопрос «Почему вы дома?» тот, выгораживая себя и свою партию, понес что-то про парламентаризм, законность, неприятие уличных методов борьбы. У этого генсека, наверное, были на то веские причины, но Фомин, по молодости, их не понимал. Фомин буквально плюнул в темноте на асфальт, он тогда твердо решил, что если ему не по пути, то это, в первую очередь, с ними. И он должен создать новую компартию, настоящую.

Въехав в Москву с кольцевой дороги, и проезжая мимо первой станции метро, Фомин остановил машину.

– Через три часа дожидайся меня здесь, – сказал он шоферу.

Фомин вошел в метро и спустился под землю. Ему не нужны были свидетели его важных вечерних визитов. Он должен был сегодня встретиться с человеком, чье имя, отчество и партийную кличку наша страна помнила не хуже, чем у Владимира Ильича Ленина. После этого он поедет в другое место и увидит того человека, который должен сделать завтрашнюю работу.

20. Воскресенье

Когда утром я увидал Владимира Ильича, он был очень бледен, глаза у него были с красными прожилками, как у невыспавшегося человека, и они сильно блестели. Мы сидели в холле коттеджа одни. Фомин уехал очень рано организовывать митинг на стадионе, Мэрилин была еще в кровати, йог Пурба стоял в своей комнате на голове.

– Вы верите в Бога? – неожиданно спросил меня Владимир Ильич.

Я замялся: я верил в Бога, но совсем иначе, и в церковь не ходил.

– Я не хожу в церковь, – сказал я, не глядя в его блестящие глаза.

– И правильно делаете, батенька. Вам нечего там делать. Я сам туда не хожу.

Я с недоумением посмотрел на него: я слыхал от Фомина совсем другое. Тот заметил мое удивление.

– Я действительно не хожу в церковь, я живу в ней. Чувствуете, как говорится, разницу? Я не выхожу из храма. Никогда. Вы думаете, я сейчас с вами разговариваю? Что вы! Я разговариваю с Богом!

Я понимающе кивнул. Я понимал, что как индусский священнослужитель, он верил, что в каждом живом существе живет Бог, или искра божия. И эти искорки никогда не гаснут, а только меняются друг с дружкой местами, а если и вылетают из тела, то только чтобы сразу присесть в новом, родившемся в этот миг тельце.

– Вы верите, что и во мне Бог? – спросил я, начиная обострять разговор. – Сомневаюсь. Я убивал людей.

– Вы не могли их убить. Человек не может убить, и никто не может убить.

Я только усмехнулся: я знал про все это, я про это читал. И не верил.

– Вы не верите?

– Нет.

– И вы не верите, что в вас Бог?

– Не очень, Владимир Ильич.

– А где он тогда? На небе?

– Это трудный вопрос.

– Это легкий вопрос. Бог в душе каждого.

– Когда я убивал, – и тогда во мне был Бог?

– Разумеется.

– Это Бог во мне убивал, не я?

– Вместе. Вы и Бог.

– Зачем?

– Потому, – и я это говорил, – что вы не можете никого убить. Это только игра.

– Хорошенькая игра…

– Это веселая игра. Всякая жизнь – лишь большая шутка. Но что самое удивительное, и чем нужно безмерно гордиться, – Бог выбрал каждого из нас в отдельности – по-штучно! То бишь, он знает каждого! Лично!

– Владимир Ильич, а зачем это Богу?

– Я и сам не могу этого понять… – сказал задумчиво Ленин и почесал себе затылок.

Наверху, на лестнице, послышались шаги, и мы подняли головы, – спускалась Мэрилин. Она спускалась с лестницы, как королева бала. Грациозно, обворожительно и властно, одновременно. На ней было сегодня то самое, знаменитое на весь мир платье «гофре», в котором была одета настоящая Мэрилин Монро, когда много лет назад ее снимали операторы и фотографы для кадра в фильме. У входа в отель, снизу от ее туфелек, из решетки вентиляции, дул сильный теплый ветер. Ее платье колыхалось, рискуя улететь на голову, и Мэрилин кокетливо его усмиряла. Фотографы и режиссеры кричали ей: «Еще, Мэри, еще!», и она не переступала решетку, а только божественным движением своих рук и с игривой улыбкой на прелестных губах, опускала непокорное платье с боков, но от этого спереди оно задиралось еще выше, открывая объективам самое интересное.

Спускаясь с лестницы, Мэрилин придерживала свое платье точно так же, и на ее губах сияла та же прелестная улыбка. Мэрилин села в кресло рядом с нами, и с интересом каждого рассмотрела.

– Какие вы скучные! – не выдержала она нашего молчания.

– Мы не скучные, мы разговариваем о Боге, – сказал Владимир Ильич.

– Все равно, скучные. Рассказать вам лучше, Коля, про нашу Индию? – спросила она меня, оживившись, и сразу повернулась к Владимиру Ильичу. – Ах, Ленин, милый, когда мы туда снова вернемся? – я не могу тут больше!

– Боюсь, детка дорогая, ты вернешься туда одна, – сказал Владимир Ильич и понурил голову.

– Не говори глупости! Что тебе тут делать! Ты никому здесь не нужен. Я же это чувствую!

– Действительно, детка, расскажи нам лучше про Индию.

– Ах, как хорошо в нашей Индии! Всегда весело, всегда зелено, всегда тепло! А какие у нас люди! Скромные, деликатные, душевные, верующие…

– Вот-вот, верующие! – вдруг оживился Ленин. – Вы представляете, Николай, почти полтора миллиарда, и все, до единого, – верующие. И какие верующие! Только дым идет! А почему у вас в стране никто и ни во что не верит?

Я подумал и пожал молча плечами. Ленин продолжил, и как бы отсчитывая, стал загибать пальцы:

– … В Бога вы не верите почти сто лет. В черта тоже. В коммунизм и его светлое будущее никогда у вас умные люди не верили. В социализм подавно, – сколько анекдотов про него насочиняли. Теперь капитализм у вас, и снова не по нраву, – кислый он у вас какой-то, называть его даже так стесняетесь. Что же вам нужно?

– Может, климат у нас такой? – сказал я не очень уверенно.

– Может, и климат. Надо подумать, – ответил Ильич.

– У нас еще водка есть, – добавил я, уже увереннее.

– Да, это помогает, когда веры нет, – сказал задумчиво Ильич.

– И друг друга мы ни в грош не ставим, – пожаловался я Ильичу на свой народ.

– Это заметно.

– Но мы же в Ленина верили, ну, конечно, в Ленина! – вспомнил я и невольно воскликнул.– Вы его вчера сами видели!

– Болеете вы, голубчики, болеете. И давненько.

– Как лечиться, доктор, подскажите? – спросил я с улыбкой.

– Время, только время, – одно для вас лекарство. Сто лет болели, – три поколения мучались. Теперь три поколения выздоравливать будете. Иначе никак, – душа у вас отморожена. Открыться надо, Богу открыться. И поплакать, поплакать, это помогает. Не надо стесняться никого, а плакать, плакать, плакать…

– Мы, за вашими разговорами, не опоздаем? – спросила Мэрилин, встрепенувшись. – Я ведь платье помну, пока рассиживаюсь тут с вами.

Я взглянул на часы. Фомин поручил мне привезти всех в Лужники к двум часам. Сначала на стадионе, для «разогрева», должен был начаться концерт: певцы и артисты, – все наши звезды первой величины. Потом выступят две зарубежных рок-группы, для привлечения молодежного контингента. И только после этого на трибуну взойдет Владимир Ильич. Решено было, для большего эффекта и безопасности, привезти индийских товарищей как можно позже.

Время еще оставалось, но можно было потихоньку собираться. Я оторвал взгляд от своих часов, поднял голову, – и вздрогнул от неожиданности. Рядом стоял и смотрел на меня йог Пурба. Голая смуглая его кожа как будто светилась в сумерках холла. На его бедрах была туго намотана свежая повязка, пронзительного красного цвета.

– Доброе утречко, – сказал я.

– G’morning, – ответил Пурба и улыбнулся мне загадочной улыбкой.

– Вы хорошо спали сегодня? – Я так и не смог за три дня привыкнуть к виду голого йога.

– Я не спал. Я разговаривал с Брахмой.

– Что он вам сказал?

– Он сказал, что встретит меня. Мне не нужно ни о чем беспокоиться.

В этот момент Ленин что-то спросил у Пурбы на языке хинди, йог повернулся к нему и они тихо, но быстро и озабоченно, заговорили, сразу забыв про меня. По глазам, я понял, что Мэрилин не понимает ни слова: она училась только в англоязычных школах.

– Ах, опять вы о своей философии! – воскликнула Мэрилин, – Поглядите, какое сегодня солнце! Как у нас в Индии! Ну, когда же мы, наконец, поедем на этот ваш праздник на стадионе?

Когда мы вышли один за другим на крыльцо, внизу нас ожидал партийный «БМВ» с открытыми дверцами. Позади него стояла «Газель», набитая до отказа дружинниками. Третьей машиной у коттеджа был «Мерседес» с темными стеклами. Он стоял, развернувшись прозрачным лобовым стеклом к крыльцу, и я рассмотрел, кто сидел в нем. Там сидели только двое: за рулем «боров», справа от него – еще один из службы безопасности. Реброва в машине не было.

Я отошел к своему «Харлею» и откатил его с проезжей части в сторону, ближе к коттеджу. Потом открыл кожаный кофр над задним колесом и достал из него сверток в полиэтиленовом пакете. Это был короткий черный бронежилет полицейского образца. От очереди из «калашникова» он бы Ильича не защитил, но от дальней снайперской пули – вполне. Я зажал пакет подмышкой и пошел к машине.

– Можно я сяду спереди? – спросил меня Пурба, когда я подошел к машине. – Здесь так интересно, и я вчера тут сидел.

Я пожал плечами: широкое лобовое стекло у «БМВ» могли на стадионе запросто рассыпать вдребезги бутылкой. Ленина любили далеко не все, верили в него тоже, а не то его памятники не пачкали бы краской и не взрывали. Впереди следовало сидеть мне, но огорчать йога в это утро не хотелось. Я пропустил в заднюю дверь «БМВ» сначала Владимира Ильича, за ним впорхнула и начала расправлять свою пышную юбку Мэрилин, я сел рядом с ней и захлопнул дверь.

Сразу за шлагбаумом пункта охраны нас поприветствовала короткой сиреной полицейская «Альфа Ромео». Вторая стоявшая здесь машина ГИБДД, включила в этот момент широкую, во всю крышу, мигалку, и обе они, заждавшись нас, резво понеслись по дороге вперед.

Мы ехали очень скоро, воскресные дороги были еще пусты. Светило яркое солнце, бабье лето задержалось в столице. Разговаривать не хотелось, все глядели в окна, на желтую листву на фоне ярко синего неба с мелкими кудрявыми облаками.

Вдруг я почувствовал прикосновение чуть выше колена, взглянул, – это была рука Мэрилин. Я перевел взгляд на ее лицо, полагая, что она так привлекает мое внимание. Но та глядела только вперед, не поворачивая ко мне головы, и только легкая улыбка играла на ее губах. Затем я почувствовал, как ее рука скользнула выше, чуть задержалась между моих ног, и сразу ее пальцы быстрым и умелым движением сдернули вниз застежку «молния» на моих джинсах. В салоне автомобиля раздалось громкое и жуткое «зипп». Я покраснел и повернул голову к Ленину, – тот смотрел в противоположное окно. Пышная юбка Мэрилин взбилась в машине еще выше, и тот не увидал бы ее руку, даже если бы обернулся на этот странный звук.

Я отвел и потупил глаза. Тонкая рука была уже в моей ширинке, и начинала нежно и умело массировать мои гениталии. Я шумно вздохнул: выхода для себя в этой ситуации я не видел. Через несколько секунд никакого выхода мне уже не требовалось: я начал отдаваться. Я откинулся на спинку сидения, безвольно раздвинул и расслабил свои ноги.

Но у нее возникли трудности с движением своей руки в моих тесных джинсах. В них стало очень тесно, для ее руки там просто уже не хватало места. И, к последним остаткам моего сознательного ужаса, она вдруг решительно вытащила все мое хозяйство из ширинки наружу.

– Как тут красиво! – услыхал я голос Ильича.

Из последних своих сил я открыл глаза и взглянул на Ленина, он смотрел в окно: мы съезжали с Воробьевых гор на мост, и как будто летели над рекой, над крутым лесистым берегом, над Лужниками, и впереди виднелся уже купол гигантского стадиона…

– Божественно… – подтвердил я, с трудом ворочая языком, и опять прикрыл глаза.

Апогей все не наступал, как Мэрилин не старалась его приблизить, а уже истекали последние минуты нашей поездки.

– Сегодня я уйду от вас. Это мой последний день, – сказал вдруг громко Владимир Ильич. Я отчетливо помню его слова, но не среагировал тогда на них должным образом. – Слушайте меня, прошу вас, я скажу вам самое главное, этого я никогда и никому не говорил…

Владимир Ильич говорил что-то очень и очень важное, но его слова никто не услыхал. Пурба по-русски не понимал, шофер был приучен не слушать партийные разговоры, а мы с Мэрилин были заняты.

Мой личный взрыв прогремел, когда мы уже подъезжали к самому стадиону. Я услыхал короткие сирены нашей полицейской машины, Мэрилин сделала что-то рукой, и я взорвался. Я провалился в бездну, и поэтому плохо помню, как полиция провеза наши машины сквозь толпу, как мы въехали на вытертую за лето траву стадиона, и под оглушительный гром и рокот стотысячных трибун, подвезла нас к выстроенной посередине футбольного поля сцене с высоченным навесом. Здесь я начал приходить в сознание и застегнул плохо слушающейся рукой молнию на джинсах.

– Мы приехали, любовь моя! – воскликнула Мэрилин, обращаясь к нам обоим. Быстрым движением она достала из складок платья кружевной платочек и вытерла им руку. – Боже мой, сколько тут людей! Они все так нас хотят?

21. Пламя

Только поднимаясь по ступенькам на сцену, я отчетливо увидал, что было вокруг. Высоченные трибуны стадиона были переполнены, они кипели. Люди как будто переливались с них, как жидкость, и растекались бурливым половодьем по всему полю. Бессильные остановить эти толпы, цепочки редких дружинников с повязками и полицейские были просто вынесены и почти прижаты к доскам сцены, и давно перестали кого-либо сдерживать. Над каждым сектором стадиона возвышались гигантские экраны. На каждом из них, в цвете, крупным планом, и в реально мгновенном времени, транслировалось все, что снимали в этот момент телеоператоры, – ползающие и лазающие со своими камерами по всей сцене и вокруг нее. Когда я взглянул на один экран, на нем крупным планом Владимир Ильич, только что взошедший на сцену, уже улыбался десятиметровыми губами и, приподняв ладошку к виску, помахивал ею в дружеском приветствии.

Рокотом водопада, или даже громом местного салюта, – встретили эту картинку экрана стотысячные трибуны стадиона. Как будто здесь забили решающий гол на главном чемпионате, как будто, наконец, это свершилось, что столько лет болельщики ожидали. И трибуны на моих глазах стали менять цвет: все вставали со своих мест.

Я ступил с последней ступени лестницы на доски невысокой сцены и огляделся. Во внутренней ее части, под навесом, сидели и стояли музыканты со своими инструментами. Это была знаменитая на весь мир рок-группа, я узнавал даже многие лица. Наша кавалькада въехала на футбольное поле как раз на середине их главного хита, и они прервали его на полуслове, чтобы тоже приветствовать нас. Все улыбались, все были счастливы, и только ждали сигнала, чтобы начать исполнять хит заново, теперь в компании с живыми Лениным и Мэрилин Монро.

Я взглянул вниз, под ноги, – футбольное поле подо мной пестрело и шевелилось сидящими и лежащими. Ближе к сцене поле было желтым: здесь расположились кришнаиты, все, которые смогли добраться сегодня до столицы и протиснуться на стадион. Они сидели, как в легком трансе, покачиваясь и напевая мантры, позванивая колокольчиками на ногах и руках.

Вдруг вместо победного рокота над стадионом пронеслось стотысячное «О-о-о…», как будто пропустили в ворота гол, и я снова взглянул на экран. На всех экранах был теперь йог Пурба, во весь рост. Голый как щека младенца, в одной набедренной повязке, – он стоял, сложив обе ладони и склонив голову в безмолвном и покорном приветствии. Стадион снова радостно зашумел: величайшее в этом веке представление начиналось…

В ослепительных лучах осветительной техники я только позже заметил кое-кого из наших. Многие из политбюро стояли кучкой в углу широкой сцены. Здесь же был и Фомин, он чувствовал себя здесь полным хозяином: что-то говорил ближайшему телеоператору и одновременно рукой показывал музыкантам, чтобы те были готовы. Трибуны уже успокоились, можно было продолжать, и Фомин, как знаток психологии масс, не желая терять достигнутое напряжение, поднял вверх свою руку. Знаменитые музыканты приготовились, ожидая только завершения сигнала. Я слегка пригнулся, чтобы не попадать своим лицом на экраны стадиона, и скорым шагом перебежал в угол и встал рядом с Мячевой. К моему удивлению, Ленин, Мэрилин и Пурба даже не сдвинулись: они втроем стояли впереди, почти на краю сцены.

Фомин отмахнул музыкантам и так же, слегка сгибаясь, перебежал, – но не назад, к нам, а вперед, к Ленину. И они все вчетвером взялись за руки. Ударили барабаны ритм-секции, взвизгнула и застонала гитара лидера, катастрофично запульсировал бас. По первым нотам и аккордам трибуны стадиона узнали прерванный хит и опять взорвались овациями. Праздник набирал обороты.

Я взглянул на экраны над нашими головами. Крупным планом, перескакивая с лица на лицо, «наезжая» на их глаза, операторы показывали только четверку суперзвезд на краю сцены. Я повернул голову к стоявшей рядом Мячевой и улыбнулся. Она ответила мне тоже улыбкой, и это было у нас впервые. Мячева была сегодня в праздничном платье, в розовом и эффектном, но весьма безвкусном. Оно было такое тонкое, что через него просвечивало в деталях ее кружевное белье. Возможно, в этом и была самая красота, но я этого не понимал.

В нашем углу сцены с непривычки било музыкой по ушам, барабаны отзывались в животе, но зато ноги сами отбивали о доски ритм, и хотелось громко петь. Впереди «четверка» уже пустилась в пляс. Каждый из них танцевал по-своему, как умел или помнил с юности. Это была и русская, и одновременно забытые «шейк» и «твист», и что-то мистическое индийское, но все выглядело просто классно. Особенно у Мэрилин, от нее вообще не хотелось отрывать глаз, – так изящно и сексуально она порхала в своем пышном «гофре». На этой сцене, она очутилась, наконец, в родной стихии, для которой только и была рождена.

Ильич пританцовывал, притоптывал ногами, – он был сегодня в модных белых кроссовках, – махал и дергал в такт руками, а его лицо светилось счастьем. Пурба кружился как истинный йог, волчком, быстрее и быстрее, так, что становился похож на белую свечу, но потом вдруг застывал на несколько секунд в необычной и странной позе. Фомин танцевал модно, но очень солидно: легко поднимал ноги, но грузно опускал. Грудь его и руки ходили так, как будто он пилил дрова.

Хит кончался, Фомин дождался заключительных аккордов и ударов барабана, оттянул одну руку назад, придерживая музыкантов, другой подтянул к себе стойку с микрофоном.

– Друзья! – пронеслось над стадионом. – Товарищи! Ленин с нами! Навсегда! Вечно живой, он вечно с тобой. Ура-а!

Трибуны подхватили, и стадион утонул в громовом «Ра-а-а!. Я повел взглядом по экранам: на всех – один и тот же гигантский Ленин, Ленин, Ленин… Совершенно ясно было, что не только на стадионе, а сейчас Ленин был на миллионах телеэкранов по всему миру. Это был триумф, полный и неоспоримый, и только одного человека, – Фомина.

– Друзья! Послушаем еще один хит прославленных рок-музыкантов, и мы под него еще разок для вас спляшем, и тогда Ленин обратится к вам со словами. Это будут величайшие слова, запоминайте их на всю жизнь. Передавайте их своим детям, внукам. Вы все стали на этом стадионе частью великой истории!

