Судьба благоволит волящему. Святослав Бэлза

Составление, подготовка текстов Игоря Бэлзы, Александра Сенкевича

Книга издана при содействии Благотворительного фонда поддержки музыкального искусства «Фонд Елены Образцовой»

Фото на обложке предоставлено автором – Вяткиным Владимиром Юрьевичем

Слово Игоря Бэлзы об отце

Приветствую вас, дорогой читатель! У вас в руках книга, посвященная памяти моего отца – Святослава Бэлзы. Название книги не случайно. «Ducunt volentem fata» – это девиз на нашем родовом гербе. В переводе на русский язык он звучит: «Судьба благоволит волящему». «Болящий» – производное от слова «воля».

Одной из задач, которую ставили перед собой составители, замышляя это издание, – рассказать о моем отце, каким видели его вблизи и издалека многие люди: его дети, друзья и коллеги. Думаю, что большинству почитателей его таланта он запомнился приветливым человеком в черном смокинге и галстуке-бабочке, представляющим кого-то или о чем-то рассказывающим со сцены или с телевизионного экрана. Элегантным, жизнерадостным, обладающим энциклопедическими знаниями популярным ведущим. Не многим пришлось видеть Святослава Игоревича, как говорят сейчас, в формате «без галстуков». Надеюсь, что составители этой книги справились со своей задачей и Святослав Бэлза предстанет перед вами в своем естественном облике. Тем, кем он был в повседневной жизни, заполненной постоянной творческой работой.

Книга содержит интервью, данные отцом при жизни, и прощальные – с его друзьями и коллегами. Ознакомитесь вы также и с некоторыми его сочинениями – предисловиями, послесловиями к книгам известных писателей и обстоятельными научными статьями об их творчестве, а также с воспоминаниями людей, с кем он общался достаточно часто.

Позволю себе небольшой экскурс в историю жизни моего отца и расскажу его биографию.

Святослав Бэлза родился 26 апреля 1942 года в эвакуации, в городе Челябинске, где брат моего дедушки Игоря Федоровича был одним из руководителей Челябинского танкового завода. По замыслу папиных родителей, отец должен был родиться в Киеве, но война спутала первоначальные планы. Не прошло и месяца со дня рождения отца, как дедушка забрал свою супругу Зою Константиновну и своего маленького сына Святослава в Москву. В своих интервью отец признавался, что вновь посетил Челябинск по прошествии более чем пятидесяти лет в связи с присвоением ему звания почетного гражданина этого города.

Детство отца прошло среди дедушкиных друзей. Игорь Федорович дружил с Анной Ахматовой, маршалом Иваном Коневым, композиторами Арамом Хачатуряном, Борисом Лятошинским, Гавриилом Поповым (автор музыки к фильму «Чапаев» и крестный отец Святослава), Николаем Мясковским, Виссарионом Шебалиным, саксофонистом и джазменом Алексеем Козловым, мастером художественного рассказа, телеведущим, писателем Ираклием Андрониковым, поэтами Беллой Ахмадулиной, Евгением Евтушенко, академиком Дмитрием Лихачевым, писателями Виктором Шкловским и Ярославом Ивашкевичем и многими другими. Стоит упомянуть, что в одном из своих интервью отец сказал, что именно Ираклий Луарсабович Андроников является для него идеалом автора появившегося на телевидении нового жанра – «устного рассказа». В основу содержания этого рассказа легли изыскания ученого-литературоведа. Благодаря выступлениям Ираклия Андроникова у аудитории рос интерес к чтению художественных произведений. Та же задача стояла и перед моим отцом – привлечь внимание многомиллионной аудитории к музыкальной классике в ее многих жанрах.

В те годы семья отца жила в поселке писателей на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе, в двухэтажном домике с колоннами, похожем на помещичью усадьбу, построенном пленными немцами. «У меня было тяжелое детство, – иронически вспоминал отец, – когда нормальные дети гоняли в футбол во дворе, меня заставляли мыть шею и вели в Большой зал консерватории или Большой театр. С юных лет музыкой меня перекормили».

Учился отец в английской спецшколе № 1 в Сокольниках. Для поступления в нее Игорь Федорович, мой дедушка, все лето штудировал с отцом «Тома Сойера» Марка Твена в оригинале. Прочитав «Трех мушкетеров» Александра Дюма, отец занялся фехтованием и впоследствии стал чемпионом МГУ и чемпионом Москвы среди юношей. Уже много позже он напишет замечательное предисловие к первому полному собранию сочинений Дюма, изданному в СССР.

Дедушка занимался с отцом изучением иностранных языков. Святослав, или, как его называли в семье, Светик, со школьных времен говорил на английском, польском, болгарском и французском языках.

По завершении школы, в 1960 году, Святослав Игоревич поступил на филологический факультет МГУ и в 1965 году окончил его славянское отделение. В дипломе была указана специальность: филолог-литературовед. В это же время он начал печататься в газете «Неделя». А первая научная публикация восемнадцатилетнего студента-филолога Святослава Игоревича Бэлзы о польских связях князя И.А. Вяземского была опубликована в 1960 году в журнале «Вестник истории мировой культуры», издававшемся под эгидой ЮНЕСКО.

По завершении обучения в МГУ в 1965 году поступил на службу в качестве научного сотрудника в Институт мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР, где проработал в общей сложности тридцать семь лет. Отец является автором предисловий ко многим произведениям классической зарубежной и русской литературы, в том числе предисловий к сочинениям Марка Твена, Редьярда Киплинга, Даниэля Дефо, Уильяма Шекспира, Дюма Грина, Оскара Уайльда, Эдгара Аллана По, Алигьери Данте, Мигеля де Сервантеса, Станислава Лема, Жоржа Семенона, Агаты Кристи, Валерия Брюсова, Петра Вяземского. Его статьи предваряют книги Ирины Архиповой и Муслима Магомаева, а также многих других авторов.

В 1969 году отец познакомился с моей мамой. Вот как он рассказывал об их знакомстве в одном из интервью: «С первой женой Ниной мы познакомились в 1969 году на спортивных состязаниях в Польше. <…> Нина была моложе на пять лет, очень симпатичная и отменно плавала. Могла выиграть даже в мужских соревнованиях. Этим меня и покорила. До поры до времени все шло замечательно. Но однажды, когда я уже ушел от жены к родителям, но еще не развелся, в поезде встретил Ольгу, дочку известного артиста Петра Глебова. Когда нашему с Олей сыну было два года, я наконец оформил официальный развод с Ниной. Старшему моему наследнику от первого брака тогда уже двенадцать стукнуло. А с Ольгой наши отношения так и не зарегистрировали. У меня замечательные отношения с обоими сыновьями, и самое главное – между собой они тоже дружат. Игорь окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики, а младший, Федор, – Московский университет управления».

В 1979–1989 годах отец по совместительству работал обозревателем по зарубежной культуре в «Литературной газете». В числе наиболее ценных трудов, отражающих многогранный отцовский талант, – очерки «Брюсов и Данте», «Брюсов и Польша», «Данте и русская поэзия первой четверти 20-го века», «Дон Кихот в русской поэзии», «Грэм Грин», «Пушкин и культурная общность славянских народов», «Розанов и читатель», «Словацкая литература».

Святослав Игоревич имел репутацию сильного шекспироведа, он внес значительный вклад в систематизацию и изучение наследия своего предшественника, русского исследователя творчества Шекспира Михаила Морозова. Популярной у любителей словесности оказалась необычная книга отца «Человек читающий. Homo legens», представляющая собой сборник эссе выдающихся писателей и оригинальное исследование способностей современного человека к чтению, приобретающих особую значимость в современную эпоху, когда «игра становится важнее реальности». Книга вышла двумя изданиями в 1983 и 1989 годах.

В 1971 году Бэлза был принят в Союз журналистов СССР, а в 1975 году – Союз писателей СССР.

Всего перу отца принадлежит более 300 литературоведческих и критических публикаций, часть из них посвящена взаимовлиянию русской и польской, испанской, итальянской литератур. Труды Святослава Игоревича переведены на английский, немецкий, итальянский, польский, чешский, словацкий, венгерский и другие языки.

Эра телевидения началась для Святослава Игоревича с его дебюта в 1972 году в программе, как говорил он сам, его крестного отца на телевидении, Юрия Александровича Сенкевича «Клуб кинопутешествий», где он выступил с сюжетами «Париж глазами Андре Моруа», «Франция глазами импрессионистов». Много лет спустя, когда, будучи в ЦДЛ, мы с отцом встретили Юрия Александровича, мне была вручена фотография известного «Ткгриса» с дарственной надписью – «Игорю Бэлзе младшему от экипажа „Тигриса“» и подписью «Ю. Сенкевич».

С середины 1980-х годов к отцу приходит широкая известность как популяризатору классической музыки.

В 1987–1996 годах Святослав Бэлза становится автором и ведущим телепрограммы «Музыка в эфире» на первом канале, одной из самых популярных программ о культуре, когда-либо выходящих на российском ТВ, появлявшейся на экране в вечерний прайм-тайм – до и сразу после программы «Время». Одновременно он являлся ведущим самых значимых культурных событий России. Например, представлял программу «Звезды в Кремле». На глазах Святослава Игоревича и под его опекой в программах фонда «Новые имена» первые шаги в большом искусстве делали Денис Мацуев, Николай Цискаридзе, Борислав Струлёв и другие ныне известные музыканты и артисты. Со многими из них отца впоследствии связало не только творческое сотрудничество, но и многолетняя дружба.

Любовь к джазу отец разделял со своими друзьями – Олегом Лундстремом, Юрием Саульским и Георгием Гараняном. Ему везло на действительных исполинов культуры! Отец пил виски с Грэмом Дэйном, игристое вино «Ламбруско» с Лучано Паваротти, горилку с Иваном Козловским, чай с Изабеллой Юрьевой и Ириной Архиповой, бордо с Рудольфом Нуриевым, водку с Вадимом Козиным. Его связывала дружба со многими именитыми людьми как России, так и зарубежья. Перечисление их имен займет как минимум целую страницу этой книги.

В одном из интервью отец вспоминал: «Флоберу принадлежит известное выражение: не следует прикасаться к кумирам руками, а то на пальцах остается позолота… К счастью, мне доводилось „касаться“ людей истинного золотого чекана, чей духовный свет не тускнел от того, что они представали перед тобой в обыденной обстановке. Творчеством Дэйна я занимался много, подготовил выход его шеститомника на русском языке, писал предисловия к другим изданиям писателя. Сопровождал самого Дэйна в его поездках по нашей стране. Меня потрясло: когда по его приглашению я прилетел во Францию – а Дэйн тогда жил в Антибе со своей верной подругой и помощницей Ивой Клоетта, – они оба приехали на машине встречать меня в аэропорту Ниццы. Дэйну в ту пору было уже за 80, да вдобавок за несколько дней до моего приезда он упал и сломал два ребра. <…> Не зря Габриэль Гарсия Маркес, справедливо считающий себя учеником Грина, сказал о мастере: вот, может быть, единственный случай, когда представление, составленное о писателе на основании его книг, оказывалось таким же и при личном знакомстве. Через мою жизнь прошло столько великих людей, что хватило бы на несколько жизней. А с другой стороны, время от времени ловлю себя на том, что мое самоощущение не изменилось с мальчишеских лет. И своим сыновьям я порой подаю примеры изрядного легкомыслия…»

И вот один из таких случаев легкомыслия. В начале 2000-х годов отец вошел в попечительский совет Академии МВД, и ему было выдано удостоверение сотрудника МВД. Вскоре я заметил, что он отправляется, будучи за рулем, на различные мероприятия, после которых проходили банкеты. И задал ему вопрос: «Папа, ты же наверняка выпиваешь как минимум бокал вина на банкетах! Как ты можешь садиться за руль после этого?» Я категорически против употребления алкоголя, когда нужно позже управлять машиной. Он ответил жестко, что все хорошо, он контролирует ситуацию, и вообще, кто я такой, чтобы его учить. После этого мы не разговаривали около месяца. И вот через месяц он сам позвонил и сказал, что я прав, что не нужно пользоваться удостоверением и искушать судьбу. И после этого на такие мероприятия он отправлялся, уже будучи не за рулем. Кстати, иногда и я забирал его и довозил домой.

В 1992–1995 годах отец становится художественным руководителем студии музыкальных и развлекательных программ ГТРК «Останкино» и творческого объединения «Музыка в эфире». В этот период он снял телеинтервью со многими классиками, в том числе с Ириной Архиповой, Изабеллой Юрьевой, Галиной Улановой, Вадимом Козиным и другими. Жаль, что эти ценные записи исчезли из архива телевидения.

В 1997–1998 годах Святослав Бэлза вел передачу об известных композиторах «Игра в классику» на канале «ТВ Центр». Всего вышло шестьдесят выпусков.

Отец был одним из инициаторов организации канала «Культура». На предложение стать главным редактором канала ответил отказом – как он сказал, не хотел быть привязанным к рабочему графику с 9.00 до 18.00. Отец говорил, что относится к «вольным сыновьям эфира».

С момента основания канала, с 1997 года, работал на телеканале «Культура», где у него были авторские передачи: «В вашем доме», «Шедевры мирового музыкального театра» и программа «Романтика романса», имевшие высокие зрительские рейтинги. На этом телеканале отец вел телеконкурс «Большая опера», праздничный концерт «Новый год с Владимиром Спиваковым» и «Новогодний „Вокзал мечты” с Юрием Башметом», рассказывал также о балете. Там же с 21 октября 2012 года стал ведущим телевизионного конкурса «Большой балет» вместе с Аллой Сигаловой. Папа называл балет самым жестоким и изысканным видом искусства, «требующим от танцора ежедневного самоистязания».

Мало кто знает, что отец был причастен к организации и проведению Венского бала в Москве, Биаррице, Вене и других городах. Он был бессменным ведущим этих балов до самой своей смерти. Отец также участвовал в становлении «Геликон-оперы», а дружба с Дмитрием Бертманом завязалась, когда театра не было и в проекте. Папа участвовал и в жизни музеев. Среди них музей А.С. Пушкина на Пречистенке, Музей Скрябина и многие другие.

В завершение перечислю все папины регалии: народный артист России (2006), заслуженный деятель искусств России (1994), заслуженный деятель культуры Польши (1988), заслуженный деятель искусств Украины (2004), лауреат Государственной премии Российской Федерации 2011 года в области литературы и искусства, премии Правительства Российской Федерации 2013 года в области культуры, премии Фонда Ирины Архиповой (2001), премии Москвы (2002). Почетный член Российской академии художеств, президент Российской академии искусств (2011), член Академии Российского телевидения (1994), почетный президент Международного конкурса «Музы мира», бессменный председатель жюри «Бунинской премии», участник жюри конкурса «Золотая маска», член Союза писателей (1975), Союза журналистов России (1971) и Союза театральных деятелей (1999). Член Совета по общественному телевидению России с 2012 года. Старшина Английского клуба. Автор более 300 литературоведческих и критических публикаций, предисловий к произведениям классиков зарубежной и русской литературы. Труды отца переведены на английский, немецкий, итальянский, польский, чешский, словацкий, венгерский и другие языки.

Награды:

♦ Офицерский крест ордена Заслуг перед Республикой Польша (8 декабря 1997);

♦ Золотая медаль «За заслуги в культуре Gloria Artis» (2 сентября 2010);

♦ Орден Дружбы (27 октября 2000) – за заслуги перед государством, многолетнюю плодотворную деятельность в области культуры и искусства, большой вклад в укрепление дружбы и сотрудничества между народами;

♦ Орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени (13 апреля 2012) – за большой вклад в развитие отечественной музыкальной культуры и многолетнюю просветительскую деятельность;

♦ Международный общественный орден «Золотой сокол» (2012);

♦ Орден Казановы.

Итак, следуйте за мной, читатель…

Я горжусь тем, что Святослав Бэлза мой отец! Я сожалею, что мой отец Святослав Бэлза! Как ни прискорбно признать, но его реализация в профессии, его востребованность лишили меня отца. Общаться с ним приходилось намного реже, чем хотелось бы. Но давайте обо всем по порядку.

Свое детство помню смутно. Родился я в роддоме неподалеку от бывшего универмага «Москва», что находился недалеко от квартиры, где поселилась семья Бэлзы – Игорь Федорович, Зоя Константиновна и их сын Святослав Игоревич. Ордер на заселение семья получила в конце 50-х годов. С той поры квартира не меняла своих жильцов. Туда же отец привел и мою маму. Эта квартира стала и для меня первым пристанищем на целых два года.

Прожили в ней мы – папа, мама и я – недолго. Уже в 1973 году семья в кредит приобрела небольшую кооперативную квартиру на самой окраине Москвы – на улице Теплый Стан. В этой квартире прошло все мое детство и большая часть юности.

Помню, что в те времена домашний телефон был редкостью. У нас он появился довольно скоро – отец выхлопотал по служебной необходимости.

Надо сказать сразу – отец не любил и не умел просить! Вернее, не умел просить за себя и своих близких.

Уже после его ухода меня поразило количество людей, которые подошли ко мне на похоронах, написали в соцсетях. Все они говорили о том, что благодаря моему отцу, его помощи, его хлопотам сложилась их судьба. Безусловно, это отрадно и приятно слышать.

Но вернемся обратно, в маленькую квартирку на окраине Москвы. Все дети, пока они дети, хотят играть. И я не был исключением. Не могу припомнить, чтобы я играл с папой. С мамой, помню, – играл.

В те времена отец дружил с Иваном Петровичем – начальником нашего отделения милиции. И в те дни, когда надо было меня с кем-то оставить, Иван Петрович присылал лейтенанта Колю, который со мной иногда сидел и выводил на прогулку. Помню, как я менялся с ним оружием. Мне повезло быть счастливым обладателем хромированного «кольта» с красной ручкой, на которой лошадиная голова держала в зубах звезду. «Кольт» стрелял специальными капсюлями, вставляемыми, как пули, в барабан. Лейтенант с удовольствием менялся со мной на свой табельный «Макаров». Поэтому я с малолетства обожаю оружие.

С самого детства отец внушал мне гордость за наш род. Это, конечно, приятно – родиться в семье с многовековой историей, но в то же время очень ответственно. Вы только представьте себе – первое письменное упоминание о нашем роде в «Повести временных лет»! Это времена первых крестовых походов! Наверное, именно поэтому в подростковом возрасте я старался особо не проказничать, дабы не уронить родовую честь.

Мои детские воспоминания не так уж и обширны. Помню несколько случаев, о которых сейчас расскажу.

Часто ли меня наказывал отец – я этого не помню. Скорее всего – нет, не наказывал. Но один случай все же мне запомнился. В комнате родителей, служившей одновременно и гостиной, стоял диван, который раскладывался, как детская книжка. У дивана были деревянные полированные ручки.

И вот я затеял игру – собрал все возможные ключи в доме. От письменного стола, шкафов и т. д. И надо же было такому случиться, одним из этих самых ключей поцарапал полировку ручки дивана. Сильно поцарапал. Это был единственный раз, когда отец как следует отшлепал меня. Той же самой связкой ключей. Было не столько больно, сколько обидно.

Часто ли мы с отцом ездили отдыхать? Я не помню отдыха всей семьей – я ехал либо с мамой, либо с папой.

Отец постоянно возил меня в Пицунду – в дом отдыха, который принадлежал, кажется, газете «Известия» и стоял почти на самом берегу моря. Дорога к морю проходила по мощенной плиткой дорожке, по краям которой с двух сторон стоял забор. За забором рос бамбук и самшитовые кусты. Как-то я шагал к морю впереди отца и глазел по сторонам и на небо. И вдруг почувствовал, что меня кто-то резко и сильно дернул сзади. Оказалось, что отец увидел впереди змею. Это была гадюка, которая выползла погреться на солнышке.

Увлекательным было и путешествие на корабле. Отец дружил с сыном капитана теплохода «Грузия» Борисом Гарагулей. Теплоход «Грузия» был одним из пяти современнейших кораблей, построенных в Финляндии в 1975 году. Он знаменит еще и тем, что на его борту путешествовали Марина Влади и Владимир Высоцкий, Булат Окуджава, Василий Аксенов, Петр Тодоровский и другие знаменитости. Какова же была моя мальчишеская радость, когда мне полностью показали корабль. Я побывал везде! И на капитанском мостике, и в капитанской каюте, и в моторном отсеке, и в трюме, и даже в трубе корабля. В завершение экскурсии капитан корабля насыпал мне в ладошку целую пригоршню жетонов от впервые мною увиденных заграничных игровых автоматов, установленных на корабле.

Мои родители перестали жить вместе, когда я еще не ходил в школу. По моим воспоминаниям, в моем шестилетнем, а может, семилетием возрасте.

Наши встречи с отцом происходили по выходным, в дни, когда в Центральном доме литераторов устраивались детские утренники, а отец находился в Москве и был готов уделить мне свое время. Он приводил меня в ЦДЛ, отправлял на утренник, а сам общался с кем-то в кафе.

После представления мы обедали там же. Помню знаменитый пестрый зал кафе с рисунками и надписями, сделанными художниками и писателями.

Помню Дубовый зал ресторана Дома литераторов. А какие тарталетки там подавали! Мои любимые были с сыром и чесноком и с паштетом.

По завершении трапезы мы гуляли по Москве, заглядывали в Лавку писателей за книгами для папы, иногда в редакцию «Литературной газеты», ходили в кино или в гости.

Еще одной картиной, запечатлевшейся в моей памяти, были визиты отца в пионерский лагерь «Поречье», куда меня отправляли на лето. Он находился, если не ошибаюсь, под Рузой. В один из приездов отец сообщил мне, что умер его друг Владимир Высоцкий. С ним отец познакомился в гостях у сына капитана теплохода «Грузия».

Помню, взрослые сидели за столом, а я, будучи еще совсем маленьким, засыпал, и меня положили в другой комнате. Позже, когда я проснулся, за столом уже сидел Владимир Семенович. Будучи в некоем подпитии, кто-то неудачно сел на его гитару и надломил крепление грифа. Эта гитара досталась мне. Она долго оставалась в моей детской комнате, пока от нее не был отпилен сам гриф. Один мой бывший близкий друг, играющий на гитаре и имевший шестиструнную, очень хотел двенадцатиструнную. В его пользу и была пожертвована та историческая гитара.

Помнится, как отец из всевозможных командировок привозил мне одежду – джинсы, джемперы, майки. Я до сих пор храню свою детскую майку желтого цвета с изображением Лондона, на которую отец наклеил бархатные буквы темно-синего цвета – IGOR BELZA.

Это, пожалуй, все мои детские воспоминания об отце.

В моей жизни так сложилось, что более десяти лет мы совсем с ним не виделись. В 1981 году родился мой единокровный брат Федор. С ним мы никогда не жили вместе. Но мне повезло больше, чем ему. Первые шесть-семь лет своей жизни я провел с отцом под одной крышей. Брат же всегда жил отдельно от него. Познакомился я с ним, когда мне было двадцать лет, а ему, соответственно, десять.

Наше общение возобновилось в 1993–1994 годах. Я проявил инициативу, и оно началось. Сперва мы общались настороженно, как бы привыкали друг к другу. С течением времени мы все больше и больше сближались.

Отец много работал, часто бывал в отъезде. После развода с мамой он вернулся жить в квартиру родителей. Там его жизнь скрашивал еще один член семьи – кот Бастик II, которого отец очень любил. Любовь к котам перешла к нему от его отца, моего дедушки. Именно дедушка придумал кличку Бастик. От имени древнеегипетской богини-кошки Баста. Во времена моего младенчества в квартире, где прошли первые два года моей жизни, проживал Бастик I. Потом уже через много лет появился Бастик II.

Когда не стало дедушки, а затем и бабушки, кот был единственным звеном, связывающим отца с ними. И когда Бастик II ушел из жизни, отец очень горевал. Он ничего не сказал ни мне, ни брату и куда-то исчез. Его телефон молчал дня три. Оказалось, что он уехал на дачу, где в лесу и похоронил своего любимца. Место его захоронения он так никому и не показал.

Любовь отца к котам воплотилась в его коллекции статуэток котов – это были их изображения из всевозможных материалов. От хрусталя до бересты, от бронзы до керамики. И всевозможных размеров – от нескольких миллиметров до вполне солидных изваяний. Коты стояли везде – на книжных полках, столах, подоконниках.

Второй безмерной любовью отца были книги. Страсти библиофила к нему перешли от его отца, Игоря Федоровича. Семейная библиотека со временем достигла немыслимых размеров. По подсчетам отца, она превышала двадцать тысяч томов. Книги были на многих языках мира – от латыни до немецкого, от русского до польского. К моменту ухода отца книги занимали почти все пространство квартиры. Все полки и книжные шкафы были забиты книгами. Книги стояли стопками высотой около полутора метров на полу в комнатах, коридоре и даже на кухне. Между книг были проложены дорожки: от прихожей до дивана в гостиной, где и спал отец, от дивана до кабинета, где он организовал себе произвольный гардероб, поскольку пробиться к шкафу с одеждой не было никакой возможности. Была дорожка и на кухню. Отец говорил, что он приезжает домой только спать.

В этой квартире говорить о нормальной уборке не приходилось. Безусловно, проложенные дорожки основательно пылесосились, но перебрать все книги и очистить их от пыли было невозможно!

Когда у папы появлялось свободное время, хотя бы в два дня, он уезжал к себе на дачу. Дача – это квартира в поселке писателей «Красновидово». В ней он любил бывать. Его соседями по поселку были Александр Ширвиндт, Марк Захаров, Эдвард Радзинский и многие другие люди, кого он хорошо знал. Отец любил, находясь за городом, ходить поутру за родниковой водой.

Я достаточно часто навещал отца на этой даче. Приезжал к нему с моим любимым котопесом Ричардом. С ним отец также нашел общий язык. Ричард залезал к нему на колени и разрешал себя гладить. Следует отметить, что не многие удостаивались этой чести.

На даче мы гуляли с отцом по окрестностям, по полям вдоль реки Истры. Иногда доходили до местного сельпо. А после прогулки готовили обед. Как правило, я отвечал за горячее – мясо, рыбу или курицу, а папа за гарнир – отварную картошку и салат.

Во время прогулок, готовки или прочих бытовых дел мы беседовали. Темы бесед были разнообразны. Папа, как пылесос, втягивал мои знания в себя. Мы говорили о всяких житейских ситуациях, о пустяках и о серьезных вещах.

Первый мобильный телефон отца – это мой подарок. Именно я научил его писать эсэмэски, пользоваться компьютером, электронной почтой и интернетом. Отец советовался со мной по всем техническим вопросам – от ремонта машины до обновления программного обеспечения компьютера. Все новинки домашней электроники дожидались моего прихода, дабы быть запущенными в работу.

Запомнились мне и две поездки. Первая произошла в 1995–1996 годах. Это была поездка в Санкт-Петербург. Именно тогда я впервые посетил город на Неве. Но как! Мероприятие было посвящено открытию фонтанов Петергофа после ремонта. Устроители действа решили повторить бал, который был сто лет назад, и пригласили наследников тех дворянских фамилий, предки которых были его участниками. Именно там отец познакомил меня с графом Петром Петровичем Шереметьевым. Там же я первый раз услышал начинающего оперного певца Василия Герелло и познакомился с ним. Но особая взаимная симпатия возникла с одной знаменитой дамой – Нани Георгиевной Брегвадзе.

Жили мы с отцом в гостинице «Прибалтийская», стоящей на берегу Финского залива. Во время этой поездки произошла история, которая мне запомнилась. Бал закончился довольно поздно. За многими артистами были закреплены машины из гаража мэра города Анатолия Собчака. Не секрет, что город на Неве соединен множеством мостов. Ну и конечно, к тому времени мосты были уже разведены. И постепенно около одного из разведенных мостов собралась целая колонна из нескольких машин. У артистов нашлись и горячительные напитки, и закуски с бала. И вот этот дружный коллектив, разложив на багажнике машины яства, устроил веселую вечеринку в ожидании свода моста. Пировали около двух часов. Трапеза сопровождалась интересными, порой смешными рассказами. Время пролетело быстро.

В эту поездку отец провел для меня экскурсию по знаменитым пригородам Санкт-Петербурга: Царскому Селу и Павловску. Оказалось, что он близко знаком с директорами этих музеев, и их двери, несмотря на нерабочий день, гостеприимно раскрылись перед нами.

Вторая поездка произошла вскоре. Шел 1997 год. Отец пригласил меня в интереснейшее путешествие. Это был круиз-фестиваль, организованный украинской телекомпанией «Тонне». Маршрут начинался на испанской Пальма-де-Мальорке. Затем следовала Барселона, где я влюбился в творения великого Антонио Гауди, Ницца и поездка в Канны, Монако, Чивитавеккья, Рим, Дубровник и конечный пункт – Венеция. Трудно передать охватившие меня эмоции! Это фактически была моя первая зарубежная поездка. До этого я выезжал только один раз с друзьями в Турцию.

В Барселоне, помимо творений Антонио Гауди, я был потрясен лавочками, продающими всевозможные мечи, шашки, ножи, доспехи и прочую рыцарскую утварь. Отец практически за уши оттягивал меня от этой экзотической красоты. Мне безумно хотелось приобрести двуручный меч внушительных размеров – метра полтора в длину. Он едва отговорил меня от этой покупки. Но на память была приобретена копия гранаты лимонки, в которую была встроена зажигалка. Дорогой читатель, запомни эту деталь!

За Испанией последовал Лазурный Берег. Сначала Ницца. Та самая Ницца, которой нельзя не соблазниться! Великолепный город. Затем – Канны и их Круазетт, дворец кинофестивалей. И, разумеется, Монако. Именно тогда я, ярый поклонник Михаэля Шумахера, прошелся по той самой трассе, где проходят Королевские гонки F-1.

Затем был Рим с его величественным Колизеем, непередаваемой красоты фонтаном Треви высотой почти что в двадцать шесть метров, переулками и площадью Испании.

Что удивило меня в этой поездке? Это то, что отец прекрасно ориентировался в каждом из городов, в которых мы побывали, и, проходя мимо очередного дома, рассказывал историю о том, что именно тут в тысяча семьсот или восемьсот каком-то году произошло. Объем знаний отца, конечно, поражал. Но когда ему говорили о его энциклопедических знаниях, он отвечал: «Это вы не знали моего отца. Вот он действительно Большая энциклопедия, а я всего лишь Малая». И дальше следовал рассказ, что дедушкины друзья расшифровывали дедушкину фамилию следующим образом: Б – большая, Э – энциклопедия, Л – лишних, 3 – знаний, А – автора.

И вот мы оказались в городе, который я больше не посещал, – Венеция. Непередаваемый звук стука бортов гондол друг о друга. Утренний туман над каналами. Но настало время собираться в путь. Предстояло посещение Киева, где должно было состояться закрытие фестиваля.

И вот наша отъезжающая делегация прибывает в аэропорт Венеции. Мы с отцом проходим досмотр ручной клади. Я кладу на ленту свою сумку. Она уползает в камеру досмотра. И тут сотрудники аэропорта, радостно болтающие между собой, напрягаются, их лица меняются. Начинают бегать какие-то люди в форме. Все это происходит за тридцать секунд – максимум минуту. После чего служащий аэропорта задает вопрос, чья эта сумка. Честно признаюсь, что моя. Выяснилось, что купленную гранату-зажигалку я положил именно в эту сумку. Каков же был шок сотрудников безопасности увидеть такое на экране. Отец же нисколько не обеспокоился и шутками-прибаутками урегулировал ситуацию.

В этой поездке отец познакомил меня с Донатасом Банионисом, Игорем Дмитриевым, Бисером Кировым.

Потом долгое время у нас не было с отцом совместных поездок. Последние случились в год его ухода.

Отец, как правило, не жаловался на самочувствие. Он по-мальчишески гордился тем, что не был у врачей двадцать лет. Но в середине декабря 2013 года он пожаловался, что у него уже больше недели не проходит живот. Я всячески убеждал его обратиться к врачам, но отец, сославшись на занятость, отказался. Вскоре он уехал в Иркутск на фестиваль Дениса Мацуева, затем у него были еще какие-то поездки и выступления. Уговорить его пойти к врачам удалось только в марте 2014 года. Результат обследования оказался печальным – подозрение на онкологию.

Несмотря на предпринятое лечение, улучшений не наблюдалось. Денис Мацуев и Мария Максакова убедили отца обратиться в клинику в Германии. Но несмотря на предстоящий визит в клинику, отец дал согласие провести еще одно мероприятие – фестиваль «Очи черные» в итальянском городе Монтекатини-Терме.

До поездки еще предстояли съемки программы «Романтика романса». Съемка проходила два дня – 26 и 27 апреля. 26 апреля – папин день рождения. Отец сдюжил эти съемки, несмотря на свое недомогание. Он по-прежнему казался веселым, рассказывал в перерывах между съемками разные забавные истории.

В конце апреля мы улетели с отцом в Италию. И пробыли там до 10 мая. Основное время этой поездки отец лежал. Я всячески его опекал. Но когда надо было выйти в свет, он одевался и брал себя в руки. И на публике появлялся жизнерадостный, опрятно одетый джентльмен.

На фестивале я познакомился с Карло Визинтини – человеком, благодаря стараниям которого позже на аллее славы города Монтекатини появится медальон с именем отца.

По завершении фестиваля «Очи черные» мы полетели с отцом в Мюнхен. Клиника Красного Креста стала последним его убежищем. До своих последних минут он, то ли до конца не осознавая ситуацию, то ли не желая наводить панику, говорил о планах на будущее.

Все время пребывания я был на связи с Денисом Мацуевым и Марией Максаковой. Последняя нашла время и на несколько дней прилетела в Мюнхен навестить отца. Она долго оставалась в его палате, и все это время шел оживленный разговор. Именно тогда отец придумал эпиграмму: «Мария Максакова полюбит не всякого».

В ночь на 3 июня меня разбудил телефонный звонок из клиники. Мне передали, что зовет отец. Я прибежал в клинику через пятнадцать минут. Отец сидел на кровати и что-то пытался написать на своем телефоне. Как позже я выяснил, он хотел написать мне электронное письмо, но получалась белиберда.

Когда я пришел и взял отца за руку, его возбуждение ушло, он лег на кровать и как будто задремал. Я держал его за руку и видел на мониторе, как он угасает. Я держал его за руку и шептал сам себе: «Папа! Не уходи!» Через сорок минут меня за плечи взяла доктор и на английском сказала, что мне нужно отпустить руку отца и дать ему спокойно уйти. Она поняла, что своей энергетикой я не отпускаю его. Я отпустил его руку. И через десять минут отца не стало, в пять часов пятьдесят пять минут по мюнхенскому времени.

За несколько лет до ухода отца, в один из приездов к нему, я обратил внимание на его глаза. В них я увидел одиночество. Тогда я спросил его: «Папа, тебе одиноко?» «Нет, – ответил он. – У меня есть два прекрасных сына!» Но мне все же показалось, что отец был одинок, что он разгадал какую-то тайну бытия, и этой тайной не хочет делиться со мной, оставляя мне шанс прожить счастливую жизнь.

Незадолго до его ухода, в конце мая 2014 года, я задал ему вопрос: «Папа, а что тебя больше всего потрясло в жизни?» И он ответил: «Первое: Венеция и Рим. Второе: автографы Пушкина, Наполеона и записка кровью Есенина. И третье: коты».

Автографы, о которых говорил отец, показал ему дедушка, взяв его с собой в архив, находящийся где-то под Санкт-Петербургом. Надо сказать, что дедушка был одним из основателей Государственного музея имени А.С. Пушкина. Позже попечительство над музеем перешло по наследству к моему отцу.

Следующим заданным вопросом отцу был такой: «Что тебя больше всего разочаровало в жизни?» Отец немного задумался и ответил: «Женщины» – и через небольшую паузу пояснил: «Некоторые».

Каким же мне запомнился отец? Отец был всегда жизнерадостным или делал такой вид. Он не терял самообладания, любил шутить. Нотации он читал мне не часто, но каюсь – было! Когда я шел куда-то с ним, возникало удивительное чувство защищенности и ощущение, что все будет хорошо. Меня всегда поражало, да и сейчас поражает, его феноменальная память. Память на тексты и гуманитарную информацию. У меня память устроена по-другому – я хорошо запоминаю цифры. Отец обладал уникальным знанием русского языка и умением на нем говорить. Это был не язык с современным сленгом, а литературный русский язык, на котором говорили еще до революции. Помимо русского языка отец в совершенстве знал польский, болгарский, чешский, словацкий, английский, немного немецкий и французский языки. Папа всегда, даже дома в халате, опрятно выглядел. Он не был притязательным в быту. Но он был гурманом, любил вкусно поесть. Не обязательно с гастрономическим изыском, но вкусно.

Удивительно, но, когда я приходил к нему за советом, отец выуживал из своей памяти несколько историй, произошедших с известными людьми. Всегда, когда у меня были причины упасть духом, отец говорил: «Ты же Бэлза!»

Когда мы ходили с отцом на мероприятия – концерты, в театр, – его всегда было тяжело вывести из зала. Будь то концертный зал или зал ресторана, где проходил фуршет. Отец долго разговаривал со многими. Причем невзирая на звания, профессию и регалии. Он мог подробно рассказывать о судьбе кого-то из великих уборщице, которая подошла к нему выразить свое удовольствие концертом и его выступлением. Он мог говорить с кем-то из мэтров. У него для всех находилось время и темы для беседы.

У меня сложилось впечатление, что у отца не было врагов. Казалось, как раз наоборот, что его окружали одни друзья! Куда бы мы ни приходили с отцом, всегда появлялись люди, с которыми отец подолгу разговаривал. Если начать перечислять папиных друзей, то не хватит места на страницах этой книги. Расскажу лишь о некоторых из них. Надеюсь, что на меня не будут в обиде те, кого я не упомяну в этом списке.

Подобно тому, как друзья дедушки становились папиными друзьями, некоторые из папиных друзей таким же образом перешли в круг моих друзей. За что им – нижайший поклон!

Отец дружил с выдающейся парой – Муслимом Магомаевым и Тамарой Синявской. Его дружба с ними началась с интервью. А затем они общались все чаще и чаще.

Отец также много рассказывал о своей дружбе с Грэмом Глином. Вспоминается такой случай. Отец находился в командировке во Франции и должен был прилететь в Ниццу, где тогда на Лазурном Берегу проживал Грэм Грин. Когда он позвонил его помощнице, чтобы предупредить о том, что приезжает, она произнесла загадочные слова, словно скаламбурила: «Грэм Грин с удовольствием встретится с вами, но встретить вас не сможет». Каково же было удивление отца, когда в аэропорту Ниццы он увидел Грэма Грина собственной персоной. Ему тогда было восемьдесят лет. Когда отец начал его обнимать, тот слегка отстранил юного друга. Оказалось, что недавно он упал, и у него сломаны два ребра.