–А-а-а, – ответил ему стадион. Музыканты вдарили, и ногам снова захотелось двигаться.

Только тогда я вспомнил, что оставил в машине пакет с бронежилетом. Но Ильич все равно бы его сейчас не надел: плясать рок в бронежилете было бы странно, и он бы не захотел. Да и искать разъехавшиеся наши машины было уже поздно.

Рок-музыканты мигом сориентировались и следующим начали исполнять рок-хит шестидесятых годов,– его исполнял еще сам Элвис Пресли. Заводной знакомый рок-н-ролл опять заставил всех задвигаться на сцене. «Четверка» снова взялась за руки, начала подпрыгивать, вспоминая старые «буги-вуги», и получалось просто здорово! Все уже раскраснелись, даже кожа Пурбы изменила цвет и поблескивала. Все устали, но были, как никогда, по-настоящему счастливы.

Супер-хит еще не совсем завершился, а Фомин уже подтягивал к себе микрофон.

– Товарищи, а теперь слушайте Ленина! – и он с последними затухающими аккордами подтащил стойку с микрофоном к Владимиру Ильичу.

Ленин положил руку на микрофон, и на секунду замер, переводя дух и восстанавливая после пляски дыхание. Я невольно подумал, что же он может сейчас сказать такое, что не будет вразрез с партийной линией Фомина? Все, что я до сих пор слышал из его уст, не только противоречило коммунистической доктрине, она ее ниспровергала. Непонятно было, как Фомин вообще допускал его сейчас к микрофону. Единственное объяснение было, – что стадион, а за ним и миллионы перед телеэкранами, вообще не воспринимали больше ничего на слух, слова стали для людей пустым звуком, можно было молоть языком, что угодно, никто ничему больше не верил…

– Мои дорогие! – пронеслось над стадионом, со знакомыми и родными миллионам нотками и легким картавчиком. – Мои любимые! – Стадион уже стонал от разбуженных чувств.– Повторяйте все за мной: любовь… жизнь… победа…

С трибунами творилось что-то невообразимое, они все, как будто, сразу пошли разноцветными пятнами. Люди вскакивали со своих мест, махали руками, щелкали вспышками фотокамер, размахивали флагами и одеждой… Сидевшие и лежавшие внизу на траве, давно были на ногах, они и плясали до этого вместе с «четверкой», теперь же, вытянув руки вверх, с безумными глазами, они кричали и пели в этом невообразимом шуме.

Фомин мог не беспокоиться: услыхать, а потом передать эти его слова детям и внуками никто здесь не сможет. Я взглянул на него, – он, похоже, не о чем и не беспокоился, он все давно просчитал, он был настоящий лидер и манипулятор масс.

– … Все люди на земле, слушайте меня, я знаю, что хочет от нас наш общий Бог! Ему не нужны ваши молитвы, ему не нужны ваши просьбы и мольбы о помощи!

Стадион шумел, но с каждым новым словом Ильича, как-то по-иному.

–… Только одно ему нужно от нас, только одно! – к моему удивлению, стадион стал затихать, что-то люди все-таки расслышали.

– … Ему нужно одно, и это самое главное, потому, что он оживил всех вас для этого…

Мое внимание привлекло движение с другого бокового конца сцены, оно началось сначала внизу, на траве, но потом прыжком переместилось выше, на сцену, как будто кто-то на нее вспрыгнул с земли. Но в том углу была густая тень, и из-за ярких лучей прожекторов, бивших мне в глаза, я не различал там ничего.

–… Богу нужно… ему нужно… чтобы мы побеждали! Побеждали каждую минуту, каждый час, каждый день… и кто, как может…

Движение на другом конце сцены стало меня беспокоить. Оно прекратилось, но чувства подсказывали, что это – опасность. В голове у меня промелькнули кадры из кинобоевика, где телохранитель в прыжке заслонял и ловил собой пулю убийцы, выпущенную в знаменитую певицу – не настала ли теперь моя очередь? Но прожектор бил прямо в глаза, я ничего не видел, – но где были эти дружинники и банковские и прочие охранники!

–… Повторяете! Любовь и победа! По – бе – да – а! Викто-о-рия!

Стадион снова бушевал и ревел. Я увидал, как из тени, из угла сцены вдруг отделилось черное пятно, метнулось вперед, к центру, к людям, стоявшим у микрофонов. Уже через долю секунды я тоже побежал вперед, навстречу пятну, но тот успел в центр сцены первым.

Усиленные мега-кратно микрофонами на весь стадион и на весь мир, резко и странно раздались, один за другим, без паузы, два щелчка, два выстрела. Я был совсем рядом, но опоздал. Зато реакция Пурбы была мгновенной. Он, как желтая тень, метнулся вперед и в бок, заслоняя собой Ильича. Обе пули прошили тонкий, как сложенная вчетверо газета, голый живот йога Пурбы, вышли из него и сразу скрылись под костюмом Владимира Ильича Ленина.

Худой, и весь в черном, убийца еще протягивал свою руку с пистолетом вперед, но впереди него был теперь только оседающий медленно Пурба, и поэтому тот больше не стрелял, ему нужен был только Ленин. Я кинулся к убийце сзади, захватил его, развернул руку с пистолетом, в сторону от Ильича, к стадиону, и в этот миг уши мои пронзил женский визг и крик. Кричала в полуметре от меня Мячева. Я держал убийцу со спины, отвернув его руку с пистолетом к футбольному полю, но еще не успел выбить у него оружие, а Мячева уже кинулась на него спереди, прямо животом на пистолет.

Она продолжала оглушительно визжать, а ее руки были уже на лице убийцы, ее пальцы совсем близко, – я видел на них красные длинные ногти. «А-а-а!» – и она погрузила свои ногти ему в лицо. Это было от меня в нескольких сантиметрах, я видел, как за ее ногтями оставались глубокие кровавый полосы. Потом ее ногти спрыгнули со лба ему в глаза и провались в них. С ужасом я увидал, как ее пальцы погрузились в оба глазных яблока, и оттуда навстречу что-то брызнуло. Сразу после этого раздались новые выстрелы.

Мячева своим тяжелым телом придавила и руку с пистолетом, и мою собственную, и я ничего не мог сделать, я только с ужасом слушал и считал эти выстрелы. Убийца уже сам кричал от адской боли в глазах, вырывался из моих рук, но все стрелял в упор, и стрелял, и стрелял… Еще шесть выстрелов, все без пауз, и все в живот Мячевой. Полное сильное тело Мячевой захватывало в себя эти пули и не пропустила ни одной дальше. Я понял, что она теряет сознание и умирает: ее пальцы перестали месить оставшееся от глаз этого человека и выползли из них наружу, вытягивая за собой кровавое месиво и нити.

Человек орал, но в его пистолете уже не было патронов, я ударил его по рукам, сзади по ногам и он опрокинулся навзничь. Я сразу обернулся на яркий свет рядом со мной: это горело платье Мячевой. Тончайшее зефирное платье Мячевой не выдержало беспощадных и в самый упор выстрелов пистолета, и оно вспыхнула как контрафактная елочная игрушка на Рождественской елке.

На сцену вскакивали с травы уже все, кто был рядом внизу, и дружинники, и кришнаиты. Я уже не видел за ними ни Пурбы, ни Ленина, кругом были чужие возбужденные и напуганные лица. Пламя рядом со мной не унималось, но его уже начали сбивать и тушить те, кто впрыгнул на сцену. Стадион вдруг зашумел с новой силой, я взглянул на экраны. На них бушевало красное пламя, и мелькали возбужденные лица, – стадион принимал все это за часть грандиозного невиданного шоу, и он был в восторге от режиссуры. Убийцу уже крепко держало множество рук, и я мог теперь его отпустить и обернуться. Ильича сзади не было. Но я должен был быть рядом с ним, и поэтому бросился сквозь толпу.

Я увидал только как Ленина уже несли сквозь ряды перепуганных музыкантов к заднему выходу. Несли его на руках, ногами вперед, но он был еще жив. Фомин поддерживал его за грудь и что-то спрашивал его и склонял к его губам свое ухо. Я проводил Ильича до задней стенки сцены и вернулся обратно.

Толпа шумела вокруг лежащего на полу сцены убийцы, но того мне не было видно. Пламя над Мячевой сбили, она лежала на голых досках сцены, и над ней еще подымался дымок. Ее тело я тоже не увидел из-за толпы, но знал, что она была мертва.

Один лишь Пурба лежал всеми покинутый и глядел стекленеющими глазами в синее московское небо. Я бросился к нему. На голом и тощем, как будто прилипшем к хребту, животе синели две ссадины, как две горошины. Но из-под спины на доски сцены вытекала тонкая багровая струйка.

Глаза у него были открыты, лицо спокойно и торжественно. Он умирал. Но Пурба меня узнал, потому что его последние слова были сказаны на понятном мне английском.

– Я не умру… – сказал мне йог, легко вздохнув, – Ты тоже никогда не умрешь, Николай. Жизнь – только шутка. Just a Joke.

Больше он не мог сказать мне ни слова. Но в последние секунды жизни у него хватило сил приподнять обе руки и сложить их на своей груди. Глядя в упор мне в глаза, он сжал пальцы правой ладони в полукулак, как он уже мне показывал у Мавзолея, и распрямил пальцы у левой ладони. С этим знаком, предназначенным мне одному, йог Пурба умер.

Я оставил его и отошел к Мячевой. Вокруг нее уже кружились и пели мантры кришнаиты, позванивая колокольчиками. Я нагнулся над ней. Она лежала недвижимая на досках сцены, в одном лишь своем кружевном белье, одетом впервые и только для торжественного случая. Кое-где на ней еще дымились обрывки розового платья. У меня комок подступил к горлу и застрял в нем.

Последним я увидал убийцу. Вокруг теперь было много полиции, и его уже поднимали, за руки и за ноги, и он не издавал больше ни звука. Это меня удивило. Он был очень живой и крикливый от невыносимой боли, когда я выпустил его из своих рук. Поэтому я протиснулся ближе. Его уже начали спускать со сцены на траву стадиона, и тело его безжизненно гнулось. Спускали его тоже ногами вперед, поэтому голову с окровавленным лицом я увидал совсем близко.

Человек был мертв. Голова у него запрокинулась назад, как у тряпичной куклы, и качалась из стороны в сторону. Так любая голова могла качаться, только если у нее были сломаны шейные позвонки. Причем, сломаны очень профессионально. Я, конечно, не мог тогда знать, что здесь уже успел «поработать» Ребров.

22. Печальный день

Владимир Ильич умер на операционном столе, не приходя в сознание. В этот момент в коридоре перед операционной сидели и ходили из угла в угол, не находя себе места, десятки людей: сестра Мэрилин, соратники, политбюро, простые партийцы. Всю площадь перед больницей заполняли тысячи молчаливых людей.

Я оставался тогда на стадионе еще с десяток минут. Ильичу я уже не был нужен, Фомину, по-видимому, тоже. Я подождал, когда поднимут и унесут с окровавленной сцены сначала тело бедной Мячевой, потом Пурбы. Женщину полицейские сразу стыдливо прикрыли желтой кисеей, сочувственно снятой с себя одним кришнаитом. Пурбу прикрыли тоже, посчитав его наготу как-то связанной с женщиной в одном белье, и поэтому неприличной.

Гигантские экраны погасли. Стотысячные трибуны начали медленно осознавать, что произошло на их глазах. Я не стал дожидаться, когда они одновременно ринутся к выходу и на улицы: я торопился. Как и ожидал, ни одной из наших машин я уже не увидел, все они унеслись в ближайшую больницу. Я поймал такси и через полчаса уже был в воротах коттеджного поселка.

Предъявляя охраннику пропуск в проходе для пешеходов, я заметил в сумерках их помещения мелькание телеэкрана.

– Ленин жив? – спросил я.

– Операцию делают. Как же вы Ильича не уберегли! Растяпы! – и охранник презрительно выругался.

Я прошел к своему мотоциклу, вывел его на асфальт подъезда и взглянул в последний раз на дверь коттеджа. Внутри мне делать было нечего, сюда я уже никогда больше не вернусь. Но я торопился, и все по тем же делам. Домой, к своему телевизору. Я своими глазами должен был увидеть, что произошло на стадионе. Все это подробно должны были записать с десяток телеоператоров, ползавших вокруг сцены. По телеканалам всего мира должны были сейчас начать крутить эти потрясающие кадры. В режиме нон-стоп трансляцию самого грандиозного шоу, со смертью суперзвезды в прямом эфире.

В этот коттедж я больше никогда возвращаться не собирался, но дела, связанные с ним у меня оставались.

У меня дома хорошее кабельное телевидение, я смотрю новости и передачи со всего мира, поэтому, как только сел в кресло, сразу погрузился в водопад мировых новостей. Меня интересовало в новостях две вещи: кто стоял с Лениным в момент выстрелов, – и, главное, кто не стоял! – потому, что я этого не видел, отвлеченный темным пятном в углу сцены. И второе, где был все это время Ребров?

С новостей с московского стадиона начинались новостные программы всех мировых каналов каждые новые полчаса. Но один канал, американский Си-эн-эн, специализирующийся на новостях «живьем» с места событий, крутил ключевые картинки непрерывно. Я выбрал первым его и впился в экран.

Первое, что я узнал: в больнице скончался Владимир Ильич. Я уже был готов к этой новости, но все равно во мне сразу разлилась горечь утраты ставшего близким мне человека. Я смотрел на экран, вспоминал его лицо, последние слова, сказанные мне, и ждал картинок со стадиона.

Зачем мне это все было нужно? Потому, что я никогда не оставляю, – или никогда не хочу оставлять, – за собой висящих, незаконченных дел, где затронута моя профессиональная или мужская честь. Никто мне за это не платит, зато я остаюсь мужчиной.

Вскоре я увидал то, что хотел. На экране в замедленном режиме появилось сначала размазанное темное пятно из угла сцены, затем это пятно превратилось в спину человека закрывшую четверть экрана, был виден прыгающий наперерез пулям Пурба, раздались щелчки выстрелов. Картинка на несколько секунд зависла на телеэкране, и я рассмотрел, кто был еще на сцене. «Четверка» в этот момент была лишь «тройкой»: Фомина среди них не было.

Потом на экране я видал себя, короткую свою борьбу с убийцей, и подскочившую к нам Мячеву. Мячева была обращена спиной к футбольному полю и к операторам, и ее руки и их «работа» не были видны. Или, возможно, не показаны из этических соображений. Я просмотрел этот блок новостей до конца, потом диктор рассказал о погоде, и все началось сначала. Я пощелкал пультом по другим каналам, поискал что-нибудь новенького, – других ракурсов съемок, а еще лучше – панорам вокруг сцены. Кое-что я увидал, но мало. Лицо Реброва ни разу нигде не промелькнуло.

Я пошел в кухню перекусить, и все спокойно обдумать. Живу я в квартире один, семьи у меня больше нет, готовлю себе и провожу вечера один. К этому давно привык, и мне это нравится. Через полчаса я снова щелкал пультом телевизора.

Перескакивая с канала на канал, я случайно задержался на самом захудалом и балаганном из них. Там как раз начинали передавать последние новости. Дальше скакать было некуда, и я их все прослушал. Так я узнал, как это потом выяснилось, самое для себя важное.

Убийцу, наконец, опознали. Это был пациент одной из подмосковных психиатрических лечебниц. Параноик. Почти все его родственники в двух поколениях были либо расстреляны, либо провели половину своей жизни в колымских лагерях, даже сам он родился советском концлагере. Когда этот человек сошел с ума, то постепенно его паранойя переросла в манию мести большевикам. Он не был буйным, но его держали изолированно. Как он оказался сегодня на свободе, – ведется следствие. Стрелял этот сумасшедший из пистолета «ТТ» китайского производства со спиленным номером.

Поглядывая на повторные кадры репортажей из больницы, я достал телефон и позвонил Фомину.

– Я вам еще нужен? – не здороваясь, спросил я.

– Не знаю. Позвоните утром, – и тот прервал соединение.

Я выключил телевизор и открыл ящик письменного стола. Из него я достал длинный узкий нож и вынул его из ножен. Рукоятки у этого ножа не было, на ее месте была гладкая обмотка из черного тонкого шнура. Я встал из кресла и пошел с этим ножом в прихожую. Рядом с вешалкой, на стене висел сбитый мной из толстых деревянных брусков щит. По счету, это был, наверное, уже десятый щит. Даже когда я уже умел метать этот нож так, что попадал в любое место шириной с ладонь, то продолжал оттачивать свой удар, и расщеплял эти толстые доски в труху за месяц. Но в прихожей я занимался этим только в плохую погоду. У меня было несколько спортивных площадок в лесу, за кольцевой дорогой, в часе езды на мотоцикле. Я находил в лесу сломанное сухое дерево или высокий пень, и плясал вокруг них часами, посылая в них нож с разных положений. После нескольких лет таких упражнений я мог попадать в банковскую карту, что и делал для практики, на любой высоте и из любого положения. Единственным, очень важным, и непреодолимым ограничением моего оружия было расстояние поражения. Я мог метать нож и попадать им в банковскую карту только с трех метров. На десяток сантиметров ближе или дальше, – тогда нож ударялся плашмя и с убийственным звоном, сохранив при ударе об упругое дерево всю свою энергию, летел, вращаясь, обратно. Мне всегда пока удавалось увертывался от него.

Мой нож умел делать в полете только один полный оборот. Все попытки как-то рукой ножу помочь, ускорить или замедлить поворот его в воздухе, удавались, но ненадежно. Статистика удачных ударов говорила мне, что в вооруженного человека метать так нож – опасно. Только один полный оборот с трех метров. Или два – с семи. Только это. Все остальное – плохо придуманное кино.

Я тренировал только один оборот ножа: потому, что только с трех метров я мог быть полностью уверен, что у врага в руках оружие. И только поэтому я имел бы юридическое право защищаться так, чтобы ранить или даже убить, как и любой гражданин этой страны.

Другого серьезного оружия, кроме этого ножа, у меня давно нет. И мне его вполне достаточно для нынешней, в основном, бумажной или аналитической работы. И даже это давно не требовалось, и поэтому, за всеми делами, я давно не брал свой нож в руки. И теперь, стоя в прихожей, я не был уверен, что попаду в банковскую карту. Надо было сейчас работать и работать, чтобы снова быть уверенным, что попаду. Всегда и в любого.

Тренироваться я начал сразу броском из ножен. Когда я беру этот нож с собой на работу – в очень и очень редких случаях, – то держу его в ножнах, а ножны на левой руке, за запястьем, на ремешках у локтя. Чтобы достать его за долю секунды, достаточно откинуть пальцем рукав рубашки и ухватиться за шнуровку. Все дальнейшее происходит автоматически, голова об этом не думает, – за нее думает что-то другое.

За вечер я раскрошил доски в щепу. Потому, что нож входит с полета много глубже, чем от удара рукой, – его, бывает, даже трудно вытащить. Чего я хотел, я достиг вполне. Я прилеплял потом жевательной резинкой старую игральную карту к доскам в разных местах, и попадал в нее – девяносто семь раз из сотни. Оставшиеся три процента из этой рулетки станут фортуной моего врага, и, возможно, моей гибелью. Такова наша жизнь.

Я снял с руки ножны, размял ладони и сложил пальцы правой в полукулак. Так мне показывал сегодня свою руку умиравший Пурба. Что ж, пока его предчувствия, или что это у него было, – все полностью оправдались. Как, интересно, сложил сегодня свои руки в больнице Владимир Ильич?

23. Счастливое утро

В ночь на понедельник Левко почти не спал. Азиатские биржи открылись первыми после двух выходных дней, и первыми отыгрывали воскресные новости из России. Российские ценные бумаги и рубль резко надбавили в цене. Россия без Ленина была ближе и понятнее всему миру. Цены на российские ценные бумаги, в свете последних новостей из Москвы, казались всем в понедельник просто смешными, и биржевики их скупали, продавая одновременно все остальное.