Одним из ближайших друзей отца был Константин Полозов, к сожалению, ушедший из жизни намного раньше папы. Отец подруги моего детства Екатерины Полозовой. Они жили в одном доме. С Константином отец дружил с юных лет. Они часто гуляли по окрестностям, беседовали, обсуждали новости. Отец был дружен и с его женой Людмилой, и с их дочкой Екатериной.

Очень близок папа был с Георгием Гараняном. Именно отец представил ему Дениса Мацуева. А это знакомство родило новый проект «Классика и джаз», в котором популярные классические произведения предстали в джазовой обработке. Отец очень переживал кончину Георгия Арамовича. А ведь за три дня до его смерти они оба были на сцене.

Другим близким другом был Александр Сенкевич. Их связывали Институт мировой литературы и совместные поездки, а также любовь к книгам. Мой отец вел практически все поэтические вечера Александра Сенкевича.

Отец был очень дружен с Денисом Мацуевым. Денис как верный и преданный друг на протяжении всей болезни отца оказывал огромную поддержку! В своем плотном графике он находил время для звонков, интересовался здоровьем отца. Он был готов спешить на выручку! Денис, один среди многих, остается преданным другом нашей семьи и сегодня! Именно он помогал мне решить вопрос по сбору средств на памятник отцу, который установлен на его могиле. Казалось бы, что, имея такое количество друзей, собрать требуемую сумму для установки памятника – плевое дело! Те, кто совсем недавно жаждали общения и дружбы, оказались абсолютно равнодушны к моей просьбе. Для меня было огромным потрясением, что после ухода отца многочисленные «друзья» не проявили должного рвения и не оказали помощи в решении вопроса установки памятника! Я сердечно благодарен Денису! Именно при его поддержке я окончательно не пал духом и не разуверился в людях.

Особо благодарю Хиблу Герзмаву и господина Агрбу Беслана Родионовича за их неоценимую помощь в установке памятника.

Отец дружил с Марией Максаковой, его соведущей по «Романтике романса». Именно благодаря Марии и Денису в кратчайшие сроки была организована поездка в немецкую клинику. Мария поддерживала и отца, и меня в эти тяжелые дни. Она нашла время в своем плотном графике приехать к отцу в Мюнхен! И после его кончины она помогала нам в решении ряда вопросов.

Стоит сказать о дружбе отца с Дмитрием Бертманом. Они были дружны давно, еще до создания «Геликон-оперы». Мне очень приятно, что Дмитрий – один из немногих, сохранивших память и теплые чувства к отцу. 26 апреля 2017 года в «Геликон-опере» состоялся концерт памяти отца, постановку которого осуществил Дмитрий.

Евгений Богатырёв – еще один близкий папин друг. Он руководитель Государственного музея имени А.С. Пушкина. Они довольно плотно общались. Отец часто бывал в музее, знал о всех его новых экспонатах, о новых книгах, которые появлялись по пушкинской тематике. Я очень благодарен Евгению, за его помощь и дружбу! В апреле 2015 года в музее прошла выставка части «коллекции котов» моего отца и состоялся концерт его памяти.

Отец не многим делился со мной. Все проблемы он оставлял внутри себя. После его ухода выяснилось, что я не знаю многое о нем! Например, о том, что у него были романы с женщинами, в том числе известными. Видимо, его воспитание, его культура вынуждали его поступать деликатно в этой ситуации. Однажды в разговоре отец сказал: самое сложное в отношениях – это расставание! Обиженная женщина, как и слон, не забывает обиду.

Все же, несмотря на его заслуги и регалии, в первую очередь он был моим отцом! Отцом, которого любишь просто потому, что он твой папа! Отцом, который не научил многим жизненным премудростям, не ходил вместе с тобой в кино или на прогулки, но все же оставался любимым папой, которого мне катастрофически не хватает сейчас!

А на планете Земля продолжает жить Слава Бэлза, но не Святослав, а Мирослав Игоревич – мой сын, названный, как вы уже догадались, в честь моего отца!

Долгая и трудная дорога к отцу

21 сентября 1981 года на Калининском проспекте в роддоме имени Григория Грауэрмана родился мальчик. Ваш покорный слуга – Федор Святославович Бэлза. Это время я знаю по рассказам мамы и помню себя уже с шести лет. Некоторые из воспоминаний возникают в памяти неожиданно, как огненные сполохи на ночном небе. Вот одно из них. То, от которого до сих пор невозможно избавиться. Оно, вероятно, будет сопровождать меня всю жизнь.

Темным зимним утром я, держа маму за руку, иду с ней в детский сад и по дороге узнаю из ее сбивчивого и взволнованного рассказа, что у меня, оказывается, есть отец и зовут его папа Слава. А самое главное, что мы поедем на днях к нему знакомиться.

Спустя более тридцати лет не так-то просто восстановить всю гамму охвативших меня чувств. Но я отчетливо помню, с каким восторгом и радостью я воспринял эту новость. Словно мне открыли тайну философского камня. Потом через много лет я понял, что это было только началом пути к моему отцу. А тогда, через какое-то время, мы с мамой собрались и отправились к нему в гости.

Помню, что было холодно и темно. С утра на какое-то время небо оставалось мутновато-молочным, но вскоре оно тускнело. Сумерки быстро сгущались, и обычно ближе к наступающей ночи шел тяжелый и густой снег.

Вот в такой зимний вечер мы с мамой сели в троллейбус и отправились в путешествие к моему отцу, которое продолжалось до последнего его вздоха.

Я был кудрявым и очень беспокойным мальчиком. Близкая подруга нашей семьи, тетя Ляля Немчинова, говорила: «Он негр, только белый». Разумеется, в шутку. От отца мне досталась в наследство внушительная шевелюра, которая растет стремительно и превращается в шар. Однажды после продолжительных летних каникул я вернулся в Москву. Перед школой меня, сильно заросшего, надо было постричь. С такими волосами не всякий мастер захочет иметь дело. Парикмахерша, мельком на меня взглянув, сказала: «Перед тем как сядешь в кресло, сними шапку!» Каково же было удивление всей парикмахерской, когда я застенчиво и с обидой в голосе сказал, что это вовсе не шапка, а мои собственные волосы! Лица дам, собравшихся вокруг меня, до сих пор стоят у меня перед глазами.

Приехав на нужную нам остановку, мы вышли из троллейбуса и долго стояли на улице под тускло светящимися фонарями и под тихо падающими крупными хлопьями снега. Я уверен, что мама волновалась не меньше меня. Я задавал ей массу вопросов, а растрепанные мысли в голове не давали сосредоточиться.

Переступив порог фамильной квартиры Бэлзы, я вошел в новый для меня мир. Не только оказался среди родных мне людей, но и среди океана книг. Войдя с мороза, я был тут же окутан невидимой аурой нежности, любви и доброты. Мой отец, да и мои замечательные дедушка с бабушкой были взволнованы нашей встречей не меньше меня и мамы. К слову сказать, моя красавица мама (дочь народного артиста П.П. Втебова, исполнителя роли Григория Мелехова в фильме «Тихий Дон») была и остается очень мудрой и рассудительной женщиной. Она впоследствии не препятствовала моему общению с вновь обретенными родными и очень близкими людьми. Низкий ей поклон и самые теплые слова благодарности.

Сейчас, спустя много лет, я с большой любовью вспоминаю эти дни. Я помню мою бабушку, несравненную Зою Константиновну, которая была ко мне очень внимательна. Готовила она – пальчики оближешь! Когда я появлялся в их доме, на столе обязательно оказывалась баночка черной икры, а по большим праздникам испекался просто «сумасшедший» шоколадный торт с кружками ананаса сверху. Игорь Федорович Бэлза, мой милый дедушка, крепко меня обнимал и вел в свой кабинет, где стоял рояль, на котором музицировали его гости, великие музыканты.

Приобщать меня к культурным событиям папа начал довольно рано. Мой первый и по-настоящему большой выезд состоялся в город Суздаль в летнюю школу молодых талантов «Новые имена». Там я познакомился с такими мэтрами сегодняшнего дня, звездами мировой величины, как Денис Мацуев, Борислав Струлёв, Борис Андрианов, Игорь Фёдоров, и другими замечательными музыкантами. С тех пор я поддерживаю с ними дружеские, теплые отношения.

Я никогда не забуду нашу поездку с отцом в город Витебск на музыкальный фестиваль «Славянский базар». Уму непостижимо, со сколькими знаменитыми людьми я тогда повстречался и познакомился. София Ротару, очаровательный Бисер Киров, несравненный Валерий Леонтьев, статный Сергей Захаров и многие другие. В этой жизни, так уж вышло, я появился на свет от родителей, принадлежавших к известным и знаменитым семьям.

В процессе моего взросления мы с папой стали очень близки, хотя, к сожалению, из-за плотного и порой очень перенасыщенного его рабочего графика редко виделись, но часто созванивались и подолгу общались по телефону.

Мне тяжело вспоминать, как отец вместе с нами, его сыновьями, сильно переживал уход сначала Игоря Федоровича, а потом и своей мамы. Мы с братом Игорем всячески пытались его приободрить.

Вспоминать можно много и долго, но, как говорил отец, самое главное в искусстве – уйти за кулисы вовремя, пока зритель не начал тебя ненавидеть.

Шли годы, я взрослел. Менялись интересы, пристрастия, но разговоры по душам с отцом остались в памяти. Не забыть, как он помогал мне своими советами, в качестве весомых аргументов приводя и изречения мудрейших из мудрых, и свой собственный опыт. И постоянно убеждал меня читать как можно больше книг.

Такой эрудиции, как у него, у меня не было и нет. Но благодаря во многом ему я способен поддержать беседу и немало знаю о классической музыке и ее исполнителях.

С появлением на канале «Культура» передачи «В вашем доме» я некоторое время принимал в ней скромное участие в роли соведущего моего отца. В то время я был как необстрелянный воробей, стеснялся камеры, боялся слово сказать, а просто сидел и внимал общению великих. Благодаря этой передаче я познакомился с Муслимом Магомедовичем Магомаевым и с его прекрасной супругой Тамарой Ильиничной Синявской, с Людмилой Марковной Гурченко и многими другими творческими личностями. Эти люди пусть и мимолетно были в моей жизни, но даже кратковременное общение с ними дорогого стоит.

К сожалению, я не оправдал тех надежд, которые возлагал на меня отец. Я учился в институте, и моя голова была занята изучением гостиничного бизнеса, менеджментом и всем, что с этим связано. Момент был упущен.

Но именно тогда образовалась душевная связь между мною и отцом. Он всегда поддерживал меня и словом и делом. Первый раз я выехал за границу в Италию благодаря ему. А сколько приятных уютных вечеров мы проводили вместе с ним у него в квартире! Как я радовал его своими кулинарными изысками! Лучшей похвалой моим поварским талантам были пустые тарелки.

Как было весело и непринужденно сидеть с отцом в легендарном ресторане ЦДЛ после очередного замечательно проведенного им концерта и, пропустив по стаканчику, шутить и рассказывать друг другу смешные истории и анекдоты! Потом идти вдвоем до метро и вдруг увидеть поскользнувшихся на ледяной корке асфальта двух пожилых дам. С мушкетерской легкостью отец вместе со мной поставил их на ноги, и мы, откланявшись, продолжили путь.

Как я был горд узнать о присвоении отцу звания «Народный артист России», а позже о награждении его орденом «За заслуги перед Отечеством», как был счастлив побывать с ним в Кремле на обеих церемониях и пожать руку двум президентам: Д.А. Медведеву, а через месяц В.В. Путину. Как эффектно он смотрелся за рулем своего нового джипа, и как профессионально обсуждали мы ходовые качества этого автомобиля. Много чего было за последние годы.

Как я хочу поговорить с тобой наедине, папа! Сколько между нами было недосказанного! Как много я рассказал бы тебе, мой дорогой и любимый отец. О моих воспоминаниях из далекого детства. Как ты меня, маленького, обнимал своими большими и теплыми руками, а со временем, уже повзрослевшего, шутливо хлопал по плечу.

Время неумолимо бежит вперед, и вот я уже мужчина. Ты неподдельно гордишься моими маленькими победами – дипломом о высшем образовании, охотничьими трофеями, водительскими правами, моей женитьбой и работой. Ты всегда был рядом. Даже когда был далеко, как сейчас. Но сейчас ты находишься намного дальше, чел/ когда-либо был прежде. И поговорить с тобой я могу только у себя в сердце.

Ты сожалел о двух вещах и говорил об этом вслух. Первое: тебя расстраивало, что мы курим. Второе: не можем сделать тебя дедом. В октябре 2013 года у меня родился сын Сергей Федорович Бэлза. Когда я сообщил тебе об этом, я почувствовал, как радостно забилось твое сердце и расцвела душа. При насыщенности твоего рабочего графика тебе не удалось подержать внука на руках. Наконец-то родился хранитель и продолжатель славных традиций двух прекрасных семей: Бэлзы и Глебовых. Мне показалось, что ты помолодел, но в те дни я уже догадывался о твоем страшном недуге. Увидев Сергея на фотографиях, которые я посылал тебе сотнями, ты прозвал внука «маленьким Портосиком» и признался мне, что, глядя на мои фотографии с сыном (как мы гуляем, купаемся и т. д.), понял, что я буду хорошим отцом. Что я и стремлюсь делать.

После твоего ухода из жизни у тебя родился еще один замечательный внук – Мирослав Игоревич, сын моего старшего брата Игоря. Надеюсь, что двоюродные братья будут дружить и оберегать свою сестричку, которая должна появиться на момент выхода в свет этой книги.

Папа, дорогой мой отец, сказать, как мне тебя не хватает, – это не сказать ничего. Я счастлив, что мы были вместе, что ты у меня такой – не только знаменитый и великий, но и мой любимый папа, мой ангел-хранитель, который смотрит на нас сверху и радуется тому счастью, которое растет.

Я люблю тебя всегда и бесконечно…

Твой младший сын Федор

Последний раз отца я обнял 13 мая 2014 года у себя во дворе на Фрунзенской набережной. Я понимал, что все не так радужно, как мне пытался объяснить спокойным тоном этот мужественный человек. Он стоял передо мной с явными признаками страшного заболевания.

Я благодарен отцу, что он подарил мне такого взрослого, серьезного и рассудительного брата. Спасибо, что он есть в моей жизни и что помогает мне в непростые моменты.

Я выражаю благодарность всем тем людям, друзьям, поклонникам таланта нашего отца, кто его помнит, любит и помог нам с Игорем в тяжелые для нас минуты.

Часть I

Сочинения Святослава Бэлзы

Творчество – общее дело, творимое уединенными.

Марина Цветаева

Человек пишущий и человек читающий

История ума представляет две главные эпохи изобретения букв и типографии; все другие были их следствием. Чтение и письмо открывают человеку новый мир – особенно в наше время, при нынешних успехах разума.

Николай Карамзин

В начале было Слово. Но свою подлинную мощь обрело оно лишь с появлением Книги.

Книга сыграла и продолжает играть основополагающую роль в развитии нашей цивилизации. Гигантская, накопленная за века библиотека – надежная память человечества, где запечатлены его свершения и мечты, прозрения и заблуждения. Эта библиотека создавалась на камне и металле, глиняных табличках и деревянных дощечках, свитках папируса и пергаментных кодексах, пальмовых листьях и бересте, шелке и бумаге – менялся материал и способ изготовления книги, но неизменным оставалось ее назначение: служить «сохранению и передаче знания, опыта, художественных ценностей». В этом отношении история книги – как неотъемлемая часть истории культуры – едина от уникальных древнейших манускриптов до современных массовых изданий.

За тысячелетия своего пути человечество сделало множество открытий и изобретений. К числу самых великих из них относится появление печатного станка. В высочайшей оценке роли книгопечатания сходятся во мнении ученые и поэты. «Изобретение книгопечатания – это величайшее историческое событие. В нем зародыш всех революций», – сказал Виктор Гюго. Пушкин указывал на могучую силу действия «типографического снаряда». А прославленный немецкий писатель и мыслитель XVIII столетия Георг Кристоф Лихтенберг, почетный член Российской академии наук, оставил после себя такой афоризм: «Более, чем золото, изменил мир свинец, и более – тот, что в типографских литерах, нежели тот, что в пулях».

В печатном слове поистине заключены неисчерпаемые запасы энергии, и, как все другие ее виды, она может быть направлена на созидание или разрушение, служение добру или злу. Сознание этого повышает ответственность перед обществом не только художника, но и издателя, потому что, обрастая плотью на книжных страницах, слово приобретает огромную власть над человеческими мыслями и чувствами. Книги меняют людей, меняют их представления о мире, а в конечном итоге – и сам мир. Слово становится Делом.

Цель искусства, цель книги – служить человеку, способствовать его счастью, помогать совершенствованию человека и человеческих отношений, содействовать сплочению, а не разобщению людей. Это известная истина, но ее приходится повторять, ибо, бывая на Западе, с прискорбием видишь там немало печатной продукции, не имеющей никакого отношения к литературе, проповедующей жестокость и насилие, расовые предрассудки и порнографию – причем зачастую «порнографию духа», как точно выразился поэт.

Если уподобить книги ступеням, то попадаются среди них и такие, что ведут вниз, в темные подземелья; однако неизмеримо больше тех, которые ведут наверх, и по ним совершает человечество свое победное восхождение через тернии к звездам.

В чудодейственные свойства книги верили даже те, кто не верил уже почти ни во что. Так, Франц Кафка, которого окружавшая его действительность утвердила в безысходной мысли об извечной дисгармонии человеческого бытия, о непреодолимом взаимном отчуждении людей, занес в свой дневник: «Книга должна быть топором, пригодным для того, чтобы вырубить море льда, которое застыло внутри нас…»

Книга может быть товаром и наркотиком, а может быть святыней и оружием. Есть книги-бойцы, пробитые пулями, как солдатская грудь; есть книги – страдальцы за веру и книги-ссыльные, которые когда-то казались крамольными и их заточали в «спецхраны», а потом торжественно реабилитировали, сняв шоры с читательских глаз; есть книги, которые, как провозвестников правды, сжигали на кострах, – но от пламени этих костров не рассеивался, а, наоборот, сгущался мрак. Мрак невежества и человеконенавистничества. Бытует выражение: «Бумага все стерпит». Но кажется, будто буквы хотят разбежаться и бумага коробится от стыда, когда на ней печатают такие тексты, как «Молот ведьм» или «Майн кампф». Каждая же книга, что может быть названа Книгой с большой буквы, несет прометеев огонь своего создателя и похожа на факел, который этот мрак разгоняет, приближая час торжества разума и справедливости.

За то, что книги суть «реки, наполняющие вселенную», издавна почитались они на Руси. В одном из наиболее ранних памятников русской письменности – «Изборнике Святослава» 1076 года – содержится специальное «Слово о четьи книг», где говорится: «Добро есть, братие, почитание книжное… Когда читаешь книгу, не тщись торопливо дочитать до другой главы, но уразумей, о чем говорит книга и словеса те, и трижды возвращайся к одной главе… Красота воину – оружие, кораблю – ветрила, так и праведнику – почитание книжное…»

Русские летописи донесли до нас не только «земли родной минувшую судьбу», но и сведения о библиотеке Ярослава Мудрого, о том, как исстари «прилежали к книгам» образованнейшие люди нашего Отечества. Подвижническая деятельность Ивана Федорова – «друкаря книг, пред тем невиданных» – открыла новую эпоху в истории русской книги. Учительное слово становилось отныне доступным для все более широкого круга читателей.

Существует различное отношение к книге – от утилитарного подхода до того трепетного чувства, с каким истинный библиофил, ощущая сердцебиение, раскрывает старинный, давно разыскиваемый фолиант. Привычной стала аналогия: книги – друзья. Вспомним слова: «Прощайте, друзья!», с которыми обратил свой предсмертный взор к книжным полкам Пушкин.

Когда человек берет в руки книгу, между ним и автором происходит доверительный разговор наедине, какой может быть только между самыми близкими людьми. В ходе этой неторопливой беседы рождаются новые идеи и образы. А герои полюбившихся романов, вызванные к жизни могучим воображением художников, становятся столь же реальны, как личности, существовавшие в действительности. Таким героям – наравне с их создателями – воздвигают памятники; с ними делятся в вечерней тиши сокровенными думами; их страсти и переживания не перестают волновать все новые и новые поколения читателей, помогая «воспитанию чувств».

В дневнике Льва Толстого (яснополянское собрание которого насчитывает двадцать две тысячи томов) имеются такие строки: «Написать в жизни одну хорошую книгу слишком достаточно. И прочесть тоже». Вот это добавление весьма показательно, хотя и не следует, вероятно, понимать его буквально. Оно отражает требовательность и серьезность толстовского взгляда на творчество, на печатное слово.

Верно говорят, что одни заполняют книгами жизнь, а другие – только стеллажи. Но вместе с тем пустота в душе – часто следствие пустоты на домашних книжных полках (если не отсутствия их вообще) или чтения пустых книг. Книги, которые помогают читателю лишь убить время, – это книги-убийцы. А «глотатели пустот» – самоубийцы.

Каждый сам определяет свой «круг чтения», как и круг друзей, подбирает собственную «золотую полку». Но для этого необходима изрядная подготовка. «Попробуйте мысленно окинуть нынешнее книжное море – тревожно за молодых пловцов. Ах, как нужна помощь старшего, умного! – воскликнул однажды страстный книгочей Василий Шукшин. – Книги выстраивают целые судьбы… или не выстраивают».

В плавании по безбрежному морю книг доверяться надлежит надежным маякам. Прав был Белинский: читать дурно выбранные книги хуже и вреднее, чем ничего не читать. Мы формируем свои библиотеки, а книги формируют нас. Не прочитав «Илиады» и «Божественной комедии», «Гамлета» и «Дон Кихота», «Фауста» и «Трех мушкетеров», «Евгения Онегина» и «Войны и мира», «Братьев Карамазовых» и «Мастера и Маргариты», мы были бы иными. Следует еще прислушаться к мнению Грэма Грина, который полагает, что только в детстве книги действительно влияют на нашу жизнь. Позже мы можем восхищаться книгой, получать от нее удовольствие, даже менять благодаря ей некоторые свои взгляды, но главным образом находим в книге лишь подтверждение тому, что уже в нас заложено… Поэтому особую важность приобретает «рацион» детского чтения.

По имени европейского первопечатника всю совокупность изготовленных типографским способом книг называют иногда «галактикой Гутенберга». Ориентироваться в этой галактике несведущему наблюдателю совсем непросто: здесь есть бесчисленные созвездия, состоящие из звезд разной величины, и давно погасшие светила, сияние которых еще доходит до нас; есть пугающие туманности и беззаконные кометы, врывающиеся на горизонт; здесь действуют всевозможные поля притяжения и излучения – трудно очертить орбиту своего внимания и выбрать объекты, достойные стать постоянными спутниками. Не случайно поэтому Оскар Уайльд делил книги на три категории: те, что следует читать; те, что следует перечитывать, и те, что вовсе читать не надо. Отнюдь не только склонностью к парадоксам автора «Портрета Дориана Грея» объясняется тот факт, что последний разряд он провозгласил наиболее важным с точки зрения интересов публики – ведь ей необходимо знать, что из необозримого книжного репертуара не заслуживает внимания: «В самом деле, именно это крайне необходимо в наш век, который читает так много, что не успевает восхищаться, и пишет так много, что не успевает задуматься». Высказанное более столетия назад, суждение это приобрело, пожалуй, еще большую значимость в век двадцатый, когда неизмеримо вырос «Монблан» книг, перед которым находится современный человек, и лишь тот, кто обладает должными «альпинистскими» навыками, способен взойти на его вершину.

Немало исследований посвящено писательскому искусству. Однако существует также читательское искусство, которое тоже предполагает и врожденный талант, и истовое трудолюбие, вознаграждаемое сторицею. Особых навыков требует восприятие поэзии – далеко не всякий поймет «наставленье, сокрытое под странными стихами», которое оставили нам Данте и другие корифеи прошлых эпох. Стихи требуют особо чуткого читателя, душа которого способна резонировать на звуки струн, затронутых поэтом. Но насколько богаче делается кругозор того, кто овладел тонким искусством «беседы» с великими мастерами слова! Их творения учат постижению той книги, которая испокон веку именуется книгой жизни.

Отношения между автором и аудиторией никак не могут строиться по той формуле, против которой восставал еще М.Е. Салтыков-Щедрин: «Писатель пописывает, читатель почитывает». Настоящий писатель не пописывает, а исторгает в родовых муках из глубины души, из своего измученного естества произведение, и оно всегда создается с мыслью о читателе (не только о сегодняшнем, но нередко и о грядущем). Всякая книга – результат большого труда автора, а также редактора, художника, наборщика и людей многих иных профессий, но, чтобы она до конца раскрыла вложенное в нее содержание, засияла полным спектром, зазвучала «во весь голос», читатель тоже должен проделать определенную умственную работу, мобилизовав свои способности, эмоции, жизненный опыт и вслушавшись как следует в музыку слов. «Книга должна быть исполнена читателем, как соната, – подчеркивала Марина Цветаева. – Знаки – ноты. В воле читателя – осуществить или исказить».

Как не все люди способны погрузиться в мир музыки или живописи, постичь их образы, точно так же далеко не каждый умеет читать. Ибо быть грамотным и уметь читать – совсем не одно и то же. Чтение художественной литературы – своего рода творчество или по крайней мере сотворчество. Оно требует навыка и затрат внутренней энергии, но только творческое чтение доставляет истинное наслаждение, способствует духовному развитию человека. Недаром Владимир Набоков считал, что «хороший читатель, большой читатель, активный и творческий читатель – это перечитыватель». Каждый большой писатель заслуживает такого большого читателя. В их диалоге раскрывается истина о человеке и мире.

И Шекспир, и Овидий

Для того, кто их слышит,

Для того, кто их видит…

(Н. Гумилев)

Чтение стало настоятельной потребностью, необходимым условием роста Человека разумного, и потому принятое определение «венца творенья» как биологического вида – Homo sapiens – правомерно, пожалуй, дополнить еще одним: Homo legens – Человек читающий.

Род людской бесконечно многим обязан тому университету, имя которому – Книга. В этом университете приобретаем мы необходимые знания и получаем уроки нравственности, духовности, без которых оскудели бы разумом и очерствели бы сердцем.

Вот уже более пятисот лет сопутствует человеку печатная книга, сохраняя в принципе свой внешний вид, хотя полиграфия не стоит на месте, а непрерывно совершенствуется. Бурное развитие науки и техники в современную эпоху породило ряд пессимистических теорий относительно будущего книги. Проблемой этой занимаются не только фантасты – от Жюля Верна и Герберта Уэллса до Айзека Азимова и Рэя Брэдбери, – но также ученые, в том числе социологи.

На одной из конференций специалистов по ЭВМ Айзек Азимов сказал: «Я хочу попытаться описать идеальную информационно-поисковую систему. Пользование ею должно быть доступно каждому, в том числе тем, кто не имеет для этого специальной подготовки; она должна быть портативной; для нее не должен требоваться никакой внешний источник питания; информация должна храниться в ней постоянно и не исчезать при отключении питания…» К этому моменту аудитория была уже весьма озадачена. И тут писатель, выдержав эффектную паузу, произнес: «Надеюсь, вы понимаете, что речь идет просто о книге».

Впервые голоса, предсказывающие скорый закат «галактики Гутенберга», раздались еще в конце прошлого века. Серьезное подкрепление, казалось бы, получила такая точка зрения с появлением телевидения и других средств массовой информации, микрокопирования и электронных хранилищ памяти. Однако фотография, как мы убедились, не заменила живописи, а кино и телевидение не вытеснили театр. Точно так же, думается, и книге в обозримой перспективе не грозит гибель от возникшей «конкуренции» со стороны компьютерных дисплеев и «аудио-буков». Несмотря на все технические новшества, она сохранит свое социальное значение и своих «старомодных» поклонников. Звезды «галактики Гутенберга» будут по-прежнему манить с неба грядущего, будоража людскую мысль и мечту.

Часто цитируемый латинский афоризм «Книги имеют свою судьбу» приводится обычно в усеченном виде, тогда как продолжение его гласит: «…в зависимости от восприятия (буквально: „головы“) читателя». Никто столь напряженно не размышлял о взаимоотношениях автора и читателя, о судьбах книг, как их творцы, люди пишущие. Из таких раздумий известнейших мастеров литературы XX столетия и сложился сборник «Homo legens» – еще одна «книга о книге».

Человеческая трагедия

Даже те, кто не прочел ни единого написанного им стиха, не видел его пьес на сцене или в кино, цитируют – порой сами того не подозревая – Шекспира, ибо огромное количество его слов, строк и строф стали крылатыми. Таких фраз только из «Гамлета» можно вспомнить немало: «Быть иль не быть, вот в чем вопрос», «Подгнило что-то в Датском королевстве», «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», «Распалась связь времен», «Башмаков она еще не износила», «Слова, слова, слова», «Человек он был», «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?», «Ты славно роешь землю, старый крот!» и т. д. Выражения эти – следует оговориться – бытуют в различных вариантах, потому что существует свыше тридцати русских переводов трагедии.

Слово «гений», казалось бы, само по себе служит исчерпывающей характеристикой и ни в каких дополнительных эпитетах не нуждается. Но когда речь заходит о Шекспире, этого оказывается мало, и вот какими – и чьими! – определениями сопровождается оно применительно к творцу «Гкмлета»: «многосторонний» (Пушкин), «необъемлемый» (Лермонтов), «мирообъемлющий» (Белинский).

Если верно установлена дата его появления на свет, то родился Уильям Шекспир в 1564 году и умер в 1616-м в один и тот же день – 23 апреля. Вскоре после того как ему исполнилось двадцать, он покинул родной Стратфорд-на-Эйвоне, с тем чтобы вернуться туда на покой за несколько лет до смерти. Собственно говоря, он вернулся сюда уже бессмертным, но мало кто из современников отчетливо сознавал это, да и он сам не помышлял ни о чем подобном.

За плечами у него осталась почти четверть века напряженнейшего творческого труда. Мы знаем сейчас тридцать семь шекспировских пьес, сто пятьдесят четыре сонета и две поэмы, но ученые полагают, что еще какая-то часть его наследия не дошла до нас. Правда, имеют хождение легенды, что не сам Шекспир написал произведения, известные под его именем, и на их авторство выдвигается множество титулованных претендентов. Но все версии, будто подлинными создателями шекспировских пьес были граф Рэтленд, или граф Оксфорд, или еще какой-нибудь граф, или прославленный философ Фрэнсис Бэкон, оказались на поверку не основательны. И нет никаких причин сомневаться в том, что «Гамлета» создал сын стратфордского ремесленника и торговца, избравший для себя в Лондоне малопочтенное, по тогдашним представлениям, поприще актера и сочинителя.

По имени властвовавшей в те годы королевы вторую половину XVI столетия в Англии принято называть елизаветинской эпохой. Человечество, однако, вносит коррективы и в хронологию, для которой все чаще избираются в качестве ориентиров имена ярчайших светочей разума, а не тех или иных коронованных особ. Была дантовская эпоха в Италии и пушкинская пора в России, а ее величество Елизавета I восседала на английском троне во времена «царя драматических поэтов» – Шекспира.

Отпущенные ему судьбой полвека пришлись на знаменательный период в истории Западной Европы. Предшествовавшую эпоху – Средневековье – тоже никак не следует представлять себе в виде тысячелетнего «провала» в истории, ибо и тогда разум людской не раз торжествовал над невежеством, создавались непреходящие эстетические ценности. Но именно Возрождение отмечено дерзновенными исканиями человеческой мысли и поразительным взлетом творческих сил, которые вызвали к жизни высокое искусство. Это была эпоха не только возрождения (отсюда ее название: Возрождение или по-французски – Ренессанс) интереса к искусству и философии древних греков и римлян, но также рождения новой гуманистической культуры, отвечавшей духовным потребностям времени.

Достаточно вспомнить итальянцев Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэля, голландца Эразма Роттердамского, француза Франсуа Рабле, немца Альбрехта Дюрера, испанца Мигеля де Сервантеса, чтобы убедиться в справедливости этих слов.

Одной из вершин блистательного искусства Ренессанса стало творчество Шекспира.

Человек энергично осваивал тогда планету: Колумбовы каравеллы достигли берегов Нового Света; Магеллан совершил первый – как говорили в старину – кругоземный вояж. Человек пытливо проникал в тайны мироздания: начало распространяться «крамольное» учение Коперника о том, что Земля – вовсе не центр Вселенной, а наряду с другими планетами послушно обращается вокруг Солнца.

На протяжении всего Средневековья церковь упорно старалась отвратить взгляды своей паствы от земного бытия, побуждая больше думать о загробном существовании.

И вот теперь люди словно поняли, что созданы не для смирения духа и умерщвления плоти во имя райского блаженства или из страха перед адским пламенем, которые – как судят проповедники – ждут их после смерти. Не то чтобы они категорически перестали верить в Бога – просто многие поверили в себя.

Искусство – в том числе и словесное – начало воспевать человека как подлинную «красу вселенной» и «венец всего живущего». Жизнелюбивая философия гуманистов Возрождения ратовала за внутреннее раскрепощение личности, за ее свободное и гармоничное развитие, призывая людей следовать не средневековым догмам, а своим чувствам, разуму и воле. Идеи гуманистов завоевали все новых приверженцев – иным начинало казаться, что грядет царство всеобщего благоденствия; но, видно, не случайно возмечтавший о нем в своей «Утопии» Томас Мор сложил голову на плахе.

Тогда происходил колоссальный сдвиг в области общественных отношений и экономики. Набиравший силу капитализм настойчиво теснил обветшавший феодальный уклад. Эта эпоха «первоначального накопления» (К. Маркс) отмечена была вопиющими противоречиями. С одной стороны, исторически прогрессивная смена социального строя, рост производства и развитие торговли, великие научные достижения, расцвет искусства. С другой – усиление деспотизма власть имущих, участившиеся войны за колониальные владения, стремительно множившееся число безземельных крестьян и разорившихся ремесленников, отвечавших восстаниями на жестокие притеснения и эксплуатацию, появление предприимчивых дельцов и авантюристов.

Проницательному взору могучих умов Ренессанса вскоре явственно открылось, сколь разительно отличается окружающая действительность от утопических представлений об идеальном общественном устройстве.

Гуманистический идеал «очеловеченного человека» вступил в разлад с бесчеловечностью эпохи.

«Век расшатался…» Драматическая двойственность яростного времени, в которое он жил, не могла не сказаться на творчестве столь чуткого художника, как Шекспир. Наглядный тому пример – «Гамлет», где передано мироощущение лучшего из сынов «расшатанного века» и запечатлена трагедия не отдельного человека, а человечности и человечества.

Давно установлено, что для этой, как и для большинства других пьес, Шекспир не придумал оригинального сюжета: он восходит к древней скандинавской саге. Более того: за несколько лет до постановки (в первый год XVII века) шекспировского «Гкмлета» на лондонской сцене уже шла трагедия о принце датском, приписываемая Томасу Киду. К сожалению, текст Кида, использованный Шекспиром, утрачен – сопоставление этих двух пьес наверняка бы наглядно продемонстрировало разницу между простым талантом и «мирообъемлющим гением».

Достаточно заурядную драму мести, традиционный сюжет об узурпации власти Шекспир наполнил обширным философско-этическим содержанием, созвучным своему времени, и наделил главного героя настоящей «бездной души». Если для датского принца образцом служил его отец, который «человек был в полном смысле слова», то сам Гамлет – «соединенье знанья, красноречья и доблести» с «редкостным сердцем» – соответствовал шекспировскому пониманию гуманистического идеала эпохи.

Великий драматург вложил в свое детище мучительные раздумья над такими «вечными» вопросами, как смысл жизни, взаимоотношения человека и общества, нравственный выбор, проблема смерти, потому-то и теперь его пьеса не перестает волновать нас. Вот уже более трех с половиной столетий люди остро сопереживают трагедию Гамлета – трагедию гуманиста в дегуманизированном мире.

Движимый высшей смелостью мастера, Шекспир дерзко сталкивал разные художественные начала. В его пьесе, насквозь пронизанной трагическим мировосприятием, есть и по-настоящему комические сцены, – правда, как писал Пушкин, «волос становится дыбом от Гамлетовых шуток».

Настойчивое стремление проникнуть в самую суть происходивших исторических перемен и во внутренний мир изображавшихся им героев обусловило глубокую жизненность шекспировского творчества. Но как всякий большой художник, Шекспир действительность не копировал, а воссоздавал ее в образцах. Не стремясь к внешнему жизнеподобию, он переплетал реальность с условностью, вымыслом, элементами фантастики, создав в итоге шедевр не только драматургии, но и поэзии. Ведь «Гамлет» не только пьеса, а и блистательное поэтическое произведение – это определило весь его художественный лад. И пусть призрак Гамлетова отца (роль которого, по преданию, исполнял сам Шекспир) – отчасти дань давней театральной традиции и бытовавшим еще суевериям, однако прежде всего это именно поэтический образ. «Шекспир все передает через поэзию, – писал Белинский, – но передаваемое им далеко от того, чтобы принадлежать одной поэзии».

Всякому выдающемуся творению искусства в высокой степени присуща многозначность образов, а «Гамлету» – в особенности. Эта пьеса столь трудна для толкования, что ее называют «Моной Лизой» литературы, ибо неповторимо-притягательная улыбка леонардовской «Моны Лизы», о которой спорят, заключено ли в ней утонченное коварство, или возвышенная печаль, или кроткая нежность, или нечто совсем иное, – символ «загадочности».

Когда художественные образы становятся нарицательными, превращаясь в олицетворение различных человеческих свойств или страстей, то далеко не всегда таким лестным способом увековечиваются главные качества какого-либо персонажа. Так произошло и с Гамлетом.

Его имя нередко используется в качестве нарицательного как синоним человека во всем сомневающегося, не способного к энергичным действиям. Заслуженна ли такая репутация, породившая и особое понятие – «гамлетизм»?

Прислушаемся прежде всего к проницательнейшему суждению Пушкина. «Лица, созданные Шекспиром, не суть, – констатировал он, – типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры».

Персонажи «Гамлета» – не одномерные люди. Низкий отравитель Клавдий, как мы узнаем, – рассудительный политик, порой его терзает раскаяние в содеянном преступлении, да и жену, кажется, он любит искренне.

Гертруда, столь быстро изменившая памяти своего рыцарственного супруга, – добросердечная и любящая мать. Когда Гамлет ей «повернул глаза зрачками в душу» и признался, что «вовсе не сошел с ума, а притворяется с какой-то целью», она не выдает его Клавдию, и последний возглас отравленной королевы обращен к сыну.

Кроткая Офелия из дочернего послушания передает Полонию любовное послание Гамлета, соглашается быть приманкой в руках его врагов. Это заставляет искренне увлеченного ею принца пойти на разрыв с той, кого он любил так, как «сорок тысяч братьев» любить не могут.

А Полоний? Понаторевший в интригах высокопоставленный шут – заботливый родитель. Кое-что в его наставлениях сыну вполне разумно. Правда, он не следует собственным советам. Вспомним – «всего превыше: верен будь себе». Однако твердость принципов никак не принадлежит к числу достоинств отца Лаэрта и Офелии, хотя – в отличие от Клавдия – он и не преступник. Угодливый царедворец ловко приспосабливался к характеру Клавдия, от которого исходит страшная «гниль» – под ее воздействием столь разительно меняются Розенкранц и Гильденстерн, некогда бывшие добрыми товарищами Гамлета, а позже предавшие его.

Не только основные действующие лица трагедии тщательно выписаны у Шекспира. Порой ему довольно одного-двух штрихов, чтобы четко обрисовать духовный облик и некоторых второстепенных персонажей: например, пресмыкающейся у трона «мошки» – Озрика.

Как это ни парадоксально, но, пожалуй, наименее выпукло дан в пьесе образ Горацио, о достоинствах которого нам остается судить преимущественно со слов Гамлета, столь высоко ценящего своего друга. Он как бы символизирует собой исторический оптимизм автора, его веру в то, что самопожертвование принца было не напрасным: Гамлет завещает Горацио поведать непосвященным истину о беззакониях, вершившихся в условной Дании, которая так живо напоминает Англию времен Шекспира.

Пресечь эти беззакония, как надеется Гамлет, сумеет Фортинбрас. Хотя не очень-то в его пользу свидетельствуют первоначальные требования «возврата потерянных отцовых областей», отошедших к Дании после победы Гамлета-старшего в честном единоборстве с Норвежцем, да и готовность положить целое войско ради клочка польской земли, где «не разместить дерущихся и не зарыть убитых». Но Гамлет отдает перед смертью свой голос за избрание именно его королем – значит, он полагает, что норвежский принц того достоин.

Гамлет, которому Шекспир передал свою душевную боль по поводу «расшатанного века», тоже не свободен от недостатков. Но гораздо важнее, что характер его показан в развитии и обстоятельства раскрывают различные стороны этого многосложного образа. Поэтому нельзя судить о нем, не видя меняющегося выражения лица за скорбной маской меланхолика.

«Гамлет весь в смятении, весь в искании, – заметил выдающийся советский шекспировед М. Морозов. – Он порывист, легко переходит от одного настроения к другому. Каждый раз он появляется перед нами в новом состоянии: то он скорбит об отце, то, охваченный отчаянием, обращается к Призраку все с тем же неразрешимым для него вопросом: „Что делать нам?“, то тепло приветствует Горацио, то издевается над Полонием, то (после сцены „мышеловки“) хохочет над разоблаченным королем… При этом Гамлет – отнюдь не безрассудный „мечтатель“, смотрящий на жизнь сквозь „романтический туман“. Он ясными глазами видит жизнь: иначе бы он так не страдал».

Гамлет – поистине «существо живое». Показательно в этом отношении признание Р.-Л. Стивенсона: «Более других я обязан Шекспиру. Не многие мои друзья из плоти и крови оказали на меня столь сильное и благотворное влияние, как Гамлет…»

Но вместе с тем при всей его неповторимости образ этот типический, ибо Гамлет – герой не только своего времени. «Характер Гамлета, – отметил А.И. Герцен, – общечеловеческий особенно в эпоху сомнений и раздумья, в эпоху сознания каких-то черных дел, совершившихся возле них каких-то измен великому в пользу ничтожного и пошлого…»

Нигде, быть может, как в «Гамлете», не ощущается с такой ясностью, что творец этой вещи – актер. Сценический опыт, несомненно, помогал Шекспиру-сочинителю (как позже Мольеру) глубже постичь секреты и назначение театра, которое он определил устами своего героя так: «Держать как бы зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное – низости и каждому веку истории – его неприкрашенный облик».

В магическом зеркале искусства отражается и тот, кто в него смотрит. Распространенный латинский афоризм «Книги имеют свою судьбу» приводится обычно в усеченном виде, тогда как существует его продолжение: «…в зависимости от восприятия (буквально: „головы“) читателя».

Глядясь в зеркало «Гамлета», каждый понимает – или не понимает – трагедию по-своему. Режиссеры и актеры, критики и комментаторы веками усердно вникают в ее текст и подтекст. Однако во многом трактовка пьесы зависит и от накладывающегося на нее «надтекста» (если можно так выразиться) – конкретно-исторических условий, когда к ней обращаются, мировоззрения читателя или зрителя и его собственного жизненного опыта, художественных пристрастий и т. и.

С каких только позиций не пытались проникнуть в сокровенный смысл «Гамлета»! Буквально ни одно направление философской и эстетической мысли не осталось равнодушным к этой трагедии Шекспира.

Вот несколько примеров. Гете был убежден, что в «Гамлете» Шекспир хотел изобразить «великое деяние, возложенное на душу, которой деяние это не под силу… Прекрасное, чистое, благородное, высоконравственное существо, лишенное силы чувства, делающей героя, гибнет под бременем, которого он не смог ни снести, ни сбросить, всякий долг для него священен, а этот непомерно тяжел». И.С. Тургенев утверждал, что Гамлет представляет собою «анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье». А Виктор Гюго, подобно А.И. Герцену, считал, что в Гамлете есть нечто такое, что свойственно всем людям: «Бывают часы, когда в своей крови мы ощущаем его лихорадку. Тот странный мир, в котором он живет, – в конце концов наш мир. Он – тот мрачный человек, каким мы все можем стать при определенном стечении обстоятельств… Он воплощает неудовлетворенность Души жизнью, где нет необходимой ей гармонии».

Накопившееся внушительное количество противоречивых – притом весьма авторитетных – суждений о пьесе как нельзя лучше свидетельствует о том, что тщетно искать всех удовлетворяющее однозначное решение многогранной проблемы «Гамлета».

«Гамлет» – не просто зеркало, это состоящая из призм и зеркал сложнейшая оптическая система, сфокусированная на главном герое и его проблемах. Образ принца пропущен сквозь восприятие не только лиц, к нему доброжелательных (Офелия, Гертруда, Горацио), но оттенен и мнением ненавидящего его Клавдия: «человек беспечный и прямой и чуждый ухищрений». Исследователи обратили внимание также на «зеркальность» ряда ситуаций и сцен в трагедии, а главное – судеб Гамлета и Лаэрта. Оба они потеряли отцов, но как по-разному реагируют на это! Лаэрт безоговорочно подчиняется требованиям кровной мести. Прекрасно зная, что Гамлет стал причиной гибели Полония и Офелии невольно, он все-таки стремится во что бы то ни стало свести с ним счеты: следуя якобы законам чести, не останавливается перед осуществлением бесчестного плана Клавдия, подготовившего в ответ на гамлетовскую свою «мышеловку». Совесть в Лаэрте, правда, заговорила, но слишком поздно. Он умен, решителен и смел, но действует по старым, средневековым моральным канонам, которые неприемлемы для гуманиста Гамлета. В рассудочной медлительности терзаемого сомнениями Гамлета несравненно больше нравственности, чем в безрассудной Лаэртовой жажде немедленного отмщения.

Пресловутый «гамлетизм», о котором уже упоминалось, никак не исчерпывает всех сторон натуры шекспировского героя. Это не более чем тень датского принца, ведущая вполне обособленное от него существование. Гамлет и «гамлетизм» соотносятся между собою примерно так же, как Дон Кихот и «донкихотство». Под «донкихотством» разумеют обычно совсем не то «величие сердца» доблестного рыцаря из Ламанчи, о котором говорил Ф.М. Достоевский, не его благородство, самоотверженность, верность идеалу и доброту, а безрассудство, чудачество, наивное прекраснодушие, оторванность от действительности. Подобно этому, «гамлетизм» вобрал в себя слабость воли, душевную апатию, пессимизм, разочарованность в жизни, тягостные раздумья вместо решительных поступков в «минуты роковые».

Да, Гамлету, привыкшему философски осмысливать все происходящее, присущи колебания в какие-то моменты, но не они являются определяющими. Его трагедия – не просто в горе от ума, парализующего волю. Трагизм положения принца в том, что его, гуманиста, заставляют подавлять в себе человечность и вынуждают к жестокости («Я должен быть жесток, чтоб добрым быть»).

Порой гораздо труднее постичь, в чем именно заключается твой долг, чем выполнить его. В длинных гамлетовских монологах, которые, нисколько не вредя занимательности действия, еще больше нагнетают его драматизм, автор как раз обнажает глубинную работу мысли, когда герой выясняет для себя свой долг.

Причин для медлительности у датского принца немало. Для него, нравственно обогнавшего свой век, чрезвычайно важно иметь полнейшую внутреннюю убежденность в собственной моральной правоте – именно правоте, а не праве на месть, которое оправдало бы его поступок в глазах окружающих. Гуманная совесть – для него высший судия, и прежде чем этот судия выносит окончательный приговор, ему необходимы весомые доказательства. Но почему же Гамлет продолжает медлить – даже после того, как все «улики» против Клавдия собраны? Дело тут ведь не только в осложнивших его положение непредвиденных происшествиях, цепь которых началась со смертью Полония.

Гамлет чутко постиг общественный смысл своей личной трагедии, и перед ним встал целый ряд вопросов, которые никак не разрешить ударом шпаги или кинжала.

Обрушившееся на Гамлета горе – убийство отца, скорбь по поводу недостойного поведения матери, когда «на брачный стол пошел пирог поминный», послужили толчком, чтобы спала пелена с его «очей души», и заставили оглядеться окрест.

Взору просвещенного ученика виттенбергских гуманистов открылось «море бед» и всеобщее падение нравов в стране-тюрьме, где правят ложь и лицемерие, где люди обречены сносить «униженья века, неправду угнетателя, вельмож заносчивость, отринутое чувство, нескорый суд и более всего насмешки недостойных над достойными».

«Весь мир лицедействует» – было начертано на эмблеме театра «Глобус», с которым связаны наиболее плодотворные страницы биографии Шекспира (он играл там, более десяти лет создавал для него пьесы и состоял его пайщиком). Силою обстоятельств вынужден порой лицедействовать и Гамлет, изображая спасительное помешательство. Но безумен не он – безумен окружающий его мир.

И в потрясенном сознании Гамлета вызревает решимость не только покарать венценосного злодея, своего дядю-отчима, но и попытаться излечить век от разъедающего недуга. Для этого ему необходимо преодолеть не только враждебные обстоятельства, но и себя. Принцами рождаются, борцами делаются.

Уж где-где, а в финале Гамлет вовсе не страдает «гамлетизмом». Сделав свой выбор, отвергнув искушения демона самоубийства, он меньше всего походит на беспомощного мечтателя. Он уже не страшится быть пророком в отечестве своем, хотя и предчувствует, что неминуемо проиграет в схватке со злом. Но уклониться от этого неравного единоборства отбросивший сомнения Гамлет не считает для себя возможным.

…И гибну, принц, в родном краю,

Клинком отравленным заколот.

(А. Блок)

Причина гибели Гамлета – не в капле яда на рапире Лаэрта. Принц пал жертвой гораздо более тяжелой отравы, которая поразила устои общества и которой он сумел противостоять.

Его смерть не означает крушения идеалов, за которые он боролся. Ибо если для героя «дальнейшее – молчанье», то для читателей и зрителей дальнейшее – размышление. Пафос трагедии в том и заключается, чтобы, воззвав через эмоции к их рассудку, привлечь людей на защиту тех моральных ценностей, которые мужественно отстаивал Гамлет.

Вдохновенный друг Шекспира

Почти все пишущие об этом прославленном ученом не могут удержаться от соблазна напомнить, что именно он изображен на серовском полотне «Мика Морозов». И тут нет ничего удивительного: ведь из числа портретов, созданных Валентином Серовым, этот – один из самых известных. Посетители Третьяковской галереи подолгу задерживаются у изображения сидящего в кресле очаровательного мальчика лет пяти. Кисть мастера запечатлела поразительно одухотворенное выражение лица ребенка, в громадных темных глазах которого одновременно и детское удивление, восторженность, и недетская серьезность, целеустремленность. Это поистине «глаза души», души щедрой и пылкой, и такими их на всю жизнь сохранил профессор Михаил Михайлович Морозов (1897–1952), ибо именно он был тем мальчиком, которого увековечил Серов.

«Этот портрет передает не только Мику того времени; в нем Серов схватил основную черту его натуры, его необыкновенную живость, и оттого все находили этот портрет очень похожим и на взрослого Михаила», – писала мать М.М. Морозова Маргарита Кирилловна (урожденная Мамонтова), которой довелось пережить своего сына. И другие люди, близко знавшие Михаила Михайловича, единодушно отмечают такое сходство. «Все в нем было броско и ярко: остро глядящие, черные с блеском, глаза, звучный голос, громкий смех, – вспоминал Самуил Маршак. – Несмотря на его большой рост, мы неизменно узнавали в нем того жадно и пристально вглядывающегося в окружающий мир ребенка, „Мику Морозова“, которого так чудесно изобразил когда-то великий русский художник Валентин Серов». Если картина Серова навсегда осталась в истории русской живописи, то мальчик, изображенный на ней, когда подрос, вписал заметную страницу в развитие отечественной филологии и театроведения.

Уже в молодости у Морозова проявился литературный талант, и он мечтал стать писателем. Сочинял рассказы и пьесы (несколько из них было поставлено маленькими московскими театрами в первые послереволюционные годы). Проявлял большой интерес к отечественной истории (о чем свидетельствует очерк «У града Китежа»). Затем увлекся режиссурой, начал переводить (обычно в соавторстве) пьесы Шиллера, Мюссе, Шекспира.

После него остались также замечательные стихи – в 1983 году они вышли отдельной книжкой в издательстве «Советский писатель». Но при жизни Михаила Михайловича мало кто знал, что маститый профессор «грешил» стихами, – это была внутренняя потребность, он сочинял их для себя, не помышляя о публикации.

У книжного слепого шкафа

С тобой мы коротаем ночь,

О, муза жизни, дочь Фальстафа

И феи златокудрой дочь!

Ее напевы сладострастны,

И мысли радостно ясны

И в бурях осени ненастной,

И в золотых огнях весны.

Ах, если сердце надрывалось,

В тугих висках стучала кровь, —

Она, как мать, ко мне склонялась

И к жизни возвращала вновь…

– писал Морозов в 40-е годы в стихотворении «Моей музе». Его муза поистине была «музой жизни», и стихи отражают поэтическое мировосприятие автора. Они отмечены мягким лиризмом, передающим тонкость и впечатлительность его художественно одаренной натуры, а глубокие познания ученого способствовали философской насыщенности создаваемых образов.

Круг интересов М.М. Морозова отличался необычайной широтой. Он был замечательным педагогом и видным общественным деятелем. Как исследователя его одинаково манили наука о литературе, театроведение и лингвистика. И три этих серьезных увлечения слились в одну всепоглощающую страсть к Шекспиру. В автобиографии Морозов назвал шекспироведение своим «любимым делом» – и действительно оно стало делом всей его жизни.

Слово «гений» само по себе служит исчерпывающей характеристикой и ни в каких дополнительных эпитетах вроде бы не нуждается. Но когда речь заходит о Шекспире, этого оказывается мало, и вот какими – и чьими! – определениями сопровождается оно применительно к творцу «Гамлета»: «многосторонний» (Пушкин), «необъемлемый» (Лермонтов), «мирообъемлющий» (Белинский).

Более ста лет назад, в дни, когда отмечалось 300-летие со дня рождения величайшего английского поэта и драматурга, И.С. Тургенев сказал в своей речи: «Мы, русские, празднуем память Шекспира, и мы имеем право ее праздновать. Для нас Шекспир не одно только громкое, яркое имя, которому поклоняются лишь изредка и издали: он сделался нашим достоянием, он вошел в нашу плоть и кровь». Это в самом деле так – достаточно вспомнить слова Пушкина об «отце нашем Шекспире». Опираясь на богатейшие традиции освоения шекспировского наследия русской культурой и филологической наукой, начало которому было положено еще в середине XVIII века, М.М. Морозов внес огромный вклад в развитие советского шекспироведения.

Определенным итогом его изысканий была превосходно написанная книга «Шекспир», впервые изданная в 1947 году в серии «Жизнь замечательных людей». Примечательно, что в этой книге есть глава, названная «Вопрос об авторстве». Дело в том, что с давних пор имеют хождение легенды, будто не сам низкородный Шекспир написал произведения, известные под его именем, и на их авторство выдвинуто множество претендентов. Но на поверку оказались не основательны все версии, согласно которым подлинным создателем шекспировских шедевров был граф Рэтленд, граф Оксфорд, граф Дерби или какой-нибудь еще титулованный сочинитель, или знаменитый философ Фрэнсис Бэкон, или не менее знаменитый драматург Кристофер Марло. Быть может, как раз потому Морозов столь яростно обрушивался на тех, кто ставил под сомнение авторство Шекспира, что сам он, казалось, знал о нем абсолютно все, словно был его современником.

По имени властвовавшей тогда королевы последние десятилетия XVI – начало XVII века в Англии принято называть елизаветинской эпохой. Человечество, однако, вносит со временем коррективы и в хронологию, для которой все чаще избираются в качестве ориентиров имена ярчайших светочей разума, а не тех или иных коронованных особ. Была дантовская эпоха в Италии и пушкинская пора в России, а ее величество Елизавета I восседала на английском троне во времена «царя драматических поэтов» – Шекспира.

Глубочайшим знатоком вот этой – шекспировской – эпохи был профессор М.М. Морозов. Он досконально изучил словарь Шекспира и английский язык XVI века со всеми бывшими в ходу идиомами, изучил быт и реалии «доброй старой Англии», что необходимо – как он показал – для полного постижения шекспировских текстов (см. его работы «Язык и стиль Шекспира», «Метафоры Шекспира как выражение характеров действующих лиц»). На страницах книг и статей М.М. Морозова не только сам Шекспир, но и его многочисленные герои предстают буквально как живые. Вслед за Пушкиным он подчеркивал необходимость восприятия образов, созданных гением Шекспира, в развитии и посвятил этому специальное исследование.

Особенно посчастливилось тем, кому удалось слушать публичные выступления или университетские лекции профессора Морозова. Тут его беспредельная эрудиция и энтузиазм оказывались помноженными на ораторское дарование и подлинный артистизм, что в совокупности производило неизгладимое впечатление на аудиторию. Он как бы брал слушателя за руку и приглашал совершить вместе с ним увлекательное путешествие в страну чудес, имя которой – Шекспир. В этой стране ему был знаком каждый уголок, и он находил удивительно точные, убедительные слова, чтобы не только сделать для других близким и понятным, но и заставить их полюбить то, во что был горячо влюблен сам.

Морозовские труды о Шекспире еще при жизни ученого получили заслуженное признание как в нашей стране, так и за рубежом. Его обстоятельная работа «Шекспир на советской сцене» была издана в 1947 году по-английски в Лондоне с предисловием Дж. Довера Уилсона. В начале этого предисловия виднейший британский шекспировед писал: «Мы все отдавали себе отчет в том, что Шекспира высоко почитают в Советском Союзе, почитают к тому же „по традиции“, как мог бы сказать Гамлет. Мы знаем также, что профессор Морозов один из ведущих, если не главный авторитет в этой области».

В своих работах М.М. Морозов не раз упоминал имя замечательного русского трагика первой половины прошлого века Павла Мочалова, с огромным успехом игравшего Гамлета, Отелло, Лира. Взыскательный Белинский в статье «„Гамлет“, драма Шекспира, Мочалов в роли Гамлета» признал, что «для гения Мочалова нет границ». А в эпитафии актер был назван вдохновенным другом Шекспира. Слова эти, думается, с полным основанием могут быть отнесены и к профессору Морозову.

Настоящим другом Шекспира, его «представителем на земле» был он в глазах своих студентов и читателей, в глазах деятелей искусства – режиссеров, актеров, переводчиков, которые прибегали к его советам и помощи, приступая к работе над творениями «великого англичанина». Часто общавшийся с Михаилом Михайловичем в молодые годы доктор филологических наук М.В. Урнов констатирует: «С естественной восторженностью писал и говорил он о достижениях выдающихся советских переводчиков, рассматривая их работу как новый этап в осмыслении Шекспира. Но восторженность, чрезвычайная отзывчивость, благожелательность Морозова не колебали его принципов и не препятствовали критике. Отмечая неудачи и промахи, он исходил из кардинальной задачи перевода и потому был строг и требователен. Вместе с тем он учитывал творческую индивидуальность переводчика, его возможности, указывал направление работы».

«Как и для других, для меня Вы живой авторитет, англовед и шекспиролог, знаток английского языка и литературы, и все то, что я Вам однажды писал: человек с огнем и талантом…» – обращался во время войны в своем послании к Морозову Борис Пастернак, трудившийся тогда над переводами «Гамлета» и «Ромео и Джульетты». Обе эти трагедии, а впоследствии также «Король Лир» и «Генрих IV» были изданы в переводе Б.Л. Пастернака с сопроводительными статьями и комментариями М.М. Морозова. Давая оценку выполненных Пастернаком переводов шекспировских пьес, ученый отмечал их значительность «прежде всего потому, что автором этих переводов является большой поэт», а также потому, что «он правильно понял самую задачу театрального перевода».

Пастернаковский перевод «Ромео и Джульетты» М.М. Морозов считал «вообще лучшим художественным переводом Шекспира на русский язык»: «Пастернак нашел живые интонации, нашел звучание речи каждого действующего лица. Перевод Пастернака порывает с тем традиционным представлением об этой пьесе как о картине пышного Ренессанса, Ренессанса в шелку и бархате, в шляпах с перьями, нарядного маскарада. Это не итальянская пьеса – это в большей степени картина в духе нидерландской школы, и в этом отношении Пастернак идет по следам Островского, переведшего „Укрощение строптивой“.

Если сравнить перевод Аполлона Григорьева с переводом Пастернака (эти переводы во многом близки), то видно, как шагнуло вперед искусство перевода. Может быть, в переводе Пастернака есть то, с чем другие художественные переводчики не согласятся. Может быть, другие переводчики выделят другие стороны шекспировской пьесы. Пастернак как-то сказал в разговоре, что в пьесе звучат два шума: звон мечей и звон кухонных тарелок (дочку выдают замуж). У Пастернака звон тарелок в доме Капулетти, пожалуй, громче звона мечей. Но это отнюдь не исключает того, что Пастернаком передана лирика, передано дыхание молодости пьесы… Это поэтический перевод. Кроме того, как заметил зоркий критик Немирович-Данченко, выбравший пастернаковского „Гамлета“ для МХАТ, у Пастернака доминирует не просто слово, а слово-действие. Сравните с подлинником перевод Пастернака, и вы увидите, насколько он умеет переводить движение и жесты».

Свою искреннюю признательность «знахарю по шекспировским делам» за поддержку и помощь в неимоверно трудной работе Борис Пастернак выразил не только в письмах, но и в шуточных стихах:

…И под руку с Морозовым —

Вергилием в аду —

Все вижу в свете розовом

И воскресенья жду

Вергилием, то есть мудрым вожатым по царству, населенному образами Шекспира, охотно становился Морозов не только для Пастернака. «В те дни, когда я работал над сонетами Шекспира, и позже, во время нашей совместной с ним работы над переводом „Виндзорских насмешниц“ для Театра Моссовета, Михаил Михайлович чуть ли не каждый день бывал у меня, – засвидетельствовал С.Я. Маршак. – В сущности, Михаил Михайлович Морозов на протяжении многих лет был неизменным помощником и советчиком всех, кто переводил, ставил или играл на советской сцене Шекспира». В этот круг входили Н. Акимов и В. Вагаршян, А. Васадзе и Ю. Завадский, Г. Козинцев и Б. Ливанов, С. Михоэлс и Н. Мордвинов, А. Остужев и А. Попов, Р. Симонов и Г. Уланова, Н. Хмелев и А. Ходжаев, А. Хорава и А. Яблочкина, В. Левик и М. Лозинский, А. Радлова и Т. Щепкина-Куперник… «Вы, как всякий русский человек, оказались человеком с большим сердцем, чутким и глубоко принципиальным. Оценка Ваша, как крупнейшего авторитета, дает мне силы продолжать работу как над Отелло, так и над другими образами Шекспира, – писал 9 мая 1944 года профессору Морозову Акакий Хорава. – Говоря искренне, стоит работать, чтобы заслужить похвалу таких авторитетов, как Немирович-Данченко, Вы, Качалов…»

Чрезвычайно насыщенной и плодотворной была деятельность М.М. Морозова как руководителя Кабинета Шекспира и западноевропейского театра, созданного при Всероссийском театральном обществе. Возглавив Кабинет в 1937 году, он проводил систематические консультации не только с московскими, но и периферийными театрами, готовившими постановки пьес Шекспира; выступил инициатором издания «Шекспировских сборников» (первый вышел в 1947 году), вокруг которых объединились лучшие силы отечественных шекспироведов; организовал свыше десяти шекспировских конференций.

Конференции эти, начиная с 1939 года, проходили регулярно, не исключая и периода Великой Отечественной войны. В тяжелейших условиях военного времени проводилась IV Шекспировская конференция 1942 года, на которой М.М. Морозов выступил с докладом «Борьба за гуманизм в творчестве Шекспира». То обстоятельство, что подобное мероприятие проходило в Москве в дни, когда к ней рвались гитлеровские полчища, не могло не вызвать широкого международного резонанса. В адрес конференции было получено множество приветствий от зарубежных научных и культурных организаций, университетов и библиотек, шекспировских обществ, английских и американских деятелей театра, кино – в том числе от Чарли Чаплина.

Передо мною – пожелтевшая от времени стенограмма следующей, Y Шекспировской конференции, состоявшейся в ВТО 27–29 апреля 1943 года. М.М. Морозов сделал на ней доклад «Советское шекспироведение во время Отечественной войны», председательствовал на заключительном заседании, где подводились итоги дискуссии. Ученый подчеркнул, что «Шекспир идет с нами сегодня в борьбе против темных сил фашизма». В своем докладе он рассказал о последних работах советских шекспироведов, о новых шекспировских постановках и переводах, о том, какой отзвук находит бессмертное слово Шекспира в сердцах наших воинов, когда бригады артистов выступают перед ними на фронте, в госпиталях.

Одним из главных тезисов выступления М.М. Морозова было утверждение, что «наука о Шекспире неразрывно связана с изучением театра и прошлого и настоящего». А советский театр он справедливо назвал «крупнейшим комментатором Шекспира». Будучи до глубины души преданным не только театру Шекспира, но и театру вообще, человеком, непоколебимо верящим в могущество этих двух своих кумиров, Морозов стал идеальным связующим звеном между научным шекспироведением и сценой, не уставал указывать на необходимость и взаимную пользу живого контакта между ними.

В записной книжке А.П. Чехова есть такая язвительная фраза: «Мнение профессора: не Шекспир главное, а примечания к нему». Профессор М.М. Морозов придерживался прямо противоположного мнения – для него Шекспир был превыше всего. Но он прекрасно сознавал и важность «примечаний» квалифицированного специалиста для правильного понимания публикой созданий шекспировского гения. В результате появилась книга М.М. Морозова, выпущенная издательством ВТО в самый канун начала Великой Отечественной войны, – «Комментарии к пьесам Шекспира». Она ставила себе скромную задачу: оказать помощь актерам, режиссерам и художникам, работающим над сценическим воплощением шекспировских драм. С тех пор эта книга давно уже стала библиографической редкостью, а между тем она сохраняет немалую практическую ценность, ибо по-прежнему, выражаясь словами Александра Блока, без Шекспира не имеет права обойтись ни один театр с большим заданием. Поэтому решено было включить в настоящий сборник этот труд М.М. Морозова, дополнив его сохранившимися в архиве комментариями еще к трем пьесам Шекспира: «Антоний и Клеопатра», «Король Лир», «Генрих IV».

Таким же практическим целям призвана была служить другая работа М.М. Морозова – кропотливый, тщательно прокомментированный подстрочный перевод «Гамлета» и «Отелло», где даны всевозможные толкования «темных» мест. Тут опять нельзя не вспомнить А.П. Чехова, который в одном из писем Н.Д. Телешову еще в 1902 году советовал заказать кому-нибудь «буквальные, прозаические переводы, прозаические, но великолепные переводы „Гамлета“, „Отелло“ и проч. и проч.». Именно такие – «прозаические, но великолепные» – переводы двух этих трагедий и были сделаны М.М. Морозовым. Он не претендовал здесь, по его собственному признанию, на художественность, – его единственной целью было с максимально возможной точностью передать содержание оригинала. И это достигнутое им качество заставляет по сей день специалистов-филологов, режиссеров и поэтов обращаться к морозовским переводам, позволяющим глубже вникнуть в сокровенный смысл текстов Шекспира.

Исследования и популяризаторские статьи о Шекспире занимают, бесспорно, центральное место в наследии Морозова. Но помимо этого он писал также о других классиках английской литературы – о Марло и Колридже, о Китсе и Бернсе, о Диккенсе и Шеридане, о Шоу и народных балладах робин-гудовского цикла; участвовал в написании академической «Истории английской литературы».

Безграничная любовь к театру продиктовала ему блестящие литературные портреты русских мастеров сцены прошлого века: М.Т. Иванова-Козельского, В.Н. Андреева-Бурлака и М.И. Писарева. Драматична была судьба всех трех этих незаурядных талантов. Но, воссоздавая колоритный творческий и человеческий облик каждого из них, автор очерков сумел красочно показать роль этих провинциальных артистов в обогащении русской дореволюционной культуры.

В последние годы жизни М.М. Морозов с увлечением работал главным редактором журнала «Новости» («News»), выходившего на английском языке и предназначенного способствовать улучшению международного взаимопонимания и сотрудничества. На этом посту он проявил себя не только как опытный редактор и организатор, но и как прекрасный публицист. Смерть настигла его за работой над очередной статьей для этого журнала.

В некрологе «Умер редактор – борец за мир», помещенном на первой полосе газеты английских коммунистов «Дейли уоркер», говорилось: «Морозов умер на своем посту, помогая укреплять мир, стремясь – выражаясь словами Шекспира, которые он так любил цитировать, – „разоблачать ложь и выводить правду на свет“».

Более трех десятилетий минуло со дня его смерти, но труды ученого продолжают сохранять свое значение. К ним обращаются уже новые поколения тех, кто хочет, чтобы театр Шекспира поднял перед ними свой занавес. Быстро разошлись тиражи однотомников избранных работ М.М. Морозова, выходивших в 1954, 1967, 1979 годах и получивших высокую оценку в печати. Есть все основания полагать, что такая же счастливая участь ожидает и эту книгу, в которую включены давно не издававшиеся статьи крупнейшего знатока шекспировского наследия и театрального искусства.

На закате дней М.М. Морозов написал стихотворение:

Ты в этот час кручины злой

С судьбой своей дерись,

Чтобы свистящею стрелой

Над миром пронестись.

Летящей быстро не страшна

Ночей немая тень,

И там, где упадет она,

Начнется новый день.

Насыщенная творчеством и событиями жизнь Морозова действительно пронеслась как свистящая стрела. Но он оставил после себя яркий след, а не немую тень. Ибо шел навстречу новому дню, с упоением созидателя и поэта трудясь во имя торжества красоты и гармонии в мире, во имя настоящего и будущего.

«Шекспир, и несть ему конца!» – озаглавлена знаменитая статья Гете. «Морозов вчера, сегодня, завтра» – так названа одна из заметок об ученом, помещенная в настоящем сборнике. И поистине советская филологическая наука, советский театр, читатели и зрители весьма обязаны этому «вдохновенному другу Шекспира», который многое сделал для того, чтобы мы постоянно ощущали великого «творца Макбета» своим современником.

За пушкинской строкой

О Железной Маске

Вольтер в своем «Siede de Louis XIV» (в 1760 г.) первый сказал несколько слов о Железной Маске…

Сии строки произвели большое впечатление. Любопытство было сильно возбуждено. Стали разыскивать, разгадывать, предполагать. Иные думали, что Железная Маска был граф de Vermandois, осужденный на вечное заключение будто бы за пощечину, им данную дофину (Людовику XIV). Другие видели в нем герцога де Бофор, сего феодального демагога, мятежного любимца черни парижской, пропавшего без вести во время осады Кандии в 1669 г.; третьи утверждали, что он был не кто иной, как герцог Монмуф, и проч. и проч. Сам Вольтер, опровергнув все сии мнения с ясностью критики, ему свойственной, романически думал или выдумал, что славный невольник был старший брат Людовика XIV, жертва честолюбия и политики жестокосердной. Доказательства Вольтера были слабы. Загадка оставалась неразрешенною. Взятие Бастилии в 1789 году и обнародование ее архива ничего не могли открыть касательно таинственного затворника.

В тексте заметки «О Железной Маске», не увидевшей света при жизни Пушкина, поэт привел те данные, которые сообщил Вольтер о таинственном заключенном в капитальном труде «Век Людовика XIV». «Несколько времени после смерти кардинала Мазарини, – пишет он, – случилось происшествие беспримерное и, что еще удивительнее, неизвестное ни одному историку. Некто, высокого росту, молодых лет, благородной и прекрасной наружности, с величайшею тайною послан был в заточение на остров св. Маргариты. Дорогою невольник носил маску, коей нижняя часть была на пружинах, так что он мог есть, не сымая ее с лица. Приказано было, в случае, если б он открылся, его убить…»

С полной достоверностью установлено, однако, что остров Сент-Маргерит не был первым местом заточения Железной Маски и что ранее этот господин «Некто» содержался в крепости Пинероль. Ни одно повествование о Железной Маске (а за два с лишним столетия их накопилось великое множество) не обходится без упоминания имени Сен-Мара. Сей дворянин, сбросив форму мушкетера, продолжал доказывать преданность королю не доблестной шпагой, а ревностным усердием в качестве начальника различных тюрем. Вначале ему была вверена цитадель в Пинероле, куда и был доставлен особо важный арестованный, лицо которого скрывала маска (причем из черного бархата, как гласят некоторые источники, хотя для легенды железо оказалось несравненно более привлекательным). Когда же Сен-Мара облекли губернаторской властью на Сент-Маргерит, ему было предписано перевезти туда и арестанта в маске.

К периоду пребывания на Сент-Маргерит этих двух людей, скованных цепью одной тайны, относится излагаемый Пушкиным вслед за Вольтером эпизод: «Однажды невольник начертал что-то ножом на серебряной тарелке и бросил ее из окошка. Рыбак поднял тарелку на берегу моря и принес ее губернатору. Сей изумился. – Читал ли ты, что тут написано, – спросил он у рыбака, – и видел ли кто у тебя эту тарелку? – Я не умею читать, – отвечал рыбак, – я сейчас ее нашел, никто ее не видал. – Рыбака задержали, пока не удостоверились, что он в самом деле был безграмотный и что тарелки никто не видал».

Вершиной карьеры Сен-Мара было назначение его на пост коменданта королевской тюрьмы. Ворота Бастилии распахнулись 18 сентября 1698 года, пропуская сопровождающуюся конвоем закрытую карету, где находились новоиспеченный комендант и его заключенный. Покинуть стены этого пристанища Железной Маске уже было не суждено: через пять лет он умер в камере.

Чрезвычайно заманчивая вольтеровская версия о том, что Железная Маска приходился братом Людовику XIV, получила позже мощную поддержку со стороны автора «Трех мушкетеров». Дюма любил повторять, что история для него – лишь гвоздь, на который он вешает свою картину. Для романа «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» одним из таких «гвоздей» послужила легенда о Железной Маске. Дюма заставил хитроумного Арамиса сделать попытку подменить Людовика XIV его братом-соперником. А после крушения этого заговора капитан д’Артаньян отвозит разоблаченного лже-короля на Сент-Маргерит, где его случайно встречают Атос и юный Рауль. Разумеется, и серебряное блюдо, которому доверил жгучую тайну царственный пленник, находит у Дюма не безвестный рыбак, а отважный виконт де Бражелон.

Предложенное Вольтером эффектное толкование загадки привлекло не только Дюма, но также Альфреда де Виньи и Виктора Гюго, не называя уже сонма менее знаменитых писателей. Попутно возникло несколько разновидностей этой версии, также исходивших из общего главного тезиса – фамильного сходства узника с «королем-солнцем». Это злополучное сходство и вызывало якобы необходимость скрывать его внешность даже от тюремщиков. Оно же объясняло, с другой стороны, почему с Маской обходились столь почтительно и вообще ограничились тем, что лишили его свободы, а не учинили над ним расправу, на которую так скор был XVII век.

Интересно, что пока историков в полной мере не удовлетворяет ни одна из кандидатур на роль Железной Маски. Между тем претендентов на этот титул выдвинуто больше, чем на авторство шекспировских пьес. В этом списке значатся также сын «цареубийцы» Оливера Кромвеля и король Англии Карл I, которому якобы удалось избежать казни; незаконный отпрыск династии Стюартов Жак де ла Клош и мальтийский рыцарь Жак де Бретель; де Ретц и генерал Бюлонд. Некоторые искатели-энтузиасты доходят подчас до абсурда в стремлении любой ценой подогнать свои шаткие «гипотезы» под те скудные факты о Железной Маске, которыми располагает наука. Чего стоят, к примеру, домыслы, будто стараниями иезуитов в душную маску обрядили Жана-Батиста Поклена, покрывшего себя неувядающей славой под псевдонимом Мольер! Сторонников данной «теории» не смущает тот бесспорный факт, что жизненный путь Мольера завершился еще 17 февраля 1673 года, в день четвертого представления «Мнимого больного».

И в наши дни по-прежнему бытует версия о принце-близнеце или каком-либо другом родственнике Людовика XIV. Но еще несколько «соискателей» обладают примерно равными шансами на сделавшееся почетным звание Железной Маски. Во-первых, это итальянский граф Эрколе Маттиоли, в пользу которого существуют весомые доводы, включая пометку о смерти в регистрационной книге Бастилии, содержавшую, как можно полагать при желании, искаженное написание его фамилии. Коварный мантуанец дерзнул поставить короля Франции в весьма неловкое положение, обманув его доверие и разгласив содержание конфиденциальных переговоров.