Когда же Левко приехал в свой банк и дождался открытия московской биржи, то с его убийственным стократным «плечом» он был уже в плюсе на полмиллиарда долларов. Он оценивал это приближенно, потому что заключал свои сделки в пятницу на Нью-йоркской бирже, которая еще не открылась. Это было много, очень много, но полмиллиарда – не миллиард, а Левко любил круглые числа, и он, чтобы занять руки, подобрал со стола ключи с медной цепочкой и начал ее крутить на пальце. Но дрожь у него по телу не проходила, потому что голова сама по себе подсчитывала каждую новую минуту гигантский навар со многими нулями от всех его биржевых позиций, и ее было уже не остановить. Считал деньги и его компьютер. Дрожь только усиливалась с каждой новой цифрой, услужливо появляющейся в маленьком окошке на мониторе. Тогда Левко постарался лучше думать о самом для себя приятном. Он стал придумывать, в какие горы поедет зимой кататься на лыжах. Это всегда успокаивало и поднимало ему настроение.

Левко был хорошим горнолыжником, быстрым и страстным. Половину зимы он всегда проводил в горах, а в последние годы – только в Альпах. Ему не нужен был куршевельский балаган или подобные места, где собирались богатые соотечественники. Ему вообще не нужна была никакая компания, он ездил в горы всегда один. Охранник-помощник был не в счет, он с ним не общался. Левко ездил в Альпы, чтобы летать с горных вершин на предельной скорости, по семь часов в день, без передышек и обеда, отдыхая только, сидя в кабинах подъемников.

Ему нравилось, что в горах, в снежном бешенном вихре, счастье и страшная боль всегда шли рука об руку, а победа или горькое падение – в секундах, в сантиметрах друг от друга. Но эти секунды или сантиметры были в твоей власти, и только ты мог их превратить в одно или совсем другое.

Левко очень любил ездить в итальянские Альпы. На южной стороне Альп ему казалось солнечнее, веселее, и ему очень нравилось быть в горах среди итальянцев. Жизнерадостные, эмоциональные, они перекликались между собой на своем прекрасном певучем языке, и Левко всегда казалось, что он вышел на широкую сцену итальянской оперы. Это еще выше поднимало ему настроение.

В австрийских Альпах все было иначе, но не менее чудесно. Это была страна лыжников. Если тут человек стоял на лыжах, то он катался не хуже Левко. Если в итальянских Альпах Левко чувствовал себя, как на оперной сцене, то в Австрии – как член особого братства, как равный среди равных.

Когда он спускался на страшной скорости с альпийских вершин, по самым рискованным трассам, маркированным знаками черного цвета, то те немногие, кто был рядом, или выше или впереди, – все были его братьями. Уже через день, при встрече где-нибудь в кабине подъемника, – он слышал их обязательное Gut Morgen! и видел дружеские улыбки.

Бывалые австрийцы проходили те черные трассы только в шлемах и даже с защитой по спинному хребту. Левко же, и это было единственным, чем он отличался от них, – выказывал русскую удаль и проходил там же в одной бандане.

В каких Альпах было ему лучше, он бы не ответил.

Левко достиг в понедельник всего, чего так страстно хотел всю жизнь: он стал долларовым миллиардером. Он победил. Как побеждал множество раз и себя, и судьбу на головоломных альпийских трассах.

Но Левко оставался миллиардером всего полчаса. Если бы он нажал в эти самые минуты несколько клавиш на своем компьютере, то так бы и остался миллиардером на всю свою жизнь. Но он не нажал эти две клавиши. А ведь это были даже не секунды и не сантиметры между радостью и болью, как в горах. Тут медленно уходили десятки минут, – но они протекали, как вскоре выяснилось, между жизнью и его смертью.

Ровно в час позвонила секретарша: напомнила, что официант ждет его разрешения, чтобы сервировать стол для ланча. Левко только с этим звонком вернулся из страны чисел, судьбы и риска в мир реальности, и непроизвольно взглянул в окно. Обычно он с нетерпением дожидался времени своего ланча: каждый божий день он получал от него в своем кабинете новые удовольствия. Оба его повара были виртуозами своего дела, и он затруднялся каждый раз выбрать из них автора нового свого гастрономического праздника на следующий день. Но сейчас ему вообще не хотелось есть. Он буркнул секретарше «Через десять минут!» и опять впился в мониторы.

В узких цифровых окошках на мониторах, с каждым движением биржевых цен, моментально рассчитывалась и суммарная величина растущего капитала Левко. Цифрам и нулям становилось там так тесно, что автоматически был уменьшен масштаб их шрифта. Сам вид этих ставших маленькими, черненькими, похожими на жучков, цифр, теперь даже немного страшил Левко и, одновременно, завораживал. Это было похоже на сон. На чудесный сон. На сон даже не самого Левко, а на сон какого-то сказочного героя из книжки.

Два дня назад, в пятницу поздно вечером, незадолго до закрытия нью-йоркских бирж, когда Левко начал скупать русские финансовые активы, в этих цифровых окошках у него на мониторе значилось в общей сложности около пятидесяти миллионов долларов. Это был оставшийся у него «навар» после катастрофичного падения российского рубля и акций вскоре после прибытия на московскую землю Владимира Ильича Ленина. Если из этих пятидесяти миллионов вычесть тридцать, которые его банк был должен кредиторам, то кое-что оставалось в кармане, и весьма немало. Из безнадежных банкротов, с многомиллионными долгами, Левко и его банк за несколько утренних часов в пятницу превратились во вполне благополучных и даже солидных субъектов финансового рынка. Вдвое провалился в то пятничное утро рубль, и вчетверо выросла стоимость позиций Левко, открытых еще в четверг «в короткую», в расчете на неминуемый крах российского рынка на новостях о возвращении Ленина. Если к началу своего пятничного ланча Левко лишь чудом выкарабкался из долговой ямы, а биржевой выигрыш сравнялись с его долгами, то к вечеру, когда к нему пришел Ребров, российский рубль провалился еще ниже, и он впервые увидал на мониторе первые желанные миллионы, которые останутся в его карманах. Ближе к полуночи, перед закрытием американских бирж, миллионов на его счетах стало около пятидесяти.

Левко давно знал, что должно было произойти на стадионе Лужники. Он знал это даже не в пятницу вечером, когда на нью-йоркской бирже начал скупать русские активы, а за неделю до этого, и даже раньше. Только по этой причине он, без пяти минут банкрот, он кидал последние миллионы своего банка, выпрошенные в кредит у Центрального банка, – на коттедж, на новые «БМВ», на аренду офиса для маргинальной коммунистической партии ленинцев, и аренду гигантского стадиона для звездного шоу Ленина и Мэрилин Монро.

В первую же встречу с этим генсеком Фоминым два месяца назад, когда тот только упомянул имя Ленина, Левко сразу почуял большие деньги. Генсек просил сначала немного, у него не было денег даже, чтобы слетать в Индию и посмотреть на клона вождя революции. Партийных взносов стариков-коммунистов не хватало даже на аренду подвального помещения, чтобы было, где поставить гипсовый бюст вождя и сойтись на партсобрание. Левко долго разбирал неразборчивый почерк на письме, полученном из Индии, вертел его в руках, даже понюхал, заметив тонкий и странный тропический аромат, потом попросил разрешения сделать ксерокопию. Генсек не возражал. Авиабилеты в Индию и кое-какие командировочные расходы стоили не так много, даже в его «аховом» положении, и Левко рискнул, он дал немного денег.

Когда генсек через неделю вернулся из чудесной Индии, он привез ему несколько фотографий. На фотографиях были очаровательная Мэрилин Монро, веселый Сергей Есенин и задумчивый Владимир Ильич. Рассмотрев фото внимательно, Левко понял, что ему не «динамо» крутят, а показывают большие деньги. Тем более, это был шанс для его банка-банкрота. Единственный и последний шанс. Со следующего дня Левко начал занимать со всех сторон еще деньги, а генсек их тратить.

Арифметика превращения банкрота Левко в долларового миллиардера за полсуток, с момента открытия азиатских бирж, была очень проста. Имея в пятницу на своем биржевом счету около пятидесяти миллионов долларов, он нажатием нескольких клавиш на своем компьютере, получил тогда же биржевой кредит в сто раз больший. Это было предельное «плечо», которое можно было получить из биржевой системы для валютной спекуляции. Так началась его так называемая маржинальная операция. Иными словами, спекуляция на деньги, взятые в долг. Те, кто давал ему такие деньги в долг почти ничем не рисковали. Если фортуна улыбалась спекулянту, а цена валюты или акций на его позициях шла в счастливом направлении, то кредиторы получали свои законные и немалые проценты. Если же, – и не дай никому Бог! – цены с таким-то «плечом» разворачивались против спекулянта, то кредитная система, не дожидаясь даже малейшего приближения к собственному убытку, просто закрывала позиции неудачника. Как правило, в этих случаях спекулянт терял все свое, но и не оставался, при этом, никому должен. Однако очень редко, когда подобное происходило внезапно и совершенно неожиданно, или когда были закрыты в эти часы биржи, и технически невозможно было принудительно закрыть позиции, тогда возникали серьезные убытки даже у кредиторов, а спекулянт мог остаться кругом должен. Чем больше было его кредитное «плечо», тем больше он оставался должен.

Таким образом Левко в пятницу поздно вечером на свои пятьдесят миллионов долларов получил в Нью-Йорке стократный маржинальный кредит и сразу после этого увидал первый раз в жизни на своем мониторе миллиардные суммы. На все эти сумасшедшие пять миллиардов долларов он в течение последующих десяти минут купил по дешевке российские рубли и акции крупнейших отечественных нефтяных и газовых компаний. Делал он это смело, в груди у него ничего тогда не дрожало: потому, что он знал Будущее. Знал его и не собирался упускать этот самый фантастический, но верный шанс в своей жизни. Левко накупил на все свои миллиарды долларов российских рублей и акций, выключил компьютер и уехал домой. После этого оставалось только ждать понедельника.

В понедельник, к обеденному времени, его пять заемных миллиардов превратились в шесть с половиной. Провалившиеся в пятницу вдвое рубль и российские ценные бумаги отыгрывали во всем мире обратно вверх на воскресных новостях, но делали это очень и очень осторожно. К старым ценам они не вернулись, но все-таки выросли на треть. На треть от тех цен, до которых докатились в пятницу. Россия была слишком непредсказуемой, чтобы все можно было забыть или сделать вид, что ничего не случилось. С дрожью в груди, блестящими, и очень уставшими от монитора глазами Левко всматривался в миллиардные суммы на экране. В который раз, не доверяя ни глазам, ни лихорадочному своему уму, он вычитал из шести с половиной миллиардов долларов, мерцавших нулями на его мониторе, те пять миллиардов, которые он получил в кредит, и каждый раз у него получалось одно и то же, один миллиард с половиной. Долларов! – теперь его собственных.

Так Левко в понедельник, ближе к обеденному перерыву, стал миллиардером. Банк, с его долгами и кредиторами, никакого значения теперь не имел. Завтра же он отстегнет туда сотню миллионов, – он не жадный, – и с того хватит.

Но как только эйфория от арифметических операций с миллиардами начала слегка проходить, сразу на лучезарном счастливом небосклоне Левко замаячило темное пятно. Как совершенно справедливо отметил вождь народов Иосиф Сталин, когда исчезает одна проблема, на ее место сразу заступает новая. Как только заботы о денежных долгах навсегда исчезли – Левко вспомнил о Реброве.

24. Заговор

Жонглируя в пятницу миллиардами, Левко не угадывал будущее, а знал его. Он точно знал, что случится на стадионе в воскресенье. Но знал это по-особенному: он знал про это и не знал. Уже многие годы, разговаривая с Ребровым, он запрещал тому даже упоминать не только о «мокрых», а вообще о любых бандитских делах. После памятного возвращения долгов двенадцать лет тому назад и образования нового банка, таких дел уже почти не было. А если и были, то Левко о них только догадывался, не позволяя себе напрямую и откровенно думать о них. Потому, что за эти годы Левко стал джентльменом. Серьезным и почти честным банкиром. Годы все изменяют, стирают память и меняют привычки, делают человека злее или добрее. Так и Левко стал совсем другим.

Поэтому когда Левко узнал от генсека Фомина об изменении планов, когда тот пришел к нему просить еще денег две недели назад, то не подал и вида, что понимает, куда тот клонит. Генсек был сложным и твердым человеком. Он брал деньги, и немалые, поэтому не хотел понапрасну путать или пугать щедрого спонсора. Он намеками предупреждал Левко, что должно скоро произойти. Так понимал это дело и Левко. И был по-своему благодарен, потому что знал на своем опыте: любые неожиданности в денежных делах кончаются плохо.

Первоначально денежная схема была очень простая. Опытным глазом картежника, Левко раскусил ее сразу, как несложный расклад в преферансе. Под нее он и отдал генсеку последние миллионы банка. Получив при этом железное обещание генсека, что внезапное возвращение Владимира Ильича Ленина на историческую родину останется тайной для всех, включая его партийцев, по крайней мере, до предпоследнего дня. Левко хорошо представлял, как на это среагируют мировые биржи. Не надо было быть банкиром или финансистом, нужно было только знать номер авиарейса из индийского Мумбая. Генсек сдержал свое обещание, никто не узнал о возвращении Ленина до четверга, Левко нигде не ошибся, продавая «в короткую» все российское незадолго до этого, и так за считанные часы банк-банкрот буквально выскочил из долговой ямы и даже очень хорошо заработал.

Но вот, оказалось, это было лишь первым действием пьесы, – или, как бы Левко предпочел выразиться, – первым актом его оперы. Чем глубже Левко вникал в то, о чем туманно намекал ему генсек, пришедший за новыми деньгами, тем он больше холодел изнутри и загорался в голове. Единственное, что Левко понял из всех этих туманных намеков, и единственное, почему он разыграл сценку, будто ничего не понял, было: Владимир Ильич Ленин должен вскоре после прилета умереть.

Левко не вникал в детали и политику этой партии, – он мыслил иными категориями. Он только понял , что новый Ленин не устраивал коммунистов-ленинцев, тот не был настоящим коммунистом, как они все, а был неизвестно кем. Такого объяснения ему было достаточно.

Фомин опять намеками, но частью вполне откровенно, рассказал Фомину, что ожидал от Владимира Ильича много большего. Его воспитали совсем не так, как на то рассчитывал покойный генсек Юрий Андропов. Технические родители, или воспитатели клона, совершили историческую, непростительную ошибку. Этот Ленин не только не был коммунистом в душе, а наоборот, он сам был теперь опасен, как чума, для всего коммунистического движения мира. Ленин оказался йогом, а вовсе не большевиком, и этим все сказано.

Единственным образом, как этот клон Ленина мог частично искупить свою вину, или вину его технических родителей, это два-три дня постоять, желательно молча, на трибунах под красными флагами, и показать свое лицо, узнаваемое, как у суперзвезды, миллионам телезрителей по всему миру. Этого будет вполне достаточно.

Эти скрытые и коварные намеки Фомина были излишними для Левко, он все давно понял, и дал партийному боссу еще денег.

Опытный политтехнолог Фомин считал, что этого времени даже слишком много, хватило бы и одного дня. После этого мир станет другим. И он оказался прав. Когда вся страна увидала на телеэкранах знакомое до мельчайших добрых морщинок лицо, о котором слышала с детского сада и школы только самое хорошее, вспомнила об обещаниях и лозунгах его партии, то ей сразу захотелось в далекое и счастливое детство. Туда, где в телевизоре все мирно и хорошо, с работы никогда не уволят, а дадут профсоюзную бесплатную путевку или даже квартиру. Словом, как можно дальше от жестоких свобод капитализма. Уже в пятницу к вечеру во всех почти семьях страны было решено голосовать на выборах только за коммунистов. Генсек Фомин оказался вдвойне прав: хватило на все про все одного дня, и голосовать теперь будут только за них. Следующие часы жизни Ильича были теперь только опасны для общего дела.

Левко ничем себя не выдал, что начал понимать становившиеся более прозрачными намеки генсека. Но, по-видимому, тот хорошо понял, что банкир Левко на крючке, и все он прекрасно понимает, да строит девочку. Поэтому Фомин спросил напрямую:

– Нам потребуется помощь. У вас есть надежные люди?

– Я уважаю закон, господин Фомин, – ответил громко Левко, опасаясь возможной записи этого разговора на диктофон в кармане гостя. – Но для своей защиты, в рамках закона, разумеется, у нас есть служба безопасности.

– Я вас хорошо понимаю, господин Левко. Очень хорошо. Надеюсь, вы меня тоже. Тогда, быть может, мне лучше поговорить об этом с ее руководителем?

Левко ответил не сразу, но решение принял мгновенно, – положительное. Ему не понравилось только, что этот генсек желает таскать из огня каштаны чужими, то есть его, Левко, руками.

– Возможно, – ответил с задержкой Левко, – моя служба вам поможет. В рамках закона. Но главную работу вы должны сделать сами. У вас же есть дружинники!

– Я все понимаю. Вы совершенно правы, и мы давно ищем нужного человека. Но решающую роль играет фактор времени. И наши дружинники – не профессионалы.

– Тогда сожалею… – и Левко развел руками. Он умел не только играть в карты и на бирже, он умел еще заправски торговаться.

– Я вас понял, господин Левко. Мы сделаем это сами. Но мы бы не отказались от советов ваших профессионалов. Потому что, полагаю, вы, несомненно, сумеете извлечь и из этого финансовую выгоду.

– Я не знаю, о каких советах вы говорите, но, пожалуй, я дам указание начальнику службы безопасности нашего банка с вами связаться.

Разговор на этом был закончен, и генсек получил от спонсора еще денег. Что конкретно замышлял генсек, Левко узнал потом от Реброва. Узнал это в своей обычной манере: узнал и не узнал. Даже если бы эти разговоры писалось на диктофон, – он был и оставался, по его мнению, совершенно чист. Левко всегда помнил об известном банкире и промышленнике, о миллиардере, который второй десяток лет сидел в сибирском лагере и шил в цеху рабочие рукавицы. У него начальник службы безопасности, как выяснилось потом на суде, тоже не брезговал «мокрыми» делами.

Коварный план генсека Фомина в отношении Владимира Ильича Ленина заключался в следующем. Его верные партийные друзья уже несколько недель подыскивали подходящего умалишенного с соответствующей манией, – такой вариант ленинской судьбы рассматривался с самого начала. Это было бы самое радикальное. Так убивался бы не один только человек, а как бы сразу два зайца. Исчезал негодный для партийной работы клон Ленина, и возникал мощный импульс народного гнева против «оккупационных» властей, на которых, без сомнения, ложилось главное подозрение в преступлении. О явной параллели этого с провокацией нацистской партии при поджоге Рейхстага семьдесят лет тому назад, генсек не подумал.

Но генсек Фомин не был уверен, что, во-первых, нужный сумасшедший будет найден в срок, и, во-вторых, тот будет надежен и управляем. Поэтому, в таком исторически важном деле он хотел подстраховаться. Фомин не стал темнить, ходить вокруг да около с начальником службы безопасности Ребровым. Он раскусил этого человека с первых же слов. Он даже немного удивился, что такой откровенный бандит работает в банке начальником. Фомин без утайки рассказал Реброву оба своих плана: план «А» и план «Б». В плане «А» ему нужно было от Реброва только оружие для сумасшедшего.

С планом «Б» дело обстояло много сложнее. Стрелять должен был совершенно незнакомый человек, которого он наймет под предлогом частного сыска. Такой человек у Фомина был на примете, частный детектив, ему известный от покойного товарища. Этот детектив не будет отходить от Ленина, по его поручению, все три дня. А на третий день, вечером, в его спальне, он его застрелит. Не сам, конечно, – за него это сделает другой, сам детектив к этому времени будет уже мертв. В его руку только вложат нужный пистолет: он и примет народный гнев. Возникал вопрос – кто возьмет на себя оба трупа?

Ребров ничего в первый раз не ответил, но и не стал скрывать, что намек понял. Убивать обоих предлагалось именно ему. Реброву только не понравилось, что «мочить» предлагалось для глупых, по его мнению, целей. А второго, – этого неизвестного ему еще сыщика, – вообще зазря. Он никогда и никого не убивал напрасно. Поэтому он презрительно усмехнулся и спросил генсека:

– Вам не жалко подставу?