К моменту, когда Маттиоли пополнил собой контингент государственных преступников, содержавшихся в Пинероле, там давно уже находился Николя Фуке. Некогда всесильный министр финансов, Фуке изрядно досадил Людовику XIV, за что и отправился в пожизненное заключение. До последнего времени полагали, что он угас в Пинероле в 1680 году. Но вот недавно один французский журналист выступил с сенсационным заявлением: по его мнению, вместо Фуке был погребен кто-то другой, а экс-министр влачил дальше бренное существование, превратившись в Железную Маску.

Теперь настало время ввести очередной персонаж этой «трагедии масок», в которой многократно произносилось заветное «Маска, я тебя знаю», но каждый раз аргументация оказывалась явно недостаточной. Того, о ком пойдет речь, звали Эсташ Доже (впрочем, нет никакой уверенности, что таково его настоящее имя). Он был посвящен, несомненно, в какие-то важные секреты, ибо поначалу его содержали в Пинероле строго изолированно. Позже ему были дозволены контакты с Фуке. Исследователи не раз пробовали «примерить» Железную Маску на Доже, но пока безрезультатно. А посему не приходится удивляться, что при попытке возведения Фуке в ранг Железной Маски сама собой напросилась мысль отвести для бедняги Доже роль трупа, который захоронили под именем проштрафившегося министра.

Железной Маски не коснулась ржавчина забвения. Все новые и новые усилия прилагаются для раскрытия дразнящей тайны. Век электроники призвал на помощь даже компьютеры. Но те, кто пожелал навсегда заменить живое лицо равнодушной маской, были мастерами своего дела. И сегодня мы не намного ближе к решению задачи «с одним неизвестным», чем во времена Пушкина.

Ах, правда ли, Сальери?.

Моцарт

…Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?

…………………..

Сальери…ужель он прав,

И я не гений? Гений и злодейство

Две вещи несовместные. Неправда:

А Бонаротти? Или это сказка

Тупой, бессмысленной толпы – и не был

Убийцею создатель Ватикана?

Одно время Пушкин намеревался назвать пьесу «Моцарт и Сальери» иначе – «Зависть», но довольно быстро отказался от такого замысла. Этот драматургический шедевр, потрясающий глубиной и предельной конденсированностью психологических характеристик, – не просто «трагедия зависти»: философская проблематика здесь гораздо шире. Для постижения морально-этической концепции «Моцарта и Сальери» немаловажное значение приобретают использованные Пушкиным две легенды об убийствах, якобы совершенных людьми искусства.

Первая из них связана с именем талантливейшего французского комедиографа, автора трилогии о Фигаро – Пьера-Огюстена Карона де Бомарше (1732–1799). Подобно Руссо, он происходил из семьи часовых дел мастера. Именно ремесло часовщика, освоенное им с блеском, открыло молодому Карону доступ к королевскому двору. Затем он стал давать уроки музыки принцессам. «Услужливый, живой, подобный своему чудесному герою, веселый Бомарше» (так обрисовал его Пушкин в послании к Н.Б. Юсупову) обзавелся вскоре связями и постепенно составил себе благодаря уму и расторопности немалое состояние. Приумножить оное ему помог генеральный откупщик Пари Дювернэ, компаньоном которого сделался Бомарше.

Лишь в возрасте 35 лет выступил Бомарше с первой своей драмой «Евгения». Его дебют отнюдь не позволял предположить, что в литературу пришел мастер, который обессмертит себя «Севильским цирюльником» и «Женитьбой Фигаро».

Политический смысл этих комедий с присущими ему точностью и лаконизмом определил впоследствии Пушкин: «Бомарше влечет на сцену, раздевает донага и терзает все, что еще почитается неприкосновенным». Разбогатев и даже получив дворянство, Бомарше продолжал оставаться сыном «третьего сословия» и служил ему своим творчеством, расшатывая устои феодальной монархии. Недаром Людовик XVI, ознакомившись с текстом «Женитьбы Фигаро», изрек: «Нужно разрушить Бастилию, иначе представление этой пьесы будет опасной непоследовательностью». Его величество оказался провидцем: не прошло и десятилетия, как восставший народ разгромил зловещую тюрьму – символ абсолютизма. А комедия Бомарше, вызвавшая «высочайшее» неудовольствие, была вопреки воле короля поставлена еще задолго до революции 1789 года.

Но все это произойдет позже, пока же мы имеем дело с господином Кароном де Бомарше, скромным сочинителем «Евгении» и последовавшей за ней вскоре еще более слабой пьесы «Два друга». Почтеннейшая публика снисходительно смотрит на него как на богача, который «возымел фантазию сделаться автором».

Неожиданно со смертью банкира Дювернэ полностью рушится финансовое благополучие Бомарше. Он находится на грани разорения, ибо доверил почти все свои капиталы Дювернэ, а наследник банкира, некто граф ла Бланш обвинил Бомарше в мошенничестве и добился судебного решения в свою пользу. Но не так-то легко было сломить Бомарше. В борьбе с мздоимцем судьей Гезманом он прибегнул к не совсем обычной форме защиты: из-под его пера выходят четыре памфлета – «Мемуары», где он призвал весь народ себе в свидетели (что одно уже явилось неслыханной дерзостью, учитывая принятую в те времена негласность процессов).

В этих убийственных памфлетах Бомарше не только вывел на чистую воду своих противников, но и показал порочность процветавшей тогда системы французского судопроизводства в целом. По взрывчатой силе содержащихся в них разоблачений памфлеты Бомарше, которые привели в восторг Вольтера, ставились в один ряд с обвинительными речами Цицерона. Вместе с тем именно тут впервые проявил он подлинный писательский талант.

В ответ посрамленные враги начали распространять самые гнусные измышления о Бомарше, стремясь очернить его. Тогда-то и был пущен слушок о том, что Бомарше-де отравил свою жену, а вслед за нею и вторую. Не иначе, как личными переживаниями автора навеян в «Севильском цирюльнике» монолог дона Базиля – похвальное слово клевете, – положенный в основу знаменитой арии в опере Дж. Россини.

У Пушкина оба – и Моцарт и Сальери – не верят в нелепое обвинение, выдвинутое против Бомарше. Но убеждены в его невиновности они по различным мотивам, и как раз здесь кроется ключ к пониманию разительного несходства их характеров. Сальери, близко знакомый с Бомарше (об их совместной работе над оперой «Тарар» упоминает Пушкин), считает: «…он слишком был смешон для ремесла такого». В этих словах – весь Сальери с его гордыней и надменностью, с его верой в свое особое предназначение. Иное дело Моцарт! Его, казалось бы, бесхитростное объяснение свидетельствует о поразительной чистоте и возвышенности натуры:

Он же гений,

Как ты да я. А гений и злодейство —

Две вещи несовместные…

Эта фраза, как бы вскользь оброненная солнечным Моцартом, потрясает уязвленного Сальери: в одно мгновение рухнуло столь тщательно возводившееся им в собственном сознании построение, при помощи которого обосновал он и выносил чудовищное злодеяние. В смятении начинает он лихорадочно перебирать все читанное и слышанное когда-то, стремясь непременно вспомнить хоть какой-нибудь «прецедент»: самого себя убедить в том, что «гений и злодейство» вполне совместимы. Услужливая память подсказывает ему предание о титане итальянского Ренессанса. Но оно не слишком достоверно.

Пушкинский Сальери ловит себя на том, что внутренне отвергает – хотя и цепляется за нее – припомнившуюся ему легенду о Микеланджело Буонарроти (1475–1564). Со свойственным ему безграничным презрением к людям приписывает он ее «тупой, бессмысленной толпе». Однако отнюдь не «толпа» повинна в возникновении подобных «сказок», а именно разноликие Сальери, какие окружали и Микеланджело и самого Пушкина.

Клеветой, вероятно, порождена и басня, о которой писал Н.М. Карамзин в «Письмах русского путешественника»: «Показывая Микель-Анджелову картину Распятия Христова, рассказывают всегда, будто бы он, желая естественнее представить умирающего Спасителя, умертвил человека, который служил ему моделью, но анекдот сей совсем невероятен». Помимо книги Карамзина, комментаторы отыскали еще несколько источников, откуда мог почерпнуть Пушкин «сей анекдот». Это роман маркиза де Сада «Жюстина, или Злоключения добродетели», поэмы ле Мьера «Живопись» и А. Шамиссо «Распятие». Сюда можно добавить также «Историю живописи в Италии» Стендаля.

Возвращаясь к Микеланджело, надлежит подчеркнуть, что его несравненные творения – как скульптурные, так и живописные – неизменно поражали и продолжают поражать поистине математической точностью пропорций, высшим слиянием «алгебры и гармонии». Джордже Вазари, современник и биограф Микеланджело, засвидетельствовал: «Чтобы достигнуть совершенства, много лет изучал он анатомию, познавая связь костных частей, мускулы, жилы, сосуды и тому подобное, а также все положения человеческого тела…»

Надо ли доказывать, что художнику вовсе незачем было закалывать злосчастного натурщика, дабы воссоздать страдания распятого человека. А живучесть «сего анекдота», быть может, лучше других доводов говорит о потрясающей эмоциональной выразительности кисти и резца Микеланджело.

Знаменитый адмирал

Имя Байронов с честию упоминается в английских летописях.

Лордство дано их фамилии в 1643 году. Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями…Капитан Байрон, сын знаменитого адмирала и отец великого поэта, навлек на себя соблазнительную славу…

Гиганты, чьи имена стали символами эпохи, естественно, затмевают других носителей тех же фамилий, даже если те вправе рассчитывать на память и уважение потомства. Такая участь постигла и деда Байрона – Джона Байрона (1723–1786), которого Пушкин дважды упоминает в начатой им биографии «Певца Гяура и Жуана».

Во второй песни «Дон Жуана», рассказывая о том, как юная красавица нашла на берегу острова изможденного героя романа, чудом спасшегося после кораблекрушения, поэт пишет:

…едва ли кто другой

Так много выстрадал. Такие же страданья

Изобразил мой дед в своем «Повествованье».

Кем же был дед создателя «Дон Жуана»? Ныне на этот вопрос смогут ответить, пожалуй, лишь историки мореплавания, хотя двести лет назад имя Джона Байрона хорошо знали в Европе.

В сентябре 1740 года от берегов Англии отошла эскадра адмирала Джорджа Айсона, на одном из кораблей которой находился семнадцатилетний мичман Джон Байрон. Задачи экспедиции были довольно разнообразными. Важнейшей, очевидно, было каперство. Параллельно с этим преследовались также цели политические, столь тесно переплетавшиеся с пиратскими, что трудно сказать, где начинались первые и где кончались вторые. В данном случае речь шла о грабеже испанских судов и поселений на побережье Тихого океана. Наконец, в свободное от выполнения двух первых заданий время адмиралу рекомендовалось по возможности обогатить человечество какими-либо географическими открытиями во славу Британии.

Айсон трактовал распределение своих обязанностей именно в той последовательности, в какой они здесь изложены. Когда изрядно потрепанный в штормах и абордажах шестидесятипушечный «Сенчурион» Айсона отдал якорь в родных водах, понадобилось свыше тридцати повозок, чтобы вместить золото, серебро, драгоценности и другую добычу, которую по дороге не успели обратить в деньги. Поэтому Айсона встретили в Лондоне с триумфом, даже не упрекнув за то, что из всей блестящей эскадры он сумел сохранить лишь свой флагман. Вскоре он был назначен первым лордом Адмиралтейства.

Вспомогательный корабль «Уэджер», на котором шел Джон Байрон, отстал от эскадры Ансона, когда та огибала Южную Америку, и налетел на скалы близ входа в Магелланов пролив. Байрону и его товарищам пришлось претерпеть в Патагонии – этом, по его словам, «наименее пригодном для жизни месте на земном шаре» – немало лишений. Он сочно живописал их впоследствии в книге «Повествование достопочтенного Джона Байрона, содержащее рассказ о великих бедствиях, выстраданных им и его спутниками на побережье Патагонии». В довершение всех обрушившихся на него невзгод мичман попал в руки к испанцам, которые три года продержали его в плену. Лишь в феврале 1746 года смог Джон Байрон вернуться в Англию.

Быть может, ореол мученичества в значительной степени способствовал стремительному продвижению Джона Байрона по службе после восстановления его во флоте. Он сразу же был назначен капитаном небольшого военного судна, затем сменил несколько фрегатов и в конце концов получил под начало целое соединение кораблей, с успехом осуществлявшее боевые действия против Франции в годы Семилетней войны.

Война эта, в ходе которой англичане захватили Канаду и заняли ключевые позиции в Индии, заложила основы будущего колониального могущества Великобритании. После окончания Семилетней войны Адмиралтейство спешно организовало новое кругосветное путешествие. Байрону было доверено командование экспедицией.

Снаряжение двух парусников «Дельфин» и «Тамар» велось с особой тщательностью, но в таком темпе, что работы не прекращались даже по воскресеньям. Проводились они в обстановке строжайшей секретности, так как плавание должно было носить, помимо всего прочего, экспериментальный характер: «Дельфину» выпала честь стать одним из первых, если не первым английским кораблем, днище которого покрыли медной обшивкой. Нововведение, скажем сразу, себя оправдало: «Дельфин» вернулся из трудного плавания в отличном состоянии, его подводная часть ничуть не пострадала от червей и других врагов дерева да и не была покрыта столь внушительным наростом из водорослей и ракушек, заметно снижавшим скорость. Единственное, что не очень устраивало моряков, – медная обшивка была новшеством, блестящим не только в переносном, но и в прямом смысле слова, и потому отпугивала рыбу, в чем экипаж «Дельфина» с прискорбием убедился в первые же дни своего путешествия.

Поход Байрона начался 21 июня 1764 года, длился немногим более двадцати двух месяцев и прошел в общем на редкость благополучно. В Тихом океане было обнаружено несколько неизвестных островов, одному из которых – «по настоянию моих офицеров», как подчеркивает капитан-коммодор в своем журнале, – дали имя Байрона. Значение этого путешествия определяется не столько ценностью сделанных Джоном Байроном открытий, сколько тем, что оно дало интенсивный толчок для организации последующих научных экспедиций. Через три месяца после возвращения Байрона и во многом благодаря его инициативе на том же самом «Дельфине» отправился в путь вокруг света капитан Сэмюэл Уоллис. А еще через два года из Плимута вышел в свой первый, как говаривали в старину, кругоземный вояж Джеймс Кук. В дальнейшем Джон Байрон был губернатором Ньюфаундленда, занимал ряд других видных постов, получил звание вице-адмирала и окончил свои дни, совсем немного не дожив до рождения великого внука, которого нарекли Джордж Ноэл Гордон.

Романтика подвига и дружбы

В Париже воздвигнут памятник Александру Дюма. Сидя в кресле, он словно отдыхает после долгого, но принесшего удовлетворение труда, а по бокам высокого постамента высечены названия прославивших его произведений. Эта статуя отлита из бронзы, но – как было верно сказано на церемонии открытия в 1883 году – она могла бы быть изготовлена из чистого золота, если бы с каждого из поклонников Дюма собрать на ее сооружение хоть по одному сантиму.

Александр Дюма (1802–1870) создал целую галерею запоминающихся романтически окрашенных образов, которые, прочно войдя в сознание многих поколений читателей, стали не меньшей реальностью, чем действительно существовавшие исторические личности. Таков прежде всего его д’Артаньян, принадлежащий к числу тех литературных персонажей, кому – наравне с их творцами – ставят памятники. Как бы охраняя покой писателя, расположился отважный мушкетер с обнаженной шпагой на цоколе парижского монумента Дюма. А спустя полвека и сам д’Артаньян поднялся на пьедестал во французском городе Ош, центре родной Гаскони, и мы вправе полагать, что это изваяние поставлено скорее в честь героя Дюма, чем того, настоящего д’Артаньяна, чьи подложные мемуары были использованы романистом.

На открытии памятника в Оше «изумительному гасконцу, воспетому Александром Дюма-отцом» 12 июля 1931 года присутствовал А.И. Куприн, писавший в своем репортаже об этом событии: «Как чудотворно, как поразительно могущественно талантливое писательское слово. Образы, вызванные и возвеличенные им, живут сотни лет и передаются миллионам читателей. Их можно назвать вечными спутниками человечества… К этим неизменным друзьям принадлежит и д’Артаньян, сгущенный француз и галл. Какая прелестная фигура! Бедность и гордость, мотовство и бережливость, отчаянная храбрость и стыдливое добродушие. И больше всего бряцание и блеск слов, упоение бесшабашным остроумием, невероятные гиперболы, отчаянно веселые шутки и проказы, которые так и называются гасконадами. А из глубины этакого фейерверка выглядывает нежный и добрый человеческий лик».

Полюбившиеся герои книг в самом деле становятся верными друзьями человека. Со словами Куприна о жизненной силе образа «четвертого мушкетера» перекликается признание Р. Л. Стивенсона: «Пожалуй, после Шекспира самый дорогой, самый лучший мой друг – д’Артаньян… Мне неведома другая душа столь человечная и в своем роде столь превосходная…»

Не случайно почти в каждой работе о Дюма приводится длинный перечень любивших его «великих читателей», среди которых были Маркс и Гейне, Толстой и Достоевский, Чехов и Менделеев, Луначарский и Горький, Бальзак и Флобер, Гюго и Мериме, Диккенс и Теккерей, Голсуорси и Джек Лондон. Их авторитетом хотят как бы придать больший вес писательской репутации Дюма, ибо до сих пор еще раздаются голоса, упрекающие его в поверхностности, легковесности, излишней развлекательности. Упреки эти, как правило, делаются теми, кто вообще пренебрежительно считает, что приключенческие романы (в том числе и основанные на историческом материале) не достойны числиться по разряду «большой», «серьезной» литературы. Между тем приключенческая литература – если она делается мастерами, а не ремесленниками, – литература настоящая, но у нее есть своя специфика, свои законы и традиции, свои классики. Толкуя слово «классик», словарь сообщает, что так именуют «общепризнанного великого писателя, творения которого сохраняют свое значение в веках». И пускай строгие ценители избегают называть Дюма «великим», чаще всего применяя по отношению к нему эпитеты «выдающийся», «талантливый», «популярный», но он – подлинный классик, потому что в избранном им жанре никто не сумел превзойти его и снискать более широкое признание. Вот уже много десятилетий люди на всех континентах зачитываются его книгами.

«Никто не читал всех произведений Дюма, но весь земной шар читал Дюма», – заметил по этому поводу Андре Моруа в жизнеописании «величайшего рассказчика».

К биографии Александра Дюма как нельзя лучше применима крылатая фраза: «Жизнь – это роман, происшедший в действительности». В этом «романе» немало интереснейших страниц. Дюма деятельно участвовал в таких ключевых событиях своего времени, как революции 1830 и 1848 годов. Он подружился с Гарибальди, возглавившим борьбу за единство и независимость Италии, сопутствовал ему в сицилийском и неаполитанском походах. А сколько любопытных эпизодов, приключившихся с писателем во время странствий по белу свету! У Дюма нет скучных произведений, и роман его жизни не был в этом отношении исключением.

Романтично – в духе книг самого Дюма – происхождение писателя. Отец его был сыном французского маркиза и темнокожей невольницы с острова Сан-Доминго (так тогда называли Гаити). В годы Великой французской революции красавец мулат стремительно «проскакал» путь от рядового драгуна до генерала. Смуглый гигант геройски сражался под началом Наполеона Бонапарта в Италии и Египте. Но когда гражданин Бонапарт стал консулом, а затем превратился в императора Наполеона, Дюма попал в немилость за свои республиканские убеждения. Вознесенный волной революции властелин открыто предпочитал теперь преданных бонапартистов стойким республиканцам, и чересчур прямодушный генерал, бывший превосходным солдатом, но плохим политиком, провел остаток дней в опале неподалеку от Парижа, в небольшом городке Вилле-Коттре и его окрестностях.

Выжив после множества телесных ранений, он не снес раны душевной и в сорок четыре года скончался, оставив сиротой четырехлетнего Александра.

В наследство мальчику достались лишь воинская слава отца (о которой многие поспешили забыть), его кипучий темперамент да шапка курчавых волос. Что же касается средств к существованию, то с этим дело обстояло очень плохо. У генерала не было сбережений, а его вдове отказали в пенсии, так что она не смогла дать сыну хорошего образования. Он умел читать и писать, но вот с латынью и арифметикой был явно не в ладах.

В детстве Александр доставлял матери массу хлопот своей непоседливостью, своенравием и озорством. Он был крепок и силен, выглядел намного старше сверстников. Когда подрос, то, мечтая повторить подвиги отца, научился отлично фехтовать и стрелять. Его страстью сделалась охота: в поисках дичи юноша целыми днями мог пропадать в густых лесах, которые окружали Вилле-Коттре.

У него рано выработался поразительно четкий почерк, сохранившийся на всю жизнь. Этот изумительный каллиграфический почерк помог Дюма вначале устроиться клерком к местному нотариусу, а затем оказался едва ли не главным достоянием, когда в 1823 году он решил перебраться в столицу.

В романе восемнадцатилетний д’Артаньян, покидая родительский кров, получил – не считая отцовской шпаги, ценнейших напутствий и рецепта чудодейственного бальзама – три дара: пожилого коня уникальной масти, пятнадцать экю и послание к капитану де Тревилю. Будущий же автор «Трех мушкетеров» двумя столетиями позже отправился из дома, имея при себе лишь немного денег и рекомендательные письма (которые никто у него, по счастью, не похитил). Без коня он вполне обошелся, воспользовавшись дилижансом, а сумму, необходимую на проезд, выиграл в бильярд. Два юных честолюбца были преисполнены решимости «завоевать Париж», что им обоим блистательно удалось. Д’Артаньян добился этого шпагой, Дюма – пером.

На первых порах ему пришлось довольствоваться должностью переписчика в канцелярии герцога Орлеанского (будущего короля Луи-Филиппа), куда он попал по протекции одного из давних приятелей отца. Ни на какое более соблазнительное место рассчитывать и не приходилось, ибо – как уже было сказано – он обладал лишь красивым ровным почерком, но отнюдь не знаниями. Природного ума и цепкой памяти, помноженных на феноменальную работоспособность, оказалось, впрочем, достаточно, чтобы через два-три года благодаря систематическому чтению Дюма ликвидировал пробелы в своем образовании, точнее – самостоятельно получил таковое. С упоением набрасывался он на книги древних и современных авторов, открывая для себя Платона и Эсхила, Шекспира и Вальтера Скотта, Гете и Шиллера, Мольера и Корнеля. Тогда же, уверовав в свою звезду и пробуждающийся талант, он твердо решает посвятить себя литературе.

Чиновничья карьера никак не прельщала его: она могла принести в итоге достаток, но не известность. А достойный сын республиканского генерала всегда отдавал предпочтение славе перед богатством.

Признание Дюма получил после своей первой же поставленной на сцене пьесы – это был «Генрих III и его двор», – впервые сыгранной актерами театра Комеди-Франсэз 11 февраля 1829 года. До этого он попробовал силы в сочинении водевилей и драмы в стихах, выпустил сборник новелл. Но подлинной датой рождения Дюма-писателя следует считать, конечно, день премьеры «Генриха III».

В сфере искусства бывают свои революции (обычно так или иначе связанные с революционными сдвигами в общественном сознании), и в ту пору во Франции происходила одна из наиболее значительных: утверждался романтизм. Страстный его поборник, поэт, прозаик и критик Теофиль Готье вспоминал впоследствии: «Трудно себе представить, какое тогда происходило кипение умов. Движение, образовавшееся в те годы, можно уподобить лишь духовному взлету эпохи Возрождения… Казалось, что заново открыта какая-то великая утерянная тайна. Да так оно и было: люди вновь обрели поэзию». Дюма со свойственным ему пылом сразу же примкнул к романтической школе, главой которой стал Виктор Гюго, провозгласивший в противовес сковывавшим нормам классицизма с его непреложными единствами, что не должно быть «иных правил, кроме общих естественных законов, господствующих над искусством, и частных законов для всякого произведения, вытекающих из требований, присущих каждому сюжету».

Французские романтики, для которых столь характерно было обращение к прошлому, еще до Дюма создали несколько ломавших привычные каноны драм, но они не увидели света рампы, и именно его «Генрих III» оказался первым образцом нового искусства, с которым довелось познакомиться зрителям. Этим обстоятельством во многом объясняется восторженный прием спектакля публикой, – равно как и несомненным драматургическим дарованием автора.

Затем последовали новые пьесы – «Антони», «Ричард Дарлингтон», «Йельская башня», «Кин, или Гений и беспутство», закрепившие шумный успех Дюма как театрального писателя.

Уже через восемь месяцев после первого парижского представления «Генрих III» был поставлен в Петербурге (с участием известного трагика В.А. Каратыгина). Пьесы Дюма одна за другой – буквально спустя несколько месяцев после того, как им рукоплещут парижане, – появляются на русской сцене. Никого не оставляя равнодушным, вызывая восхищение у одних, умиление у других и раздражение у третьих, драмы Дюма широко входят в репертуар столичных и провинциальных театров России. За его творчеством внимательно следят Пушкин и Гоголь.

Его произведения печатаются в русских журналах, начинают выходить отдельными изданиями. Одним из первых переводчиков Дюма и пропагандистов его «мощного и энергического таланта» стал молодой Белинский.

С середины сороковых годов прошлого века в России, как и во Франции, Дюма-драматурга затмил своей славой Дюма-романист. Среди ранних романов Дюма примечательны «Записки учителя фехтования» (1840), где поведана взятая из действительности история русского конногвардейского офицера-декабриста И.А. Анненкова и его жены П.Е. Анненковой (урожденной Полины Гебль). Подобно воспетым позже Н.А. Некрасовым в поэме «Русские женщины» М.Н. Волконской и Е.И. Трубецкой, француженка-модистка Полина Гебль последовала за любимым человеком в Сибирь. Здесь, в Чите, состоялась их свадьба.

Однако книга Дюма не просто повествовала о трогательной любви русского кавалергарда и дочери наполеоновского офицера– это был роман о декабристах. В нем описаны и события на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, и казнь пятерых декабристов (эту трагическую сцену Дюма завершает пророческой фразой: «Несчастные, которые кричали о свободе России, опередили свой век на целое столетие!»). Мало того – в романе разоблачались многие «тайны петербургского двора». Автор рассказал о скандальных подробностях царствования «той, кого называют Екатериной Великой», о забавах императрицы Анны Иоанновны, устроившей свадьбу своего шута в ледяном дворце; целая глава была посвящена заговору графа Палена, закончившемуся убийством Павла I, который, согласно официальной версии, «скончался от апоплексического удара». Дюма не ограничился изображением самодурства и диких выходок российских венценосцев, он показал также жестокий деспотизм «рядовых» крепостников, коснулся тяжелой жизни русского крестьянства.

В целом книга представляла собой яркий обвинительный акт, направленный против верхушки царской России, наводила читателя на мысль о закономерности восстания декабристов и вызывала живое сочувствие к судьбе «государственных преступников».

«Записки учителя фехтования» были немедленно внесены в России в список запрещенной литературы. На русском языке этот роман смог появиться только после Октябрьской революции, к столетней годовщине восстания дворянских революционеров. Но, несмотря на строжайший запрет (а быть может, как раз благодаря ему), «Записки учителя фехтования» в подлиннике получили широкое распространение в России; книгу с удвоенным интересом читали все, кому посчастливилось ее достать. Очень быстро, как явствует из писем И.И. Пущина, дошел роман и до сосланных декабристов.

Посетить Россию было заветным желанием Александра Дюма, всю жизнь стремившегося к новым впечатлениям и отличавшегося большой «охотой к перемене мест». Однако он прекрасно понимал, что, пока жив злопамятный Николай I, благоразумнее отказаться от этого намерения. После смерти палача декабристов счастливый случай, которому так многим был обязан Дюма в своей жизни, вновь помог ему. В 1858 году он познакомился с находившимся в Париже графом Г.А. Кушелевым-Безбородко, богатейшим русским вельможей, коему чрезвычайно импонировала роль литературного мецената. Граф предложил писателю совершить поездку в Россию в качестве его личного гостя.

Дюма пережил уже тогда апогей своей славы, позади были успешнейшие произведения: «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера» с двумя продолжениями – «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя», еще одна трилогия – «Королева Марго», «Мадам Монсоро» и «Сорок пять», цикл из четырех романов – «Жозеф Бальзамо (Записки врача)», «Ожерелье королевы», «Анж Питу», «Графиня де Шарни» и примыкающий к ним «Шевалье де Мэзон-Руж», а также другие книги. Это путешествие сулило интересный материал, с помощью которого можно было опять привлечь внимание публики. Вопрос о поездке был решен в несколько дней. И писатель, с легкостью несший бремя пятидесятишестилетнего возраста, тронулся в путь. Уезжая, Дюма оповестил о своих планах подписчиков редактировавшегося им журнала «Монте-Кристо», пообещав, что это путешествие они совершат вместе с ним, – он действительно регулярно присылал с дороги тут же шедшие в набор обширные корреспонденции.

«Петербург принял г. Дюма с полным русским радушием и гостеприимством, да и как же могло быть иначе? Г-н Дюма пользуется в России почти такой же популярностью, как во Франции», – печатно засвидетельствовал И.И. Панаев. Французский литератор стремился завязать знакомства с русскими собратьями по перу. Он встречался с Н.А. Некрасовым, А.К. Толстым, Л.А. Меем, Е.П. Ростопчиной. Особенно многим был обязан Дюма Д.В. Григоровичу, который послужил ему главным источником сведений о русской культуре.

Более полугода провел Дюма в России. Правительство Александра II не чинило ему внешне никаких препятствий, но оно было в курсе каждого его шага, так как за «неблагонадежным» писателем установили негласный полицейский надзор. После Петербурга настал черед Москвы, потом Дюма проплыл вниз по Волге от Калязина до Астрахани, побывал в Баку и Тифлисе.

Его привело в восторг русское хлебосольство. Этот гурман увозил с собою множество рецептов новых блюд, которые ему довелось отведать в России или на Кавказе (уже после его смерти увидела свет составленная им «Большая кулинарная энциклопедия»). Он был переполнен также воспоминаниями о тех незабываемых экзотических зрелищах, которыми его потчевали с не меньшим усердием, чем блинами и шашлыком. Сказочные пиршества, медвежья и соколиная охота, скачки верблюдов, ловля диких лошадей арканом, бешеная джигитовка, инсценированное (о чем Дюма не догадывался) нападение черкесов, – мало кто был способен оценить все это лучше автора «Графа Монте-Кристо».

Не один том заняли описания его впечатлений от путешествия по России, к которым добавлялась еще специальная книга, посвященная Кавказу.

В своих очерках Дюма мастерски сочетал путевые заметки с экскурсами в минувшее, с рассказом о русской литературе и искусстве, подкрепляя эти рассказы переводами из Пушкина, Лермонтова, Вяземского, Рылеева, Некрасова, Полежаева, Бестужева-Марлинского.

Пусть Дюма далеко не всегда точен, но зато он первый познакомил в таком объеме «среднего француза» с прошлым и настоящим России, ее бытом и культурой.

Разного рода неточности – пожалуй, тягчайший из тех «смертных грехов», в которых уличают Дюма и которые все же ничуть не мешают его бессмертию. Если такое обвинение вполне справедливо в отношении его претендующих на достоверность очерков, где он кое-что неумышленно перепутал, кое-что умышленно приукрасил или попросту присочинил, где-то допустил ошибки, то с иной меркой надлежит подходить к его художественной прозе.

Еще при жизни Дюма нередко корили за то, что он допускает искажение истории. «История завещала нам факты, – как бы возражал он на это в пьесе „Антони“, – они принадлежат поэту: он поднимает из могил людей прошлого, одевает их в разнообразные одежды, наделяет свойственными им страстями, усиливая или ослабляя накал этих страстей в зависимости от желательной ему степени драматизма».

Если можно так выразиться, Дюма обожал извлекать изюм занимательности из черствого хлеба истории. Романы его, строго говоря, в большинстве своем не исторические, а историко-авантюрные. Вместе с тем в лучших из них писатель в основном верно передавал дух и колорит эпохи, что удавалось ему благодаря не только тонкой интуиции художника, но и тщательному изучению источников – хроник, мемуаров, документов. В предисловии к «Трем мушкетерам» говорится, что один только перечень книг, проштудированных автором, пока им вынашивался замысел романа, занял бы целую главу, – и, думается, это не большое преувеличение.

Известно, что Дюма нередко прибегал также к услугам сотрудников (чем отчасти объясняется его невероятная плодовитость), которые проделывали для него подготовительную работу – иногда настолько существенную, что их можно считать даже соавторами тех или иных произведений. Главным из них был Огюст Маке, участвовавший, в частности, в создании «Трех мушкетеров». Поссорившись с патроном и завидуя его лаврам, он дерзнул опубликовать в первозданном виде свой вариант одной из заключительных глав романа. И что же выяснилось – весь блеск, живость деталей придал ей именно Дюма. Его помощники были не более чем подмастерьями, грунтовавшими холст и набрасывавшими эскизы, Дюма же – вдохновенным живописцем, чья искусная кисть творила чудеса, неутомимо воссоздавая сцены из былых времен.

«История для меня гвоздь, на который я вешаю свою картину», – не раз повторял он. И надо отдать должное, во многих случаях «гвоздь» этот у него вбит достаточно крепко. Если какая-либо привлекшая внимание Дюма «История из истории» походила на роман, он брал ее в чистом виде, но чаще переплавлял реальные события в тигеле своего могучего воображения, на что как беллетрист имел бесспорное право. В его обработке история тогда представала не совсем такой (а иногда и совсем не такой), какой была на самом деле. Но ведь он не бесстрастный летописец и не автор учебников, – хотя многие представляют себе прошлое Франции преимущественно по его книгам, – он романист, и ему необходим увлекательный сюжет.

Нелишне все же еще раз подчеркнуть, что историческая канва у Дюма, как правило, довольно основательна (недаром четко указаны хронологические рамки событий, развертывающихся в «Трех мушкетерах», – с 1625 по 1628 год). Виртуозно вплетая в эту канву похождения придуманных или наполовину придуманных героев и распоряжаясь по своему усмотрению их судьбами, писатель сумел также в трилогии о мушкетерах не слишком отклониться от истины при изображении ряда важных невымышленных фигур.

Весьма удачен, например, в романе «Виконт де Бражелон» нелицеприятный портрет Людовика XIV, во многом рассеивающий сияние того слепящего ореола, которым окружила «короля-солнце» официальная историография.

С другой стороны, есть случаи, когда он явно необъективен. Но ведь абсолютной объективности не всегда достигают даже ученые-историки. Дюма же не претендовал на это звание: он был художником.

У «Трех мушкетеров», как и у многих других книг Дюма, есть одна особенность, на которую следует обратить внимание. Дело в том, что они задуманы как фельетонные романы, то есть предназначены для публикации по частям в прессе. «Три мушкетера» первоначально печатались в 1844 году в газете «Ле Сьекль» («Век») – из номера в номер на протяжении длительного времени, что во многом обусловило композицию произведения. Каждый отрывок должен был обладать определенной законченностью и одновременно возбуждать жгучее любопытство у читателя – что же произойдет дальше, если финал главы, скажем, таков: «О господи! – прошептала она, ломая руки. – Защити королеву, защити меня!» Требовалось, сведя к минимуму всевозможные описания, поддерживать неослабевающую напряженность действия, и в этом Дюма преуспевал как никто другой. Тут ему постоянно приходил на помощь богатый опыт искушенного драматурга. Его искрящиеся иронией диалоги отточены иной раз столь же тщательно, как клинки дуэлянтов, сошедшихся за Люксембургским дворцом.

Чтобы ввести захватывающую интригу, как того требовали законы жанра, Дюма зачастую вынужден был предпочитать фактам отысканные в старинных фолиантах и рукописях легенды, красочные анекдоты, – однако ведь в них тоже по-своему преломляется эпоха и ее нравы. Как это ни парадоксально, но из вполне авторитетных источников XVII века почерпнул писатель многие подробности и характеристики, которые порой объявляются неправдоподобными. Так, некоторые критики и сейчас ставят ему в вину то, что он наделил Ришелье ролью «мелодраматического злодея», то, что основной конфликт «Трех мушкетеров» строится на соперничестве всесильного кардинала-министра и герцога Бекингэма из-за любви к Анне Австрийской, и то, что он посмел связать это соперничество с осадой Ла-Рошели.

Любопытно сопоставить поэтому роман Дюма с соответствующими местами весьма объективных мемуаров знаменитого своими афоризмами герцога Франсуа де Ларошфуко, где говорится о Ришелье: «У него был широкий и проницательный ум, нрав – крутой и трудный; он был щедр, смел в своих замыслах, но вечно дрожал за себя… Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши. Страсть, которая издавна влекла его к королеве, превратилась в озлобленность против нее».

О Бекингэме и его взаимоотношениях с Анной Австрийской там сказано: «Первой встречей на церемонии его представления они воспользовались, чтобы поговорить о делах, занимавших их неизмеримо живее, чем дела обеих корон, и были поглощены лишь заботами своей страсти… Такое поведение королевы уязвило гордость кардинала Ришелье и возбудило его ревность, и он постарался как можно сильнее восстановить против нее короля». Далее описывается, как Бекингэм вынужден был уехать в Англию, и подробно излагается история с алмазными подвесками, подаренными герцогу Анной Австрийской и срезанными у него графиней Карлейль (послужившей, вероятно, отдаленным прототипом для образа Миледи).

Наконец, по поводу осады Ла-Рошели сообщается: «Общеизвестно, что герцог Бекингэм прибыл с сильным флотом, чтобы помочь Ла-Рошели… но далеко не все знают, что кардинал обвинил королеву в том, будто это предприятие было задумано герцогом Бекингэмом сообща с нею, чтобы принудить к заключению мира с гугенотами и доставить герцогу предлог возвратиться ко двору и свидеться с королевою. Эти замыслы герцога Бекингэма оказались тщетными: Ла-Рошель была взята, а герцог убит вскоре после своего возвращения в Англию. Кардинал с жестокосердною прямотой выражал свою радость по случаю его гибели; он позволил себе язвительные слова о скорби королевы и стал снова надеяться».

Разве все это не похоже на книгу Дюма? Конечно, и Ришелье, и Бекингэм преследовали в борьбе вокруг Ла-Рошели серьезные религиозно-политические цели, о чем, кстати, писатель отнюдь не умалчивает. Но, как видим, он далеко не произвольно включает в число побуждений, которыми руководствовались оба высокопоставленных сановника, не только их «высшие» соображения, а также и «мелочные устремления влюбленного мужчины и ревнивого соперника».

Повествование Дюма, однако, вовсе не сосредоточено вокруг забот и страстей особ с громкими титулами, погруженных в политические и любовные интриги. Подлинными «сильными мира сего» у писателя выступают не короли, герцоги и кардиналы, обладающие властью и богатством, а простые мушкетеры – те, кто силен дружбой и взаимовыручкой, мужеством и отвагой, решительностью и смекалкой. Этот союз четырех пламенных сердец и неотразимых шпаг особенно привлекателен на фоне себялюбия, жестокости, коварства, алчности, с которыми Дюма на каждом шагу сталкивает своих доблестных героев.

Бесстрашный и ловкий д’Артаньян, тщеславный и добросердечный Портос, хитроумный и скрытный Арамис, благородный и проницательный Атос – с их прекрасным девизом «Один за всех и все за одного» – преодолевают любые преграды, расстраивают козни любых врагов, сколь бы именитыми они ни были. «И в самом деле, четверо таких людей, как они, четверо людей, готовых друг для друга пожертвовать всем – от кошелька до жизни, – всегда поддерживающих друг друга и никогда не отступающих, выполняющих вместе или порознь любое решение, принятое совместно, – как справедливо полагал д’Артаньян, – неизбежно должны были, открыто или тайно, прямым или окольным путем, хитростью или силой пробить себе дорогу к намеченной цели, как бы отдаленна она ни была или как бы крепко ни была она защищена».

Та неиссякаемая энергия и великолепная бравада, с которой д’Артаньян и три его товарища совершают свои подвиги (чего стоит один только «завтрак» на бастионе Сен-Жерве!), та изящная легкость и изобретательность, с какой одерживают они верх над противниками, подчиняют себе враждебные обстоятельства, порождают в романе воодушевляющую атмосферу жизнеутверждения.

Секрет немеркнущего обаяния славной четверки в том, что она воплощает храбрость, великодушие и самоотверженную преданность людей друг другу – пленительные качества, которые вызывали и будут вызывать восхищение во все времена.

Дон Кихот в русской поэзии

Знакомство русских поэтов с великим романом Сервантеса началось задолго до появления в 1769 г. первого в нашей стране перевода «Дон Кихота». За десять лет до выхода из печати этого неполного, сделанного к тому же с французского текста, перевода писал уже о «Донкишоте» как о «достойном» произведении взыскательный А.П. Сумароков в своем полемическом «Письме о чтении романов», которое он поместил в издававшемся им первом в России частном журнале «Трудолюбивая пчела»[1]. К еще более раннему времени – 1747 г. – относится первоначальный вариант обширного трактата В.К. Тредиаковского «Разговор о правописании».

Трактат этот построен по принципу беседы «между чужестранным человеком и российским», и «российский человек» высказывает в нем опасение, что могут найтись критики, которым не понравится «нехорошество наших разговоров: ибо они будут говорить, что разговору должно быть натуральну, а именно такому, какой был, при всех удивительных похождениях, между скитающимся рыцарем Донкишотом и стремянным его Саншею Пансою. И потому неприятно им будет, что нет в нашем разговоре ни единыя епистолии, сочиненныя прекрасным слогом, и к отданию надлежащий Дульцинее дю Тобозо». Заслуживает упоминания также тот факт, что в 1761 г., опять-таки до появления «Дон Кихота» на русском языке, немецкий перевод романа приобрел для своей библиотеки Ломоносов.

С конца XVIII в. история «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» становится в России одной из наиболее известных книг, а по-разному трактуемый образ прославленного рыцаря прочно входит в обиход русской литературы. Г.Р. Державин первым, по-видимому, из русских поэтов применил термин «донкихотство» (точнее – глагол «донкишотствовать») в одной из строф оды «Фелица», написанной в 1782 г. В поэзии Н.М. Карамзина среди советов «бедному поэту», написанных в 1796 г., мы находим и такой:

Или, подобно Дон Кишоту,

Имея к рыцарству охоту,

В шишак и панцирь нарядись,

На борзого коня садись,

Ищи опасных приключений,

Волшебных замков и сражений…[2]

A. Н. Радищев в единственной дошедшей до нас первой песни поэмы «Бова», созданной им после возвращения из сибирской ссылки, так описывает рыцарей, съезжавшихся на турнир, затеянный царем Кирбитом «во утешенье своей дочери прекрасной»:

Были рыцари не хуже

Славна в свете Дон Кишота.

В рог охотничий, в валторну

Всем трубили громко в уши:

«Дульцинея Тобозийска

Всех прекраснее на свете».[3]

Ламанчского рыцаря Радищев упоминает, кроме того, в главе «Завидово» своего мятежного «Путешествия из Петербурга в Москву» и в «Житии Федора Васильевича Ушакова».

B. А. Жуковский еще в юности перевел французскую переделку «Дон Кихота», принадлежащую перу Флориана. «Ромном гишпанским, стоющим любопытства» назвал «Дон Кихота» в XVI письме «Почты духов» И.А. Крылов[4].

Известен факт использования Пушкиным образа Дон Кихота в «Капитанской дочке». Высокие суждения Пушкина о Сервантесе засвидетельствовал в своей «Авторской исповеди» Н.В. Гоголь. Убеждая будущего автора «Мертвых душ» начать работу над крупным произведением, Пушкин, по словам Гоголя, привел ему в пример Сервантеса, «который хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за „Донкишота“, никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями».[5] Через десять лет после смерти Пушкина В.Г. Белинский, чутко уловивший родство гоголевского «смеха сквозь слезы» с сервантесовским юмором, написал в статье «Ответ „Москвитянину“»: «Из всех известных произведений европейских литератур пример подобного, и то не вполне, слияния серьезного и смешного, трагического и комического, ничтожности и пошлости жизни со всем, что есть в ней великого и прекрасного, представляет только Дон Кихот Сервантеса»[6].

Дон Кихот, который – подобно другому сложившемуся на испанской почве образу – Дон Жуану – стал достоянием мировой литературы, на протяжении вот уже более трех с половиной столетий привлекает внимание писателей и философов. Известны самые различные – часто противоречивые – толкования этого образа.

Как указывает в своей книге о Сервантесе К.Н. Державин, в России «оригинальная трактовка творчества великого испанского писателя появилась не сразу. Подобно тому, как в XVIII столетии в России господствовала просветительская точка зрения на Сервантеса, в основных чертах совпадавшая с взглядами западно европейских просветителей, в первой трети XIX в. сильное влияние на восприятие русскими читателями сервантесовских произведений оказала немецкая, а затем французская романтическая критика»[7]. Примером романтического истолкования образа героя Сервантеса может служить философско-фантастическая повесть В.Ф. Одоевского (или, как ее назвал автор, «сказка для старых детей») «Сегелиель. Дон Кихот XIX столетия», отрывки из которой были опубликованы в 1838 г.[8]

В том же 1838 г. в ответ на все усиливавшееся стремление русской читающей публики познакомиться с романом Сервантеса без посредства французских и немецких переводов и переделок появился, наконец, первый выполненный с испанского оригинала русский перевод «Дон Кихота», сделанный К.П. Масальским. В апреле того же года в «Московском наблюдателе» появился анонимный отклик на перевод Масальского, где давалась высокая оценка его труду. Автором этой заметки был Белинский, именем которого открывается новая страница в истории «русского Дон Кихота»[9].

Белинскому принадлежат глубокие суждения о «несравненном» – как он называл его – «Дон Кихоте». Белинский выступил против господствовавших в то время как на Западе, так и в России взглядов на роман Сервантеса как на произведение романтического искусства. В противовес идеалистической концепции романа Белинский выдвинул свое знаменитое положение о том, что «Дон Кихотом» началась новая эра «новейшего» искусства, т. е. искусства реалистического, в чем он видел основное достоинство книги. Свое понимание образа Дон Кихота Белинский выразил, пожалуй, с наибольшей полнотой в статье о романе М.Н. Загоскина «Кузьма Петрович Мирошев» (1842), где он показал всю сложность этого образа, сочетание в нем комического с трагическим и безумия с мудростью: «Идея Дон Кихота не принадлежит времени Сервантеса: она – общечеловеческая, вечная идея, как всякая „идея“; Дон Кихоты были возможны с тех пор, как явились человеческие общества, и будут возможны, пока люди не разбегутся по лесам. Дон Кихот – благородный и умный человек, который весь, со всем жаром энергической души, предался любимой идее; комическая же сторона в характере Дон Кихота состоит в противоположности его любимой идеи с требованием времени, с тем, что она не может быть осуществлена в действии, приложена к делу. Дон Кихот глубоко понимает требования истинного рыцарства, рассуждает о нем справедливо и поэтически, а действует в качестве рыцаря нелепо и глупо; когда же рассуждает о предметах вне рыцарства, то является истинным мудрецом. И вот почему есть что-то грустное и трагическое в судьбе этого комического лица, а его сознание заблуждений своей жизни на смертном одре возбуждает в душе глубокое умиление и невольно наводит вас на созерцание печальной судьбы человечества. Каждый человек есть немножко Дон Кихот; но более всего бывают Дон Кихотами люди с пламенным воображением, любящей душою, благородным сердцем, даже с сильною волею и умом. Но без рассудка и такта действительности»[10]. Нет сомнения, что высказывания Белинского, а также ряда других крупнейших деятелей русской литературы о Дон Кихоте оказали существенное влияние на восприятие этого образа отечественной поэзией.

Широко трактуемый образ сервантесовского героя неоднократно применялся Белинским не только в литературной полемике, но и в общественно-политической борьбе с идейными противниками. Подобное использование образа Дон Кихота прежде всего как художественного разрыва с исторической действительностью мы находим далее в русской критике и публицистике от Герцена, Чернышевского, Добролюбова вплоть до Ленина, Горького, Луначарского[11].

Ярким примером публицистического использования образа в поэзии являются «Заметки С.-Петербургского Дон-Кихота», печатавшиеся Д.Д. Минаевым в 1862–1863 гг. в еженедельнике «Гудок». «Обличительный поэт» – таков был один из многих псевдонимов Минаева. И образ Дон Кихота, как и целого ряда других персонажей классической литературы, был использован Минаевым в сатирическом плане.

Обличать лжецов ужасных,

Лихоимца, татя, мота,

Заступаться за несчастных —

Вот задача Дон Кихота. —

Я – неправды, зла каратель!

– заявлял о себе герой минаевских «Заметок» в запрещенном цензурой и опубликованном лишь в наше время «Добавлении к Дон Кихоту»[12].

«Я называю героями не тех, кто побеждал мыслью или силой. Я называю героем лишь того, кто был велик сердцем», – писал в предисловии к «Жизни Бетховена» Ромен Роллан[13]. Дон Кихот, несомненно, велик сердцем. И в этом одна из причин того, что образ ламанчского рыцаря был органически воспринят русской литературой, мастеров которой всегда волновали этические проблемы.

О «величии сердца» Дон Кихота прямо сказал Ф.М. Достоевский, назвав его «самым великодушным из всех рыцарей, бывших в мире, самым простым душою и одним из самых великих сердцем людей»[14]. Достоевский не раз высказывал свое восхищение романом Сервантеса. «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли…»[15] – сделал он запись в дневнике за 1876 г., через два года после того, как вышло единственное прижизненное отдельное издание его романа о похождениях «нового Дон Кихота» – князя Мышкина[16].

Достоевский в самом тексте «Идиота» несколько раз непосредственно подводит читателя к мысли, что князь Лев Николаевич – «новый Дон Кихот». Так, Аглая получает записку от Мышкина и, прочитав, кладет ее в свой столик. Эту записку она «назавтра опять вынула и заложила в одну толстую, переплетенную в крепкий корешок книгу (она всегда так делала с своими бумагами, чтобы поскорее найти, когда понадобится). И уж только через неделю случится ей разглядеть, какая была это книга. Это был „Дон Кихот Ламанчский“. Аглая ужасно расстроилась – неизвестно чему»[17].

Другой раз писатель делает это через Пушкина. Та же Аглая называет князя Мышкина «рыцарем бедным» и читает затем пушкинскую «Легенду» («Жил на свете рыцарь бедный…»), которая в измененном виде была включена поэтом в «Сцены из рыцарских времен», и такой ее знал Достоевский. Когда в романе заходит речь о толковании этой баллады, Аглая объясняет ее смысл: «…в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал, во-первых, раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь. […] Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ все огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, все это идеал. В „рыцаре же бедном“ это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте. „Рыцарь бедный“ – тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический»[18].

Хорошо известно, чем был для Достоевского Пушкин, как чувствовал он каждую строку величайшего нашего поэта. Стоит поэтому внимательно прислушаться к его словам – возможно, Пушкин создавал «Рыцаря бедного» не без мысли о Дон Кихоте:

Жил на свете рыцарь бедный,

Молчаливый и простой,

С виду сумрачный и бледный,

Духом смелый и прямой…[19]

Чертами донкихотства наделены также некоторые герои И.С. Тургенева, говоря о котором нельзя не вспомнить его знаменитую речь «Гамлет и Дон Кихот», произнесенную впервые 10 (22) января 1860 г. и напечатанную в том же году в «Современнике». Явившаяся плодом долгих раздумий над страницами Сервантеса и Шекспира, речь Тургенева внесла много нового и ценного в трактовку образа Дон Кихота. Дон Кихот мыслится Тургеневым не столько как герой Сервантеса, сколько как вечный, общечеловеческий образ. Тургенев подчеркнул, что «комическая оболочка» не должна отводить наши глаза от сокрытого в образен Дон Кихота смысла, и призвал «не видеть в Дон-Кихоте одного лишь рыцаря Печального Образа, фигуру, созданную для осмеяния старинных рыцарских романов; известно, что значение этого лица расширилось под собственною рукою его бессмертного творца…» [20]

Рубеж XIX–XX столетий и предреволюционные годы принесли довольно значительное количество произведений, посвященных ламанчскому рыцарю[21]. В год первой русской революции появилось в печати стихотворение Г. Галиной (псевдоним Г.А. Эйнерлинг) «Дон Кихот» («Русское богатство», 1905, кн. 3, с. 207, впоследствии стихотворение вошло в сб. Г. Галиной «Предрассветные песни». СПб., 1906), в котором подчеркивается всегдашняя готовность рыцаря бороться со злом и где вполне определенно выступает социальная значимость этого образа:

Идет он на своих бесчисленных врагов,

Желаньем подвига душа его объята:

В защиту бедного обиженного брата,

В защиту слабого он меч поднять готов!

А сытая толпа бежит, глумясь, за ним,

Как за шутом своим, забавным и безумным,

И потешается, венчая смехом шумным

Все то, что он зовет великим и святым!

Только что процитированный отрывок из стихотворения Г. Галиной вызывает в памяти строки другого поэта:

Страстно, с юношеским жаром

Он в толпе крестьян голодных

Вместо хлеба рассыпает

Перлы мыслей благородных:

«Люди добрые, ликуйте,

Наступает праздник вечный:

Мир не солнцем озарится,

А любовью бесконечной…

Будут все равны; друг друга

Перестанут ненавидеть;

Ни алькады, ни бароны

Не посмеют вас обидеть.

Пойте, братья, гимн победный!

Этот меч несет свободу,

Справедливость и возмездье

Угнетенному народу!»

Из приходской школы дети

Выбегают, бросив книжки,

И хохочут, и кидают

Грязью в рыцаря мальчишки.

Аплодируя, как зритель,

Жирный лавочник смеется;

На крыльце своем трактирщик

Весь от хохота трясется.

И почтенный патер смотрит,

Изумлением объятый,

И громит безумье века

Он латинскою цитатой.

Из окна глядит цирюльник,

Он прервал свою работу,

И с восторгом машет бритвой,

И кричит он Дон Кихоту:

«Благороднейший из смертных,

Я желаю вам успеха!..»

И не в силах кончить фразы,

Задыхается от смеха.

Он не чувствует, не видит

Ни насмешек, ни презренья:

Кроткий лик его так светел,

Очи – полны вдохновенья[22].

Это писал в 1887 г. студент историко-филологического факультета Петербургского университета Д.С. Мережковский, чье творчество в то время было еще отмечено влиянием народничества.

Образ Дон Кихота был охотно «взят на вооружение» многими русскими поэтами-символистами. Бросается в глаза близость некоторых выдвигавшихся ими тезисов к романтическим трактовкам романа Сервантеса, характерным для начала прошлого столетия.

Так, например, Д.С. Мережковский подчеркивает, что «Санчо в философском смысле – такая же необходимая антитеза Дон-Кихоту, как Мефистофель Фаусту: это вечная противоположность здравого смысла и увлечения, действительности и грезы, реализма и книжной отвлеченности», и далее заключает: «Культурный человек в своем увлечении, доходящем до подвижничества, крестьянин в здравом смысле, граничащем с практической мудростью, оба – трагические представители двух вечно разделенных и вечно тяготеющих друг к другу полусфер человеческого духа – идеализма и реализма»[23].

Вячеслав Иванов в статье «Кризис индивидуализма», написанной в 1905 г. «к трехвековой годовщине Дон Кихота», утверждал, что в образе ламанчского рыцаря заключена идея субъективности истины. Он писал об этом: «Ново дерзновение противопоставить действительности истину своего мироутверждения. Если мир не таков, каким он должен быть, как постулат духа, – тем хуже для мира, да и нет вовсе такого мира. Дон Кихот не принимает мира, подобно Ивану Карамазову: факт духа новый и дотоле неслыханный». В заключение своей статьи Иванов призывал: «…будем утверждать вселенское изволение нашего я тем глубоким несогласием и бестрепетным вызовом дурной и обманной действительности, с каким противостал ей Дон Кихот»[24].

Сходные с этим мысли высказывал и Федор Сологуб: «Вечный выразитель лирического отношения к миру, Дон Кихот знал, конечно, что Альдонса – только Альдонса, простая крестьянская девица, с вульгарными привычками и узким кругозором ограниченного существа. Но на что же ему Альдонса? И что ему Альдонса? Альдонсы нет! Альдонсы не надо. Альдонса – нелепая случайность, мгновенный и мгновенно изживаемый каприз пьяной Айсы. Альдонса – образ, пленительный для ее деревенских женихов, которым нужна работящая хозяйка. Дон Кихоту, – лирическому поэту, – ангелу, говорящему жизни вечное нет, – надо над мгновенною и случайною Альдонсою воздвигнуть иной, милый, вечный образ. Данное в грубом опыте дивно преображается – и над грубою Альдонсою восстает вечно прекрасная Дульцинея Тобосская. Грубому опыту сказано сжигающее нет, лирическим устремлением дульцинируется мир. Это – область Лирики, поэзии, отрицающей мир, светлая область Дульцинеи»22. Такое контрастное противопоставление «грубой» Альдонсы «творческой мечте поэта» – Дульцинее характерно и для многих художественных произведений Сологуба. Мы сталкиваемся с этими образами в целом ряде стихотворений, в том числе и в написанном уже в советское время, в 1920–1922 гг., известном цикле, посвященном Дон Кихоту. Вот для примера отрывок из стихотворения Сологуба «Дон Кихот»:

Он видит грубую Альдонсу,

Но что ему звериный пот,

Который к благостному солнцу

Труды земные вознесет!

Пылая пламенем безмерным,

Один он любит сердцем верным,

Безумец бедный, Дон-Кихот.

Преображает в Дульцинею

Он деву будничных работ [25]

И, преклоняясь перед нею,

Ей гимны сладкие поет[26].

В других стихотворениях этого цикла («Кругом насмешливые лица…», «Дон Кихот путей не выбирает…») «дева будничных работ» предстает уже в «дульцинированном» виде – в том облике, в каком она видится Дон Кихоту:

Кругом насмешливые лица, —

Сражен безумный Дон Кихот.

Но знайте все, что есть светлица,

Где Дон Кихота Дама ждет.

Рассечен шлем, копье сломалось,

И отнят щит, и порван бант,

Забыв про голод и усталость,

Лежит убитый Росинант.

В изнеможении, в истоме

Пешком плетется Дон Кихот.

Он знает, что в хрустальном доме

Царица Дон Кихота ждет[27].

Подобная интерпретация образа Дульцинеи, чем-то созвучная культу Прекрасной Дамы, дается и в стихотворении М. Денни «Побежденный Дон Кихот», напечатанном в 1914 г. в киевском журнале «Музы» (№ 3):

Кто ужасней сражен после ряда побед,

Кто в несчастье остался вернее?

Пусть меня злополучнее рыцаря нет,

Нет прекрасней моей Дульцинеи!

Если я опрокинут и сброшен с коня,

Ввергнут в бездну глубокого срама,

Пусть позор пораженья падет на меня —

Не на вас, благородная дама.

Как? Признать ее ниже и хуже другой?

Нет, клянусь всеми силами ада,

Что такой малодушной, бесчестной ценой

Мне не надобны жизнь и пощада!

Да, лишилась она для толпы красоты,

Дама мыслей моих, Дульцинея;

Ей придали презренной крестьянки черты

Злые чары Фристона злодея.

Даже я, я влюбленный любовью святой,

Получивший из рук ее шпоры,

Не могу лучезарной ее красотой

Насыщать истомленные взоры.

О зачем в этот страшный, погибельный час

Не достался вам рыцарь сильнее,

О зачем исполин не сразился за вас,

Дульцинея моя, Дульцинея?..

В миг победы молва разнесла бы рассказ

О моей королеве единой,

О ее красоте, недоступной для глаз,

Но открытой душе паладина!

А теперь я за вас лишь дыханье отдам

И погибну на вашей защите.

– Дульцинея прекрасней всех царственных дам!

Что ж вы медлите, рыцарь? – разите!..

Возлюбленная Дон Кихота как воплощение Вечной Женственности предстает и в сонете К. Липскерова «Дульцинея», опубликованном в «Альманахе муз» за 1916 г.:

И замком он не счел, как некогда, корчму,

И близится он к ней в своих пробитых латах.

Камзол зеленый был на рыцаре в заплатах;

Покорен Росинант был вечному ярму.

А Санчо все роптал: «Сокровищ непочатых

В скитаниях ищу напрасно. Не пойму:

За вами на осле плетусь я почему?

Я в бедном доме жил спокойнее богатых».

Зарозовел закат над сизыми холмами.

Подняв копье свое, упорными очами

Пронизывая даль, гидальго кротко тих.

Там розы сыпала Прекрасная с ладони,

И теми розами его горели брони,

И таз цирюльничий сверкал, как нимб святых.

В том же 1916 г. в № 7 журнала «Рудин»[28] появилось стихотворение «Дон Кихоту» Ларисы Рейснер, также отмеченное печатью символистских влияний:

На перепуганных овец,

На поросят в навозной куче

Все молчаливее и круче

Взирает немощный боец.

И вместо хохота и плутней

Пирующих трактирных слуг

Рокочут в честь его заслуг

Несуществующие лютни.

Течет луна, как свежий мед,

Как золото, блестит солома,

Но все растущая истома

Его души не обоймет.

– Неумирающая Роза,

Изгибом пряного стебля,

Какой цветок затмит Тебя,

О Дульцинея из Тобоза.

На ложе каменных дорог

От Кадикса до Сарагоссы

Легки, обветренны и босы

Подошвы Августейших ног.

Сжимая скипетр или серп,

Мужичка или королева,

Ты – Прародительница Ева,

В эдеме Твой старинный герб!

Почти сразу же после появления блоковских «Стихов о Прекрасной Даме» возник продолжающийся, пожалуй, до настоящего времени спор о том, влияние каких философских идей и произведений мировой литературы сказалось в той или иной степени на этом цикле (в первую очередь назывались Данте и Владимир Соловьев). А.А. Блок писал в период работы над «Стихами о Прекрасной Даме»:

Я искал до скончания дней

В запыленных, зачитанных книгах

Сокровенную сказку о Ней[29].

И, кто знает, быть может, к числу этих «зачитанных книг» – литературных источников «Прекрасной Дамы» Блока – следует отнести и «Дон Кихота» Сервантеса, которого автор «Двенадцати» причислял к величайшим художникам мира.

Близок и понятен был образ Дон Кихота А.М. Горькому. Не раз он использовал его в своих литературно-критических и публицистических статьях; он обращается к нему также в повести «Трое», последнем романе «Жизнь Клима Самгина». Об образе Дон Кихота Горький сказал в «Беседах о ремесле», что это «самое честное и высокое» из всего, что было создано художественным гением человечества[30].

К образу Дон Кихота обращался не только сам Горький, но и писатели его окружения. К примеру, лирический герой одного из стихотворений Скитальца признается:

Я ж великанов жизни сей

Порой за мельницы считаю,

А рыцарей текущих дней

Все за баранов принимаю…[31]

Для Г.Р. Державина и многих его современников понятие «донкихотство» было почти равнозначно таким словам, как безрассудство, чудачество, сумасбродство. Это видно хотя бы из контекста упоминавшейся уже державинской оды «Фелица»:

Не слишком любишь маскарады,

А в клуб не ступишь и ногой;

Храня обычаи, обряды,

Не донкишотствуешь собой…[32]

О подобном восприятии образа Дон Кихота в конце XVIII – начале XIX в. свидетельствует также басня И.И. Дмитриева «Дон Кишот» (являющаяся, впрочем, переложением с французского). И, пожалуй даже, стихотворение К.Н. Батюшкова «Ответ Тургеневу» (1812):

Сей новый Дон Кишот

Проводит век с мечтами:

С химерами живет,

Беседует с духами,

С задумчивой луной,

И мир смешит собой![33]

Но с течением времени менялось отношение к роману Сервантеса, и с постижением глубины образа его главного героя приобретало новые черты сложное понятие «донкихотство»[34]. Дон Кихот переставал быть Дон Кишотом. Это ясно чувствуется в прекрасной поэме Аполлона Григорьева «Venezia la bella» (1858):

Я склонность к героическому с детства

Почувствовал, в душе ее носил

Как некий клад, испробовал все средства

Жизнь прожигать и безобразно пил;

Но было в этом донкихотстве диком

Не самолюбье пошлое одно:

Кто слезы лить способен о великом,

Чье сердце жаждой истины полно,

В ком фанатизм способен на смиренье,

На ком печать избранья и служенья[35].

И уже совсем не как «чудачество» и «сумасбродство» воспринимается «донкихотство» в гневных строках напечатанного в 1901 г. в приложении к «Ниве» стихотворения К.М. Фофанова «Декадентам»:

Прочь, рабы! И прочь, князья уродства,

Душен ваш бесчувственный огонь…

Прочь, фигляры! Маску донкихотства

Пусть сорвет с вас дерзкая ладонь![36]

Постепенно окончательно отошла на второй план «смешная немочь» Дон Кихота, а главным являются его благородство, мужество, самоотверженность, доброта, правдолюбие, непримиримость к злу, верность идеалам.

То, что сегодня для нас «безумство» и «донкихотство» – далеко не одно и то же, хорошо ощущается, когда эти слова стоят рядом, как, например, в стихах К. Ваншенкина, посвященных известному эпизоду биографии Пушкина:

…Но что это? Безумство? Донкихотство?

Мчит вихрем Пущин к Пушкину сейчас…[37]

В понятие «донкихотство» теперь непременно вкладывается оттенок возвышенности и благородства. Очевидно, именно так трактовал «донкихотство» молодой харьковский поэт, назвавший «Дон Кихотом в мужицкой робе» создателя «Войны и мира»[38].

Дон Кихот – один из тех немногочисленных литературных героев, которые живут в человеческом сознании наряду с реально существовавшими историческими персонажами. Рыцарь Печального Образа и его верный оруженосец Санчо Пайса принадлежат к числу тех литературных героев, которым ставятся памятники. Один из таких памятников описал в своих очерках «Мое открытие Америки» Владимир Маяковский. «Дон Кихот» был второй книгой, которую прочел ребенком Маяковский[39], и тема Дон Кихота проходит в его поэзии. В опубликованном в 1916 г. стихотворении «Анафема», позднее печатавшемся под заглавием «Ко всему», Маяковский писал:

Любовь!

Только в моем

воспаленном

мозгу была ты!

Глупой комедии остановите ход!

Смотрите —

срываю игрушки-латы я,

величайший Дон Кихот! [40]

В небольшой поэме 1923 г. «Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского» поэт вновь упоминает ламанчского рыцаря[41].

Благодаря громадному общечеловеческому значению, которым обладает образ Дон Кихота, замечательная книга о нем почти сразу же после создания перешагнула национальные рамки. В стихах, обращенных к Дон Кихоту, писал об этом Валерий Брюсов:

С толстым Санчо Пайса на осле,

Тощий, ты поехал по земле

Из родной Ламанчи вдаль и вдаль.

Ты поныне едешь, и едва ль

Ехать перестанешь где-нибудь…[42]

Но странствующий рыцарь из Ламанчи остался порождением испанского гения; более того – он стал символом народной Испании. «Для испанца Дон Кихот, – писал Илья Эренбург, – это не жалкая борьба с ветряными мельницами, это эпопея самоотверженности, история порывов и заблуждений, слабости и силы, апофеоз человеческого достоинства»[43]. В Испании все вызывает мысли о Дон Кихоте. Там даже:

…длинная колеблемая тень,

Пересекающая вкось ворота,

Напоминает облик Дон-Кихота,

Влекущегося под родную сень [44].

Когда в 1936 г. началась война в Испании, Михаил Светлов написал:

Над израненной пехотой Солнце медленно плывет,

Над могилой Дон Кихота Сбросил бомбу самолет…[45]

В годы героической борьбы испанского народа против фашистской реакции особую актуальность приобрела трагедия Сервантеса «Нумансия», посвященная обороне древнеиспанского города от римских завоевателей. В 1937 г. в осажденном фашистскими войсками Мадриде эта пьеса Сервантеса была поставлена в редакции Рафаэля Альберти, приблизившего ее политическое содержание к событиям тех дней. А в 1938 г. Николай Тихонов написал интермедии к «Нумансии»[46], где он использовал образы трагедии Сервантеса, чтобы выразить солидарность ее людей с борьбой народа Испании за демократическую республику и независимость родины. В этой борьбе в рядах республиканцев принимал участие и Дон Кихот со своим оруженосцем[47].

Образ Санчо Пансы также с давних пор привлекал внимание русских поэтов. Одним из наиболее ранних произведений отечественной поэзии, специально посвященных «щитоносцу Донкишота» был сонет «Санхо Пансо» Н. Бутырского, включенный во вторую часть его книги «И моя доля» (СПб., 1837, с. 25). Эпизодом губернаторства Санчо Пансы на острове Баратарии навеяно стихотворение О. Леонидова «Остров грез» («Наш журнал», 1910, № 1):

1.

Санчо Панса дар богатый

Получил от Дон Кихота:

«остров грез» ему названье.

Тем он славен и прекрасен,

Что там нет нужды и горя,

Все равны и все богаты;

Счастье там живет от века;

Там растут высоко пальмы,

Море плещет голубое,

Вечно день сияет солнце,

Нет рабов и нет владыки.

2.

Санчо Панса сел поспешно

На корабль, и в путь далекий

Он отправился отважно

Отыскать чудесный остров.

3.

Торопливо мчались годы

В этом странствии бесплодном,

Но найти чудесный остров

Было трудно… невозможно…

4.

Так и умер Санчо Панса

С лучезарною улыбкой.

С твердой верой и надеждой

Обрести волшебный остров.

Так и умер Санчо Панса,

Но не умерло стремленье,

И по-прежнему сияет

Этот остров – остров счастья,

Остров дня, свободы, солнца…

И, как Санчо, мы летаем,

И, как Санчо, вечно ищем

Этот остров – «Остров грезы».

С этим стихотворением О. Леонидова перекликается другое небольшое его поэтическое произведение, которое называется «Дон Кихот» («Журнал-копейка», 1909, № 25):

Ты вовсе не смешон, великий Дон Кихот!

Пускай разбит твой шлем и сломано копье, —

Но ты и без него проложишь путь вперед!..

Победа за тобой! И, сбросивши тряпье,

Ты сядешь на престол, как чудный идеал,

Как сказочный король в неведомой стране,

Которую никто из смертных не видал,

И может увидать лишь в грезах… лишь во сне…

Идут годы, время стирает в памяти людей имена правителей и диктаторов – остается испанский народ и его богатейшая культура.

Кто был в Испании – помните, что ли, —

в веке семнадцатом на престоле?

Жившего в эти же сроки на свете

помнят и любят Сервантеса дети!

А почему же ребятам охота

помнить про рыцаря, про Дон Кихота?

Добр, справедлив он и великодушен —

именно этот товарищ нам нужен![48]

Привлекательными качествами Дон Кихота объясняется и глубочайшая симпатия к этому образу, которая проявилась в творчестве многих русских и советских поэтов. Из стихотворений о Дон Кихоте на русском языке можно составить целую антологию. С каждым годом увеличивается число авторов этой несуществующей пока книги[49].

Использование образа Дон Кихота встречается у Анны Ахматовой («Санчо Пайсы и Дон Кихоты и, увы, содомские Лоты смертоносный пробуют сок…»[50]), у Эдуарда Багрицкого («Пунцовый рак, как рыцарь в красных латах, как Дон Кихот, бессилен и усат»[51]). Стихи в тексте «Дон Кихота» переводили М.А. Кузьмин и М.Л. Лозинский. Автор «Гренады» помимо уже цитировавшейся «Испанской песни» написал еще в 1930 г. в столь характерной для него грустно-иронической манере стихи, посвященные Дон Кихоту[52]. Такие стихи есть и у С.Я. Маршака:

Пора в постель, но спать нам неохота.

Как хорошо читать по вечерам!

Мы в первый раз открыли Дон Кихота,

Блуждаем по долинам и горам.

Нас ветер обдает испанской пылью,

Мы слышим, как со скрипом в вышине

Ворочаются мельничные крылья

Над рыцарем, сидящим на коне.

Что будет дальше, знаем по картинке:

Крылом дырявым мельница махнет,

И будет сбит в неравном поединке

В нее копье вонзивший Дон Кихот.

Но вот опять он скачет по дороге…

Кого он встретит? С кем затеет бой?

Последний рыцарь, тощий, длинноногий,

В наш первый путь ведет нас за собой.

И с этого торжественного мига

Навек мы покидаем отчий дом.

Ведут беседу двое: я и книга,

И целый мир неведомый кругом[53].

Мог скончаться от великой скорби идальго Алонсо Кихана, но бессмертен, как все прекрасное, Дон Кихот.

Кто говорит, что умер Дон Кихот?

Вы этому, пожалуйста, не верьте:

Он неподвластен времени и смерти,

Он в новый собирается поход[54].

Дон Кихота справедливо причисляют к «вековым образам». Славный рыцарь и его оруженосец шагнули со страниц романа Сервантеса в мировую литературу и зажили в ней самостоятельной жизнью. Прозаики, поэты, драматурги, обращаясь к книге Сервантеса, сплошь и рядом существенно отступают от канвы романа, нередко заставляют Дон Кихота совершать новые подвиги и терпеть новые поражения, а Санчо Пансу изрекать новые сентенции. Немало подтверждений этому можно найти и в русской поэзии. Каждый художник стремится внести что-то свое в понимание образа Дон Кихота, обладающего удивительной притягательной силой, и этот образ не статичен – он развивается во времени. Может даже меняться традиционный внешний облик Дон Кихота: у советского поэта он может выступать нашим современником —

не в доспехах и не со шпагой,

а в рабочем своем пиджаке…[55]

Павел Антокольский, воспевший мужество Дон Кихота, выразил уверенность, что

Рыцарь Печального Образа прочен,

Путь впереди бесконечен [56].

Чем же объясняется эта «прочность» Дон Кихота, вера в «бесконечность его пути», высказанная поэтом? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, что на протяжении многих веков существования литературы в ней всегда господствовали высокие идеи справедливости и морально-этической правоты. Именно это во многом определило и характер обширных международных связей нашей культуры. Особенно сильный отклик в сердцах нашего народа всегда находили люди, боровшиеся за правду, и те художественные образы, к которым можно было бы отнести пушкинские слова: «Над вымыслом слезами обольюсь…» Дон Кихот принадлежит как раз к числу тех вымышленных образов, жизненность которых ощущается благодаря воплощенным в них идеям. Битва с ветряными мельницами, таз цирюльника вместо рыцарского шлема[57], десятки других, казалось бы, забавных эпизодов и деталей романа, – все это не более чем литературные приемы, обусловленные жанром, который избрал Сервантес. В основе же образа Дон Кихота лежит неистребимое желание поднимать меч в защиту слабых, угнетенных, обездоленных, во имя справедливости и того торжества правды, борьба за которое проходит лейтмотивом через всю русскую литературу.

Под черным флагом

Конкистадор – в буквальном переводе значит «завоеватель». Так называют испанских авантюристов и наемников, в конце XV – первой половине XVI века поработивших коренное население Центральной и Южной Америки. Пожалуй, самым знаменитым из них стал Эрнандо Кортес, «покоритель Мексики».

Заря XVI столетия, 1502 год. Романтичная, ни с чем не сравнимая, настоящая испанская ночь в Меделине – городе на юго-востоке провинции Эстремадура…

Юный кабальеро, стремивший шаг по слегка посеребренным лунным светом улицам города, торопился, разумеется, отнюдь не на урок опостылевшей латыни. Приблизившись к заветному дому, молодой человек не стал тратить времени на серенаду, а с ловкостью, изобличавшей изрядную тренировку, начал карабкаться по стене к заботливо приоткрытому окошку. Когда юноша почти уже достиг своей цели, он внезапно поскользнулся и с довольно значительной высоты грохнулся на мостовую. Наверху кто-то испуганно вскрикнул, мелькнула женская головка, затем – целомудрие прежде всего! – окно захлопнулось.

Придя в сознание, бедняга нашел в себе достаточно сил, чтобы кое-как дотащиться до отчего крова. Только утром родители, найдя своего перепачканного кровью и грязью сына в столь прискорбном виде, послали за доктором. Тщательно осмотрев пациента, сей ученый муж объявил, что можно не опасаться за жизнь пострадавшего. Сделав кровопускание – радикальное по тем временам средство от всех болезней, костоправ с достоинством удалился, предупредив, что юноше придется немало дней провести в постели.