– Нет, – твердо и откровенно ответил Фомин про известного ему Соколова. – Год назад ему не стало жалко было моего лучшего друга и пламенного коммуниста. Так мы будем квиты.

Ребров хотел обсудить это дело с Левко, но тот отказывался не только слушать, или вникать в детали планов, а запрещал даже упоминать в своем кабинете обо всем «бандитском», как он выражался. Но по тому, что Левко сам же и поручил ему связаться с генсеком, и наверняка, догадывался, – для какой цели, Ребров, прекрасно изучив того за двенадцать лет, заключил, что решать теперь ему самому. Он же и намекнул, что это единственный шанс для банка вернуть их деньги, и сделать это быстро.

Еще год назад его лечащий врач начал переговоры с больницами о пересадке ему донорской печени. Операцию можно было сделать в Германии, обошлась бы она в два миллиона евро. Тогда эти деньги были для Реброва не проблема, и он уже начал сдавать необходимые анализы. Но тогда же у Левко начались в банке проблемы: нужных наличных для предоплаты не оказалось, и все дело пришлось затормозить. Теперь, по словам Левко, забрезжил свет в конце туннеля, деньги могли бы появится на операцию уже через неделю, и глупо было испортить все отказом. В конце концов, двумя трупами больше или меньше, какая теперь разница… Ребров никогда не рассказывал Левко о пересадке печени, но он, как и тот, знал, что без нее ему оставалось жить не больше полугода.

На следующей встрече с генсеком Ребров попросил того концентрироваться на плане «А», с сумасшедшим, а рассчитывать на план «Б» и его прямую помощь, в качестве киллера, только в крайнем случае. На том и порешили.

Как банкир Левко ни лавировал, ни увертывался всю неделю от прямых разговоров с Ребровым про эти дела, – он стал соучастником двойного преступления, и дело бы им пошили общее. Конечно, бандит Ребров не проговорится даже под пыткой, беспокоиться с этой стороны было нечего. Но кто знает, что будет потом? Именно поэтому в понедельник перед обедом, миллиардер Левко с обострившейся неприязнью вспомнил о Реброве.

25. Черный понедельник

Как умный политический деятель, генсек Фомин кое-что утаил от спонсора Левко, когда просил у него денег в ту последнюю памятную встречу, и то было самое важное. Первое – это было про Сергея Есенина. Клон великого поэта по прилете в Москву оказался не только поэтом, он был еще и наркоманом. Уже через день после прилета он начал искать вокруг их коттеджа, чем бы ему «ширнуться». Местных слов таких он, конечно, еще не знал, но поэту они были не нужны. С собой, естественно, он ничего не привез, предполагая серьезный «шмон» на таможне, поэтому сразу обратился к пригласившему их сюда Фомину. Генсек не был готов к такому обороту событий, и буквально остолбенел от неожиданности. Но проблемы с поэтом у него только начинались.

Не желая якшаться с наркоторговцами, и доставать поэту наркоту, Фомин, вспомнив историю его великого родственника, попытался притушить «ломку» алкоголем. Он привез из ближайшего магазина ящик самых разнообразных напитков и, остерегаясь огласки, сам же втащил его в комнату поэта.

Есенин, к своим тридцати годам никогда не пробовал алкоголя: в Индии, по религиозным и иным причинам действовал суровый «сухой» закон. Перед каждым въездом в его родной Мумбай стояли блокпосты, на которых могли проверить каждую въезжающую машину. Поэтому больше всего поэт любил простую «травку» – афганскую анашу. Именно под ее кайфом он написал свои лучшие стихи. Но, с возрастом, запросы начали меняться, поэтическая муза потребовала большего, и поэт сел на иглу. Деньги он зарабатывал переводами и песнями на свои стихи, исполняя их на многочисленных индийских праздниках.

Алкоголь поэту понравился, и первую неделю он почти не выходил из своей комнаты, общался только с сестрой и писал новые стихи. Но ко второй неделе ему стало скучно взаперти, он пожелал общества, деятельности и песен перед публикой. Фомин не мог допустить этого. Вскоре должен был прилететь Ленин, а любые и неминуемые скандалы вокруг его брата могли все испортить, бросить тень не только на него самого, но и на партию. Малейшие отрицательные эмоции, вызванные у миллионов избирателей братом-наркоманом, ставили на планах партии крест.

Фомину все-таки пришлось вывозить поэта в общество. Он возил его в офис партии, поручал кое-какую работу в предвыборной горячке: сочинять строки листовок, воззваний, будущих телевизионных агиток и тому подобное. Но делать этого вовсе не стоило: поэт начал вникать в суть их идеологии и политической программы. Они ему очень не понравились.

К концу месяца, за неделю перед прилетом Ленина, поэт стал неуправляем. Употребляя алкоголь вполне открыто, понемногу, но очень часто, из маленькой карманной бутылочки, он начал писать стихи и агитки – против самой партии ленинцев. Имея доступ в Интернет, он начал посылать свои антикоммунистические опусы в газеты. А в социальных сетях и на поэтических форумах он становился очень известным и популярным человеком. Он завел даже под своим именем, – знаменитым именем! – собственный блог. Этим он и подписал себе смертный приговор: провокатору было не место в рядах партии.

Второе, о чем умолчал генсек, было о его дальнейших планах. Эти планы были грандиозны, но знать их было пока рано даже ближайшим членам политбюро его партии. Генсек справедливо полагал, что его обязательства перед спонсором после встречи в аэропорту в пятницу, а уж тем более после выстрелов в воскресенье, не только полностью будут выполнены, а многократно перекрыты. Фомин не разбирался в чужих финансах, но догадывался, что такой пройдоха, как Левко, своего никогда не упустит и использует ситуацию по полной. Но на этом их дорожки должны разойтись навсегда. Им никогда не было по пути, но пока принуждали обстоятельства. Теперь это заканчивалось. Вскоре всех ожидает большой сюрприз. Но это будет уже совсем иная история, и Левко тут не причем. Выплывет этот жуликоватый банкир после этого, – повезло ему, а нет, – туда ему и дорога!

Когда во втором часу, в понедельник, миллиардер Левко сел, наконец, за обеденный стол и по стилю сервировки вспомнил, что сегодня ему готовил французский повар, он почувствовал, как устал за эти дни, и ему захотелось полностью расслабиться. Он заслужил и отдых, и полный покой. Хотя бы на час. Ничто уже не могло приключиться с его полутора миллиардами долларов, глаза и голова могли отдохнуть, а он – насладиться французской кухней: Ленин уже не воскреснет, а до выборов оставалось больше месяца. За время ланча его полтора миллиарда могли только прибавить еще несколько миллионов, и он не хотел им мешать. Левко встал из-за стола и сделал то, чего никогда не делал. Он подошел к висящим на противоположной стене двум мелькающим плазменным мониторам и выключил их. Так закончился второй, самый счастливый акт финансовой оперы господина Левко. После изысканного французского обеда и антракта ему предстоял третий акт, заключительный.

Закончив ланч, Левко не торопился обратно за стол, к мониторам. Он пребывал в состоянии полного блаженства. Даже мелкие неприятные мысли отступили перед искусством французского повара. Ему хотелось продлить как можно дольше состояние редкого безоблачного счастья. Поэтому, когда, расслабленный, он вернулся к своему столу и взглянул на мониторы, на таблицы и графики, которых не видел уже почти час, то ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что он должен был там увидеть.

Но и через несколько секунд, еще не отойдя полностью от счастья, ему показалось, что мониторы кто-то, ради шутки, перевернул сверху вниз. Графики показывали не подъем на горную вершину, как час назад, а крутой спуск в глубокую пропасть. Но шутить в его кабинете никто бы не мог. И Левко, так и не сев в свое кресло, упал грудью на стол, чтобы увидеть графики и таблицы вблизи.

Полутора миллиардов долларов у него больше не было. Не было и следа от них на мониторах. В окошках, где были многозначные цифры, теперь было пусто. Прошло еще несколько десятков секунд, а Левко так и не вошел в тему и не понял до конца, что же произошло. Его мозг сопротивлялся, не хотел покидать страну счастья и входить в юдоль боли.

Когда рассудок начал к нему возвращаться, он отскочил от стола и бросился к отключенным плазменным мониторам на стене. Ему не нужны были новые графики, ему нужны были только телевизионные новости. Он отщелкнул экраны в режим телевизионного приема, сразу на разные каналы, и, непроизвольно царапая себе ногтями щеки, чтобы отвлечься, стал ждать, когда появятся изображения. Он хотел знать, что случилось. В голове его лихорадочно проносились возможные ответы, и в том порядке, который предлагал ему сопротивлявшийся неминуемой боли мозг. Технические неполадки в системе, – это бывало. Или он заснул после сытного обеда, – слишком переел, и все это только кошмар. Если не то и не это, тогда началась война!

То, что он увидал на первом же телеканале, специализирующемся на новостях в режиме нон-стоп, еще хуже подействовало на его потерявший всякое равновесие ум. Он увидал на нем, крупным планом, да таким, что ему даже пришлось отступить от экрана, – незнакомое и одновременно очень знакомое лицо человека. Тот что-то говорил с сильным кавказским акцентом, но Левко не мог сейчас вникнуть ни в одно его слово, – он, как завороженный, смотрел только в одну точку на экране: на пышные рыжеватые усы этого человека. Вдруг на стене зажегся, с задержкой, второй новостной экран, – на нем появилось то же лицо, с теми же усами, но только с другого ракурса.

На обоих экранах шутил и отвечал на вопросы журналистов один и тот же человек – отец народов, великий вождь Иосиф Виссарионович Сталин.

26. Поиски

Я позвонил Фомину в понедельник около десяти утра. Длинные гудки долго не прекращались, я уже собирался отключиться, – наконец, тот ответил. Он меня опередил, даже не поздоровавшись:

– Зарплата вам перечислена на банковскую карту еще вчера. Больше вы мне не нужны. Вы отлично позаботились о Владимире Ильиче! Благодарю вас! – и моя трубка заполнилась гудками, теперь короткими.

Последнее было несправедливо. Единственное, в чем я мог себя упрекнуть, что не принес на сцену стадиона бронежилет из машины. Охранников там своих было полно, я должен был только распознать опасную ситуацию, – за это мне и платили. Ситуацию, как это выяснилось, я распознал.

Не убирая трубку, я набрал номер Мэрилин. Я звонил ей уже вчера вечером, дважды, но «абонент был временно недоступен». Я тогда хотел выразить ей свои чувства, соболезнования и поддержку, но, видимо, ей легче было переживать утрату брата без чужих звонков.

В трубке щелкнуло, и механический голос сообщил мне то же самое – «абонент недоступен». Это было уже немного странно, но тоже объяснимо, и я убрал трубку в карман.

Следующие несколько часов я был занят на кухне. Торопиться мне теперь было некуда, и я стал готовить себе обед, сразу на пару дней. В морозилке у меня лежали два крупных карася, купленных на рынке, и голова белорыбицы, для наваристости. Рыбьи головы и хвосты я кипятил больше часа, и только потом положил в кастрюлю филе карасей, картофелины и луковицу. Уха получилась просто отменная. Но когда я отошел от плиты, прошло много времени и было уже почти два часа.

Когда я увидал на экране телевизора физиономию Иосифа Сталина, то подумал сначала, что это шутка, розыгрыш, – но сразу же вспомнил, что включен серьезный канал, так здесь не шутят. Сталин говорил с экрана по-русски, переводчик синхронно переводил, и я, даже не вникая в слова перевода, чтобы не терять время, перещелкнул пультом на русскоязычный Евроньюз. Сталин был и здесь. Происходило что-то странное, и я впился в экран телевизора.

– Да, я – Иосиф Сталин. Я тоже клон. А Владимир Ленин – мой брат, – услыхал я из телевизора.

– Когда вы узнали о смерти Ленина? – перед усатым человеком за столом сидели два журналиста, они даже перебивали друг друга.

– Вчера, как и вы. В прямом эфире.

– С какой целью вы прилетели?

– Продолжать дело Ленина. Почитайте историю нашей партии, там все написано!

– Кто, по вашему мнению, застрелил Ленина?

– Враги революции. Их у вас тут слишком много.

– Вы кого-нибудь расстреляете, когда возьмете власть?

– Обязательно. Надо войти в курс дела.

– Вы это серьезно?

– А как вы думаете?

– Ваши первые действия на исторической родине?

– Отдохнуть от перелета.

– Вы курите трубку?

– Только трубку.

– Ваш любимый табак?

Я всматривался в лицо усатого человека на экране и вновь, как два дня назад, поражался сходством. Но был ли он генетическим клоном, как Ленин? Откуда у него этот неподражаемый грузинский акцент? Где он ему научился? В Индии? Не выключая телевизор, убрав только звук, я еще раз позвонил Мэрилин. Кроме выражения соболезнования, мне нужно было теперь спросить у нее только одно: она знает этого Сталина? Он тоже ее брат?

Телефон Мэрилин не отвечал. Я уже не сомневался теперь, что с ней что-то случилось. Следующим импульсом у меня было – прыгнуть на мотоцикл и нестись к коттеджу. Но подумав об этом спокойнее и взвесив, я решил сначала позвонить еще Фомину, и набрал его номер.

Опять долгие гудки – Фомин, конечно, тоже был у телевизора, – но я все-таки снова услыхал его голос. Опасаясь, что он сразу отключится, узнав меня, я крикнул в трубку:

– Что случилось с Мэрилин? Почему ее телефон не отвечает?

– Это не ваше теперь дело, но я вам скажу, – он узнал меня, голос его был раздраженный. – Мэрилин улетела. Еще вчера и навсегда. Вы удовлетворены?

– Нет. Куда она улетела?

– Домой. И, повторяю, это не ваше дело!

– Вы ее тоже убили?

Ответа я не дождался, в трубке раздались короткие гудки. Но теперь я знал, что получил второго смертельного врага в этом деле Ленина-Сталина.

Интервью со Сталиным закончилось, и главное я теперь знал. Пока этот Сталин будет отдыхать после перелета, ничего нового в ближайшие часы не ожидалось. Но потом, когда он отдохнет, и примется за продолжение дела Ленина, страна, в последний предвыборный месяц, могла быть в опасности. Сталин – не Ленин, и все это хорошо помнят. И если перед Лениным народ в растерянности падал, как перед божеством, на колени, но что он сделает перед ожившим Сталиным? Полстраны мечтает о «железной» руке, и полстраны, без сомнения, проголосует за него на выборах. Но лично я не хотел бы жить при Сталине.

Я снова вспомнил о Мэрилин. Но сейчас ехать в коттедж и искать ее в спальне было уже бессмысленно, только терять время. Была ли мне так нужна это несчастная девочка? Не знаю, но я бы жизнью своей рискнул, чтобы защитить ее. Это я и пообещал ей в субботу, в ее спальне. Все тут сплелось в один клубок: и она, и наглость Фомина, и угроза Реброва, и смерть полюбившихся мне Ильича и Пурбы, а теперь еще усатый Сталин с телеэкрана. После этого просто так взять деньги за невыполненную, по сути, работу, уйти и все забыть, я не мог. Я перестал бы себя уважать. А это самое страшное для человека. От этого только и спиваются.

Я вынул из ящика стола свой нож, и, не вставая с кресла, начал пристегивать ножны к левой руке. Теперь этот нож всегда должен быть при мне. Через пятнадцать минут я вывел свой «Харлей» из гаража во двор и прогрел мотор. Определенного плана у меня не было, для этого нужна была дополнительная информация. Ее-то я и хотел получить, прежде всего, в Доме престарелых. Только старик Седов мог мне сейчас сказать, его ли сын этот Иосиф Сталин.

Через полтора часа я въехал через покосившиеся ворота на размытый, слякотный двор и остановил мотоцикл около крыльца. Когда я заглушил мотор, меня поразила тишина. Безмятежная деревенская тишина, – тут, наверно, старикам было очень хорошо.

Дежурного за столом у дверей не было, и вообще ни души в вестибюле. Я, конечно, помнил, куда мне надо было идти, но не пошел, и остался ждать. Я не был знаком с тем больным стариком на кровати, который потерял за неделю обоих сыновей, и не мог так запросто врываться к нему в комнату.

Когда вернулся дежурный, записал в журнал посетителей мою фамилию, я попросил его позвать нянечку или сестру, – словом ту, которая присматривала за стариком. Она оказалось больной, а помогала сегодня утром оправляться и кормила старика молодая санитарка, но и той сейчас не было. Мне было неловко идти одному, но выхода не оставалось, и я направился к лестнице.

Я постучался негромко в дверь и приложил к покоробленной фанере ухо. На мой стук никто не ответил – ни голосом, ни иным звуком. Я постучал еще раз, так же тихо, опасаясь разбудить старика, и снова ни звука в ответ. Вероятно, старик спал, но я хотел в этом убедиться. Не уверен, что стал бы его будить, если он спал, но ведь я хотел спасти его дочь, и имел право быть настойчивее.

Мне нужно было узнать у него только одно: Сталин на телевизионном экране – тоже его сын? Или это подделка и новый балаган, устроенный Фоминым? Второе, что я хотел узнать за фанерной дверью, – где Мэрилин? Дочка не могла никуда улететь, не повидав сначала любимого отца.

По моим представлениям, за этой дверью лежал на кровати умирающий гений, сотворивший чудо из пробирки во имя призрачных, но великих целей, заразивших, кроме него, миллиарды людей по всему миру. Мэрилин рассказала мне потом, что он отказался переехать в более приемлемые и комфортабельные условия. Старик, разочаровавшийся во всем и больной, хотел встретить смерть, как все его бедные соотечественники. Он, конечно, не знал, что другие старики ютятся рядом по четверо в каждой комнате, и это Фомин лично, за деньги, договорился с управляющим о его комфорте в отдельной комнате.

Я толкнул осторожно дверь и вошел в комнату. Старик лежал на кровати точно так, как я видел его два дня назад. Голова глубоко в подушке, сухие руки вытянуты поверх одеяла. Глаза его были открыты, но глядели не на вошедшего в дверь, как в прошлый раз, а в потолок. Старик был мертв.

Я подошел к кровати ближе и осмотрелся. Ни единого следа насилия, все выглядело естественно. Его возраст и болезнь отвечали на все вопросы. Я вгляделся в лицо умершего гения и постарался оценить примерный час его смерти. Я не криминалист, но кое в чем натаскался: старик был мертв уже несколько часов.

Только тогда я заметил на его нижней губе почти невидимую белую пушинку. Я нагнулся над его лицом и рассмотрел ее ближе. К губе старика приклеилось мельчайшее птичье перышко. Не поднимая головы, я перевел глаза на подушку под его головой: такие же точно перышки вылезали из старой свалявшейся подушки во многих местах. Но старик не мог перевернуться лицом к подушке, он не мог даже самостоятельно лечь на бок, он был порализован.

Я выпрямился и осмотрелся кругом совсем другими глазами. Никаких иных следов убийца не оставил. Но я был уверен, что на подушке, под затылком убитого, можно было найти, даже сейчас, отпечатки его зубов: они обычно сохраняются, как и пятно от слюны, еще несколько часов после убийства. Старик был задушен собственной подушкой, теперь я в этом не сомневался. Вытаскивать эту подушку из-под него, и рассматривать ее с обеих сторон, показалось мне сейчас неуместным. Я перекрестился над покойным и тихо вышел из комнаты.

Я приехал сюда за информацией, и ее получил – от мертвого. Старика убили. И только затем, чтобы он никому не сказал, что этот новый Сталин не клон. А неизвестно кто. Мэрилин, вероятнее всего, тоже никому это уже сказать не сможет.

У выхода я подошел к столу дежурного. Но сначала, перед тем, как сообщить тому о смерти больного, я попросил его посмотреть в журнале, кто посещал старика сегодня до меня. Дежурный с готовностью начал водить пальцем по страницам. Нашел, но не сумел разобрать чужой почерк и попросил меня прочесть самому.

«Джеймс Форд» – прочитал я в журнале. Кроме этого человека и меня самого, никто сегодня не значился в числе посетителей Седова. Даже его дочь.

27. Иосиф Сталин

– У вас есть что-нибудь выпить? – спросил Иосиф Сталин у генсека Фомина.

– Есть, но вам уже достаточно.