Еще три года тому назад, когда Эрнандо было только четырнадцать лет, родители послали его в Саламанку, чтобы в стенах прославленного университета он овладел почтенной профессией законоведа. Но, несмотря на несомненные способности, Эрнандо не имел большой охоты корпеть над толстенными фолиантами и, не завершив обучения, через два года вернулся домой. В нем рано проявилась страсть к необычайным приключениям. Однажды он заявил отцу, что желает податься в войска, сражавшиеся в Италии. Затем его все сильнее начал манить недавно открытый Новый Свет, полный таинственности и опасностей, где мужество и отвага, по слухам, щедро вознаграждаются золотом. Родители не возражали, надеясь втайне, что суровая военная дисциплина и солдатский образ жизни со всеми его тяготами и лишениями ничего, кроме пользы, не принесут их беспутному отпрыску.

Когда Николас де Овандо, назначенный после Христофора Колумба губернатором в Вест-Индию, начал готовиться к отплытию, бывший с ним в родстве капитан Кортес попросил его взять с собой Эрнандо. Но из-за серьезных травм, полученных при падении, лишь в 1504 году будущий покоритель Мексики сел на купеческий корабль и прибыл на Эспаньолу (так был назван Колумбом открытый им остров Гаити – тот самый, где ныне в Порт-о-Пренсе правит Папа Док, где свирепствуют тонтон-макуты и где разыгрывается действие романа Дюма Дина «Комедианты»).

Кортес сразу же получил от Овандо прекрасную комменду – плантацию и необходимое для ее обработки количество индейцев-невольников. Однако заниматься всю жизнь земледелием не входило в планы молодого искателя приключений. Он разнообразил унылое существование плантатора всевозможными развлечениями; из-за женщин у него было несколько дуэлей, в которых выявилось его виртуозное владение шпагой.

Эспаньола служила для испанцев центром дальнейшей экспансии в Новом Свете. В 1511 году была снаряжена экспедиция для завоевания Кубы. Командовавший этой операцией дон Диэго Веласкес с радостью принял услуги Кортеса, сумевшего уже к тому времени себя отлично зарекомендовать. Куба была без особого кровопролития захвачена, началась ее быстрая колонизация, а Веласкес сделался губернатором острова. Кортес тоже остался на Кубе. Отчаянная храбрость, деятельный характер, острый ум и веселый нрав снискали ему любовь солдат и расположение начальства. Когда через несколько лет встал вопрос о кандидатуре на пост начальника для новой большой завоевательной экспедиции, губернатор остановил свой выбор на Кортесе и назначил его генерал-капитаном всего предприятия. Получив при содействии друзей желаемое назначение, генерал-капитан начал деятельно снаряжать флотилию. Между тем не дремали завистники и недруги Кортеса, начавшие усиленно настраивать против него Веласкеса. В результате Веласкес решил сместить Кортеса. Но Кортес, в тот же день узнавший об этом замысле от своих благожелателей, сумел одурачить губернатора, впервые проявив ту необыкновенную решительность, которая не раз спасала его впоследствии. За ночь были спешно закончены все приготовления, и с первыми лучами солнца маленькая армада снялась с якоря, покинув сонный Сантьяго.

Однако у Кортеса было еще недостаточно военного снаряжения и провианта. Свои запасы он пополнил, зайдя в Тринидад и Сан-Кристобаль (Гавану): там продолжалась также вербовка людей. Лишь после этого, в феврале 1519 года, флотилия Кортеса направилась к берегам Юкатана. Кроме всего прочего, испанцы взяли с собой более десятка лошадей, которым предстояло сыграть особую роль в покорении Мексики. Индейцы, никогда до того не видевшие лошадей, панически их боялись, принимая нередко коня и всадника в латах за одно свирепое существо, некое подобие кентавра. Первыми своими победами, во всяком случае, Кортес был обязан именно лошадям, что и дало позже основание некоторым историкам, склонным к парадоксальности, утверждать, что в конечном счете не пушки и аркебузы, не шпаги и арбалеты, а лошади ниспровергли царство ацтеков.

О конкистадорах существует представление, что это были бесстрашные воины, рыцари и романтики. Однако этой репутацией они обязаны главным образом поэтам. В большинстве своем они были действительно смелыми людьми, но на ратные подвиги их толкала прежде всего жажда наживы. Кортесу как будто удалось убедить доверчивых ацтеков в том, что испанцам нужно так много золота потому, что они страдают особой болезнью сердца, которую можно вылечить только этим благородным металлом. Конкистадоры на самом деле были поражены тяжелым недугом, но название ему – «золотая лихорадка». Весьма символично, что знамя Кортеса было того же черного цвета, что и «Веселый Роджер» – интернациональный стяг флибустьеров. Только вместо откровенной пиратской эмблемы – черепа и костей на шитом золотом бархатном полотнище Кортеса красовался крест. Ибо единственное, чем могли конкистадоры прикрыть свои истинные цели и что служило им индульгенцией в глазах всего католического мира, – это их якобы страстное желание обратить язычников-индейцев в «истинную веру». Во имя Христа нарушали они его заповеди, творили неслыханные жестокости.

Ненадолго задержавшись на острове Косумель, Кортес обогнул Юкатан и высадился в районе Табаско, где произошли первые вооруженные столкновения с туземцами. После одного из крупных сражений к испанцам явились побежденные касики (вожди) и поднесли им богатые подарки, в число которых входили двадцать молодых женщин; среди них одна выделялась поразительной красотой. Эта индианка, получившая при крещении имя донья Марина, стала потом фактической женой Кортеса, его верной помощницей и переводчицей. Кортес всегда прислушивался к советам Марины, от которой получил множество полезных сведений. Только с ее помощью удалось конкистадорам раскрыть несколько готовившихся заговоров и избежать хитроумных ловушек. Преданная Марина неотлучно находилась при Кортесе и из-за любви к нему во многом содействовала порабощению своей родины.

После побед Табаско конкистадоры поплыли далее вдоль побережья залива Кампече и высадились в том месте, где и теперь стоит основанный Кортесом город Веракрус (Истинный Крест). Здесь Кортес прочно обосновался и начал готовиться к решающему походу в самое сердце страны ацтеков. Отсюда же Кортес, минуя Веласкеса, отправил флагманскую каравеллу в Испанию с донесением к королю Карлу I (ставшему под именем Карла V императором Священной Римской империи). Вслед за этим Кортес, подобно древнему сицилийскому полководцу, вынужден был пойти на такую решительную меру, как уничтожение своего флота, дабы отрезать пути к возможному дезертирству.

В отличие от некоторых других предводителей конкистадоров Кортес действовал не только «огнем и мечом», но и хитростью. Он, например, ведя несложную дипломатическую игру, умело пользовался разногласиями и враждой среди индейских племен и городов, многие из которых притеснялись ацтеками. Ему удалось таким образом склонить на свою сторону касиков и жителей воинственной Тласкалы, которые оставались верными союзниками конкистадоров даже в дни поражений.

Так, руководствуясь старым римским принципом «разделяй и властвуй», Кортес со своим поредевшим в схватках войском и большим отрядом тласкаланцев подошел к расположенному в то время посреди водной глади озера Тескоко городу Теночтитлану (Мехико) – резиденции великого Монтесумы. В столицу ацтеков Кортес вошел на этот раз без боя, так как Монтесума решил, что он не смеет противиться воле богов. Но уже через неделю испанцы заметили, что среди ацтеков, подстрекаемых жрецами и кое-кем из военачальников, растет враждебность по отношению к иноземцам. Кортес отважился на неслыханный по своей дерзости шаг: он решил взять в заложники самого императора страны ацтеков. Смиренный Монтесума был пленен и доставлен в отведенный испанцам дворец, превращенный ими в подлинную крепость. Народу было объявлено, что их повелитель в знак своего высочайшего расположения к Кортесу изволит провести с ним некоторое время под одной крышей.

Вскоре новое испытание ждало Кортеса: в районе Веракруса появился флот под испанским флагом. Конкистадоры в Теночтитлане, извещенные об этом, вначале предположили, что прибыло подкрепление, присланное королем, но выяснилось, что эта экспедиция под командой Панфило де Нарваэса была снаряжена Веласкесом для поимки Кортеса, обвинявшегося им ни более ни менее как в государственной измене. Справедливость требует отметить, что впоследствии Веласкес был покаран за это самоуправство – мало кому проходит даром отождествление себя с государством. Но положение Кортеса тогда было критическим: и без того он находился в городе, готовом восстать в любой день, а тут еще угроза со стороны Нарваэса, силы которого в несколько раз превосходили те, которыми располагал покоритель Мексики. И все же Кортес сыграл ва-банк. Оставив крошечный гарнизон во враждебном Теночтитлане, он выступил против Нарваэса и неожиданно атаковал его. Успех был полный – сам Нарваэс, раненный стрелой в глаз, был захвачен в плен, а его люди сразу же перешли на сторону Кортеса, получившего таким образом солидное подкрепление, в котором он теперь, как никогда, нуждался.

В отсутствие Кортеса испанцы, оставленные им в Теночтитлане, были осаждены взбунтовавшимися ацтеками и с невероятным трудом продержались до возвращения своего командира. Кортесу удалось пробиться к осажденным, но обстановка накалялась с каждым днем. Дошло до того, что Монтесума, пытавшийся по просьбе испанцев утихомирить восставших, был тяжело ранен стрелами и камнями, пущенными в него из разбушевавшейся толпы, и вскоре скончался. Теперь уже ничто не сдерживало индейцев. Среди лета 1520 года наступила страшная для конкистадоров «ночь печали». Таких поражений испанцы еще не знали, мало кому из них посчастливилось спастись в ту ночь.

Почти год понадобился Кортесу, чтобы оправиться после понесенных потерь. С боями, изнемогавшие от усталости конкистадоры дошли до верной им Тласкалы, где получили возможность отдохнуть и залечить раны. Вскоре изменчивая фортуна вновь улыбнулась Кортесу: в Веракрус прибыли две каравеллы, посланные на подмогу Нарваэсу, и их экипаж не замедлил подчиниться Кортесу. Вслед за этим к нему присоединилось порядочное количество любителей золота и приключений с Ямайки, Кубы и Эспаньолы. Наученный горьким опытом, Кортес тщательно подготовился к новому походу против Теночтитлана, построив, в частности, несколько легких бригантин, которые в разобранном виде были перенесены на озеро Тескоко. На сей раз город был осажден по всем правилам, и в августе 1521 года древняя столица Мексики пала.

С этого времени перестала существовать империя ацтеков, превратившись в Новую Испанию – провинцию могущественного короля Карла I. Хищническая политика испанских колонизаторов, помноженная на их религиозный фанатизм, привела к быстрому упадку богатейшей культуры ацтеков. Варварски разрушались уникальные памятники архитектуры и произведения искусства, безжалостно уничтожались иероглифические письмена, каждый фрагмент которых ценится ныне буквально на вес того самого презренного металла, ради которого вторглись в Америку европейцы.

Но отнюдь не сострадание к судьбе страны, поставленной на колени горсткой авантюристов, и не возмущение по поводу творящихся там бесчинств и беззаконий были причиной того, что в Испании при дворе косо смотрели на человека, ставшего полновластным хозяином в Мексике. Этим Кортес был обязан стараниям Веласкеса и его высокопоставленных покровителей. Пока Кортес с рвением расширял владения короля, в Европе против него продолжались интриги, вынудившие конкистадора в 1528 году сесть на корабль и самому отправиться в Испанию. Король лишил Кортеса всей неограниченной власти в Новой Испании, оставив ему только командование армией. Дабы позолотить пилюлю, конкистадору был дарован титул маркиза.

По возвращении в Мексику в 1530 году новоиспеченного маркиза вновь потянуло к приключениям. С целью открытия и завоевания новых земель неугомонный Кортес затевает одну за другой несколько экспедиций. Он исследует побережье Тихого океана, Калифорнию, и до сих пор Калифорнийский залив называют иногда в его честь морем Кортеса. В 1540 году вторично едет в Испанию.

В следующем году он добровольно принимает участие в неудачном походе Карла на Алжир. Этот поход, видимо, основательно подточил силы Кортеса, стало сдавать его железное здоровье. Тем временем о знаменитом конкистадоре начали забывать. Для характеристики последних лет жизни Кортеса немалый интерес представляет следующий случай, описанный Вольтером. Однажды после тщетных попыток получить аудиенцию у Карла Кортес протиснулся к королевскому экипажу. На высокомерный вопрос императора: «Кто этот человек?» – старый конкистадор гордо ответил: «Я – тот, кто дал вашему величеству больше земель, чем вы получили в наследство от своих предков».

Стосковавшись по Мексике, где все говорило о его славе, Кортес решает вернуться туда. Но обиды и болезни подорвали силы конкистадора, и он не успел выполнить это намерение. Кортес умер шестидесяти двух лет в самом конце 1547 года неподалеку от Севильи. Смерть его, как и кончина Колумба, прошла мало замеченной современниками.

Властелин мира

Я мальчиком мечтал, читая Жюля Верна,

Что тени вымысла плоть обретут для нас…

Валерий Брюсов

Каждый год в мире выходят миллионы книг. Но герои лишь лучших из них становятся «вечными спутниками» человечества. Такими непременными спутниками юности вот уже для многих поколений читателей сделались герои Жюля Верна: таинственный создатель «Наутилуса» капитан Немо и гениальный строитель «Альбатроса» инженер Робур, чудаковатый ученый Паганель и отважный пятнадцатилетний капитан Дик Сэнд, мужественный доктор Фергюссон, пролетевший над Африкой на воздушном шаре, и упорный Гаттерас, одержимый желанием ступить на Северный полюс, эксцентричный Филеас Фогг, совершивший кругосветное путешествие за 80 дней, и отчаянный смельчак Мишель Ардан, отправившийся с двумя спутниками на Луну внутри артиллерийского снаряда… Их приключения по-прежнему волнуют людей, будоража мысль и мечту, хотя научно-технический прогресс давно опередил самые смелые фантазии автора «Двадцати тысяч лье под водой». Писатель остается «властелином мира» (так назван один из его поздних романов).

Ныне уже требуется известное усилие воображения, чтобы представить себе, как жили люди в ту пору, когда родился Жюль Верн: не знали электрического освещения, обходились без телефона и телеграфа, не было ни радио, ни магнитофонов, ни кино, ни телевидения, не существовало автомобилей и самолетов, да и пароходы – неуклюжие «пироскафы», немилосердно чадящие из длинных труб и бьющие своими колесами-плавниками по воде, – только-только появились и никто не видел в них серьезной конкуренции красавцам-парусникам.

«Паровое судно в водах Ламанша в 182… году являлось новшеством необычайным, – писал Виктор Гюго в романе „Труженики моря“. – Простодушным морякам тех лет пароход, должно быть, казался плавучей преисподней. Один местный проповедник поставил такой вопрос: „Вправе ли мы принудить воду работать заодно с огнем, если они были разделены самим богом?“ И разве не похож этот железный огнедышащий зверь на Левиафана? Не значило ли это возродить хаос человеческими руками? Успехи прогресса не впервые воспринимались как возвращение к хаосу. Академия наук в ответ на запрос Наполеона о паровом судне в начале века вынесла такой приговор: „Безумная идея, грубейшее заблуждение, нелепость“… Ученые отвергли идею парохода как нечто невозможное; священнослужители, в свою очередь, отвергли его как что-то нечестивое. Наука отрицала, церковь проклинала…»

Однако многие общепринятые теперь истины, выглядевшие некогда ересью, и многие идеи, казавшиеся поначалу безумными или нелепыми, быстро изменили мир и представления о нем. За три четверти столетия, что были отпущены судьбой Жюлю Верну, ему не раз довелось стать свидетелем торжества именно таких идей. И немало идей, которые воспринимались сперва как плод чистой фантазии, но получили потом реальное воплощение, было выдвинуто им самим.

Одна человеческая жизнь способна вместить очень многое. И жизнь Жюля Верна проецируется на целый ряд подлинно революционных событий как в области развития науки и техники, так и в общественно-политической истории Франции, Европы. Он родился в эпоху пара, а умер в век электричества. Родился в период реставрации династии Бурбонов, когда на французском троне восседал самонадеянный Карл X, а умер после образования Третьей республики. Ему было два года, когда народ дал волю своему гневу и вышел в Париже с ружьями на баррикады в июле 1830 года (вольнолюбивым порывом тех дней вдохновлено знаменитое полотно Эжена Делакруа «Свобода, ведущая народ»); ему было двадцать лет, когда грянула революция 1848 года; на его глазах была провозглашена и вскоре жестоко подавлена Парижская коммуна…

Не только эпоха, но нередко и место рождения определяет будущее человека, помогает ему понять свое призвание. Жюль Габриэль Верн появился на свет в древнем Нанте. Это крупный порт на западе Франции в низовье самой длинной реки страны – Луары, впадающей в Бискайский залив. Дыханием моря пропитана была вся жизнь торгового города, как рукавами Луары рассечена его площадь. Здесь сновали вверх и вниз по реке рыбацкие баркасы; отсюда уплывали и сюда возвращались с грузом разнообразных товаров большие корабли, пересекшие океанские просторы. Маленький Жюль рано почувствовал властный зов музы дальних странствий и в одиннадцать лет пытался бежать из дома, нанявшись юнгой на шхуну, которая отправлялась в Вест-Индию, но был снят с борта спохватившимся отцом. Жюлю Верну не удалось, как его любимому младшему брату Полю, стать морским офицером. Однако пробудившаяся еще в раннем детстве тяга к путешествиям несомненно сказалась на выборе им жизненной дороги.

Другим фактором, оказавшим решающее влияние на этот выбор, стали книги. Мальчик зачитывался романами Дефо и Вальтера Скотта, Диккенса и Купера, Эжена Сю и капитана Марриэта.

Страсть к сочинительству овладела Жюлем тоже в юные годы. Он слагал романсы, сонеты, шутливые мадригалы матери, сестрам и кузинам. Писал также трагедии в стихах. Отец Жюля, мэтр Пьер Верн, который и сам отдал дань стихотворству, снисходительно относился к этим ранним пробам пера, однако не помышлял об ином поприще для своего первенца, чем юриспруденция. Родители твердо решили, что их старший сын должен избрать солидную адвокатскую профессию и унаследовать контору отца. Чтобы не перечить их воле, после окончания Нантского королевского лицея Жюль Верн отправляется в Париж для получения степени лиценциата права.

Он получает эту ученую степень в 1849 году, сдав все положенные экзамены и защитив диссертацию. Но одновременно его ничуть не прельщает участь провинциального адвоката. Безгранично веря в собственные силы и не страшась никаких трудностей, Жюль Верн мечтает о громкой литературной славе, пытается во время приездов в Нант и в письмах убедить отца в том, что таково его истинное призвание.

«Литература – прежде всего, ибо лишь на этом поприще я смогу добиться успеха, все мои мысли сосредоточены на этом!.. Буду ли я одновременно заниматься юриспруденцией, не знаю, но, если трудиться на обоих поприщах, одно убьет другое, да и адвокат из меня вряд ли выйдет…», «Дорогой папа, уверяю тебя, что стремлюсь лишь к одной вещи в мире – служить моей музе, и начать это как можно скорее, ибо у меня нет денег, чтобы нанимать ей кормилицу. Что бы ты об этом ни думал и как бы горько на это ни сетовал, уверяю тебя, что дело обстоит именно так…», «Я предпочитаю стать хорошим литератором и не быть плохим адвокатом…» – вот характерные выдержки из писем Жюля Верна домой, отражающие его настроение той поры.

В Париже он сразу же постарался проникнуть в литературные салоны, завести необходимые для этого знакомства. Он жаждет во что бы то ни стало увидеть своими глазами живых богов литературного Олимпа, чьи строки затверживал наизусть. И вскоре молодой провинциал удостаивается чести предстать перед теми, кто принес триумфальные победы французскому романтизму, – перед Виктором Гюго, Теофилем Готье и Александром Дюма, на которого произвел особенно благоприятное впечатление.

В отличие от строго державшегося Гюго, члена Академии, пэра Франции, депутата Национального собрания (а в скором времени изгнанника), добросердечный Дюма казался – и хотел казаться – героем собственных феерий. Есть некая символика и закономерность в том, что «крестным отцом» Жюля Верна в литературе стал именно создатель «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». После смерти им суждено «стоять почти что рядом»: и тот и другой всемирно признаны классиками приключенческой литературы. Если для Дюма, по его выражению, история была гвоздем, на который он вешал свои картины, то для Жюля Верна таким «гвоздем» послужили география и естественные науки. Их литературное родство несомненно, и оно признавалось столь компетентным судьей, как Александр Дюма-сын, который говорил о Жюле Верне: «С моим отцом его роднит воображение, молодой задор, чудесный юмор, неистощимая выдумка, здоровый дух, ясность мысли и еще одна добродетель, которую не признают слабосильные, – плодовитость», а обращаясь к самому писателю, отмечал: «Никто не приходит в больший восторг от чтения Ваших блестящих, оригинальных и увлекательных фантазий, чем автор „Монте-Кристо“»[58].

Жюль Верн многое воспринял от Дюма-отца, в первую очередь умение строить напряженный сюжет и диалог, создавать героев, которые легко прокладывают путь к сердцу читателя и воплощают лучшие человеческие качества. Сам он подчеркивал, что его роман «Матиас Шандор» навеян «Графом Монте-Кристо». Благородное сердце Атоса бьется в груди капитана Немо, а гасконская удаль д’Артаньяна оживает в поступках космического путешественника Мишеля Ардана.

Путь даже самых одаренных литературных старателей к заветной золотой жиле зачастую не прост и не прям. И Александр Дюма, и Жюль Верн шли каждый к своему жанру, к принесшим им славу романам через театр. «Александр Великий», старше на четверть века, был уже знаменитым не только драматургом, но и прозаиком к тому времени, когда с его помощью состоялся литературный дебют новоиспеченного лиценциата права. Произошло это 12 июня 1850 года: на сцене основанного Дюма Исторического театра была дана премьера «Сломанных соломинок». С этого легкомысленного водевиля в стихах, выпущенного тогда же тощей брошюркой, начинается по существу творческая биография Жюля Верна.

«Сломанные соломинки» не принесли ему того мгновенного успеха, какой обрушился на Дюма в 1829 году после постановки драмы «Генрих III и его двор» в Комеди-Франсэз. От подобного успеха его отделяло еще более десяти лет. Пока же госпожа Удача, скрывавшая до поры до времени свои чарующие черты под вуалью, лишь издали поманила начинающего автора, но, окрыленный этим знаком, он готов был на любые жертвы, дабы завоевать ее расположение.

Еще довольно долго свои честолюбивые надежды Жюль Верн будет связывать с театром. Одну за другой он пишет исторические драмы и лирические комедии, водевили и либретто для музыкальных спектаклей. Но большинство из них не доходит до сцены, а те, что видят свет рампы, не приносят ему ни славы, ни материальной независимости. Ради заработка он служит какое-то время в нотариальной конторе, потом становится секретарем директора Лирического театра, что гарантирует ему в течение трех лет по крайней мере 100 франков в месяц.

Работая для театра, молодой литератор пробует себя и в прозе, что предложил ему земляк, в прошлом тоже выпускник Нантского лицея, П. Шевалье, редактировавший теперь журнал «Мюзе де фамий» («Семейный альманах»). Летом 1851 года в этом журнале появляются «Первые корабли мексиканского флота», а вслед за тем еще несколько рассказов и повестей Жюля Верна, выдержанных то в духе приключенческой экзотики Фенимора Купера, то в духе романтических фантазий Эдгара По и Гофмана. Из прозы первой половины 50-х годов заслуживают внимания «Путешествие на воздушном шаре» («Драма в воздухе») и «Зимовка во льдах», поскольку они послужили своего рода набросками, этюдами к двум начальным романам цикла «Необыкновенные путешествия» – «Пять недель на воздушном шаре» и «Путешествия и приключения капитана Гаттераса». Но «воздушный шар» писательской судьбы Жюля Верна набирал высоту медленно.

Повесть «Зимовка во льдах», опубликованная в 1855 году, – лучшая вещь периода «набора высоты». В «Приключениях капитана Гаттераса» находчивый доктор Клоубонни изготавливает из кусочка пресного льда линзу, с помощью которой поджигает трут (такое, кстати, вполне возможно в действительности).

«Зимовка во льдах», хотя она еще и не столь тщательно отшлифована, тоже как бы собрала в фокус многие «лучи», пронизывающие все последующее творчество Жюля Верна и в первую очередь описанную им полярную одиссею капитана Гаттераса. «Истории обрученных из Дюнкерка» (таков подзаголовок повести) уже присущи те черты, которые, развившись, составляют сильную сторону лучших жюль-верновских произведений, в частности, умение конструировать захватывающую интригу, позволяющую словно мимоходом сообщить читателю массу полезных или занятных сведений, а также укрепить его в мысли, что, несмотря на все испытания, в итоге благородство торжествует над низостью, любовь над коварством, знание над невежеством, мечта над бескрылой будничностью. Моряк Луи Корнбют, его отец и преданная невеста Мари, злодей Андрэ Васлинг еще не столь колоритны, как герои «Детей капитана Гранта» и «Двадцати тысяч лье под водой», но уже определенно предвещают их появление. А при описании Арктики в «Зимовке во льдах» автору удалось добиться благодаря усердному штудированию записок полярных путешественников той степени достоверности, что отличает наиболее значительные книги, которые ему предстояло создать. Одним словом, путь к достижению своего «полюса» в литературе был намечен – оставалось его пройти.

Когда первые рассказы Жюля Верна увидели свет на страницах «Мюзе де фамий», озадаченный отец задал ему в письме вопрос: к какой школе он принадлежит – к классикам или романтикам? Сын полушутя-полувсерьез ответил: «Что касается школ, то я полагаю принадлежать только к своей собственной…»

Нетрудно заметить «байронические» черты в характере капитана Немо, или «родство душ» симпатичных чудаков и преданных, разбитных слуг Жюля Верна с диккенсовскими персонажами, или то, что морская романтика, которой щедро просолены некоторые его книги, восходит к Куперу и Марриэту, – сотни нитей связывают французского писателя с отечественной и мировой литературой, многое он взял от романтизма. Но ему действительно удалось создать «собственную школу», найти свой жанр, в котором с наибольшей яркостью раскрылось его дарование и который сам он определил как «роман о науке».

Чтобы преуспеть в этом жанре, Жюлю Верну необходимы были обширнейшие знания. Он неустанно накапливал их, погружаясь в пучины книжного моря и отыскивая там жемчужины сведений, которые могли пригодиться в будущем. Более двадцати тысяч тетрадей с систематизированными выписками по истории, географии, физике, химии, математике, астрономии, геологии, ботанике, зоологии осталось после писателя. Всю жизнь, чтобы быть в курсе последних событий и новейших изобретений, он внимательно следил за периодикой (в том числе научной), охотно общался с учеными, инженерами, путешественниками. В число его близких друзей входил Надар (настоящее имя – Феликс Турнашон, 1820–1910) – блестящий журналист и карикатурист, один из пионеров фотографии и воздухоплавания во Франции, послуживший прототипом Мишеля Ардана в романах «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».

Именно Надар, затеявший постройку самого большого в мире аэростата «Гигант», подсказал Жюлю Верну идею первого романа «Пять недель на воздушном шаре». Когда роман был готов, полтора десятка издателей, словно сговорившись, отвергли его, пока рукопись не попала, наконец, на стол Пьера Жюля Этцеля. Он сразу разглядел в авторе талант рассказчика и по достоинству оценил перспективность «романа о науке». Этцель не ограничился публикацией в 1863 году «Пяти недель на воздушном шаре» (его ожидания оправдались – книга имела грандиозный успех и у взрослых и у детей). Он заключил с писателем контракт на двадцать лет, продленный потом еще на такой же срок (после смерти Этцеля в 1886 году дело перешло к его сыну, который оставил соглашение в силе).

Жюль Верн тщательно соблюдал условия этого договора, исправно поставляя издателю один-два (в зависимости от объема) романа в год. Помимо этого он довершил капитальный труд «Иллюстрированная география Франции и ее колоний», начатый видным ученым Теофилем Лавалле (1804–1866); подготовил трехтомную (в шести книгах) «Всеобщую историю великих путешествий и великих путешественников», а также отдельно – жизнеописания Христофора Колумба и Джеймса Кука. Мощная пружина из сплава вдохновения и самодисциплины приводила в движение этот творческий механизм, заставляя его работать четко и ритмично, хотя нередко и с перегрузками. Писатель истово трудился в Амьене, куда перебрался в 1871 году, даже опережал график, готовя произведения впрок, и потому еще в течение пяти лет после его смерти продолжали регулярно появляться жюль-верновские романы, а последний – «Удивительные приключения экспедиции Барсака» – появился в печати в год начала Первой мировой войны и отдельной книгой вышел уже после ее окончания.

Правда, впоследствии выяснилось, что тексты большинства «посмертных» романов Жюля Верна подверг основательной переделке его сын Мишель, ставший в некоторых случаях анонимным соавтором прославленного отца. Что побудило Мишеля Верна скрывать свое участие в обработке завещанных ему рукописей и выдавать иной раз собственную прозу за отцовскую? Прежде всего коммерческие соображения. Вспомним, что Дюма предлагал обозначить двойное авторство «Шевалье Д’Арманталя», поскольку он воспользовался наброском Огюста Маке (принимавшего позже участие в написании «Трех мушкетеров», «Дюма Монте-Кристо» и других романов). Однако этому решительно воспротивился директор газеты «Ля Пресс», для которой предназначался «Шевалье Д’Арманталь». «Роман, подписанный „Александр Дюма”, стоит три франка за строку, – пояснил он, – а подписанный „Дюма и Маке” – тридцать су»[59]. Примерно так же соотносились гонорары, которые можно было получить за «сольный» роман Жюля Верна и за роман, написанный им «дуэтом» с сыном.

Шестьдесят пять томов – шестьдесят три романа и два сборника повестей и рассказов – составляют жюль-верновскую серию «Необыкновенные путешествия», вышедшую в издательстве Этцеля. Приступая к ее публикации, издатель одновременно, уверовав в своего автора, начал выпуск «Журнала воспитания и развлечения» для юношества. Журнал этот, соредактором которого стал Жюль Верн, просуществовал с 1864 по 1906 год. «Воспитание и развлечение» – вот слова, которые можно трактовать как девиз творчества автора «Таинственного острова». Ведь развлекая читателя, он неизменно стремится его воспитывать и образовывать.

Название серии – «Необыкновенные путешествия» – точно отражает ее замысел: при всей необыкновенности описываемых событий сюжетную основу здесь составляют путешествия. Задумывая этот цикл, писатель, как сообщалось в предисловии к «Капитану Гаттерасу», ставил себе задачу описать весь земной шар, «резюмировать все географические, геологические, астрономические, физические знания, накопленные современной наукой, и в красочной, занимательной форме создать универсальную картину мира». И в совокупности его романы, действие которых охватывает Европу и Азию, Северную Америку и Южную, Африку и Австралию, Арктику и Антарктику, образуют как бы беллетризованный свод тех знаний, которыми обладал XIX век.

Но Жюль Верн не был бы Жюлем Верном, если бы остался просто популяризатором, пусть даже весьма талантливым. Писатель смело выдвигал собственные проекты, гипотезы, и его прозрения не раз с блеском подтверждались. «Порожденная научными исканиями, фантастика Жюля Верна, в свою очередь, будила научную мысль»[60], – констатировал советский исследователь и пропагандист его творчества Евгений Брандис. Ученые разных стран и разных специальностей признавались, что выбор профессии, направление поисков, приведших к замечательным результатам, были подсказаны им книгами Жюля Верна. К примеру, К.Э. Циолковский вспоминал: «Стремление к космическим путешествиям заложено во мне известным фантазером Ж. Верном. Он пробудил работу мозга в этом направлении. Явились желания. За желаниями возникла деятельность ума…»[61]

В 90-е годы прошлого века, когда Жюль Верн был уже маститым автором, в Англии начали появляться фантастические романы Герберта Уэллса. Оба писателя внимательно следили за творчеством друг друга, ощущали литературную близость и вместе с тем явную несхожесть. Их качественное отличие состоит в том, что если Жюль Верн обычно исходил из реального и возможного, то для создателя «Машины времени» правдоподобие не имело решающего значения, для него социальные, философские аспекты фантастики неизмеримо важнее научно-технических.

«Предвосхищение научных изобретений» – важный момент творчества Жюля Верна, но отнюдь не единственная его цель. Вот почему по мере того, как устаревала «техническая» сторона его произведений (неизбежность чего он сам предвидел), ничуть не страдало их художественное достоинство; тускнели идеи научные, сменяясь более дерзкими, но не утрачивала своего значения гуманистическая направленность. Исходя из художественных или нравственных соображений, писатель сознательно допускал зачастую «просчеты» с точки зрения строгой науки или шел на использование заведомо ошибочных гипотез (как, скажем, в «Путешествии к центру Земли»). Его постоянно занимала мысль, не могут ли какие-нибудь научные открытия или достижения техники стать причиной бедствия для человечества, попади они в руки властолюбивого маньяка. Проблема «гений и злодейство» по-разному варьируется им, и каждый раз Жюль Верн предстает как противник войны и деспотизма, своекорыстия и делячества, моральной индифферентности.

Между двумя крупнейшими мастерами научно-фантастической литературы состоялась своеобразная творческая перекличка. В одном из посмертно опубликованных романов Жюля Верна – «Тайна Вильгельма Шторица» – видны следы знакомства с уэллсовским «Человеком-невидимкой». А в «Первых людях на Луне» английского писателя мистер Бедфорд прямо восклицает, когда изобретатель знакомит его с конструкцией шара, способного перенести их на иные планеты: «Как у Жюля Верна в „Путешествии на Луну”?» Чтобы переправить своих героев на Луну, Уэллс попросту придумал «кейворит» – сказочное вещество, непроницаемое для притяжения. Иное дело Жюль Верн. Он подошел к космическому полету как к реальной технической задаче и вместе со своим кузеном профессором математики Анри Гарсе произвел сложнейшие расчеты. Известно выражение: информация – мать интуиции. Информированность Жюля Верна о новейших достижениях науки, его эрудиция поразительны, но не менее поразительна и его интуиция, проявившаяся во многих произведениях, и, быть может, с особенной силой в романах «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны». Американский астронавт Фрэнк Борман обратил внимание на примечательное совпадение: его космический корабль «Аполлон-8», сделавший несколько витков вокруг Луны в 1968 году, обладал примерно такими же размерами и весом, что алюминиевый «вагон-снаряд» в жюль-верновской «лунной дилогии», был запущен тоже с Флориды и приводнился в Тихом океане всего в четырех километрах от места, определенного романистом (не говоря уж о том, что экипаж «Аполлона» состоял из трех человек – столько же было посланцев «Пушечного клуба», – и что полет состоялся, как в книге, в декабре). Имя Жюля Верна было присвоено одному из новых открытых кратеров на невидимой с Земли поверхности Луны, первые фотографии которой передала советская ракета за восемь лет до старта «Аполлона» Фрэнка Бормана.

Вымысел Жюля Верна нередко граничит с научным прогнозом. «Все, что человек способен представить в своем воображении, другие сумеют претворить в жизнь», – полагал писатель. В 1895 году читатели получили его новую книгу «Плавучий остров». Оставим в стороне сатирическую направленность романа, обличающего растлевающую власть денег и человеческую тупость (непримиримая борьба левобортников и правобортников, заканчивающаяся гибелью чудо-острова, напоминает войну тупоконечников и остроконечников у Свифта). Обратимся к самой идее создания искусственного острова на стальных понтонах, способного перемещаться в океане при помощи гребных винтов, приводимых в движение электромоторами. Ровно через восемьдесят лет после выхода книги Жюля Верна в японском городе Окинава состоялась международная выставка «Океан: каким ему быть». Павильон устроителей выставки представлял собой плавучий город-остров «Акваполис» площадью 10 тысяч квадратных метров. Так что и жюль-верновский Стандарт-Айленд приплыл из Моря Мечты в Море Реальности…

Это только кажется, что фантасты повествуют о будущем. Прав бесстрашный доктор Фергюссон, утверждавший в первом романе Жюля Верна: «В будущем надо видеть настоящее, ведь будущее и есть более отдаленное настоящее». И пусть не покажется парадоксом суждение американского писателя Р.П. Уоррена: «Даже в научной фантастике повествуется о прошлом. Писатели рассказывают о будущем так, как будто оно уже миновало. В научной фантастике вы забегаете вперед той истории, которую рассказываете. Вы никогда не пишете ее в будущем времени. Время ее действия – предполагаемое будущее, которое уже стало прошедшим»[62]. Такое наблюдение справедливо даже в отношении тех художников, кто пытается представить картины далекого грядущего, засылает зонд своего воображения в иные миры и иные цивилизации. Тем более оно справедливо в отношении Жюля Верна. С увлечением конструируя машины будущего, он никогда не «конструирует» человека будущего. Его персонажи – современники его читателей. Предвосхищая какое-либо изобретение, он помещает его в настоящее, о котором рассказывает как о ближайшем прошлом, а не пытается выдавать за будущее. «Пять недель на воздушном шаре» вышли в канун 1863 года, а действие там происходит в 1862 году Жюль Верн любит точность координат в пространстве и во времени; многие его романы традиционно начинаются с указания дат. Необыкновенное лишь как бы электризует действительность, и читателю передается заряд духовной энергии.

Четыре произведения, составившие настоящий сборник, относятся к разным периодам творчества писателя. «Зимовка во льдах» позволяет получить представление о его первых шагах в литературе. Другая повесть – «Опыт доктора Окса» – была опубликована в 1872 году в «Мюзе де фамий», а два года спустя дала название сборнику, куда вошли также «Зимовка во льдах» и ранние новеллы – «Драма в воздухе» и «Мастер Захариус». Десять лет отделяют «Доктора Окса» от двадцать второго романа Жюля Верна «Школа Робинзонов» (1882) и еще столько же – от тридцать девятого – «Клодиус Бомбарнак» (1892).

Писатель умел по-настоящему перевоплощаться в своих героев и живо воссоздавать в воображении ту обстановку, в которую они попадали. Он чуть не простудился, описывая, как пробивался сквозь полярную стужу неукротимый капитан Гаттерас. И писал Этцелю, с которым у него сложились дружеские отношения, в процессе работы над романом «Вокруг Луны» (1870): «Я живу в своем снаряде».

Как раз когда Жюль Верн «жил в своем снаряде», у него, вероятно, зародилась идея «Опыта доктора Окса». В «Вокруг Луны» есть эпизод, когда Барби-кен, Мишель Ардан и капитан Николь («трое в одной лодке, не считая собаки», только «лодка» космическая, а собака тоже имеется – Диана) испытывают неестественное возбуждение: «Лица их раскраснелись, точно они сидели перед раскаленной печью: дыхание делалось бурным; легкие работали как кузнечные мехи; глаза горели, голоса звучали оглушительно громко; каждое слово вылетало из их уст как пробка из бутылки шампанского. Их жесты стали беспокойными, им не хватало места, чтобы развернуться, и, что всего удивительнее, они даже не замечали своего странного нервного возбуждения…»

Что же послужило причиной столь странного поведения почтенных пассажиров снаряда? Оказывается, кислородное опьянение, наступившее в результате того, что Мишель Ардан забыл закрыть кран аппарата. Разобравшись, в чем дело, он обращается к спутникам: «Представьте себе, например, какое-нибудь собрание, где воздух был бы насыщен этим возбуждающим газом, или, положим, театр, куда администрация впускала бы его в увеличенных дозах: какой темперамент обнаружили бы актеры и зрители, сколько было бы огня, сколько восторгов! А если бы можно было подпоить кислородом не собрание, а целую нацию! Как закипела бы ее жизнь!»

Ведь это – программа того эксперимента, который проводят доктор Оке и его помощник Иген (их имена, составленные вместе, образуют латинское название кислорода – «оксиген») над жителями сонного Кикандона. Доктор Оке, «словно соскользнувший со страниц Гофмана», изрядно встряхнул благодушных кикандонцев, убежденных, как и их достойный бургомистр, в том, что «человек, который умирает, не приняв никакого решения за всю свою жизнь, весьма близок к совершенству». Кислородный допинг коренным образцом меняет поведение и нравы обитателей славного городка. Из апатичных они превращаются в воинственных и пылких, собираются даже идти войной на соседний город, дабы покарать его население за то, что несколько столетий назад общинная виргаменская корова нанесла им потраву. Их проснувшийся темперамент проявляется также в исполнении в бешеном темпе мейерберовских «Гугенотов» и соответствующей бурной реакции на оперу слушателей. Но после взрыва завода, вырабатывавшего кислород, Кикандон вновь возвращается в привычную спячку… «Опыт доктора Окса» остроумно высмеивает мещанские добродетели и самодовольство, консерватизм мышления.

В начале своей карьеры Жюль Верн не слишком преуспел как драматург. Зато позже пользовались большим успехом у зрителей инсценировки таких его романов, как «Вокруг света в восемьдесят дней» (ее видел и пришел от нее в восторг Н.С. Лесков), «Дети капитана Гранта», «Михаил Строгов». Едва ли не самым удачным сценическим воплощением произведения писателя стала, по мнению современников, оперетта Жака Оффенбаха «Доктор Оке».

Книги, пленившие воображение в юные годы, оставляют, как известно, след в душе навсегда. На Жюля Верна, когда он был еще ребенком, незабываемое впечатление произвели «Робинзон Крузо» и одно из многочисленных подражаний шедевру Даниэля Дефо – «Швейцарский Робинзон» Иоганна Давида Висса.

«„Робинзоны“ были книгами моего детства, и я сохранил о них неизгладимое воспоминание, – признался писатель на склоне лет. – Я много раз перечитывал их, и это способствовало тому, что они навсегда запечатлелись в моей памяти. Никогда позже, при чтении других произведений, я не переживал больше впечатлений первых лет. Не подлежит сомнению, что любовь моя к этому роду приключений инстинктивно привела меня на дорогу, по которой я пошел впоследствии…» Эти слова взяты из предисловия к роману «Вторая родина» (1900), представляющему собой продолжение «Швейцарского Робинзона» (несколькими годами раньше Жюль Верн написал такое же вольное продолжение «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По – «Ледяной Сфинкс»). Отзвуки детского увлечения «Робинзонами» слышны и в романе «Два года каникул». Робинзоном Океании именует писатель капитана Гранта, найденного преданными детьми и их друзьями на необитаемом скалистом острове. Робинзонами космоса можно назвать героев жюль-верновского романа «Гектор Сарвадак»; наконец, первоначальный набросок, из которого потом вырос замечательный «Таинственный остров», был озаглавлен «Дядюшка Робинзон».

В ряду жюль-верновских робинзонад стоит и «Школа Робинзонов». Предостерегая от поисков философского подтекста, который наличествует в других его книгах, автор определил роман как «веселую и забавную шутку на робинзоновскую тему». Пожалуй, это самое точное определение, ибо шутливая тональность действительно преобладает здесь. В таком ключе выдержаны характеристики персонажей (в особенности учителя танцев и изящных манер Тартелетта) и описание приключений, выпавших на их долю. Комедийность ситуации заключается в том, что испытания, через которые должен пройти Годфри Морган, уподобившись на время достославному «моряку из Йорка», организованы его дядей-миллиардером. Сей баснословно богатый «набоб из Фриско» по имени Уильям Кольдеруп, проведав, что двадцатидвухлетний племянник прежде, чем жениться на своей избраннице, горит желанием совершить путешествие и не прочь «поробинзонить», решает проучить молодого человека и доставить ему такое удовольствие. Он разрабатывает во всех деталях сценарий, согласно которому Годфри и Тартелетт, потерпев кораблекрушение (на самом деле тщательно имитированное), оказываются на необитаемом острове, незадолго перед тем приобретенном по случаю коммерсантом. Сценарий этот по ходу дела, правда, претерпевает некоторые изменения: то заботливая невеста подбрасывает своему возлюбленному сундук со всем необходимым, то миллионер – дядюшкин соперник завозит тайком на остров хищных зверей… Но в целом все идет по заранее намеченному плану, а план этот во многом «списан» с книги Даниэля Дефо. Сердобольный Кольдеруп решает даже позволить племяннику обзавестись собственным Пятницей и подбирает на эту роль одного из слуг. Тот появляется на острове, естественно, в пятницу, и Годфри представляется возможность чудесным образом отбить пленника у нанятых дядюшкой «дикарей», после чего «спасенный туземец» ставит себе на голову ногу белого человека, признавая его своим повелителем. Завершается сцена ироническим замечанием: «Можно было подумать, что этот уроженец Полинезии тоже читал „Робинзона Крузо“».

Если Жюль Верн забавно пародировал в «Школе Робинзонов» полюбившийся с детских лет роман Дефо, то его собственное творчество, завоевавшее всемирное признание, тоже не раз становилось объектом пародий. В 1885 году пародию на жюль-верновские произведения под названием «Летающие острова» напечатал А.П. Чехов. А сорок лет спустя для достижения сатирического эффекта к использованию пяти персонажей французского писателя (высоко им ценимого) и обыгрыванию его мотивов прибегнул Михаил Булгаков в «эзоповской» повести «Багровый остров», которая потом была переделана в пьесу.

Популярность Жюля Верна в России началась вскоре после того, как он добился успеха у себя на родине. С поистине фантастической быстротой его романы переводятся на русский язык. Уже самый первый из них – «Пять недель на воздушном шаре» – годом позже вышел в Москве и на него откликнулся в некрасовском «Современнике» М.Е. Салтыков-Щедрин. Рецензент отметил занимательность и познавательную ценность книги, выразил уверенность, что она «непременно должна сделаться настольною детской книгой». Положительно оценил «Современник» в 1865 году и «Путешествие к центру Земли». Однако «Голос» дал резко отрицательный отзыв о том же романе, заявив, что «это уже не сказки наших неразвитых нянек», а нечто гораздо более опасное: «Читая фантастическую басню о невозможном путешествии, дети, изволите видеть, узнают и свойства извержения вулканов, и существование подземных рек, и фигуры плезиозавров и лабиринтодонов… Нам остается рекомендовать „Путешествие к центру Земли“ всем, кто желает воспитывать своих детей в духе Базаровых, Лопуховых и компании». Другое издание – «Библиограф» – нашло «положительно вредной» книгу «Приключения капитана Гаттераса»: «Читатели этого произведения необходимо должны вынести массу неверных сведений, лишенных научного значения и положительно вредных по превратности толкования фактов. Дело в том, что автор снабдил экспедицию доктором, которого он возвел в ученые и заставил читать лекции и объяснять научным образом многие явления природы, и этот доктор явился неистощимым источником абсурда. Наконец, автор толкует об открытии Северного полюса как о факте и обставляет это описаниями, которые могут сбить с толку людей с неустановившимися прочно научными знаниями. Читатель согласится, что подобная галиматья едва ли интересна в книге для легкого чтения…»

Столь диаметрально противоположные мнения критиков о сочинениях французского фантаста, появившиеся в тогдашней печати, отражают не только разницу вкусов, но и столкновение различных направлений общественной мысли в России 60-70-х годов прошлого века. Но несмотря на настороженное отношение консервативных кругов (в том числе в педагогической среде) к Жюлю Верну, слава его в России стремительно возрастала.

К числу поклонников таланта Жюля Верна относился Лев Толстой. Сохранилась серия рисунков к роману «Вокруг света в восемьдесят дней», выполненная великим писателем в 70-е годы для своих детей, которым он по вечерам любил читать жюль-верновские произведения. До нас дошли такие слова, сказанные Толстым в 1891 году в беседе с профессором-физиком А.В. Цингером: «Романы Жюля Верна превосходны! Я их читал совсем взрослым и все-таки, помню, они меня восхищали. В построении интригующей, захватывающей фабулы он удивительный мастер. А послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем Тургенев! Я прямо не помню, чтобы он кем-нибудь так восхищался, как Жюлем Верном»[63].

Не случайно, видимо, язвительный аноним в «Голосе» рекомендовал произведения Жюля Верна тем, кто «желает воспитывать своих детей в духе Базарова». Автор «Отцов и детей» высоко ценил как богатство фантазии Жюля Верна, так и простоту, естественность его слога. Тургенев познакомился с ним в Париже у Этцеля (так же как и украинская писательница Марко Вовчок, которая перевела на русский язык полтора десятка книг Жюля Верна). Как раз в те годы, когда Лев Толстой иллюстрировал эпопею Филеаса Фогга (можно сказать, делал своего рода комикс), французский романист работал над книгой о России «Михаил Строгов» (первоначальное название – «Курьер царя»). Закончив рукопись, он просил своего издателя дать ее на просмотр Тургеневу, который сделал некоторые замечания, но в целом роман одобрил. Поэтому так сокрушался Жюль Верн, когда, опасаясь вмешательства французской цензуры, Этцель умолял его убрать «все, что может быть приписано нынешнему царю или его отцу». «Досадно, – пояснял писатель, – что цензура читает книги так поверхностно. Тургенев, который знает Россию не хуже этих господ, не усмотрел в этом ничего предосудительного. К тому же сведения я почерпнул не в старых книгах, а у Р. Килланга, совершившего свое путешествие в 1860 году»[64].

Россия притягивала к себе Жюля Верна, хотя ему так и не довелось побывать в ней. Приобретя в конце 70-х годов паровую яхту «Сен-Мишель III», писатель задумал совершить на ней большое плавание по Балтийскому и Северному морям с заходом в Петербург, но из-за шторма ему пришлось отказаться от посещения столицы Российской империи, где его имя было уже так хорошо известно. Представление о географии и истории нашей страны, об открытиях, сделанных русскими мореплавателями и путешественниками, Жюль Верн благодаря своей картотеке имел довольно основательное. В «Приключениях трех русских и трех англичан в Южной Африке», «Гекторе Сарвадаке» и других его произведениях выведены русские. И, как подсчитали специалисты, по меньшей мере в семи романах действие происходит (если не полностью, то хотя бы частично) в России. Это – в хронологическом порядке – «Михаил Строгов», «Упрямец Керабан», «Найденыш с погибшей „Цинтии“», «Робур-завоеватель», «Цезарь Каскабель», «Клодиус Бомбарнак» и «Драма в Лифляндии» (последняя книга, вышедшая при жизни писателя).

В «Клодиусе Бомбарнаке» слились воедино свойства романа географического, научно-фантастического, сатирического, приключенческого, да вдобавок еще и мелодрамы. Повествование ведется от лица репортера парижской газеты «XX век», который получает в Тифлисе депешу, предписывающую ему совершить поездку Трансазиатским поездом и описать все, достойное внимания читателей. Воспользовавшись своей излюбленной формой рассказа о путешествии, Жюль Верн сумел насытить его огромным фактическим материалом, почерпнув сведения географического и этнографического характера из различных документальных источников, на которые указывает в тексте, – от трудов крупного ученого Элизе Реклю до записок Александра Дюма, совершившего в 1858 году более чем шестимесячную поездку по России, и книги «Путешествие в Мерв» французского инженера Э. Буланжье, присутствовавшего на строительстве Закаспийской железной дороги. За прокладкой сквозь [63] зыбучие пески пустыни этой дороги, которую вели русские военные инженеры под началом генерала М.Н. Анненкова, следил тогда буквально весь мир, потому что впервые в истории строители преодолевали такие трудности. «К счастью, я читал отчеты инженера Буланжье относительно громадного сооружения генерала Анненкова. Поэтому я не буду чувствовать себя полным профаном во время поездки по железной дороге между Узун-Ада и Самаркандом, – сообщает жюль-верновский Бомбарнак. – Часто говорят о той необычайной быстроте, с какой американцы проложили железнодорожный путь через равнины Дальнего Запада. Но да будет известно, что русские в этом отношении им ничуть не уступают, если даже не превосходят, как быстротой строительства, так и смелостью индустриальных замыслов». В воссоздании местного колорита Кавказа и Средней Азии писатель строго придерживался известных ему данных. Научно-фантастическим же роман стал потому, что локомотив мечты увлек Жюля Верна значительно дальше Самарканда – того пункта, до которого было доведено строительство магистрали. В книге она продлена до Пекина.

И чтобы журналисту (равно как и читателю) не стало скучно во время столь длительного путешествия от берегов Каспия до столицы Поднебесной империи, автор ввел прямо-таки детективную интригу, связанную с охотой двух враждующих банд за вагоном, где везут императорскую казну. Интрига эта усложняется еще трогательной историей молодого румына Кинко, который, не имея достаточно денег на проезд, сам себя отправил багажом в ящике к возлюбленной; ему-то отводится в романе роль спасителя пассажиров и императорских сокровищ. Ряд пассажиров, попадающих в поле зрения Клодиуса Бомбарнака, писатель обрисовывает с немалой долей гротеска. Особенно достается флегматичному и надменному английскому джентльмену сэру Фрэнсису Травельяну, не удостоившему своих спутников ни словом за все время, проведенное в пути. Юмористически описан вечно опаздывающий немецкий барон с нескончаемой фамилией Вейсшнитцердёрфер, вознамерившийся проделать кругосветное путешествие за тридцать девять дней. Резко отрицательное отношение автора к меркантилизации человеческих отношений проявляется в сцене свадьбы-сделки, в которую вступают американский торговый агент Фульк Эфринель и маклерша из Лондона Горация Блуэтт. Он делает свой бизнес на продаже искусственных зубов, она – на поставке волос для париков; фальшью, чем-то ненастоящим разит не только от их занятий, но и от них самих, лишенных нормальных человеческих эмоций и с упоением подсчитывающих лишь причитающиеся им проценты прибыли. Определенной дозой авторской иронии окрашен и в общем симпатичный образ рассказчика – «ловца сенсаций», не раз попадающего в погоне за ними впросак… Но из окна Трансазиатского поезда, куда поместил писатель своего героя, наблюдательный и начитанный Клодиус Бомбарнак сумел за время вояжа разглядеть многое, и, водя его бойким пером, Жюль Верн помог соотечественникам расширить свои представления о России.

Русский поэт Серебряного века Владислав Ходасевич однажды заметил: «Как ни примечателен писатель, как ни значительны его книги, на какие высоты ни взбирайся он в своих писаниях, – если ни разу в жизни он не пошутил, не написал ничего смешного или веселого, не блеснул эпиграммой или пародией, – каюсь, такого писателя в глубине души я всегда подозреваю в затаенной бездарности, на меня от такого пророка или мудреца разит величавой тупостью»[65].

Жюль Верн как раз представляет собой пример иного рода – многие его страницы окрашены улыбкой, лукавством, он легко переходит от серьезных проблем к шутке, не раз прибегает к гротеску, пародии; порою ироничная манера письма сменяется острой сатирой. Внук и биограф писателя вообще считает чувство юмора «одной из основных черт характера Жюля Верна»[66]. Черта эта, естественно, проступает и в его книгах, подтверждением чему служат фарсовый «Опыт доктора Окса», наделенная пародийными чертами «Школа Робинзонов» и «Клодиус Бомбарнак», где использованы приемы водевиля. Но из окна Трансазиатского поезда, куда поместил писатель своего героя, наблюдательный и начитанный Клодиус Бомбарнак сумел за время вояжа разглядеть многое, и, водя его бойким пером, Жюль Верн помог соотечественникам расширить свои представления о России.

Вскоре после смерти Жюля Верна петербургский журнал «Природа и люди» (в качестве приложения к которому П.П. Сойкин выпустил в 1906–1907 годах собрание сочинений писателя в 88 книгах) объявил сбор средств на сооружение памятника ему. Читатели охотно откликнулись, и поступившие деньги были переведены в Амьен в фонд строительства монумента. Так что русские поклонники внесли свою лепту в увековечение памяти того, кто был однажды назван «самым ученым из беллетристов и лучшим беллетристом из ученых».

Человечная романтика детектива

«К сожалению, многие вообще не представляют себе, что может быть хороший детектив; для них это так же бессмысленно, как хороший черт. По-видимому, они считают, что написать о преступлении – так же дурно, как и его совершить. Этих нервных людей, в сущности, можно понять – действительно, в детективах не меньше крови, чем в шекспировских драмах. Однако на самом деле между хорошим и плохим детективом такая же разница, как между хорошим и плохим эпосом. Детектив не только совершенно законный жанр – он играет немалую роль в сохранении нормальной жизни общества… Да, романтика детектива человечна. Она основана на том, что добродетель – самый отважный и тайный из заговоров. Она напоминает нам, что бесшумные и незаметные люди, защищающие нас, – просто удачливые странствующие рыцари», – так писал Гилберт Кит Честертон в эссе «В защиту детективной литературы», включенном в его книгу «Защитник» (1901). На целых десять лет позже из нее вышел в свет первый из прославивших английского писателя сборников рассказов об отце Брауне – этом Шерлоке Холмсе в сутане католического священника. Любопытно, что Честертон стал сначала защитником и только потом – выдающимся творцом детектива. Но показательно, что уже на заре нашего столетия детектив нуждался в защите, – всего через шестьдесят лет после опубликования первого произведения в этом жанре, каковым по праву принято считать «Убийства на улице Морг» – гениальную новеллу Эдгара По, в которую, по броскому выражению А.И. Куприна, как в футляр, умещается Конан Дойл с Шерлоком Холмсом.

За полтора века, прошедшие со времени появления «логических рассказов» Эдгара По, детективная литература превратилась в излюбленное чтение многих миллионов людей, печатание ее – едва ли не самая доходная отрасль издательского дела. Однако и сегодня, как прежде, она нуждается в защите. Виною то обстоятельство, что на ниве детектива ремесленников подвизается гораздо больше, чем подлинных художников. Но точно так ведь дело обстоит, скажем, и в поэзии. Недаром Осип Мандельштам констатировал в одной из статей: «Большинство стихов и теперь просто плохи, как были плохи всегда большинство стихов. Плохие стихи имеют свою преемственность, если хотите, они совершенствуются, поспешая за хорошими, своеобразно перерабатывая и искажая их. Теперь пишут плохо по-новому – вот и вся разница!»

Плохие детективы тоже имеют свою преемственность, они тоже в огромном, все нарастающем количестве поспешают за хорошими, нещадно эксплуатируя их открытия. В итоге происходит девальвация жанра, подрывается его репутация. Как саркастически писал канадец Стивен Ликок (не раз остроумно пародировавший книги о «дефективных детективах»): «Только две темы привлекают в наши дни широкого читателя: убийство и секс. Что же касается людей образованных, то для них эти две темы сливаются в одну – убийство на почве секса…» Львиная доля отвечающего таким запросам дешевого (в прямом и переносном смысле) западного чтива с леденящими душу заглавиями на крикливых обложках, круто замешанного на сексе, насилии и жестокости, справедливости ради должна быть отнесена к разряду внелитературных явлений. Но, как и в поэзии, как во всех других областях литературы, у детектива есть свои классики и свои добротные мастера.

К числу классиков детектива, бесспорно, принадлежат Агата Кристи (1891–1976) и Жорж Сименон (1903–1989). Право на это звание они заслужили не продолжительностью творческого пути и поразительной плодовитостью, а художественными достижениями в избранном жанре.

Агата Кристи начала свою литературную деятельность – как когда-то Фенимор Купер – на пари (с той лишь разницей, что американский писатель поспорил с женой, а Агата Кристи – со старшей сестрой). Но вот что занятно – их дебюты разделяют ровно сто лет: первый роман Купера «Предосторожность» был издан в 1820-м, а первый роман Агаты Кристи – в 1920 году. Назывался он «Таинственная история в Стайлсе». Именно так – «таинственная история» – может быть, собственно говоря, охарактеризован любой роман, рассказ или пьеса английской «королевы детектива».

Не составляет в этом отношении исключения и роман «После похорон» (1953). В основе его сюжета – «таинственная история», связанная с убийством Коры Ланскене, совершенным на другой день после погребения ее внезапно скончавшегося богатого брата. Смерть Отчарда Эбернети, как выясняется, была на руку всем его родственникам, ибо каждому из них полученная доля наследства пришлась как нельзя более кстати. Но вот кому и зачем понадобилось столь жестоким способом убрать Кору Ланскене?

Перед нами типичный образец романа-загадки. Считавший детектив «особым срезом реальной жизни», Бертольт Брехт подчеркивал: «Тот факт, что характерное отличие детективного романа состоит в вариациях более или менее постоянных элементов, придает всему жанру даже некий эстетический уровень». И виртуозность литературной техники Агаты Кристи тем заметнее, что почти все ее произведения созданы по одной и той же классической формуле. Трудность заключается в том, что структура подавляющего большинства детективных сюжетов по сути своей предельно проста и распадается на три основных компонента: завязка (убийство или иное тяжкое преступление) – расследование – изобличение преступника. Необходимо большое искусство, чтобы, лавируя в пределах этой довольно жестокой схемы, не впасть в схематизм. Да и перечень главных ролей, без которых не может обойтись детектив, тоже в общем-то известен: жертва, преступник, сыщик – этот роковой треугольник вписывается в круг других действующих лиц. Испробованы уже, казалось бы, все возможные и невозможные варианты, включая такие, когда жертва и преступник – один и тот же человек (как в «Чисто английском убийстве» Сирила Хэйра) или когда убийцей оказывается рассказчик (как в «Убийстве Роджера Экройда» Агаты Кристи). Ее изобретательность заслуживает тем большего восхищения, что свою задачу писательница видит не только в том, чтобы построить как следует закрученную интригу, но и время от времени умело мистифицировать читателя, наводя его на ложный след. При этом свято соблюдается одно из золотых правил детектива: сыщик не может располагать большей информацией, чем читатель, – просто он внимательнее к фактам и у него лучше получается складывать в цельную картину «разрозненные куски мозаики».

Развязка детективного романа чем-то сродни басенной морали, и столь же незыблемо место, отведенное ей в композиции произведения: автор не может позволить себе роскошь, скажем, вынести «ключи тайн» в пролог. Точно так же не сомневайтесь, что если где-нибудь уже посередине романа все – ну абсолютно все – улики свидетельствуют против какого-нибудь персонажа, лучшего подтверждения невиновности ему не надо: в противном случае лишены были бы права на существование последующие главы. Эта уловка сродни тем, к которым нередко прибегают иллюзионисты, любезно предлагая в ходе выступления раскрыть секрет фокуса, после чего он кажется уже совершенно непостижимым. Впрочем, игра с читателем может принимать разные – порой весьма изощренные – формы, а потому ему надо быть постоянно начеку. «Если бы вы писали детективный рассказ, вы бы сделали искомым злодеем не того, кого никто из героев не подозревает, а того, кого с самого начала подозревают все, и тем самым провели бы опытного читателя, привыкшего к тому, что ларчик открывается непросто», – говорит критик писателю в рассказе Владимира Набокова «Пассажир» (1927).

Иногда детектив уподобляют головоломке, ребусу, кроссворду. Однако если все содержание романа, повести, рассказа или пьесы составляет голый «кроссворд» сюжета, пусть самого увлекательного, такое сочинение бессодержательно с точки зрения искусства. Оно не удовлетворяет критерию художественности, а это тот самый «аршин», на который меряется всякое произведение литературы. Мастерски сконструированный динамичный, запутанный, будоражащий кровь сюжет – обязательное условие для любого настоящего детектива. Но в художественной прозе сюжет обязательно несет нагрузку – идейную, нравственную, познавательную. И детективный сюжет способен нести ее не хуже других.

Существует немало детективных романов, которые без особых натяжек могут быть вместе с тем названы психологическими, социальными, бытовыми; в них затрагиваются важные философско-этические вопросы.

Нелегко, конечно, соблюсти необходимые пропорции, втиснуть творчески осмысленный «кусок жизни» в прокрустово ложе детективного сюжета. А если кому-нибудь удается успешно совместить условности детектива с безусловностью требований «серьезной» литературы, то она просто-напросто присваивает себе такую книгу, продолжая по-прежнему свысока относиться к этому жанру как к «бедному родственнику». Или смотрит снисходительно, как на «шалость», когда в жанре детектива выступают столь маститые писатели, как Грэм Грин, Чарлз Перси Сноу, Фридрих Дюрренматт. Видному швейцарскому драматургу, автору пьес «Визит старой дамы» и «Физики», принадлежат также детективные романы «Судья и его палач», «Обещание». «За детективные романы я взялся, чтобы прокормить семью, и после первого же гонорара хотел покончить со своим следователем-комиссаром, – признается Ф. Дюрренматт. – Это к тому, что детектив для меня – ремесло. А что касается самой детективной литературы, то роль ее, конечно, ответственна в деле воспитания человека в духе добра и формирования морали. В мире создана большая литература этого жанра известными писателями. Воспитательный потенциал таких книг весьма велик. Американские писатели, в частности Р. Чандлер, в ряде подобных книг подвергают ощутимой критике социальное устройство своего общества. Читатель узнает из них о коррупции и подобных явлениях. Таким образом, значение детективного романа довольно широко».

Грэм Грин иначе мотивирует свое обращение к жанру детектива. Секрет успеха, считает он, заключается в следующем: «Если вам удастся сначала возбудить интерес публики, то вы можете заставить ее пережить какие угодно ужасы, страдания, осознать правду. Это в полной мере относится не только к фильму, но и к роману». Вот почему создатель «Силы и славы» столь часто использует «арсенал» детектива, не отступая, однако, от строгих критериев подлинного искусства.

Детективные романы Грэм Грин назвал однажды современными сказками. Такое определение перекликается с мнением Г.К. Честертона: «Вы замечали, надеюсь, что герой и сыщик ходят по Лондону свободно, как сказочный принц в царстве фей: омнибус сверкает перед ним чистыми красками волшебной колесницы, городские огни светятся, как бесчисленные глаза гномов, – ведь они хранят тайну, быть может, зловещую, которую писатель знает, а читатель нет… Не могла не появиться народная литература о романтике современного города; и возникли популярные детективы, такие же грубые и освежающие, как баллады о Робин Гуде». А вот суждение Дороти Сэйерс (1893–1957), которую можно назвать соперницей Агаты Кристи в притязаниях на трон королевы «интеллектуального детектива»: «Если раньше народное сознание окружало уважением образы искателя приключений и странствующего рыцаря, то теперь его кумирами стали такие защитники и спасители, как доктор, ученый и полицейский. Теперь уже никто не мечтает выследить дракона, но зато можно выслеживать преступника, вооруженный эскорт экспедиций утратил свою необходимость, но необходим ученый-химик, чтобы вывести на чистую воду негодяя-отравителя, и потому не случайно, что детектив-расследователь оказывается вполне на своем месте как защитник слабых и обиженных, народный герой новейшего образца, истинный наследник Роланда и Ланселота».

Итак, детективы – «современные сказки», но вместе с тем и «особый срез реальной жизни». Таковы лучшие романы Агаты Кристи, и доблестным странствующим рыцарем, «наследником Роланда и Ланселота» (а быть может, и Дон Кихота, поскольку этот образ не лишен и комических черт) предстает в них Эркюль Пуаро. Эксцентричный бельгиец, яйцевидная голова которого украшена роскошными усами, составляющими предмет особой гордости и забот хозяина, – гений сыска, наделенный сверхъестественной интуицией, настоящий интеллектуальный Геркулес (не забудем, что он и назван в честь античного героя, ибо его имя Эркюль (Hercule) означает Геркулес). Он отнюдь не бесстрастный разгадыватель кроссвордов. «Именно люди всегда интересуют меня больше всего остального», – говорит Пуаро в романе «После похорон», а в другой раз добавляет: «Я не то что полиция. Я имею возможность умолчать о том, что узнал. Но я должен знать правду. А так как в этом деле важны не столько вещественные доказательства, сколько люди, то я занимаюсь именно ими». Эркюль Пуаро не только внимательный наблюдатель, но и тонкий психолог. Он умеет выведать не только то, что запечатлелось у его собеседников в памяти, но и то, что отложилось у них в подсознании. Умеет внимательно слушать, сопоставляя и анализируя все услышанное, ибо уверен: «…в конечном итоге люди выдают себя, говорят ли они правду или лгут, все равно…» Главное для него (как и для почтенной мисс Марпл, «исполняющей обязанности» Пуаро в другом цикле романов Агаты Кристи) – поиски правды. «Таинственные истории» английской писательницы потому и походят на современные сказки, что, как ни были бы страшны и загадочны описанные в них преступления, правда все равно выступает на свет и добро неизменно торжествует над злом.

Эркюль Пуаро, по существу, – добрый волшебник. Если же продолжить разговор о том, чей это литературный наследник, то нетрудно заметить, что он состоит в еще более близком, чем с рыцарями былых времен, родстве с Шерлоком Холмсом. При нем даже появляется время от времени капитан Гастингс, роль которого напоминает роль доктора Уотсона. Конан Дойлу удалось выковать своеобразный прочный эталон для авторов детективных романов и рассказов. Отношение к эталону, впрочем, двоякое: одни писатели воспринимают его почти безоговорочно и создают своих персонажей если не по образу, то по подобию всемирно известного обитателя дома 221-6 по Бейкер-стрит, – другие же, наоборот, пытаются как бы «отталкиваться» от этой классической фигуры, стараясь показать, что выведенный ими герой – отнюдь не «Шерлок Холмс», или прибегают к пародированию (что присутствует и у Агаты Кристи).

В одной из статей цикла «За кулисами полиции» Жорж Сименон описывает действительное происшествие: «24 января, в полдень, трое вооруженных грабителей ворвались в помещение банка Баруха, ранили одного из служащих и, угрожая остальным, скрылись с содержимым сейфа, которое составляло 135 тысяч франков». Писатель задается вопросом: «Что произошло бы дальше в детективном романе? На место происшествия прибывает грузный и таинственный комиссар Мегрэ с одной из многочисленных трубок в зубах, просит принести пива и бутербродов и в конце концов уходит, засунув руки в карманы пальто. Три дня, восемь дней мы ходим вслед за ним по бистро, квартирам, улицам, беспрерывно курим, пьем пиво, пока он не положит руку на плечо некоей личности и не вздохнет: „Попался, малыш“.

А вот другой вариант. Шерлок Холмс в сопровождении доктора Уотсона что-то там меряет, подбирает три пылинки, затем, запершись в квартире на Бейкер-стрит, несколько часов играет на скрипке, а в паузе объявляет: „По крайней мере один из грабителей, рост которого метр семьдесят три, а во рту два золотых зуба, жил в тринадцатом году между двадцать вторым и тринадцатым градусом северной широты. Второй разведен. У третьего болят ноги“».

Не без иронии по отношению к выведенному им самим персонажу Сименон живо обрисовал тут два различных типа сыщика: «гений», придерживающийся интуитивного метода (как Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро), и другой, ничем не похожий на сверхчеловека, верящий не столько в озарение, сколько в железную логику, в методичность предпринимаемых усилий, поиски улик и свидетельств (как Мегрэ). Жоржу Сименону была оказана высшая честь, какой только может удостоиться автор: еще при его жизни созданному им герою воздвигали памятник. Бронзовая фигура Мегрэ возвышается в Делфзейле – том месте, где возник первый роман о знаменитом комиссаре.

Этот простоватый с виду, но необычайно проницательный и полный сострадания к людям полицейский покорил все пять континентов, книги о нем переведены на множество языков. Заслуженный успех выпал и на долю «трудных» социально-психологических произведений писателя, которые не относятся к детективному циклу Мегрэ. В канун своего 70-летия Сименон принял решение не писать больше романов, оставив нереализованным замысел двухсот пятнадцатого по счету, которому уже было придумано название «Оскар». До самой смерти французский писатель хранил верность данному зароку, лишь наговаривал на магнитофон, книга за книгой, свои мемуары, объединенные общим заголовком «Я диктую», да изредка давал интервью.

Репортеры часто задавали Сименону вопрос, кто были его учителя в литературе, и, отвечая, он в первую очередь называл три имени: Гоголь, Достоевский, Чехов. С их творениями, а также с творениями Пушкина, Толстого, Горького он познакомился еще в юности. Русские классики внушили ему любовь к «маленькому» человеку, сочувствие к «униженным и оскорбленным», заставили задуматься над проблемой «преступления и наказания», научили заглядывать на «дно» людских душ.

«Читаю Сименона, в нем есть нечто, напоминающее мне Чехова», – проявив наблюдательность не хуже, чем у самого Мегрэ, заметил как-то Уильям Фолкнер. Причем сказал он это еще до появления в 1963 году сименоновского романа, само название которого – «Господин с собачкой» – прямо указывает на реминисценцию из Чехова. В своем романе Сименон отнюдь не пытался копировать сюжет «Дамы с собачкой». Ему удалось добиться большего – приблизиться к тональности чеховской прозы с ее отдающим горечью лиризмом. Его роман – тоже драма любви, но драма иная, чем у Гурова и Анны Сергеевны. Драма, вызванная трагическим непониманием между людьми. И драма одиночества. Подобно тому, как книга «Колокола Бисетра» написана им под сильнейшим впечатлением от толстовской «Смерти Ивана Ильича», так «Господин с собачкой» свидетельствует о плодотворном восприятии уроков Чехова, что проявилось во многих романах Сименона. Одна из опубликованных во Франции работ о его творчестве называется «От Жоржа Сима к Жоржу Сименону» – эволюция писателя там рассматривается по аналогии с движением от Антоши Чехонте к Антону Чехову. Сименон пояснил, что ему больше всего нравится в чеховских произведениях: «Меня восхищает у Чехова полное отсутствие искусственного блеска, нарочито подстроенного эффекта. Он пишет under Key, как говорят англичане, или, если можно так выразиться, в полутонах. Автор, спокойный и благожелательный, всегда держится как бы в тени, избегая яркого света, именно благодаря полнейшей простоте он добивается особой искренности». Именно к такой пронзительной простоте стремился в лучших своих книгах создатель образа Мегрэ.

Многие романы Сименона выглядят как своего рода внутренний монолог Мегрэ. Мы узнаем, как относится комиссар к своей жене, сослуживцам, что думает о порученном ему очередном деле. Если для многих других авторов детективов важны прежде всего мотивы преступления, то для Сименона – характер преступника. Мегрэ продвигается к раскрытию тайны через раскрытие характера людей, с которым сталкивает его служба в полиции. Он добросовестный санитар общества, но нередко совершает и то, что выходит за рамки его прямых обязанностей: врачует души своих «пациентов», чинит человеческие судьбы, как другие чинят стул.

Сименону – а вслед за ним и Мегрэ – всегда хочется выяснить, что толкает людей на преступление: «Когда я пишу, то всегда начинаю так, словно передо мной задача по геометрии, – даны: такой-то мужчина, такая-то женщина, такая-то среда. И вопрос: что именно могло бы довести их до крайности?» Как видим, писатель намеренно усложнял свою задачу, выходя за пределы привычной «евклидовой геометрии» детектива и дерзновенно вторгаясь в пространство углубленного психологизма, освоение которого считалось прерогативой «серьезной» литературы.

Отвечая на вопрос, что могло довести такого-то мужчину или такую-то женщину из такой-то среды до крайности, Сименон демонстрирует незаурядное знание человеческой натуры и умение анализировать внутренний мир личности. Он вспоминал: «У меня были прекрасные отношения с уголовной полицией в Париже, и комиссары часто рассказывали мне о разных случаях. Знаете ли вы, что когда после многочасового допроса преступник наконец признается, он испытывает не унижение, а, напротив, высвобождение?..» Представление о том, как материал, взятый из жизни, претворялся в художественную прозу, можно получить, сопоставив вышеприведенные слова с тем эпизодом из повести конца 30-х годов «Неизвестные в доме», где говорится об изобличенном убийце: «И если он заплакал, то потому, что почувствовал облегчение. Потому, что теперь он уже мог не быть наедине с самим собой, со всей этой грязной правдой, которую знал только он и которая приобретает иное качество, качество драмы, подлинной драмы, такой, какой представляют ее себе люди». Под пером Сименона часто грязная правда о преступлении приобретает качество подлинной драмы – в этом сильная сторона его произведений, выгодно выделяющихся на фоне «Ниагары» низкопробной детективной литературы, ежегодно обрушивающейся на головы читателей.

В повести «Неизвестные в доме» не действует комиссар Мегрэ. Но его функции отчасти переданы адвокату Лурса. В медицине есть метод, который называется шоковой терапией и который применяется лишь в крайнем случае. Таким шоком, способствовавшим его нравственному выздоровлению, стало для адвоката обнаружение у себя в доме трупа неизвестного мужчины. С тех пор, как от него ушла жена, Лурса запил, махнул рукой на собственную жизнь и разучился понимать чужую. Он совершенно не интересуется дочерью и ее друзьями, тем, как они проводят время. За восемнадцать лет его засосал омут одиночества – и, казалось, уже навсегда. Это тоскливое одиночество отравляло его существование, порождая в душе страх и стыд. И вот трагический случай заставляет адвоката стряхнуть с себя оцепенение; подозрение, павшее на невинного, побуждает его действовать, драться за правду. Лурса возвращается к людям и возвращается к жизни.