– Ну, пожалуйста,… Душа горит.

Иосиф Сталин говорил вечером в этот понедельник без малейшего грузинского акцента. Он учился в саратовской школе, и свой родной горский язык почти не знал. Теперь они сидели вдвоем поздно вечером в партийном офисе, в соседней комнате с гипсовым бюстом Ленина. Фомин нехотя открыл сейф и вынул из него початую бутылку дорогого коньяка.

– Лимона у меня нет, – сказал Фомин, доставая из стола бумажный стаканчик. – И компанию я вам не составлю.

– Еще, еще наливайте, не жалейте… – Сталин следил жадными глазами, как генсек наливал из бутылки. Сталин не был алкоголиком, но пил он много.

Фомин налил стаканчик на две трети, крепко заткнул бутылку пробкой, сказал «Все!», и решительно убрал ее обратно в сейф. Сталин не стал дожидаться ни тоста, ни слов или жеста Фомина, он подхватил согнувшийся в пальцах стаканчик и стал жадно и шумно пить. Фомин подождал окончания процедуры, когда Сталин, отстранив пустой стаканчик, приложил к губам ладонь и устремил взор в другую сторону.

– Вы болтали сегодня много лишнего перед журналистами. Я же предупреждал – никакой отсебятины! – строго сказал Фомин.

– Я вам не кукла! – сказал мирно Сталин. Глаза у него увлажнились после коньяка.

– Придется вам в следующий раз читать по бумажке. Другого выхода нет.

– Как скажете. Но получится очень смешно. Когда будет этот следующий раз?

– Завтра. Я же вам говорил!

– Ах, да, ток-шоу на телевидении… Предлагаете, по бумажке? – и Сталин засмеялся. Он уже сильно захмелел, потому что сегодня много уже выпил сразу после интервью.

Пока Сталин смеялся, Фомин молчал и смотрел в сторону. Он выбрал этого человека месяц назад из нескольких кандидатур, предложенных верными товарищами. В то время, когда Владимир Ильич Ленин еще учил йогов в горном храме, Фомин уже готовил ему смену. Фомин был дальновиден и прозорлив, каким и должен быть настоящий генсек партии. Каждый, кто читал историю коммунистической партии этой страны, помнит, как часто сменялись руководящие кадры. Из всей ленинской когорты, из «старых большевиков», – при Сталине осталось в живых всего нескольких перепуганных насмерть человек. Такова поступь истории. И не Фомину ее изменять. Он только ускорил ее темп. Но перевыполнение планов – тоже славная традиция. Тем более, что речь шла не о настоящих людях, как был уверен генсек, а о подопытных клонах, об уродцах, выращенных специально, и ускоренными методами, которым и так жить оставалось недолго. Великая цель оправдывала любые средства. У генсека была чистая совесть.

В выбранной кандидатуре на роль Сталина Фомину понравилась больше всего его внешность. Это было самым важным на втором этапе борьбы за избирателей. Уличных митингов больше не планировалось, зато начинались телевизионные интервью и предвыборные ток-шоу, с неизбежными крупными планами. Любая незнакомая, чуждая черточка лица или небрежность в гриме могли оттолкнуть избирателей.

Как политтехнолог, Фомин хорошо знал этих людей. Памятники диктатору были снесены с площадей городов более полувека назад. Из миллионов избирателей, – видели портреты Сталина в советских старых газетах или на демонстрациях, и с тех пор их помнили, только самые старшие возрасты, пенсионеры. Они и так почти все голосовали за левых. Борьба должна была развернуться за молодых избирателей. Поэтому Фомин ставил на генетическую память народа.

Молодежь жаждала новизны, всегда и повсюду. Ее не устраивали скучные надоевшие на телеэкранах лица политиков, всегда одинаковые: на выборах молодежь за таких не голосовала. Каждая новая народившееся поколение верило, что счастье близко, но кто-то каждый раз мешает. Еще молодежи всегда нужны были звезды, и чем скандальнее, тем лучше. Люди теперь верили лишь харизме, а молодежь – одной только харизме. Они уже ее получили достаточно в последние дни из рук Фомина. Столько отличной первоклассной харизмы, и сразу, они и не видели никогда, – иначе не визжали бы так на стадионе. И они получит еще. Много больше.

Надо было подержать этих людей на взводе хотя бы недельку, этого будет вполне достаточно перед выборами. Скоро неизбежно появятся на телеэкранах еще какие-нибудь глобальные новости, – катастрофы, теракты, землетрясения, восстания, – это все обязательно отвлечет людей, политический ажиотаж утихнет, но в глубине памяти останется самое нужное. И тогда будет уже неважно, настоящий был перед ними Сталин, или клон, или актер.

В этом отношении выбранный им человек для роли Сталина вполне устраивал Фомина. Он и смотрелся неплохо, и был умен, а если ему дать немного выпить, как Фомин заметил это пару недель назад, тот начинал неудержимо острить, а это очень нравилось молодежи.

Вдруг Сталин внезапно перестал смеяться и спросил:

– Кстати, когда похороны Владимира Ильича?

Это был больной вопрос для Фомина. Еще две недели назад он запланировал похороны Ильича, как могучую демонстрацию народного гнева. Народ должен был объединиться и навсегда сплотиться вокруг его партии в дни траура. Фомин видел старые киноленты, он помнил, что творилось на Красной площади почти сто лет назад, когда хоронили настоящего Ленина. Ему хотелось повторения.

Но тут вдруг окончательно вышла из-под контроля Мэрилин Монро, а без родной сестры достойные публичные похороны Ленина были невозможны. Ее истерика началась еще в больнице, как только к ним вышел в коридор главный хирург с плохой вестью. Затем ее истерика стала перерастать в политическое буйство: она безошибочно чувствовала, кто и зачем убил ее второго брата. Поэтому Фомин принял решение о срочной ее изоляции.

Она была еще жива, но и этот последний милый клоник должен был скоро умереть. Фомину не жалко было клонов, он их считал глупой шуткой природы, уродцами.

– Надеюсь, Ленин ляжет в своем Мавзолее? – спросил Сталин у генсека Фомина.

Фомин внимательно на него посмотрел: его смех и шуточки начинали его доставать. Но лицо того было сейчас совершенно серьезно.

– Мавзолей занят, – мрачно ответил Фомин.

– Но я ведь там лежал. Вы не забыли? Теперь мое место свободно.

Фомин вскинул возмущенные глаза.

– Не заговаривайтесь, Иосиф Виссарионович! – строго сказал Фомин. Он обращался к тому только по имени и отчеству диктатора. Уже месяц, чтобы им обоим привыкнуть, и самому не ляпнуть потом при журналистах его настоящее имя. – Вы пьяны!

– Еще нет. Можно я допью остатки из вашей бутылки? – попросил Сталин.

Фомин уже открыл было рот, чтобы отказать, но подумал, что этим неминуемо натянет с пьяным человеком отношения, а этого делать не стоило. Завтра на Центральном телевидении предстояло ключевое интервью: ток-шоу. Черт с ним…

Фомин достал из сейфа почти пустую бутылку и выплеснул остатки в мятый бумажный стаканчик. Сталин выпил и крякнул.

– Отличный у вас коньяк. Грузинский, наверное. А знаете, мне нравится быть Сталиным, я вхожу во вкус.

– Сталин не пил так много.

– Сталин много, чего не делал. Но и делал очень многое.

– Не вздумайте утром опохмеляться! Дружинники, которые будут с вами в гостинице, за этим проследят.

– У меня с ними общий номер?

– Считайте, что да, они останутся у дверей. И постарайтесь меньше острить. Не всем это нравится.

– Когда вы мне заплатите?

– Как договорились, ни днем раньше. Премия – по результатам.

– А как же аванс? Сегодня вам мое выступление разве не понравилось?

– Неплохо. Но аванс после ток-шоу на телевидении. Завтра.

– Вы очень строгий. Вы, наверное, не любите людей. Сталину бы это не понравилось.

– Мой шофер отвезет вас в гостиницу.

– Где моя охрана?

– Свою охрану вы узнаете по красным повязкам. Они всегда будут рядом. Попрошу вас вести себя в гостинице скромнее. Вы – не Сталин.

– Я – Сталин!

28. В посольстве

Джеймс Форд был в понедельник с утра в исключительно хорошем настроении. Сидя у себя в кабинете и поглядывая на монитор компьютера, он иногда даже похохатывал, что было для него совершенно необычным. Причиной его прекрасного настроения были деньги.

На экране его компьютера были не дипломатические сводки или шифровки из управления, а графики и таблицы с азиатских бирж, открывшихся первыми после выходных. Там все российские ценные бумаги неудержимо росли на воскресных новостях с московского стадиона. Именно это Форда и веселило. Его старая и верная подруга в Нью-Йорке, которой он позвонил в четверг, когда та еще спала, и попросил продать российских рублей и акций на миллион долларов «в короткую», все точно так исполнила. Она заняла для бывшего любовника миллион, вложила от себя столько же, и на все эти деньги встала в «короткую» позицию. К вечеру пятницы рубль и российские акции упали в цене на всех биржах мира вдвое, поэтому два миллиона долларов Форда и его подруги превратились в четыре. Подруга, как опытный биржевик, не стала испытывать судьбу, полагаться на загадочную русскую душу и оставлять позиции на выходные. Она закрыла все русские дела за несколько часов до закрытия биржи в Нью-Йорке.

Она закрыла все позиции и облегченно откинулась на спинку кресла, подальше от компьютерных мониторов. Последние сутки ей стоили редкой нервотрепки, – он могла потерять все, накопленное годами, и даже залезть в большие долги. Но в результате она стала миллионершей. Миллионером стал и ее давний любовник Джеймс Форд. Она позвонила ему тотчас: в Москве был уже поздний вечер.

– Джеймс? Ты миллионер.

– А ты – прелесть. Я тебя люблю! – был ответ из Москвы.

Как раз в эти минуты на другой улице Москвы банкир Левко начинал скупать на бирже Нью-Йорка русские рубли и акции. Он тоже стал в этот день миллионером. Но теперь он хотел стать миллиардером. И напрасно.

В субботу рано утром Форд играл в спортивном клубе в теннис, о работе он не думал, и только каждую минуту чувствовал в своей груди приятное тепло от сознания, что он победил и теперь очень богат. В субботу днем он получил нокаут и несколько минут пролежал под лестницей без сознания. Но в воскресенье днем он снова был, как огурчик, и приехал, озабоченный, в посольство: события на московском стадионе угрожали интересам его страны.

В понедельник утром к нему снова вернулось радостное чувство победы. Оно даже усилилось, когда он увидал, что делалось утром с рублем и русскими акциями на азиатских биржах после воскресного убийства. Но его миллион был теперь навсегда в безопасности, в надежном американском банке. Как хорошо иметь деловых и умных друзей!

Его чудесному настроению слегка мешала боль в глубине скулы. Боль слабела, но не уходила и напоминала о его поражении в субботу. Он отгонял это неприятное воспоминание, думал о своем миллионе долларов, но ложка дегтя только лишь разбавлялась от этого, и смесь получалась с привкусом.

В субботу вечером, переживая за свой конфуз под лестницей, он вспомнил еще кое-что. Из далекого своего прошлого, когда молодым стажером ЦРУ он служил несколько месяцев в Афганистане, в стране, воющей в то время с русскими. Он не носил там никакого оружия, ни в кого не стрелял и никого не убивал, ни русских, ни коммунистов-афганцев. Но зато он учил бородатых моджахедов как это лучше и эффективнее делать. Джеймс Форд был там военным советником.

Как-то раз он был с ними в засаде на русских на горной дороге. Им повезло, ждать пришлось недолго: они услыхали в ущелье эхо от рева моторов, и вскоре мимо них поползли БТР и несколько грузовиков. Все было давно готово. Взрыв, потом крики и стоны, грохот падающих вниз камней и пламя бензовоза. На дороге горели мертвые и корчились раненные, они не успели сделать ни выстрела.

Вдруг из-под колеса горящего БТРа начал бить пулемет – откуда он только взялся! Не давал к ним подойти ни на шаг. Несколько бородачей сунулись, было, чтобы забрать кого-нибудь раненного для допроса в штабе. Так тот двоих из них сразу срезал. Форд хорошо видел этого пулеметчика в бинокль: молодой парнишка, младше него самого. Будь с ними снайпер, – сняли бы мигом, да не было.

Ударили по нему из гранатомета. Одна разорвалась рядом. Форд видел, как парнишку откинуло. Так тот снова к пулемету подполз. Раненный – Форд в бинокль видел, как по гимнастерке расплывались кровавые пятна, и рука волочилась.

Парнишка так и не дал бородачам подойти. Потом прилетел русский вертолет, начал бить ракетами по кустам, и пришлось убираться. Потащили они с собой оттуда двух бородачей… Такой вот под тем колесом лежал парнишка. И в субботу, после нокаута, Форду показалось – очень похожий на этого Николая Соколова.

Поэтому, придя в понедельник на работу и включив компьютер, он сразу зашел в кодированную информационную систему и посмотрел – кем же он был?

Справка ЦРУ:

«Соколов Николай, по последним данным – частный детектив. Военную службу проходил в Афганистане. Военная специальность – пулеметчик. Участвовал в военных действиях в последний год войны. Был тяжело ранен. Награжден.

Ближайшая политическая характеристика – антикоммунист. Владеет холодным оружием. Известны поражения метанием ножа. В юности – боксер-разрядник в среднем весе. В случае конфликта – опасен и непредсказуем.

Разведен. Взрослые дети живут во Владивостоке. Из увлечений: игра блюзов на губной гармонике, рыбалка, рисковая езда на мотоцикле.

Джеймс Форд перевел взгляд с монитора на окно и подумал: «Как этот мир тесен, просто фантастика… Точно – он.»

До обеденного перерыва он был занят составлением подробного отчета для управления о пятничных и воскресных событиях в Москве. К двум часам он закончил, закодировал и отправил, затем включил телевизор, чтобы просмотреть по кабельным каналам последние новости.

Форд увидал на экране телевизора усатое незнакомое лицо, прислушался к комментатору, и понял, что это про Россию. Он приник к телеэкрану, и не сразу смог поверить своим ушам. О Сталине он только читал в учебниках про Россию, лицо диктатора никогда бы самостоятельно не узнал, поэтому полагался только на слова комментатора. Усатое лицо вскоре исчезло с экрана, его место заняли политологи. Они говорили не столько про Сталина, сколько о загадочной русской душе. Они сами ничего не понимали, что происходит в Москве, но делали вид, что давно обо всем этом предупреждали. Россия – чужая цивилизация, она не сольется с ними никогда, как масло с водой, у нее свой путь, и не надо ей мешать уйти по этому пути как можно дальше от них.

Форд лихорадочно начал искать концы и собирать вновь расколовшийся образ непонятной страны: это была его основная работа, только за это ему и платили. Непредсказуемая страна с тысячами ядерных боеголовок, нацеленных на его Америку, да еще теперь со Сталиным в Кремле, – это была даже не опасность, это была катастрофа.

Первой Форд стал звонить Мэрилин Монро. Только она могла ему в двух словах сказать, сколько клонов было у нее в братьях, и каких еще сюрпризов от них ожидать. Но ее телефон не отвечал. Других звонков он сделать не успел.

Вбежала секретарша: полномочный посол на проводе. Лично! Форд про себя выругался, поправил галстук, и поднял трубку внутреннего телефона.

– Что происходит в этой стране? – услыхал Форд знакомый голос.

– Принимаю все меры, чтобы выяснить, сэр. Доброе утро.

– Он настоящий?

– Полагаю, серьезные телеканалы не стали бы шутить…

– Каналы – нет. А русские?

– Сэр, дайте мне один час, и я отвечу на ваш вопрос.

– Полчаса! – и посол повесил трубку.

Через полчаса ничего нового узнать Форду не удалось. Но он начал энергично действовать. Его следующий телефонный звонок был своему сотруднику, уже неделю мотавшемуся по южным соседним странам.

– Ты где?

– В аэропорту. Через полчаса вылетаю к вам.

– Ты в курсе?

– О чем?

– Тогда так: все отставить! Вылетай обратно в Тбилиси. Ищи родственников Сталина.

– Кого?

– Джугашвили, Иосифа Виссарионовича! Их там с десяток. Загляни в телевизор! На всех каналах – Сталин! Диктатор из могилы. Узнай кто он – клон это или не клон, ряженый или настоящий? – вот, что нам нужно. Найди этих родственников и ткни их тоже в телеэкран. Сунь им любые деньги за беспокойство. Пусть только скажут – это он или не он?

– Уже иду менять билет…

– Слушай дальше. Если они скажут, что это Сталин, и они чувствуют в нем свою кровь, то сразу молчок обо всем. Если скажут – не он, а самозванец, то сразу созывай журналистов. Сразу! Канал Си-эн-эн – в первых рядах. Любые вопросы! Но чтобы родственники совершенно определенно от него отказались, на весь мир, и никаких больше сомнений!

– Как нам лучше? Он или не он?

– Не он. И чтобы сразу на весь мир об этом! Если будут колебаться, – дай им доллары, любые, – пусть от него откажутся!

– Я все понял. Сроки?

– Их нет. Америка в опасности.

Форд убрал телефон, проверил «Берету» под пиджаком и накинул плащ. Через несколько минут он уже мчался на своем «Ягуаре» по улицам Москвы.

29. Ступор

Левко сидел в своем кабинете за столом, смотрел на экраны мониторов, но ничего там не видел. Прошло уже три часа с тех пор, как он закончил свой французский ланч и увидал на экране телевизора Иосифа Сталина. С тех пор он находился в состоянии ступора, – все видел и слышал, но его мозг отказывался впускать внешние сигналы. Это была нормальная защитная реакция здорового организма, иначе можно было сойти с ума.

За время, пока Левко ел суп a’ Paris, то есть за пять минут, он потерял миллиард долларов. Когда он перешел к десерту, то потерял еще полмиллиарда. Когда же он включил телевизор и увидал на экране Сталина, – он перестал быть даже миллионером, каким считал себя с пятницы. В эти минуты биржи Азии уже отыгрались, Америка еще не начинала, но европейские биржевики среагировали на усатое лицо в новостных каналах, слушая комментарии политологов, как на нож у горла. Генетическая память была не только у русских, она была у всех, и во всем мире. Все русские ценные бумаги – акции, облигации и рубли, – рухнули со страшным треском, вдвое по цене, против пятницы.

Левко сидел у разбитого корыта, – он попросил у золотой рыбки слишком многого. Как и в четверг, за день до прилета Владимира Ильича, он вновь был весь в долгах, и его банк окончательно разорен. Но в четверг были еще надежды на чудо, и которое действительно произошло. Теперь же у Левко не было ничего, ни денег, ни надежд.

Левко сидел у своих мониторов не только по привычке, и не оттого, что ему тут было лучше. Ему сейчас было бы повсюду отвратительно. Он сидел тут только потому, что ждал открытия Нью-йоркской бирже в пять тридцать по Москве. Потому, что именно там он заключал свои чудовищные сделки с «плечом» один к ста в пятницу около полуночи. И теперь только там он мог их закрыть.

Внешне Левко был спокоен, но глаза его, всегда быстрые и острые, теперь были мутными и неподвижными. Он так сидел уже несколько часов, и за это время ничего не предпринял, не нажал ни одной клавиши на компьютере. Можно было попытаться что-то еще спасти, потому, что биржевые цены – как пила, то выше, то ниже, – но то были бы копейки, по сравнению с пропавшими миллиардами. А действовать надо было немедленно, даже в его убийственной ситуации, и действовать решительно, потому что на бирже, если не бежишь, то сразу падаешь. До открытия Нью-йоркской биржи он так и оставался прикованным к своим чудовищным пятничным позициям, его захватил и не отпускал тяжелый ступор.

Левко было очень жалко себя. Если бы он умел, то горько заплакал, и ему стало бы легче. Но этого он не умел. Ему стало бы легче, если бы он мог кому-нибудь все рассказать, без утайки, как есть. Но не было ни любящей жены, ни друга, никого близкого, – он умел всегда обходиться без них. Поэтому всю боль он держал в себе, и она разрывала его изнутри.