В русле сименоновской традиции психологического детектива развивалось и творчество Буало-Нарсежака. Так с начала 50-х годов решили подписывать свои романы два соавтора – Пьер Буало (1906–1988) и Тома Нарсежак (р. 1908, настоящая фамилия – Пьер Эро). Они не только практики, но и теоретики жанра. Еще в 1947 году Тома Нарсежак выпустил монографию «Эстетика полицейского романа», а спустя почти два десятилетия уже совместно с Пьером Буало им была написана книга «Полицейский роман». В 70-80-е годы соавторы меняют манеру письма, повышая в своих произведениях психологическую напряженность действия и отходя от твердых канонов детектива.

Но роман «Инженер слишком любил цифры» (1958) относится еще к тому периоду, когда они этих канонов строго придерживались. Здесь выведен достойный собрат Мегрэ – комиссар Марей, превосходно знающий свое ремесло, которое состоит, в частности, в том, чтобы «рассмотреть все возможные гипотезы, даже самые нелепые». Он не только крепкий профессионал, но и обладает всеми привлекательными человеческими качествами – такими, как кристальная честность, упорство в достижении цели, высокое чувство личной ответственности. Все это позволяет ему в конце концов установить, кем же был неуловимый убийца, не оставивший на месте двух преступлений никаких следов, кроме гильз калибра 6.35. Однако, докопавшись до истины, комиссар Марей, испытывая профессиональное удовлетворение, вовсе не испытывает радости. И на то есть свои причины…

Фамилия одного из авторов романа «Инженер слишком любил цифры» заставляет вспомнить поэта и законодателя литературной моды эпохи классицизма Никола Буало, который наставлял в стихотворном трактате «Поэтическое искусство»:

Всегда наш ум сильней бывает поражен,

Когда, интригою искусно спутан, он,

Вдруг истину открыв, увидит в изумленье

Людей и действие в нежданном освещенье.

(Перевод С. Нестеровой и Г. Пиралова)

«В нежданном освещенье» предстают перед нами некоторые персонажи в финале не только романа Буало-Нарсежака, но и повести американца Рекса Стаута (1886–1975) «Сочиняйте сами». Редко кому из писателей удается пополнить запоминающимися образами галерею знаменитых сыщиков и поставить своего героя в один ряд с Огюстом Дюпеном, Шерлоком Холмсом, отцом Брауном, Эркюлем Пуаро, комиссаром Мегрэ. Рексу Стауту это удалось: его флегматичный толстяк Ниро Вульф, которому посвящено свыше сорока романов, завоевал читательские симпатии. Он интеллектуал, библиофил и гурман; если Пуаро выращивает тыквы, то Ниро Вульф предпочитает разводить экзотические орхидеи. Вообще это персонаж в известной мере гротескный, но лучше гротескный, чем безликий. А уж безликим Ниро Вульфа никак не назовешь. Как Дон Кихот неотделим от Санчо Пайсы, Шерлок Холмс от доктора Уотсона, так и Ниро Вульф неотделим от летописца своих подвигов и верного помощника Арчи Гудвина. Арчи – отнюдь не простак, он, что называется, малый не промах, к тому же наделен чувством юмора. Поскольку повествование ведется от его лица, он может и читателя подзадорить, прямо обращаясь к нему: «Вы, вероятно, уже поняли, в чем дело, а если нет, то поймете минуты через три, подумав, конечно. Разумеется, вы можете решить, что я кретин, но вам-то все подается на блюдечке. У меня же на уме эти две недели была масса всяких вещей, включая три убийства…» А то и по-другому поиграть с озадаченным читателем в кошки-мышки: «Однако, даже если вам и известна теперь личность Икса, я все равно продолжу рассказ, так как вам интересно будет знать, как же Вульф разоблачил его… или ее».

Обычно Ниро Вульф не выходит из своего уютного дома, оставляя всю суету (нередко сопряженную с изрядным риском) на долю Арчи Гудвина. Но при расследовании необычного дела, с которым обратилась к нему Объединенная комиссия по вопросам плагиата, они побили рекорд по нарушению собственных правил, и Ниро Вульф даже сам соблаговолил явиться на заседание комиссии. Во всяком детективе, обладающем хотя бы скромными литературными достоинствами, основные приключения выпадают на долю человеческой мысли, и к каждому из них эпиграфом могут служить слова Эдгара По: «Едва ли разуму человека дано загадать такую загадку, какую разум другого его собрата, направленный должным образом, не смог бы раскрыть». Ниро Вульф с блеском подтверждает эту истину.

Подтверждает ее и Вирджил Тиббс в романе Джона Болла «Душной ночью в Каролине» (1965). Волею обстоятельств ему, следователю полицейского управления из Калифорнии, приходится заняться делом об убийстве дирижера Энрико Мантоли, совершенном совсем в другом штате. Дома, в Пасадене, Тиббс привык к уважительному к себе отношению, так как у него отличный послужной список и никому не мешает, что он негр. Но здесь, на юге Америки, ему приходится столкнуться с расовыми предрассудками, прочно укоренившимися в сознании людей. Тиббс знает, что идет по лезвию ножа, на каждом шагу встречаясь с враждебностью и тупостью. И все же он одерживает победу – находит убийцу. Однако его жажда справедливости удовлетворена лишь наполовину: отношение к цветным в косном Уэллсе остается прежним, а высшая похвала, которой Тибс там удостоился, звучала так: «Самый толковый черный, которого я когда-нибудь видел… Ему бы надо родиться белым». Книга Джона Болла заслуженно была признана на родине Эдгара По лучшим детективным романом года.

В плохом детективе убивают не только жертву – убивают и время читателя, так что он тоже становится своего рода жертвой. В хорошо написанном детективе хитроумный сюжет не является самоцелью. Расследование преступления служит в нем гуманным целям, и судить о таком произведении надлежит по всей строгости законов искусства. Как раз с теми криминальными романами и повестями, из которых читатель выносит для себя нечто большее, нежели только разгадку заданной ему головоломки, знакомит очередной выпуск серии «Мастера детектива».

Том и Гек не состарятся никогда

Посетив городок Ганнибал, где прошли детские годы Марка Твена (1845–1910), И. Ильф и Е. Петров описали в своей книге «Одноэтажная Америка» увиденный ими там «один из самых редких памятников в мире – памятник литературным героям. Чугунные Том Сойер и Гек Финн отправляются куда-то по своим веселым делишкам».

Действительно, подобные памятники – редкость, ибо чести подняться на пьедестал и быть увековеченными в чугуне или бронзе удостаиваются лишь те литературные герои, что вошли в сознание многих поколений наряду с реально существовавшими историческими лицами. Это персонажи книг, которые нельзя не прочитать. Книг, каких за всю историю человечества было написано не так уж и много, но они оказали воздействие на миллионы людей. Мы формируем свои библиотеки, а книги формируют нас. Не прочитав народных сказок, «Илиады» Гомера, «Божественной комедии» Данте, «Гамлета» Шекспира, «Дон Кихота» Сервантеса, «Фауста» Гете, «Трех мушкетеров» Дюма, «Евгения Онегина» Пушкина, «Войны и мира» Л. Толстого, «Братьев Карамазовых» Достоевского, «Мастера и Маргариты» Булгакова, мы были бы иными.

И прав был выдающийся английский писатель Грэм Грин, утверждавший, что особо значение имеют книги, прочитанные в детстве, – только они могут оказать влияние на судьбу. Позже человек может восхищаться книгой, получать от нее удовольствие, даже менять благодаря ей некоторые свои взгляды, расширять знания, но главное закладывается в детстве.

Поэтому особенно важно, какие литературные герои становятся друзьями детства человека. Том Сойер и Гекльберри Финн непременно должны попасть в этот круг. Ведь иметь таких друзей просто замечательно. Во-первых, с ними никогда не соскучишься. Во-вторых, можно узнать много поучительного.

Почти в каждой работе о Марке Твене приводится высказывание Эрнеста Хемингуэя: «Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, которая называется „Гекльберри Финн“». Уильям Фолкнер тоже считал Твена первым «подлинно американским писателем», а себя – наследником, продолжателем его дела.

Если два лауреата Нобелевской премии сходятся в столь высокой оценке, то нельзя не признать автора «Тома Сойера» и «Гекльберри Финна» классиком, хотя такое признание пришло к нему далеко не сразу. Его книги нередко подвергались суровой критике, в некоторых американских городах их изымали из библиотек, усматривая в них «вредность» для юных умов. Недаром сам Марк Твен в письме Джоэлу Чандлеру Харрису, прославившемуся «Сказками дядюшки Римуса», сетовал на то, что его «Гека» так несправедливо обливают грязью.

Теперь это можно воспринять лишь как курьез, но с той прижизненной критикой на родине писателя перекликаются иные рецензии «неистовых ревнителей» пролетарской идеологии, которые появлялись в советской прессе 30-х годов. Вот два заголовка той поры: «С Томом Сойером пионеру не по пути» (журнал «Книга и пролетарская революция», 1932, № 2–3); «Приключения маленького люмпена» (о «Гекльберри Финне» – журнал «Детская и юношеская литература», 1934, № 7).

Но время все расставило по своим местам, по своим полкам. И Марк Твен, став общепризнанным и повсеместно читаемым классиком, опроверг собственное ироническое определение: «Классической называется книга, которую все хвалят и никто не читает». «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» – классические книги, которые читаются в XXI столетии с таким же неослабевающим интересом, с каким они читались в XIX и XX веках.

«Я убежден в том, что будущему историку Америки Ваши книги будут так же необходимы, как необходимы политические памфлеты Вольтера – историку Франции», – утверждал в своем послании Марку Твену в 1907 году Бернард Шоу, позже признавшийся в одной из своих статей, что американский писатель напоминает ему Диккенса «сочетанием общественного пафоса и неотразимой литературной силы с врожденной неспособностью хвастаться и лгать и врожденной ненавистью к грязи и жестокости».

Столь привлекательные качества проявились и в других произведениях Марка Твена, тоже ставших классическими. Среди них прежде всего должны быть названы «Принц и нищий» (1882), «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (1889) и «Личные воспоминания о Жанне д’Арк» (1896). Повесть «Принц и нищий» писалась между «Приключениями Тома Сойера» и «Приключениями Гекльберри Финна», и кое-что перекликается в атмосфере этих книг. Заставив принца и нищего поменяться местами в условиях Англии середины XVI столетия, Марк Твен сталкивает в своей притче чистоту и интуитивную «мудрость» ребенка, в какой бы среде он ни родился, с социальной несправедливостью феодального уклада и уродствами «взрослой» жизни. Это позволяет извлечь немаловажные нравственные уроки, так же как в пародийной повести «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», где сатирический эффект достигается тем, что предприимчивый американец, типичный продукт буржуазной цивилизации XIX века, фантастическим образом переносится в эпоху рыцарей Круглого стола.

Создатель этих книг стал Марком Твеном, когда ему было уже под тридцать. Так он стал подписывать свои юморески и рассказы, а первой известность принесла ему «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» (1865). До того его звали Сэмюэл Ленгхори Клеменс (таково подлинное имя писателя). Родился он 30 ноября 1835 года в деревушке Флорида штата Миссури. В этой деревушке, как вспоминал Марк Твен с присущим ему юмором, было всего сто жителей, – своим появлением на свет он увеличил ее население ровно на один процент.

В 1839 году семейство Клеменсов перебирается в Ганнибал на Миссисипи, который будет описан потом как «убогий городишко Санкт-Петербург» в повести о Томе и Геке. Отец Сэма Клеменса не отличался удачливостью в своих делах, не сумел сколотить приличного состояния и рано умер. Мальчику пришлось оставить школу. Недостаток образования он восполнил огромным количеством прочитанных книг, с жадностью набрасываясь то на «Путешествия Гулливера», то на «Дон Кихота», а остальное довершили житейские «университеты».

Прежде чем стать писателем, Сэмюэл Клеменс сменил немало профессий: он был типографским наборщиком, старателем на золотых приисках, репортером, поступил – о чем мечтал еще мальчишкой – «щенком» (то есть учеником) к опытнейшему лоцману мистеру Биксби и водил пароходы по Миссисипи. Для этого, как поучал его строгий наставник, «надо всю реку вызубрить наизусть», поскольку у нее сложный извилистый фарватер, много милей и перекатов. Чтобы благополучно преодолеть коварные места, необходимо было постоянно измерять лотом глубину. «Mark Twain» («мерка два»), то есть «две морские сажени», означала глубину, достаточную для прохождения судна. И в память о славных временах на Миссисипи Сэмюэл Клеменс взял себе такой символический псевдоним, полностью оправдав оный: его писательский корабль, счастливо миновав все подстерегающие опасности, гордо вышел в море большой литературы.

«Начала, заложенные в детстве человека, похожи на вырезанные на коре молодого дерева буквы, растущие вместе с ним, составляющие неотъемлемую часть его», – утверждал Виктор Гюго. И впечатления отнюдь не беспечального, но все же полного радостных мгновений детства очень много дали Марку Твену. Именно они легли в основу «Приключений Тома Сойера» (1876), о чем автор прямо говорит в своем предисловии. Образ Тома Сойера автобиографичен, но вместе с тем является «сложной архитектурной конструкцией», ибо вобрал в себя черты других мальчишек, с которыми дружил в Ганнибале маленький Сэм Клеменс. Были свои прототипы у тети Полли и Сида (мать и младший брат будущего писателя – Генри), у прелестной Бекки Тэчер (в действительности ее звали Лаура Хокинс, и с этой девочкой Сэм Клеменс заблудился однажды в пещерном лабиринте).

Что касается «вольной птицы» Гекльберри Финна, которому страшно завидовали все дети из добропорядочных семей, потому что «ему не надо было ходить ни в школу, ни в церковь, он никого не должен был слушаться, <…> ему не надо было ни мыться, ни надевать чистое платье», то у него тоже был прообраз. Это, как вспоминал Марк Твен, «точный портрет Тома Блэнкеншипа», ходившего в лохмотьях и обитавшего в жалкой лачуге, но наслаждавшегося полной свободой и обладавшего золотым сердцем.

«Приключения Тома Сойера» – настоящий гимн отрочеству. Радужный мир детства воссоздан здесь несколько идиллически и с изрядной долей юмора. Этот светлый мир, полный игр и забав, романтических фантазий и всевозможных происшествий, гораздо ярче серого и однообразного мира взрослых, погруженных в повседневные заботы и упорно пытающихся навязать подросткам свои нормы поведения. Уклониться от этого можно лишь с помощью такой невероятной изобретательности, как у обаятельного непоседы Тома Сойера, вынужденного порой прикидываться паинькой и демонстрировать хорошие манеры. Или ценой отщепенства, как в случае Гекльберри Финна, не желающего поступиться своей свободой ни за какие блага «цивилизованной жизни». Оба сорванца великолепно дополняют друг друга и сразу завоевывают читательские симпатии, тем более что они способны не только на бесконечные шалости, но, когда нужно, и на благородные «недетские» поступки.

Это со всей очевидностью показано в продолжении «Приключений Тома Сойера» – «Приключения Гекльберри Финна» (1885), где юные герои заняты спасением беглого негра Джима. Повествование ведется от лица Гека со всеми особенностями его разговорной речи, с использованием местных диалектизмов (что очень трудно передать в переводе). В этой книге господствует уже иная, не столь просветленная, как прежде, тональность. Плот, на котором плывут по могучей реке два изгоя – маленький оборвыш Гек Финн и сбежавший от собиравшейся его продать хозяйки невольник Джим, – оказывается на поверку островком человечности и сердечности посреди океана людской жестокости и черствости, жадности и лжи. На фоне ханжества и фальшивой морали, с проявлениями которой то и дело приходится сталкиваться беглецам, еще большую привлекательность приобретает простодушный Гек, у которого совесть «места занимает больше, чем все прочие внутренности», и эта совесть подсказывает ему, что лучше гореть в аду, чем выдать Джима.

Оставаясь превосходным бытописателем и великим юмористом, Марк Твен во второй книге о мальчишках с берегов Миссисипи гораздо больше внимания уделяет мрачным сторонам действительности, темным уголкам человеческой души. Все эти неприглядности бытия выступают тем отчетливее, чем показаны чистыми глазами подростка, чье сознание не замутнено, как у большинства взрослых, множеством условностей (зачастую противоестественных) и корыстными побуждениями.

Еще завершая «Приключения Тома Сойера», Марк Твен писал, что, возможно, позже займется историей изображенных в этой книге детей и посмотрит, какие вышли из них мужчины и женщины. «Вы думаете, Том угомонился после всех приключений, которые были с ними на реке, – ну, тех, когда мы освободили негра Джима и когда Тому прострелили ногу? Ничуть не бывало. Он еще больше разошелся – только и всего…» – так начинается повесть «Том Сойер за границей» (1894), где Том, Гек и Джим на воздушном шаре совершают путешествие в пустыню Сахару, посещают Египет, любуются пирамидами. Двумя годами позже выходит «Том Сойер – сыщик». Тут Гек излагает, как его другу удалось раскрыть запутанное дело, связанное с хищением бриллиантов и убийством (в основу сюжета положен подлинный уголовный процесс, состоявшийся в Швеции, но автор перенес события в Америку).

Читателям, конечно, приятно вновь встретиться с полюбившимися героями Марка Твена, но эти две повести не идут в сравнение с классической дилогией о приключениях Тома и Гека, значительно уступая ей по своим художественным достоинствам.

С оптимизмом «Приключений Тома Сойера», казалось бы, никак не вяжется план еще одного произведения, набросанный в записной книжке Твена полтора десятка лет спустя: «Гек приходит домой Бог знает откуда. Ему шестьдесят лет, спятил с ума. Воображает, что он все тот же мальчишечка, ищет в толпе Тома, Бекки, других. Из скитаний по свету возвращается шестидесятилетний Том, встречается с Геком. Вспоминают старое время. Оба разбиты, отчаялись, жизнь не удалась. Все, что они любили, все, что считали прекрасным, ничего этого уже нет. Умирают».

Подобный безрадостный финал странствия по реке жизни, придуманный для Тома и Гека, отражает изменение в мировосприятии писателя, которое становилось с годами все более пессимистичным. И окружающая действительность давала тому немало поводов.

Но сила подлинного искусства состоит в умении останавливать прекрасные мгновения. Том Сойер и Гек Финн не состарятся никогда. Благодаря Марку Твену эти шустрые мальчишки обрели бессмертие.

Роман жизни Оскара Уайльда

«Хотите знать, в чем заключается величайшая драма моей жизни? – спросил Оскар Уайльд в роковом для него 1895 году. – Она в том, что свой гений я вложил в мою жизнь, и только талант – в мои произведения». Но дело в том, что жизнь наравне с литературой воспринималась им как высший и труднейший вид искусства, выразить в котором себя в полной мере можно, лишь найдя соответствующую форму и стиль. Задачу художника да и каждого человека он видел в том, чтобы стать творцом своей жизни, и биография самого Уайльда поистине походит на роман, происшедший в действительности. Роман с интригующим сюжетом и ошеломляющей развязкой, которая бросает неожиданный отблеск на все казавшееся порой легкомысленным повествование, поднимая его до уровня высокой драмы.

Хронологические рамки романа – вторая половина XIX столетия. Место действия – преимущественно столица Англии, но временами оно переносится на европейский или североамериканский континент. Пролог развертывается в Дублине, где 16 октября 1854 года появился на свет Оскар Уайльд.

Хотя он творил на языке Шекспира и талант его развивался в русле английской культурной традиции, Уайльд всегда сохранял верность своим корням и оставался «очень ирландским ирландцем», как выразился его земляк и почти сверстник Бернард Шоу. Глубочайшую любовь к Ирландии привили ему в родительском доме. Его отец, сэр Уильям Уайльд, был личностью весьма примечательной в Дублине. Опытный хирург и превосходный окулист, он имел широкую врачебную практику, приносившую немалый доход, издавал фундаментальные труды – причем не только по медицине. С увлечением занимался он археологией и этнографией, описывал шедевры старинной ирландской архитектуры и искусства, собирал фольклор.

Патриотизм мужа в полной мере разделяла супруга Уильяма Уайльда, леди Франческа, выступавшая в печати со стихами и публицистическими статьями, которые подписывала красноречивым псевдонимом «Сперанца» (Надежда). Весна Народов, революционной волной прокатившаяся по Европе в 1848 году, побудила Сперанцу бросить клич молодежи с оружием в руках отвоевать свободу Ирландии. Английские власти начали судебное преследование редактора журнала, опубликовавшего этот мятежный призыв, а имя отважной «подстрекательницы» сразу стало известным на всю страну. Однако волнения были подавлены, и относительно обретения Ирландией независимости тогда на время вновь пришлось «оставить всякую надежду». Реминисценция из Данте тут представляется вполне уместной, поскольку Сперанца уверяла, будто создатель «Божественной комедии» – ее дальний предок, а ее девичья фамилия Элджи происходит непосредственно от Алигьери, претерпев столь разительные перемены в написании. Но если малоправдоподобно, что корни генеалогического древа Франчески Элджи уходят столь далеко, то не вызывает никаких сомнений ее близкое родство с другим писателем – прославившим себя романом «Мельмот Скиталец», – Чарлзом Робертом Мэтьюрином, которому она приходилась внучатой племянницей.

Страстная и поэтическая натура этой женщины проявилась и в том, как она нарекла своего младшего сына: Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс. Из столь пышной вереницы имен Уайльд пользовался впоследствии только первым.

Оскар и Фингал – герои знаменитых макферсоновских «Поэм Оссиана». Бесстрашный король Фингал – отец легендарного воина и «барда минувших времен» Оссиана, а «повелитель мечей» Оскар – его сын, то есть внук Фингала. Джеймс Макферсон предпринял свою грандиозную мистификацию во славу родной Шотландии, но при работе он пользовался преданиями и сагами, которые были сложены на территории «зеленого Эрина», как называли в старину Ирландию. Вот почему госпожа Уайльд выбрала из «Оссиана» своему сыну имена, напоминавшие о славе предков и как бы предрекавшие ему судьбу поэта.

Когда Оскару исполнилось одиннадцать лет, его отдали в ту же королевскую школу Портора, где учился его брат Уилли. Школа эта была основана в старом северо-ирландском городе Эннискиллен и пользовалась солидной репутацией.

Оскар открыл для себя там прелесть античного мира и упивался штудированием древнегреческих авторов. Так зародился тот культ «нового эллинизма», который будет позже исповедовать Уайльд и который виделся ему в гармонии личности, в торжестве преобразующего творческого духа над косной материей.

При окончании школы он получил высшее отличие за знания по классической филологии и право поступить стипендиатом в дублинский Тринити-колледж. За три года пребывания в колледже Оскар зарекомендовал себя одним из самых многообещающих студентов, постоянно выигрывал конкурсы на лучшее сочинение и был удостоен золотой медали за работу на заданную тему о фрагментах греческих комедиографов, что дало ему возможность продолжить образование в привилегированном Оксфордском университете.

Оксфорд открывает в его жизни новую главу. Он слушал лекции популярных профессоров Джона Рескина и Уолтера Патера (Пейтера), знатоков европейской живописи и зодчества, философии и поэзии, талантливых литераторов, чьи трактаты и публичные выступления никого не оставляли равнодушным, шокируя одних и вызывая безудержный восторг у других. Они далеко не во всем соглашались в своих оценках и теоретических воззрениях (так, Патер провозглашал художественным идеалом итальянский Ренессанс, тогда как Рескин предпочитал культуру средневековья и предшественников Рафаэля), но оба сходились в пылком романтическом протесте против пошлости капиталистической действительности, враждебной всему прекрасному. Эти два паладина Красоты в профессорских мантиях оказали большое воздействие на формирование вкусов и взглядов молодого Уайльда.

К оксфордскому периоду относятся его первые поэтические опыты. Он слагает стансы в память умершей на девятом году жизни сестры Изолы, пишет сонеты, навеянные путешествиями по Италии и Греции, которые предпринял во время каникул. Наиболее ранняя из его публикаций, появившаяся в 1875 году в дублинском студенческом журнале, – опять-таки дань увлечению античностью: это перевод хора дев-облаков из комедии Аристофана «Облака». Стихов у него вскоре набирается столько, что в 1881 году они выходят отдельным изданием. Уайльдовская поэзия той поры в значительной степени подражательна, в ней слышны отзвуки классиков и современников – Китса и Шелли, Суинберна и Данте Габриэля Россетти. Но наряду с этим проступают уже завораживающая сила воображения, изысканная декоративность и чеканность слога, способность к виртуозной стилизации, умение передавать тончайшие оттенки чувств, – все те качества, которые обусловили наивысшие триумфы его музы от «Сфинкса» (1884) до «Баллады Рэдингской тюрьмы».

«Я сделал свой выбор: я прожил свои стихи…» – писал Уайльд в лирическом «Цветке любви», и он действительно стремился внести в свою жизнь как можно больше поэзии, видя в ней, и вообще в искусстве, противоядие против отравленного жестоким практицизмом прозаического буржуазного уклада. В меру скромных средств, выделявшихся ему отцом, он начинает проявлять особую заботу о том, чтобы окружать себя красивыми вещами. Еще в его студенческом жилище, а потом и в лондонской квартире, снятой после окончания Оксфорда, появляются ковры, картины, занятные безделушки, книги в нарядных переплетах, изящный голубой фарфор. Он отпускает себе длинные волосы, тщательно следит за своей наружностью, экстравагантно одевается.

«Только поверхностные люди не судят по внешности», – считает Уайльд, и его внешний вид служит дерзким вызовом чопорному викторианскому обществу, в которое он вступал с решимостью бальзаковского Люсьена де Рюбампре. Он всегда придавал исключительное значение одежде, написал о ней несколько газетных статей (шутливо заявляя, что стать реформатором в этой области важнее, чем стать реформатором в религии) и – как уверяли его недоброжелатели – именно своей одеждой, а не стихами добился известности. Костюм, который помог начинающему поэту завоевать Лондон, выглядел следующим образом: короткая бархатная куртка, отороченная тесьмой, тончайшая шелковая рубашка с широким отложным воротником, мягкий зеленый галстук, штаны из атласной ткани до колен, черные чулки и лакированные туфли с пряжками. Дополнялся этот привлекавший всеобщее внимание наряд беретом, иногда – свободно ниспадавшим чайльдгарольдовским плащом, а также подсолнечником или лилией в руке.

В таком маскарадном облачении Уайльд отважно появлялся время от времени на людях, изрядно эпатируя великосветскую публику Однако он хотел не просто заставить говорить о себе, а помышлял о большем – о подлинной славе. Поэтому с кричащим одеянием вскоре настала пора распроститься, – на смену пришли безукоризненные сюртуки и фраки, и впредь он неизменно был «как dandy лондонский одет». Дело не ограничивалось внешним лоском – Уайльду присущ был тот внутренний дендизм байроновского толка, природу которого великолепно объяснил обожаемый им собрат по поэзии Шарль Бодлер: «Неразумно сводить дендизм к преувеличенному пристрастию к нарядам и внешней элегантности. Для истинного денди все эти материальные атрибуты – лишь символ аристократического превосходства его духа… Прежде всего это непреодолимое тяготение к оригинальности, доводящее человека до крайнего предела принятых условностей… Как бы ни назывались эти люди – щеголями, франтами, светскими львами или денди, – все они сходны по своей сути. Все причастны к протесту и бунту, все воплощают в себе наилучшую сторону человеческой гордости – очень редкую в наши дни потребность сражаться с пошлостью и искоренять ее… Дендизм появляется преимущественно в переходные эпохи, когда демократия еще не достигла подлинного могущества, а аристократия лишь отчасти утратила достоинство и почву под ногами…»[67].

Именно таков был дендизм Оскара Уайльда и такова была эпоха, в которую он жил и которую по имени правившей тогда в Англии королевы-долгожительницы зовут Викторианской. Ему было душно в атмосфере этой кризисной эпохи, он тяготился ее лицемерной моралью, проповедовавшей «семь смертных добродетелей», и презирал как снобизм терявшей свои господствующие позиции аристократии, так и фальшивые ценности все горделивее поднимавших голову буржуа. Антибуржуазный протест прорывался уже в его ранних стихах («Мильтону», «Theoretikos», «Taedium vitae», «Сад Эроса»). «В нем обнаруживается философ, скрытый под внешностью денди», как будет позже сказано в «Идеальном муже» о лорде Горинге. Но все же протест этот вылился тогда у Уайльда главным образом в форме эстетизма – так называлось возглавленное им движение, составной частью пропаганды которого и был вычурный костюм. В эстетизме, по сути, нашел свое воплощение идущий от Рескина и Патера наивный призыв поклоняться Красоте во всех ее проявлениях в противовес уродствам бездуховного бытия в век, пропитанный утилитаризмом. У Оскара Уайльда появились приверженцы, которые с огромным удовольствием слушали его велеречивые рассуждения на сей счет и пытались подражать ему. Юмористический журнал «Панч» начал помещать шаржи и эпиграммы на длинноволосого провозвестника эстетизма в коротких панталонах, который казался на редкость удачной мишенью для насмешек. Однако Уайльд рано понял «механизм славы» и потому нисколько не сетовал ни по поводу этих карикатур, ни по поводу того, что в лондонских театрах появились одна за другой несколько комических пьес, герои которых пародировали его манеру поведения. Особенно способствовала его популярности имевшая колоссальный успех оперетта «Терпение» (премьера состоялась в апреле 1881 года). Так, прежде чем завоевать сцену как драматург, Уайльд завоевал ее в качестве персонажа.

К тому времени он уже попробовал свои силы и в драматургии. Попытка эта не была особенно удачной, но для нас она весьма любопытна как одно из проявлений стойкого интереса Уайльда к России. Свидетельства этого интереса обнаруживаются и в его рассказе «Преступление лорда Артура Сэвила», и в сказке «Замечательная Ракета», и в его эссе, критических заметках, письмах, где встречаются уважительные отзывы о Толстом, Тургеневе и особенно о Достоевском. Он высоко ценил русскую литературу за ту пронзительную ноту сострадания к людям, что звучит в ней. В свою очередь, Оскар Уайльд оказал заметное влияние на многих русских поэтов начала XX века, так же как близкий ему по духу Обри Бердслей (1872–1898), который создал восхитительную графическую сюиту к «Саломее», – на русских художников той поры, в частности, входивших в круг «Мира искусства».

Уайльд не только одним из первых на Западе воздал должное достижениям великих русских романистов, но и внимательно следил за развитием революционного движения в России в 1880–1890 годы. На двадцатипятилетнего Уайльда сильное впечатление произвели доходившие до него сведения о рисовавшейся ему в самом романтическом свете деятельности людей, которые боролись в то время с русским самодержавием, – народовольцев. В итоге появилась на свет его первая пьеса «Вера, или Нигилисты». Незрелость этой мелодрамы очевидна, хотя некоторые места уже выдают уверенную руку будущего автора «Саломеи», а кое-какие удачные реплики перекочуют в позднейшие произведения, – к примеру, афоризм «Опытом люди называют свои ошибки» появится потом в «Портрете Дориана Грея» и в «Веере леди Уиндермир».

«Вера…» была закончена в 1880 году. Уайльд отпечатал несколько экземпляров пьесы за собственный счет, чтобы раздать друзьям и знакомым из театральною мира. Но в следующем году очередное покушение народовольцев на жизнь Александра II увенчалось успехом, и мысль о постановке драмы с цареубийством на английской сцене пришлось оставить, поскольку королевская фамилия состояла в родстве с домом Романовых.

Впервые «Вера, или Нигилисты» была поставлена в 1883 году в Нью-Йорке благодаря тому, что Уайльду удалось заинтересовать ею американскую актрису Мэри Прескотт. В адресованном ей письме молодой поэт и драматург так объяснял свой замысел: «Я старался выразить в пределах, допускаемых искусством, то титаническое стремление народов к свободе, которое в современной Европе грозит тронам и делает неустойчивыми правительства от Испании до России, от северных морей до южных. Но это пьеса не о политике, а о страсти. Она посвящена не политическим теориям, а просто мужчинам и женщинам; и нынешняя нигилистическая Россия со всем ужасом ее тирании и чудом ее мучеников – это огненный, жаркий фон, на котором живут и любят люди, явившиеся мне в воображении. С таким чувством эта пьеса писалась, и так ее надо играть…»[68].

Уайльд специально приезжал на премьеру, но «Вера…» успеха не имела, и ее быстро сняли с репертуара. То был уже второй его визит в Америку. Причиной первого приезда тоже была пьеса, но только не его собственная, а та самая оперетта «Терпение», где фигурировал похожий на него «идиллический поэт» и которую после благосклонного приема лондонскими зрителями решили поставить в Соединенных Штатах. Занятная сама по себе, оперетта немало теряла в восприятии бродвейской публики из-за того, что та понятия не имела об эстетизме и его молодом вожде. И вот предприимчивый импресарио решил пригласить Уайльда в Нью-Йорк в качестве живой рекламы.

Слово «паблисити» еще не имело той магической силы, которую приобрело оно в XX веке, но Оскар Уайльд уже тогда понимал, что «если неприятно, когда о тебе много говорят, то еще хуже, когда о тебе совсем не говорят». Начинающему литератору никак нельзя было пренебречь подвернувшимся шансом умножить свою известность. Он надеялся сделать в Америке рекламу не только оперетте, но и себе. Расчет этот полностью оправдался.

Американская глава занимает немаловажное место в биографии Уайльда. Он прибыл в Нью-Йорк 2 января 1882 года на борту лайнера «Аризона», сообщив при таможенном досмотре, но явно адресуясь к собравшимся газетчикам, что ему не о чем заявить в декларации, кроме своего гения. С таким «контрабандным товаром» озадаченному таможеннику сталкиваться еще не приходилось, и Уайльду дозволено было ступить на берег Нового Света. Это был для него действительно совершенно новый мир, но он превосходно в нем освоился. Уайльд открывал для себя Америку, Америка открывала его.

Настоящую сенсацию произвело появление лондонского «эстета» в театре на представлении «Терпения»: он пришел в ставших легендарными бархатном пиджаке и коротких штанах – и точно так был одет его «двойник» на сцене. Уайльду удалось заинтриговать американцев. С ним был заключен контракт на лекционное турне, и он провел целый год в Соединенных Штатах, выступив во многих городах. Хорошо поставленным голосом, мелодически построенными фразами Уайльд рассказывал о новом Ренессансе в английском искусстве XIX столетия, о полотнах Тернера, о стихах Китса и Суинберна, об идеях Рескина и Патера, о членах «Прерафаэлитского братства». Он призывал всех чаще замечать Красоту вокруг себя и больше внимания уделять эстетике повседневного быта, «ибо Искусство – не игрушка и не прихоть, но непременное условие человеческой жизни… Это наглядное воспитание морали. Научиться любить Природу легче всего посредством Искусства. Оно облагораживает любой полевой цветок. И мальчик, который видит, как прекрасна летящая птица, вырезанная из дерева или написанная на холсте, возможно, не швырнет традиционного камня в птицу живую. Нам необходима духовность в обыденной жизни…».

Он мог с легкостью иронизировать над всем, но в отношении к Искусству, в могущество которого свято верил, оставался предельно серьезен (что не помешало ему завершить преамбулу к «Дориану Грею» словами: «Всякое искусство совершенно бесполезно», – без этого Уайльд не был бы Уайльдом). Американцы с изумлением услышали от него: «Я полагаю, что искусство, создавая для всех народов одну общую духовную атмосферу, могло бы, – если уж не осенить весь мир серебряными крыльями мира, – то хоть сблизить людей настолько, чтобы они не резали друг друга из-за пустого каприза, из-за глупости какого-нибудь короля или министра, как это бывает в Европе».[69]

На столь глубокие суждения вряд ли был способен герой оперетты «Терпение». Оставаясь тонким ценителем Красоты, Оскар Уайльд быстро вырастал из коротких штанов эстетизма, но великодушно оставлял публике воспоминание о них. А вскоре после возвращения в Европу обрезал и длинные волосы, сделав себе прическу, как у римского императора Нерона, бюст которого понравился ему в Лувре.

Он мог выбрать себе прическу a la Нерон, мог заказать трость с набалдашником из слоновой кости и белую «рясу» для работы – копии тех, что были у Бальзака; мог заимствовать идеи Джона Рескина и подражать голосу Сары Бернар; его самолюбию льстило работать за столом, прежде принадлежавшим Томасу Карлейлю; он мог испытывать сильные литературные влияния, – но врожденный артистизм, безукоризненное чувство стиля и самобытность дарования позволяли ему в итоге оставаться оригинальным.

Эта оригинальность располагала к нему, а порою просто притягивала многих людей, в том числе весьма взыскательных. Он еще не создал ничего особенно значительного, но за океаном с ним благосклонно беседовали два величайших поэта Америки – Уолт Уитмен и Генри Лонгфелло. В свой первый приезд в Париж (в 1883 году) он свел знакомство с такими светилами французской литературы, как Виктор Гюго и Поль Верлен, Альфонс Доде и Эмиль Золя, а также с живописцами Эдгаром Дега и Камилем Писарро; позже круг его французских знакомств еще больше расширился, включив в себя Стефана Малларме и Марселя Пруста, Реми де Гурмона и Жана Мореаса, Пьера Луиса и Андре Жида.

Оскар Уайльд выступал во всех жанрах, кроме скучного. Но, судя по воспоминаниям современников, наиболее впечатляющ и великолепен он был в жанре разговорном, на который не скупился тратить свой талант. Его невероятное остроумие, фейерверки извергавшихся им парадоксов, неистощимая выдумка и умение очаровывать людей привели к тому, что он прослыл «Шехерезадой салонов» и старательно поддерживал эту репутацию. Блестки ума, без конца расточавшиеся им, требовали огромного напряжения, и далеко не все его не только отдельные отточенные фразы, но целые устные новеллы, притчи, стихотворения в прозе оказались потом занесенными на бумагу – им самим или друзьями. Достаточно было всего нескольких слушателей, чтобы в полную силу начинал бить фонтан его творческой энергии.

«Человек, который может овладеть разговором за лондонским обедом, может овладеть всем миром», – сказано в его пьесе «Женщина, не стоящая внимания». И Уайльд царил на всех званых обедах, на которых бывал (а количество приглашений стремительно нарастало по мере того, как он входил в моду). В совершенстве усвоив уроки светской «школы злословия» («В разговоре следует касаться всего, не сосредоточиваясь ни на чем»), он расточал вокруг тонкий яд иронии, сыпал бисером афоризмов, позволял себе роскошь быть восхитительно непоследовательным и противоречить самому себе, легко убеждал в уместности неуместного и во вздорности многих общепринятых мнений, ненароком воспарял от непринужденной застольной болтовни к эффектным философским максимам