Чтобы спрятаться куда-нибудь от этой боли, его ум метнулся в далекие детские воспоминания и уцепился за них. Левко вспомнил свою маму, себя очень маленького, за ручку с ней, где-то на даче, и чуть не заплакал. Но опять не получилось. Счастье было только позади, в одних воспоминаниях, только там было хорошо и безопасно. Левко глядел невидящими глазами в биржевые сводки, но видел там свое детство.

Как в старом альбоме мимо проходили черно-белые фотографии счастья. Полузабытые милые лица, все молодые и радостные, ни горестей, ни тревог, и вся жизнь впереди.

Левко стал думать, где он ошибся, – не в деньгах, эти мысли он уже прогнал, – где он ошибся со своей жизнью. Ведь он так хотел стать когда-то летчиком, артистом, потом певцом… Или он не ошибся, и все было правильно? Ошибок на мысленных фотографиях не было видно, тут был только трогательный карапуз, и все вокруг него были такие счастливые. Но его взрослый ум понимал, что всем хорошо было только в ту минуту, перед фотоаппаратом, а потом было так же, как всегда, как и теперь. И карапуз, наверное, делал все правильно, – другого он не хотел, поэтому и правильно.

Левко перенесся из своего детства обратно в кабинет. Путешествие во времени подействовало хорошо, немного успокоило, – ум крепко знал свое дело. Вернувшись из детства, Левко стал вспоминать самые насущные дела. Вспомнил одно, другое, и сразу опять чуть не скорчился от внутренней боли: Левко вспомнил о своем партнере, которого боялся, он вспомнил о Реброве.

Денег теперь не было не только у Левко, денег не было, ни копейки, и у Реброва. Если раньше он оправдывался перед ним разразившимся мировым кризисом, то теперь он просадил чужие деньги – его, Реброва деньги! – в обыкновенной азартной игре. Ребров был бандит, он знал и уважал лагерные законы, и Левко догадывался, как там наказывают за такие дела.

Левко попытался улететь мыслями обратно в детство, чтобы спастись, но это ему больше не удалось. Покачиваясь, он встал из-за стола и пошел к аудио-системе. Оперная музыка могла его тоже успокоить и приласкать, почти как далекое детство. Он нагнулся над полкой с дисками и начал выбирать. Рука сама выбрала, – ей подсказал корчившийся от боли ум. Опера, записанная на этом диске, называлась «Пиковая дама».

Левко поставил диск на вертушку, но не стал слушать его от начала. Он сразу выбрал знакомую дорожку со сценой в игорном доме. Левко нуждался в друге и в товарище по несчастью. Таким сейчас был для него проигравшийся в пух и прах за картежным столом гусар Герман.

Левко услыхал любимую музыку великой оперы и прикрыл глаза. До открытия торгов на Нью-йоркской бирже оставалось десять минут.

30. Боль

В понедельник Ребров проснулся со страшной, невыносимой болью в боку. Он пошел в туалет, и там его вывернуло на изнанку.

В спальне он проглотил горсть болеутоляющих таблеток и позвонил своему врачу. Врача, конечно еще не было в такую рань, но он записал на автоответчик просьбу срочно принять его, как можно раньше, и повторил несколько раз: «Доктор, я подыхаю. Придумайте что-нибудь. Я подыхаю!»

Только чтобы отвлечься от боли, он поехал на работу, послонялся там с час, сжимая зубы и ожидая назначенного врачом часа, потом зашел к Левко.

Это было еще утро, миллиарды оставались тогда на счетах, и Левко встретил Реброва со смехом.

– А ты не верил мне! – крикнул ему Левко радостно. – Готовь мешки, партнер. Затаривать доллары будешь! Или тебе лучше в Евро?

Реброву была противна чужая радость при его боли, и уже через полминуты он буркнул Левко: «Лучше заплати мне за печенку. Я скажу бухгалтеру куда перевести» и вышел, сжимая от боли зубы.

В кабинете врача медсестра сделала Реброву уколы, боль стала утихать, и только после этого врач посадил его перед собой.

– Доктор, готовь мне пересадку скорей. Сажай мне новую печень. Не могу я больше. Что хочешь делай, за любые деньги, – подыхаю я.

Долгие разговоры были им не нужны, врач только раз пощупал Реброву бок, покачал головой и начал писать за столом.

– Возьмите это, здесь банковские реквизиты, и переводите скорее эту сумму. Через неделю полетите. Пока держитесь. Бог даст – успеете.

От врача Ребров поехал сразу домой. Из машины он позвонил Главному бухгалтеру, продиктовал банковские реквизиты и сумму. В бухгалтерии обещали перечислить деньги в срочном порядке, – но подписывал крупные платежки только Левко, а он в эти минуты как раз обедал.

Дома Ребров принял еще лекарства, потом снотворное, и завалился спать. Проснулся он только в десять вечера. Выпил воды, еще лекарство и снова уснул, до утра.

Проснулся во вторник Ребров, как всегда, рано. Боль утихла, но голова после всех лекарств была ватной. Ребров посчитал дни, оставшиеся до вылета в германскую больницу на пересадку печени, и тяжело вздохнул. Было еще так долго, и если опять начнутся вчерашние боли, то он не дождется, а просто сдохнет.

Чтобы отвлечься от тягостных дум, Ребров включил телевизор, пощелкал пультом и остановился на новостях. Когда его внимание сосредоточилось, он узнал то, что весь мир уже знал почти сутки: в Москву вернулся великий вождь Иосиф Виссарионович Сталин.

Не отрываясь от телевизионного экрана, перескакивая с канала на канал, Ребров узнал все, что мог, о новом политическом чуде, произошедшем в его отсутствие. Эта новость буквально поразила его. Ребров вглядывался в живое усатое лицо Сталина, и мурашки бежали у него по спине. Ничего подобного у него не бывало с Владимиром Ильичом. Тот был для него просто клоном из Индии, уродцем. А это был сам Иосиф Виссарионович. Потому, что Ребров уважал Сталина. Ребров бы жизнь за Сталина положил!

На телеэкране рядом со Сталиным мелькали знакомые ему лица дружинников, генсека Фомина, – все что-то говорили Иосифу Сталину, но тот им почти не отвечал, сохраняя достоинство и гордую осанку. У Реброва все это время бежали, не останавливаясь, мурашки по спине, и очень часто колотилось сердце. Ему захотелось быть рядом с ними, дотронуться до этого великого человека, заглянуть ему в глаза, – ведь его место по праву было рядом, как недавно с Владимиром Ильичом. Но от возбуждения снова заныло в боку, и Ребров со стоном откинулся на спинку кресла.

Ехать на работу не было сил. Дождавшись девяти, он позвонил и предупредил, что заболел, и не приедет. В ответ он услыхал:

– А вы знаете, деньги бухгалтерия так и не перевела, как вы просили. Левко не подписал. На счетах банка пусто.

Не понимая, что происходит, Ребров стал звонить Левко. На работе того не было, домашний телефон и мобильный отключены.

Наконец, после обеда Левко появился на работе, и Ребров был первым, кто соединился с ним. Услыхал его голос и с трудом его узнал.

– Почему ты не перевел мои деньги? – крикнул Ребров в трубку вместо приветствия.

– Денег больше нет, Иван, – не сразу и глухо ответил Левко.

– Чего нет? – не расслышал Ребров.

– Ничего у нас с тобой больше нет.

– Ты это что… Мне сейчас нужно!

– Нет больше у нас денег, Ваня, – повторил так же глухо Левко.

– Мне плевать! Продай свою квартиру, машину, все продай! Ты понял меня?

– Я тебя понял. Это уже невозможно.

У Реброва еще сильнее заныл от возбуждения бок, и он больше не смог кричать в телефонную трубку.

– Я тебя убью, – сказал он тихо, держась рукой за печень. – Достань мне денег, ты слышишь!

– Есть только один вариант. Но это не по телефону.

– Говори по телефону, мне уже все равно! Приехать я не могу.

– Убей Сталина.

– Иосифа Виссарионовича?

– Убей. Это вздернет биржи, мы отыграемся…

– Ах ты, подонок… Я тебе первого убью, а не Сталина. Тебя! Только тронь Сталина, – я тебя прибью!

Ребров бросил телефонную трубку, сполз на пол и покатился от боли по ковру.

31. Биржевой робот против Левко

Во вторник после обеда Левко тихо и неподвижно сидел за столом в своем кабинете. Он только что разговаривал по телефону с Ребровым. Теперь все мониторы были погашены, тихо играла музыка. В руках у него была не старая, медная и приносящая счастье цепочка с ключами от «Порше», а блестящий никелированный револьвер «Смит-Вессон».

Он вынул этот револьвер из своего банковского сейфа еще в понедельник, да так и не вернул на место. Цепочка от ключей с тех пор ваялась в стороне, Левко играл теперь только этим револьвером.

Левко вынул револьвер из сейфа через пять минут после открытия в понедельник Нью-йоркской биржи в пять тридцать по Москве. Вынул спокойно и даже торжественно. Еще звучала запись оперы «Пиковая дама», диск которой он поставил на вертушку незадолго до открытия биржи, но пяти минут ему хватило, чтобы понять свое положение. Боль в его душе стала непереносимой, ничто другое помочь уже не могло. И он, звякнув тяжелыми ключами, распахнул сейф.

Он снова сел за стол и начал внимательно рассматривать револьвер. Потом проверил патроны в барабане и приложил ствол к виску.

Это было радикальное болеутоляющее. Но чтобы его принять внутрь, надо было принять и последнее решение. Но это Левко за пять минут еще не успел. Он только вынул лекарство и приготовил. Но оно и так на него хорошо подействовало.

Это был выход. Левко уходил от долгов, от боли в душе, и от Реброва. Уходил причем гордо. Мертвые, как известно, «позора неймут». Это его и успокаивало. Боль в душе заметно ослабевала от прикосновения пальцев к холодному металлу. Поэтому он не выпускал этот блестящий револьвер из рук.

То, что он увидал на экранах мониторов в момент открытия торгов на Нью-йоркской бирже, он бы мог представить себе и раньше. Но он отгонял от себя эти ужасные мысли, прятался от них всеми известными ему способами, надеясь на чудо. Чудеса случаются, – он видел их сам в последние дни, – теперь же он в них неистово верил. За минуту до открытия биржи за океаном Левко начал горячо молиться.

С неумелой молитвой на устах его и застало утро в Нью-Йорке и традиционный колокольчик при открытии биржи.

Банк, предоставляющий игрокам «плечо», то есть кредит под залог выставленных денег, страхуется тем, что имеет право принудительно закрыть позиции, при одних только намеках на убытки и вернуть свое, с процентами, оставив убытки клиенту. За этим следит «биржевой робот», и закрывает позиции сразу, как только начинает «пахнуть горелым», – потому что люди, с их жалобными мыслями и надеждами на чудо, могут не успеть, и тогда в пропасть ухнут миллионы.

«Биржевой робот» отлично знает свое дело, зарабатывает хозяевам баснословные проценты. Робот надежен и безжалостен, не в пример людям он может не выполнить свою работу только тогда, когда вообще отключен. А отключен он бывает только, когда торгов нет, и биржа закрыта. Но когда биржа откроется, а робот вновь заработает, он обязательно сделает все, что был должен, и ничто его не остановит.

Когда открылась биржа в Нью-Йорке, русские акции и рубли в один момент провалились втрое против закрытия в пятницу. Все русское упало не только до уровня цен на европейских биржах, оно провалилось сразу еще ниже. Никто не давал ни цента сверху. Промежуточных цен не было, – сразу втрое ниже. «Биржевой робот» сосчитал цену первой сделки по русскому рублю, заметил жуткие убытки и бездушно закрыл все позиции господина Левко.

Чудовищное «плечо», один к ста, утром в понедельник сделало Левко миллиардером, но к вечеру того же дня превратило его в крупного должника. Банк, предоставивший господину Левко «плечо» один к ста, спишет потом свои миллионные убытки на «форс мажор», на непредсказуемую «русскую душу», на Сталина и на «Архипелаг ГУЛАГ» – так и будет значиться в объяснительных документах. Но сам Левко ни на кого списать свои долги уже не сможет. В тысячную долю секунды, когда при открытии биржи на мониторах рисовались вертикально падающие красные свечи, его счет, из положительного с пятницы, был превращен бездушным роботом в отрицательный и многозначный. Робот всего лишь закрыл его убыточные при новых ценах пятничные сделки. Господин Левко в одну миллионную долю секунды, замеченную лишь этим роботом, проиграл пятничные миллионы и миллиарды утреннего понедельника, и превратился в должника банка на сумму более полумиллиарда долларов. Эти деньги Левко должен был теперь биржевому банку лично, не считая всех долгов, которые накопились у него раньше. И только потому, что биржа была в выходные закрыта, робот отключен, а цены упали втрое, и упали мгновенно.

Левко сосчитал количество цифр в сумме своего долга на мониторе, которые опять не умещались в окошке, но были теперь красного кровавого цвета, и зажмурил глаза. Через пять минут он открыл сейф и вынул из него «Смит-Вессон».

32. Шоу

Ток-шоу на центральном телеканале вел самый знаменитый телеведущий. За столом перед камерами сидели только Иосиф Сталин и ведущий. Сталин был в своем знаменитом зеленом френче. Когда подсчитали потом рейтинг, – оказалось, это шоу смотрели на земле два миллиарда человек, – больше, чем церемонию бракосочетания британского принца.

– Мы начинаем наше историческое интервью в прямом эфире, – торжественно объявил ведущий. – Прошу сотни миллионы телезрителей звонить нам и задавать вопросы нашему великому гостю. Но пока я поспрашиваю гостя сам. Иосиф Виссарионович, вы настоящий Сталин?

– Еще один такой же вопрос, господин, не знаю имени, и я распоряжусь расстрелять вас.

– Тогда больше не буду. Телезрители все слышали? Попрошу осторожнее с вопросами. Зачем вы вернулись, Иосиф Виссарионович?

– Чтобы спасти вас.

– Вы думаете, современная Россия нуждается в вас?

– Все люди нуждаются во мне, Россия – не исключение.

– Вы собираетесь кого-то расстреливать?

– Обязательно.

– У вас уже есть списки?

– Разумеется.

– Где ваша знамения трубка. Почему вы не курите?

– Трубка со мной, – Сталин достал из кармана трубку, – Но с годами мне больше нравится коньяк.

Телеведущий деланно рассмеялся: – Вы еще молодой.

– Молодой и очень сильный. Скоро вы это узнаете.

– Как у вас складывались отношения с Владимиром Ильичом?

– Вы намекаете, – не я ли приказал пристрелить его на стадионе?

– Ну, что вы! Я только спросил о вашей личной дружбе.

– Ленин был слабак. Он не соображал, куда ведет страну.

– Куда поведете страну вы, Иосиф Виссарионович.

– Я поведу Россию туда, где она станет сильнее всех в мире. Народу нужно только это.

– Разве есть такое место в нашем будущем?

– Есть, и я его знаю.

– Народ будет там счастлив?

– Счастье ищут только слабые.

Телеведущий всмотрелся в экран компьютера на столе.

– У нас первый телефонный звонок, – громко объявил он. – Мы вас слушаем, говорите.

– Алло, это студия? Вы слышите меня?

– Говорите, говорите!

– Иосиф Виссарионович! Мы вас любим! Спасибо, что вернулись! Не уходите от нас, вы нам нужны!

– Спасибо, дорогие… – сказал Сталин тихо.

– Кстати, Иосиф Виссарионович, – сказал телеведущий, – вы к нам надолго?

– Это решит за меня мой народ: выборы «на носу».

– Вы собираетесь идти на демократические выборы?

– Я не собираюсь идти – меня туда понесет мой народ.

– У нас еще телефонный звонок. Говорите, мы слушаем.

– Алло! Товарищ Сталин, зачем вы расстреляли и уморили миллионы людей?

– Они были вредны. Если бы они остались живы, этой страны уже не было. Вас лично тоже бы не было. А говорили бы мы сейчас не на русском языке.

– Стойте, стойте, – вмешался телеведущий, – вы считаете, что все они были в чем-то виновны?

– Они не были ни в чем виновны. Но они и не были нужны. Мы шли туда, куда пришли. Вы стоите на этом месте. Вам лично тут не нравится? Вам тут плохо? Телезрителям здесь тоже не нравится?

– Но зачем миллионные жертвы!

– Спросите это у Господа Бога. В следующий раз, когда пригласите его в эту студию. Спросите, заодно, зачем миллиарды живых существ, – зверей, рыб, насекомых – каждую секунду убивают другие миллиарды живых существ. Спросите, он вам это объяснит.

– Иосиф Виссарионович, но страна стала бы сильнее без тех чудовищных жертв, мы бы лучше подготовились к войне.

– За двадцать лет, после разрухи и до начала Отечественной войны, мы подготовились так, что победили. У нас не было ничего, а стало все. Вы до сих пор работает на тех самых наших заводах. А что вы сделали за последние двадцать демократических лет? Построили три самолета, которые никому не нужны? Живете, торгуя сибирской нефтью, которую вам подарил Иван Грозный вместе с Сибирью?

– У нас еще телефонный звонок.

– Алло! Товарищ Сталин, скажите нам, пожалуйста, – что делать?

– У нас еще звонки, еще…

Ток-шоу продолжалось еще час. Дозвониться в студию было невозможно. Когда шоу закончилось, улицы городов начали заполняться толпами возбужденных людей.

33. Репортаж с улицы

– Это не Сталин, это натуральный Гитлер, – сказал по-английски Джеймс Форд. Он, не отрываясь, смотрел ток-шоу. – Его тоже обязательно изберут, как Гитлера, и уже через месяц. Затем он станет президентом этой страны. Это неизбежно. А потом будет мировая ядерная война. И человечество погибнет. Когда начнется прямой эфир Си-эн-эн? Сколько нам еще ждать!

Форд разговаривал со своим сотрудником в Тбилиси через Интернет, по системе «Скайп». На экране компьютера был его подчиненный, он стоял на улице города Тбилиси, за его спиной толпились жители города.

– Интервью с родственниками начнется сразу после окончания ток-шоу, Джеймс. Без паузы. Пока миллионы еще сидят у телевизоров.

– Русскоязычные каналы оповестили?

– Их камеры уже установлены. Си-эн-эн не возражает против параллельного эфира.

– О’Кей. Будем надеяться на лучшее.

Передача с улиц Тбилиси началась на Центральном канале сразу после окончания ток-шоу. На экране, перед камерами толпились несколько людей с очень похожими чертами лиц, родственников Джугашвили, перед ними стоял с микрофоном в руке репортер Си-эн-эн. Вопросы шли на английском, их повторял переводчик на грузинском, те по очереди отвечали, и тот переводил их ответы. Поверх этого дублировалось все на русском языке.

– Вы когда-нибудь видели этого человека? Он носит вашу фамилию.

– Он носит еще и дерьмо в своем животе. Это не Сталин.

– Вы, мадам, старше всех из его родственников, – может, вы узнали в нем своего троюродного дядю?

– Мне противно смотреть на него, он оскорбляет память нашего великого Йоси. Пристрелите его кто-нибудь!

– Молодой человек, а ведь этот Сталин очень похож на вас.

– Все грузины похожи на Сталина. Вы еще нас узнаете! Это – самозванец. Расстреляйте его, действительно. Или я сделаю это сам.

– Общий к вам вопрос. Мы все, конечно, понимаем, что это только клон великого Сталина. Не знаете ли вы, случаем, кто бы мог снабдить тех, кто вырастил его из пробирки, генетическим материалом? Своими ногтями, волосами… – уж очень он на вас похож.

– В нашей маленькой, но гордой стране таких нет! Ищите у восточных соседей. Они способны на все!

– К сожалению, у ваших соседей нам это узнать уже не удастся. Как нам вчера сообщили, знаменитый ученый, советский академик и отец всех этих клонов скоропостижно скончался в доме престарелых. Его ли сын этот Сталин, успел ли он увидеть его на телеэкране, или он потому и умер, чтобы никогда не увидел, – мы это уже не узнаем. Одной тайной стало на свете больше. Следующий вопрос. Вы гордитесь своей фамилией?

– Очень! – ответили пятеро хором.

Прямой репортаж Си-эн-эн с тбилисской улицы продолжался еще с четверть часа.

Ток-шоу, а затем и репортаж с улицы города Тбилиси, смотрел, не отрываясь от экрана, и бандит Ребров. Бледный и осунувшийся, забыв о боли в боку, он все полтора часа всматривался горящими глазами в своего кумира на телеэкране. Он много раз пробовал звонить на телестудию, – у него был неотложный вопрос к товарищу Сталину, он тоже хотел спросить, что ему делать. Но дозвониться до них было невозможно.

Когда ток-шоу закончилось и появилась заставка, Ребров хотел сразу выключить телевизор, пока не началась реклама и не испортила ему опять настроение. Он чувствовал себя легким и радостным, как будто увидел чудо. Но в телевизоре опять заговорили о Сталине, он задержал палец на кнопке пульта, появилась картинка тбилисской улицы, и Ребров начал слушать репортаж Си-Эн-Эн.

Чем дольше он слушал, тем бледнее становился. До конца Ребров этот репортаж не дослушал. Он пошел в ванную, умыл лицо, вернулся и позвонил своему заместителю.

– Где они его держат?

– Кого?

– Кого-кого! Сталина! Узнай и перезвони мне.

Не попрощавшись, Ребров закрыл мобильник и начал одеваться. Проверил свой табельный «ТТ», надел на грудь кобуру, сверху куртку.

Своего шофера Ребров отпустил еще вчера, потому что он никуда из дома уже не собирался, кроме, как через неделю в аэропорт, или, на худой конец, на кладбище. Он вывел «Мерседес» из гаража и медленно выехал за ворота.

34. В гостинице

Генсек Фомин повез провожать Сталина в гостиницу лично. Впереди, завывая сиреной, неслась машина полиции, позади – кортеж дружинников и неизвестных фанатов. Ехали в машине вдвоем и молчали. Сегодня у Сталина была собственная бутылка коньяка. И он выпил целый стакан, как только сел в машину. Только уже подъезжая к гостинице, Фомин прочистил горло и сказал:

– Сегодня неплохо у вас получилось. Только напрасно вы наплели всякую чепуху про выборы. Не ваше это дело. В Кремль въезжать не вам.

– А кому? Тебе что ли?

Фомин с трудом, но удержался, списав эту грубость на стакан коньяка. Ссориться со Сталиным он никак не мог себе позволить.

– Попрошу вас о выборах больше не распространяться. Держите себя в рамках.

– Молчать! Ты с кем разговариваешь!

– Иосиф Виссарионович, вы переигрываете.

– Ты, мелкая шавка, смеешь еще мне указывать!

– Хорош, хорош, Иосиф Виссарионович!

– За мной вся страна! Ты слышал? Ты видел? А ты кто такой?

– Я…

– Молчать! Я – Сталин! Ты, может, собрался себя выставлять на выборах? Президентом? Да кто ты такой есть? Сколько в твоей партии, а генсек? Десять человек?

– Товарищ Сталин…

– Молчать! Да я тебе первого расстреляю! Потому, что ты дерьмо!

– Тише, товарищ Сталин, шофер слушает.

– Пусть слушает, ему тоже интересно. Ты, собака, Ленина позавчера убил. Думаешь, не догаываюсь – нанял меня за день до этого, чтоб сменить? Есенина убил. Зачем? Ты и меня убьешь?

– Ш-ш-ш! – зашипел с мольбой Фомин, глазами кося на спину шофера.

– А где их прелестная сестричка, Мэрилин Монро? Там же?

– Товарищ Сталин! – закричал вдруг Фомин, но тот, перекрывая его голосом, сам закричал:

– Тебе к стенке нужно, а не на выборы! И я тебя туда поставлю, но только ты мне еще живым нужен. До выборов. Смирно! Как сидишь передо мной. Подтянуть живот!

Фомин, неожиданно для себя подтянулся и убрал свой живот. И поник сразу в кресле.

– Завтра чтобы был у меня утром – с Мэрилин Монро!

– Есть, товарищ Сталин, – ответил Фомин.

Сталин вышел из машины и громко хлопнул дверцей. Перед подъездом гостиницы перед ним вытянулась шеренга дружинников.

«Мерседес» Реброва подъехал к гостинице через полчаса. Ребров прошел на ресепшн и выложил на стойку сто долларовую купюру.

– Я родственник. Где Сталин?

Молодой аккуратный человек взял доллары, назвал номер и очень тихо сказал:

– У его дверей охрана.

Действительно, у дверей сталинского номера молча и почтительно стояли четверо дружинников. Всех их Ребров знал в лицо, а те знали Реброва.

– Всем вниз на лестницу! Сюда никого не подпускать! Выполнять!

Когда те поспешно ушли, Ребров вежливо постучался в дверь, и не дождавшись ответа, вошел.

Сталин сидел в кресле перед журнальный столиком, в майке и в кальсонах. На столике стояла пустая бутылка коньяка, на газетке разложена нехитрая закуска. Он прихлебывал из стакана горячий чай, заваренный из пакетика. Спираль кипятильника остывала рядом в фарфоровой пепельнице. Сталин обернулся на скрип двери, но вдруг сразу поперхнулся горячим и закашлялся.

– Товарищ Сталин! Не бойтесь, это я… Я – Ребров, меня не бойтесь.

Увидав так близко от себя Сталина, Ребров оробел, даже стал заикаться. Но вид несвежей майки и кальсон сделали свое дело: этот гостиничный Сталин лишь напоминал того гордого Сталина, которого он видел во френче на экране телевизора. Поэтому Ребров стал смелее.

– Товарищ Сталин, я быстро, мне только бы узнать у вас…

– Ты кто?

– Я – Ребров, я ваш друг… Я вас очень уважаю. Но мне только узнать…

– Что тебе! Говори!

– Мне только узнать… Вы настоящий?

Когда час назад Ребров услыхал репортаж Си-Эн-Эн из Тбилиси, увидал родственников настоящего Сталина, отрекающихся публично от того, кого, затаив дыхание, он слушал за минуту до этого, тогда он сразу вспомнил о Левко. Ребров вспомнил последние слова того: «Убей Сталина», «Это вздернет биржи, мы отыграемся».

Жизнь Реброва заканчивалась. Разрушенная алкоголем с подросткового возраста печень отказывалась служить ему. Заменить ее на новую – опять не оказалось денег. Теперь оставалось только дожидаться смерти. Да если бы только дожидаться, – но ведь надо было еще корчится все это время от боли!

– Товарищ Сталин, вы настоящий? – повторил Ребров.

Ребров стоял перед Сталиным, полусогнувшись, – распрямиться или поднять выше голову перед ним казалось ему непочтительным. Он стоял так и ждал приговора себе: жизнь или смерть. Такой же, в точности, приговор будет выноситься сейчас и самому Сталину: жить ему или умереть в гостиничном номере от рук больного бандита. Но Ребров не посмел бы поднять руку на настоящего Сталина, – или на его клона, – разницы Ребров не понимал. Но если бы тот оказался ряженым, то туда ему и дорога, – потому что за базар на мировых биржах придется ему ответить, прежде всего, перед самим Ребровым. Ответить смертью, как и полагается за такие дела. Левко пообещал, что это «вздернет биржи», он отыграется, и Ребров тогда получит новую печень и жизнь.

– Я – Сталин! Ты что, в телевизор не смотрел?

– Я смотрел… Я вам верю, товарищ Сталин, но только…

– Чего тебе еще!

– Мне бы только удостовериться…

– Тебе что, паспорт показать?

Сталин выпил за последний час целую бутылку коньяка. Он успел за это время указать генсеку Фомину его настоящее место, поэтому уверенный тон был самым естественным.

– Мне паспорт ваш не нужен…

– Тогда убирайся, я устал.

У Реброва не было никакого плана, когда он входил в этот гостиничный номер. Он думал, что увидит близко лицо Сталина, и сразу поймет – ряженый тот или нет. Или он только услышит его перепуганный голос, – и тоже все поймет. Ребров повидал людей перед смертью, и в этом бы он не ошибся. Но теперь он был в растерянности. Сталин его не боялся, и это останавливало Реброва. Он растерялся, повел по номеру глазами. И тогда его взгляд упал на кипятильник в пепельнице. Ему уже раз приходилось пользоваться таким.

– Товарищ Сталин, вы меня простите, я не со зла. И вы меня потом, если что – расстреляйте, не жалейте, – или я сам повешусь… Но только сейчас вы меня простите!

Ребров кинулся к Сталину, схватил его за руку и вывернул ему ее за спину. Тот негромко вскрикнул от боли.

– Товарищ Сталин, мне бы только удостовериться…

Сталин даже не сопротивлялся, прогнув спину колесом под вывернутой сзади рукой. Он был пьян, поэтому боль переносил хорошо. Но Ребров сразу схватил из пепельницы и остывающий в ней кипятильник, оттянул Сталину резинку на кальсонах и бросил кипятильник врутрь. Сталин еще раз вскрикнул, но пока еще только от неожиданности.

– Подождем, пока нагреется… Вы уж простите. И скажите мне всю правду. – Ребров перегнулся через стол к стене и вставил штепсель нагревателя в розетку.

Оба замолчали. Ребров из уважения, а Сталин, с ужасом прислушиваясь к ощущениям своей кожи под кальсонами. Уже через минуту Сталин кричал:

– А-а! Больно! А-а! Уберите это, а-а!

– Кто ты, отвечай! Сталин?

– А-а! Пожалуйста, уберите, очень больно! ?– у столика уже сильно пахло паленым.

– Ты кто? Иосиф Виссарионович?

Если бы не коньяк, Сталин кричал бы еще громче:

– Да какой я Сталин! Я актер из Саратова! Я – актер! Уберите это скорее! А-а-а!

Ребров вырвал штепсель за шнур из розетки и отпустил Сталину вывернутую руку. Сталин сам, обжигаясь и всхлипывая, вытаскивал из своих кальсон нагреватель. Не обращая на него больше никакого внимания, Ребров отошел к окну и вынул мобильник.

– Левко, ты где? Я у Сталина. Он не Сталин, – ты слышишь меня! Он – актер из Саратова!

– Иван, теперь это все равно. Нам теперь ничего не поможет…

– Да ты же мне сам говорил это вчера! Так убивать его? Вздернет это твои биржи?

– Оставь его в покое.

– Ты, поскуда, мне сам вчера это сказал! Сказал – убить его. Мне деньги, Левко, нужны, – я умираю!

– Уже не поможет, Иван.

– Я убью его за базар, я его не выпущу отсюда! Сталина этого. Я тебя тоже убью, Левко. Мне уже все равно!

– Мне тоже, Иван, теперь все равно…

– Левко, слушай, собирай журналистов! Я к тебе сейчас привезу этого Сталина! Он сам все расскажет, журналистам расскажет, на весь мир! Пусть цены на биржах подымаются, на все твои сделки! Напрасно они так испугались, это не Сталин! Мне деньги позарез нужны, Левко! Я подыхаю!

– Иван, прости меня… Ничего этого уже не надо, не поможет, поезд ушел…

– Сиди на месте, я к тебе еду! Со Сталиным! Если уйдешь без меня – убью! И созывай журналистов, сволочь!

Ребров схватил со спинки стула зеленый френч и кинул его Сталину.

– Одевайся живо, Сталин хренов. По быстрому, а то снова прижгу!

Когда Сталин, продолжая всхлипывать и оттирая обожженную кожу под кальсонами, зашнуровал туфли, Ребров нагнулся и защелкнул на его запястье наручник. Другой наручник он пристегнул себе на руку.

– Сейчас пойдешь со мной по гостинице смирненько. Дернешься – умрешь на месте. Не хочешь умереть?

Сталин молча повертел головой.

– Я тоже не хочу, товарищ Сталин.

35. Выстрелы

Я искал Мэрилин с понедельника, и не нашел. Вечером того же дня я позвонил в американское посольство и попросил соединить меня с Джеймсом Фордом. Я подумал, что Мэрилин вообще могла теперь жить с ним. Да и у пастели мертвого старика этот Форд стоял раньше меня.

Когда я услыхал его голос, то вежливо поздоровался и сказал:

– Отец Мэрилин мертв.

– Неужели.

– Она знает об этом? Где она?

– Не имею понятия.

Больше мне с ним разговаривать было не о чем. Затем я пошел в ближайшее отделение полиции, и у них за столом написал заявление.

– Вы ей муж? – спросил сонный дежурный за окошком.

– Нет.

– Брат, родственник, живете с ней?

– Нет.

– Такие заявления принимаем только от близких. Найдется ваша Мэрилин. Не надо так волноваться раньше времени.

У меня не было ни одного веского доказательства, что это именно Фомин убил четверых человек за неделю – клонов и их старика-родителя. В этом я был теперь полностью уверен, но этого было мало для нового заявления в полицию. Я включил в эту четверку убитых и Мэрилин: ведь теперь она только мешала Фомину, потому что одна оставалась, кто знал, сколько было на свете клонов.

Последнее место, где я мог еще зацепиться и потянуть нитку, был банк спонсора. Но в нем я знал только Реброва. И это был не лучший вариант. Но там был еще какой-то Левко, президент банка, который не жалел денег для Фомина. Раз давал большие деньги, значит был повязан одним делом. Поэтому я позвонил в этот банк.

К телефону долго никто не подходил. Наконец ответили:

– Наш банк закрыт. Свои требования подавайте письменно, – и сразу повесили трубку.

Я оделся, проверил нож на левой руке и спустился к мотоциклу.

Банк «Стрэйт-Кредит» оказался действительно закрыт, добротные прочные двери наглухо заперты. Еще не было и семи, многие окна двухэтажного особнячка были освещены, и можно было надеяться, что хозяин на месте.

Ждать долго не пришлось, дверь отворилась, вышла женщина с портфелем, и я отшагнул в сторону. Дверь перед женщиной распахнул охранник, он даже руку не убрал с ручки, – я увидал его черный форменный рукав, – он стоял, потянувшись к ручке, на одной ноге. Пришлось резко ударить по этой руке, потом схватить запястье и со всей силы рвануть. От этого охранник вылетел из двери, через тротуар, и на проезжую часть. Я заскочил за дверь, захлопнул и запер ее изнутри. В конце концов, даже если этот банк при смерти, какое они имеют право запираться ото всех и даже не отвечать, как следует, на звонки. Теперь у меня было минут пять, перед тем, как начнут искать меня по кабинетами и наверняка найдут. За эти минуты мне надо было разыскать кабинет этого Левко, заскочить в него, заговорить с ним, а потом что-нибудь, да придумаю.

Банк действительно был похож на больного: других охранников не было, некоторые двери были настежь, какие-то бумаги разбросаны прямо на полу в коридоре. Я взлетел на второй этаж – там и нужно было искать хозяина. Побежал по коридору – и нашел: «Президент… Левко…». Ни секунды не теряя, толкнул дверь, – секретарши нет, рядом другая дверь, влетел туда: сидит за столом кто-то…

– Мне нужен Левко! – крикнул я. – Вы Левко?

Совершенно неожиданно для меня, тот ответил:

– Я – Левко. Проходи, садись, гостем будешь…

Я присмотрелся к нему, – пьян вдрыск, бутылка виски рядом почти пустая, языком с трудом ворочает. Я подошел ближе и действительно сел в кресло напротив.

– Что тебе нужно? Денег?

– Нет. – Я, наконец, рассмотрел, чем он играл в руках. Это было никелированный револьвер типа бульдог.

– Не нужно денег? Это хорошо. Денег у меня больше нет, – и Левко засмеялся, – Одни долги. Вот умора! Тебя как звать? Выпить хочешь?

– Николай Соколов. Вам знакомо мое имя?

– Может, и слышал. Денег тебе, значит, не нужно… А что тебе от меня нужно?

– Я ищу Мэрилин Монро.

– О! Какая женщина… Только она давно умерла.

– Я ищу, которая не умерла.

– Тогда тебе к Фомину. Его спрашивал?

– Спрашивал.

– И напрасно. Он, наверное, ее тоже убил. Это такая сволочь… Всех поубивал. И даже меня. Вот сижу второй день с револьвером. Видишь – как блестит. А выстрелить боюсь. Нет, не боюсь, – я ничего не боюсь. Но вот только не решаюсь…

– Не играйте этой штукой. Долги того не стоят. – Я понял, что попал в нужное место и очень вовремя.

– Полмиллиарда долларов того не стоят? Ты думаешь, они про меня забудут. Э-э, ты их не знаешь, это не наши разини. Эти каждую копейку из-под меня вытащат, все арестуют, по всему миру, – оффшоры, квартиры, машины… Считай, больше у меня ничего нет, бомжевать теперь буду … До самой смерти придется эти полмиллиарда отдавать. Ты бы смог полмиллиарда отдать? И я нет. А это уже для меня не жизнь… Хорошо, что ты пришел, – так веселее будет, – на миру, как говорится, и смерть красна…

Левко поглядел на револьвер и приложил его к виску.

– Э-э! – не выдержал я. – Погоди!. Сначала скажи про Фомина. Где Мэрилин?

– Если не видал ее день-два, значит точно он убил. Он и тебя хотел убить. Я ж говорю, сволочь такая. Вспомнил я, – ты сыщик. А нанял он тебя только чтобы под Ленина подставить, под Владимира Ильича, царство ему небесное, – и обоих вас сразу замочить. Только он сумасшедшего подходящего в последний момент нашел, – повезло тебе. Очень тебе повезло. А мне вот не повезло… Но только я тут ни причем, ты на меня так не гляди… Я никого и никогда не убивал.

Раздался звонок на мобильник Левко, и я подумал, что звонят из охраны, и меня сейчас будут грубо выводить. Собственно, делать мне тут было уже нечего. Но разговор по мобильнику был не обо мне, но короткий и очень напряженный. Левко закрыл мобильник и опять начал вертеть в руках револьвер.

– Сейчас гости к нам приедут. Еще веселее будет. Подождем? Или отвалим, – по добру, по здорову? А, как думаешь? Нет, подождем. Ты не уходи, посиди со мной. Ты не бойся, я стреляться при тебе не буду, я их подожду. Да, точно, как он войдет, – я тогда бах…

– Мне Мэрилин нужна, – повторил я.

– Соболезную. А ты этих двоих, что сейчас приедут, поспрашивай об этом. Очень информированные товарищи. Посиди, посиди. А я пока музыку нам поставлю.

Держась за стол и качаясь, Левко прошел к ауди-вертушке, пощелкал, и в кабинете зазвучала ария из «Пиковой дамы» – «Тройка, семерка, туз…! – Дама! – Ваша дама бита!..»

– Любишь оперу? – спросил Левко. – А я очень люблю. Слушай, слушай, это про меня поют. Все, как у меня… до мельчайших подробностей.

Я перестал отвечать на его пьяную болтовню. Я размышлял, кто бы мог сейчас приехать? Кто бы ни приехал, – поговорить с ними могло быть полезно. Ничего другого, все равно, не оставалось.

Гости приехали через полчаса. Мы успели прослушать сцену в игорном доме несколько раз. Я услыхал топот их ног еще за дверью в коридоре.

– Вот и гости… – сказал Левко, схватился за свой револьвер и, действительно, как бы приготовился пустить себе пулю в висок.

Первого в дверях я увидал Иосифа Сталина. Но на пороге он как будто споткнулся, или его так сзади толкнули. Падая вперед, он пробежал несколько шагов и растянулся перед моим креслом. И он даже не попытался самостоятельно встать с пола.

За ним в кабинет медленно вошел Ребров. Я оставался в кресле, но непроизвольно подвинул правую руку ближе к ножу. От встречи с этим человеком ждать ничего хорошего не приходилось. Тем более, этому бандиту я сам недавно назначил стрелку.

– Кого я вижу! – сказал негромко Ребров, рассматривая меня. – Какими судьбами! Отползи куда-нибудь, Сталин, – мешаешь нам.

Сталин действительно пополз по ковру ближе к окну. Он был пьян, и так ему, наверное, было легче.

– Левко, ты позвонил журналистам? Я тебя спрашиваю!

– Иван, все кончено. Звони им – не звони… Денег нет. На биржу нас больше не пустят.

– Ты меня не понял? Мне нужны деньги! Ты видишь этого Сталина? Ты видишь его? Пусть все теперь на него поглядят. Разве биржи дурные! Они подскочат, мы вернем свои деньги!

Я сидел в кресле между ними, и брызги слюны изо рта Реброва падали на меня. Я встал.

– Ты чего встал! – и Ребров вытащил из-за пазухи пистолет. – С тобой я тоже сейчас разберусь. Только дернись, – получишь пулю в лоб.

Я остановился, оценивая ситуацию. Подо мной тихо всхлипывал пьяный Сталин. Два ствола были обнажены в этом кабинете, добром это кончиться уже не могло.

– Левко, открывай свой сейф!

– Там пусто. Вот ключи, сам открой.

– Сволочь. Где мои деньги!

– Ничего у нас больше нет. Одни долги.

Ребров стал медленно поднимать свой пистолет в сторону Левко. Это было и в мою сторону, под очень острым углом.

– Последний раз тебе, Левко, говорю. Одай мои деньги. Откуда хочешь бери. Сейчас! Ты видишь это? Думаешь, шучу? Ты же меня загубил? Я помру теперь!

– Не надо, Иван, не стреляй, я могу и сам… лучше я сам…

Сцена была потрясающей, я не сводил с обоих глаз. Два ствола, и оба нацелены в одну голову – и только, интересно, кто первый нажмет?

– Оперы наслушался? Ошалел? Давай, давай, жми, интересно, а мы поглядим, никогда я не видал самоубийцу. Ну, чего мямлишь, кишка тонка? Или тебе помочь?

Блестящий револьвер ткнулся в висок Левко, но отлип, поплавал в воздухе, не решаясь ни на что, и вдруг метнулся вперед, в сторону Реброва: чего-чего, а оскорблений игрок и рисковый горнолыжник Левко не сносил. И сразу мне ударил по ушам близкий выстрел, и взвизгнула отрекошетившая от стены пуля.

Левко промахнулся, но Ребров нет. Этот не промахивался из своего «ТТ». Вслед за первым револьверным выстрелом ударили мне по ушам еще два, пистолетных. Две пули легли рядом, поэтому череп банкира не выдержал, от виска Левко отскочил кусок, и розовая студинистая масса брызнула на картину за его спиной.

Я перевел взгляд на черный пистолет, – ствол дымился, и направлен был теперь на меня.

– Ты приглашал встретиться… – сказал мне Ребров с нехорошей улыбкой. – Или ты уже забыл?

– Помню, – сказал я и положил правую ладонь на левый рукав. Но только пуля летает быстрее ножа. Одно и другое – доли секунды, и что-то всегда может вмешаться.

– Говори, раз пригласил.

– Ты убил Мэрилин?

– Он и эту замочил? Во дает! Никого в живых не оставляет. Нет, не я.

– Помоги найти, – я начал тянуть время, и мои пальцы скользили под левый рукав. – Тебе свидетели потребуются, что Левко первый выстрелил.

– Вот лежит свидетель. Эй, Сталин, подтвердишь, что эти вдвоем на меня потянули? А, Сталин? – и он пнул того ногой. – Поэтому, Коля-Николай придется тебе отправиться… Я обидчивый. И я тебя предупреждал.

Я заметил, как напрягся его палец на спуске. Ствол «ТТ» был нацелен в мою голову, с трех метров, – это было ближе, чем до головы Левко. Я не стал ничего больше дожидаться. Выхватил из-под рукава нож, и метнул в него, падая сам набок, – от пули в голову.

Ударил по ушам четвертый выстрел, меня тряхнул удар в левое плечо, я услыхал звон стекла за моей спиной, и крик Сталина подо мной. Но Ребров тоже падал, только в другую сторону. У меня не было другого оружия, защищаться больше было нечем, поэтому я не вскочил, и даже не посмотрел сразу на Реброва, ожидая второго и последнего выстрела. Но его не было, и я привстал с лежавшего подо мной Сталина.

Ребров лежал на спине. Мой нож торчал у него во лбу, точно между глаз. Индусы считают, что тут расположен у человека третий глаз, который смотрит не наружу, а внутрь. По положению ручки, я понял, что мой нож остановила только его затылочная кость. Возможно, это было единственное место, в которое можно было поразить это чудовище – «Тримурти».

Я потрогал свое левое плечо, – было уже мокро, но боль еще не пришла. Телеэкран на стене был разбит, значит, со спины у меня была еще дырка. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, что пулю вынимать не придется, но плохо, что из двух дырок будет литься вдвое больше. Потому, что в больницу я пока не собирался, времени на больницу у меня не было. Иосиф Сталин достался теперь мне, и я мог ехать с ним к генсеку Фомину. Пока, возможно, это было еще не поздно.

– Товарищ Сталин, сейчас мы с тобой поедем в другие гости. Отряхивайся.

На мотоцикле ехать я не мог уже даже в одиночку, левая рука висела у меня как мокрая плеть. Я подошел к столу, – еще раньше я заметил там какой-то ключ. Голова Левко лежала на столе, из-под нее вытекал густой ручей. Ключ был от автомашины, и я вытянул его из-под щеки за длинную медную цепочку. Тут же валялся мобильник, мне он тоже был нужен.

Иосиф Сталин так и лежал еще на полу.

– Садись в кресло и звони, – сказал я ему и протянул руку, чтобы, наконец, поднять с пола.

В душе я сомневался, что этот униженный Сталин, сможет сейчас вызвать у кого-нибудь трепет уважения или страха. Важны не слова, которые я сам подскажу ему, важны интонации. Но этим звонком можно было пугнуть Фомина, задержать, если еще не поздно. Только на это я и рассчитывал. Но я и не знал отношений, которые сложились между ними два часа назад. Поэтому все оказалось проще. Я объяснил Сталину, что было мне нужно и зачем, набрал номер на мобильнике, позаимствованном у мертвого Левко, и сунул ему в руки. Сталин, услыхав от меня имя Мэрилин, оживился, – он знал ее имя, слышал в телестудии, но теперь было уже не до расспросов. Сталин протрезвел после четырех выстрелов с трех шагов от него и от полученного шока, поэтому я даже удивился его начальственному голосу.

– Фомин? Это Сталин! Я к тебе еду. Мы все едем. Ты меня слышал? Выпиши пропуск на машину… – Сталин поднял на меня глаза. Я посмотрел на автомобильный ключ с длинной цепочкой в своей руке и подсказал ему марку шопотом. – Пропуск на «Порше». Запомнил? Где Мэрилин!?

Я не стал трогать ни чужие стволы, ни свой нож в междубровье у Реброва, – чтобы не путать следствие, – и поехал к Фомину совершенно безоружным. На выходе из банка Сталин шел впереди, и охранник вытянулся перед ним с преувеличенным почтением, на меня он даже не взглянул.

В полицию я стал звонить из машины. Плечо болело, и меня уже начинало мутить, поэтому я был очень краток. Сказал им, что в банке два трупа, сам я ранен, но еду спасать похищенную гражданку Индии. Назвал им все адреса, и попросил приехать в коттедж с машиной Скорой помощи.

Я несся со Сталиным по вечерней Москве на чужом «Порше» и прижимал щекой левое плечо к сиденью, с тряпками на обоих пулевых отверстиях. Так, казаллось, меньше из них сочилось. Молодым я служил срочнягой в Афганистане, и там меня раз обсыпало осколками от разорвавшейся рядом гранаты, поэтому я знал, какие дырки серьезные, а какие могут подождать. Вернее, я думал, что это знал.

И еще мне было жалко Мэрилин. Меня только утешала мысль, что никто не умирает навечно, не исчезает навсегда, и во всех нас единый бессмертный дух: что в ней, что во мне, что в этих желтых осенних деревьях. Так говорил мой друг йог Пурба и так учил меня Владимир Ильич. Это только игра, или шутка, зачем-то нужная в большой общей жизни.

36. Снова в коттедже

Фомин был в коттедже один. Почти один. Мэрилин он уже не считал за живую. Двое суток она находилась в темном бетонном подвале. Он не хотел сам убивать эту женщину, – он ее просто там запер, без пищи, без воды, без тепла и света. Поэтому он даже не знал, в каком она теперь находилась состоянии или в каком мире.

Когда позвонил Сталин, Фомин растерялся. Особенно его насторожило сказанное слово «мы». Звонок был с телефона Левко, машина, которую он назвал, тоже была его, – но ведь он их не знакомил! Хуже того – ему утром сказали, что банк спонсора закрылся, но такое могло случиться только из-за Сталина на телеэкране. И вдруг теперь они вместе! Еще хуже, если они были теперь и с полицией… Такой расклад был очень вероятен.

Первый и самый сильный импульс у Фомина был броситься в подвал и выволочь оттуда тело Мэрилин. Даже если она была еще жива, – все равно, это было для него только мертвое тело. Не очень тяжелое, его можно было в сумерках незаметно затолкнуть в машину и вывезти. Это было самое важное и неотложное. Это была единственная против него неопровержимая улика. Ничего другого он не боялся.

Фомин, как был в домашних шлепанцах, бросился в подвал, вниз по бетонной узкой лестнице. Он не запомнил, где был внизу выключатель, а возвращаться наверх за фонарем было поздно. В темноте, в слабом свете из двери сверху лестницы, наощупь он нашел висячий замок и отпер его.

Мэрилин думала, что умерла. А если еще нет, то умрет очень скоро: двое суток без воды, в темноте и холоде, на бетонном полу. Ей уже не было больно или холодно, и даже не хотелось больше плакать. Когда она услыхала шум наверху, шарканье ног по лестнице, она привстала с пола с легкой надеждой. Ее глаза, привыкшие к кромешной темени, увидали бледную полоску света под запертой дверью. Когда загремел замок открываемой двери, она, с колотящимся сердцем, встала перед дверью.

Дверь распахнулась, и она увидала на пороге своего мучителя. Тот остановился у двери, глядел перед собой, разыскивая ее на полу, в углах, но ничего не видел – после света ослепшими от полной темени глазами. Но Мэрилин видела его в метре от себя прекрасно – привыкшими к этой темени глазами. Ярость пополам с ужасом охватила ее, – он пришел ее убивать! Мэрилин быстро нагнулась, схватила с пола свою туфлю и со всей силы ударила ею по голове мучителя.

Она могла бы ударить его даже кирпичом, или доской с гвоздями, – все это валялось на полу подвала, но она ударила его по-женски, туфлей. Однако Мэрилин Монро всегда ходила на высоких каблуках. В бетонный темный подвал мучитель притащил ее тоже в модных туфлях. Случайно стальная узкая шпилька изящной туфли Мэрилин попала не в лоб, куда она метила, а почти точно в темя Фомина.

Перед невидящими глазами Фомина что-то промелькнуло, он ощутил головой удар и успел подумать, – «свалилось, блин, что-то в темноте». Но уже через полсекунды он провалился в более глухую темень. Ноги подкосились, и он мягко приземлился на бетонный пол. Но ненадолго, всего на несколько секунд.

Острый каблук туфли Мэрилин слегка пробил Фомину нетолстую теменную кость и сразу остановился. Мозг не был задет, но кость пробита. Было то, что называется в слесарном деле – «закусило». Но и туфлю обратно не выпустило.

Когда Фомин пришел в себя от удара, он сообразил только, что Мэрилин убежала из подвала, – это она и ударила его по голове. Впопыхах, с гудящей и плохо соображающей после удара головой, он бросился по лестнице вверх. Он даже не прощупал себе голову, потому что крови почти не было, а боль он в спешке не ощутил. Поэтому он не мог испугаться и даже представить, что каблук и туфля так и остались, «закушенными» на его темечке. Но это было именно так.

Путаясь в шлепанцах, он побежал вверх по крутой бетонной лестнице, с ужасом представляя, куда могла бежать от него Мэрилин. Еще была надежда, что она не сразу справится с замком входной двери, и он успеет ее перехватить. Все решали эти секунды.

Но в спешке, с непривычки к узкой и крутой подвальной лестнице, из-за сваливающихся с ног шлепанцев, Фомин споткнулся, – почти на самом верху. Если бы не полученный до этого удар туфлей по голове, он бы смог удержаться, ведь тут были и перила. Но голова была повреждена, – удар туфлей, хотя и не задел, но сотряс ему мозг. Поэтому Фомин споткнулся, не удержался, не сумел восстановить равновесие, и закувыркался вниз, подпрыгивая на бетонных ступеньках и прикладываясь к ним каждый раз головой. Туфля один раз только чиркнула по бетонной ступени, но этого оказалось достаточным. Ее каблук скрипнул, пробил оставшиеся миллиметры костяного темени и вошел в череп Фомину на три сантиметра. То есть наполовину стильного каблука Мэрилин Монро.

Фомин докатился до последней ступени, потом еще метр в сторону от лестницы, и ударился о косяк распахнутой двери темницы. Туфля отскочила, закружилась волчком и остановилась уже за дверью, рядом с другой, парной туфлей. Здесь Фомин и потерял сознание.

Но Мэрилин никуда не убежала. На это у нее не было больше сил. Она только добежала до своей спальни, заперлась там, бросилась на кровать и разрыдалась.

Мы уже подъезжали к коттеджу, и я стал чувствовать, что могу до него и не доехать. Вся моя сила из рук и ног куда-то вытекла вместе с кровью. Но все–таки я добрался до шлагбаума с охранниками и подъехал к двери коттеджа. Здесь силы и сознание начали покидать меня окончательно. Выйти из машины и присесть на скамеечку у двери мне помог Сталин. Дальнейшее я почти не помню, и могу восстановить это только по рассказам очевидцев.

Увидав меня в таком состоянии, Сталин принялся звонить и стучаться в дверь коттеджа. Никто не открывал. Но Мэрилин осторожно выглянула в окно на этот шум и увидала меня, – всего в крови, – и бросилась к двери.

Меня потом внесли в дом и уложили на диван. Когда приехала полиция, Мэрилин, еще не пришедшая в себя, молча и с ужасными глазами показала пальцем вниз на подвальную лестницу. Полицейские спустились туда с оружием в руках, и нашли Фомина.

Фомина то приходил в сознание, то снова отключался. Скорая помощь, как я их попросил, с ними не приехала, но ее сразу вызвали, и пока дожидались, лейтенант всех обо всем расспрашивал.

Я был по пояс в крови, и меня оставили в покое, на руках Мэрилин. Но на Фомине крови почти не было, к голове ему приложили тампон и стали потихоньку допрашивать. Фомин все отрицал, никого не похищал, дама жила у него в гостях. Ссоры у них тоже не было, а с лестницы он упал случайно. Потом Фомин снова отключился.

В машине Скорой помощи нас везли вместе, качались мы с ним на соседних койках, – это я помню хорошо. Когда тронулись, Фомин был тоже в сознании, и повернул ко мне голову. У меня от крови можно было выжимать рубашку, а у того в пробитой голове была горячка, поэтому не больно, – поэтому он был уверен, что я умираю, а он просто ушибся. Я и сам про себя так думал.

– Кто тебя так? – спросил он меня.

Мне было легко без лишней крови, как-то воздушно, и я ответил:

– Ребров.

– Ты помрешь теперь скоро, из тебя вся кровь вытекла. Ты бледный как смерть, – сказал мне Фомин.

Я кивнул, или может, так меня тряхнуло на ухабе. Сам Фомин совершенно не чувствовал боли в темени. Мозг человека не имеет болевых нервов. Его режут хирурги без анестезии. Но самому Фомину оставалось жить не очень долго.

– Это тебе за моего друга, пламенного коммуниста. Помнишь его? Остановил ты его из своего дробовика. Для того тебя я и нанял, чтобы квиты были. Поделом.

– Это ты убил бедных клоников? – вяло спросил я, закрыв глаза.

– Уродцев, и их папочку. Одну оставил. Зря. Но она тебе уже не нужна. Спи спокойно, дорогой товарищ.

Больше Фомин мне ничего не сказал, потому что он снова отключился. Он умер этой же ночью, не приходя больше в сознание.

37. Прощание

В больнице я и сам долго был в беспамятстве. С первого же дня ко мне приходила Мэрилин, но я этого не помню. Только через неделю я стал помаленьку возвращаться на землю.

Первые ее слова, которые вспоминаю, были:

– Тебе стало лучше. Ты теперь поправишься.

Но говорить внятно я еще долго не мог. Много позже Мэрилин мне сказала:

– Я скоро улетаю домой, в Индию. Насовсем.

Я помню, как мне стало обидно, но ничего ей не ответил.

– У тебя слезы? Прости меня. Но я тут оставаться больше не могу.

Еще через несколько дней я уже мог с ней поболтать.

– Я не улетала без тебя – ждала, когда ты поправишься. Ты придешь меня провожать?

– Останься. Со мной.

– Милый… Я тебе скоро не буду нужна. Я же клон, через пять лет я стану старухой. Тебе нужна старуха?

– Оставайся.

– Мне столько нужно отвезти домой… Четыре урны с прахом. Они такие тяжелые. Зачем мы только сюда прилетели? Я сейчас заплачу…

Она стала тихо всхлипывать, но я не мог привстать в постели и успокоить ее.

Когда я уже начал ходить по палате, мы встречались с Мэрилин в коридоре, сидели в креслах

– У меня уже есть билет. Ты придешь провожать?

Я кивнул.

– Только тебе нельзя ничего поднимать. Я попрошу тогда Джеймса. Ты не обидишься? Урны такие тяжелые…

Я обиделся, но ничего не сказал.

Провожали Мэрилин через несколько дней. С Джеймсом Фордом мы встретились в аэропорту холодно, но спокойно. Покивали друг другу, и тот долго, странно на меня смотрел, как будто что-то припоминая, – или, наверное, я был таким бледным и осунувшимся.

Джеймс подтащил коробку с урнами четырех знакомых мне людей, – ставших даже близкими мне людей, – двух клонов-братьев, их отца и йога Пурбы, – поставил ее на весы регистратуры и отступил ко мне. Мы подождали, стоя рядом, пока Мэрилин регистрировалась на рейс.

Через минуту все было сделано. Она подошла к нам, сияя улыбкой.

– Вот и все, мальчики. Я улетаю от вас. Вы были такими хорошими. – Она говорила только по-русски, с тех пор, как в аэропорту увидела меня.

Теперь нужно было идти к барьерам паспортного контроля и там нам прощаться. Мы побрели туда очень медленно и молча. У барьера Мэрилин обернулась к нам. Она по-прежнему улыбалась, но теперь по ее щекам текли слезы.

– Прощайте… Простите меня. И забудьте.

Одной рукой она взялась за меня, другой за Джеймса, быстро взглянула каждому в глаза, потом быстро, но крепко, поцеловала меня в губы и бросилась бегом прочь.

За линией контроля она помахала нам и скрылась из виду. Мы медленно побрели обратно.

На выходе, перед вокзальной площадью, я опять поймал не себе взгляд Форда. Он что-то хотел спросить меня, я уверен, но так и не решился. Я улыбнулся ему. Потом первым протянул ему ладонь, и мы с ним крепко пожали руки.

Конец второй книги серии «Ник Соколов»

© Таганов Дмитрий Николаевич, 2019 г.

Для контактов c автором: iwin4@yandex.ru

Серия «Ник Соколов»:

1 Россия, лихие годы: рейдерский захват

2 Русское воскрешение Мэрилин Монро

3 Кремлевский клад: Cosa Nostra в Москве

Content

Дмитрий Таганов
Русское воскрешение Мэрилин Монро

1. Опоздание

2. Первый мертвый

3 Киллер Ребров

4. Ленч

5. Похороны

6. Отец Мэрилин

7. Предсмертное поручение

8. Счастье и несчастье

9. Бойня

10. Чудесная Индия

11. Расставание

12. Атташе Форд

13. В небесах

14. Прибытие

15. На трибуне

16. В банке

17. Любовь в субботу утром

18. Живой и мертвый

19. Накануне

20. Воскресенье

21. Пламя

22. Печальный день

23. Счастливое утро

24. Заговор

25. Черный понедельник

26. Поиски

27. Иосиф Сталин

28. В посольстве

29. Ступор

30. Боль

31. Биржевой робот против Левко

32. Шоу

33. Репортаж с улицы

34. В гостинице

35. Выстрелы

36. Снова в коттедже

37. Прощание

Серия «Ник Соколов»: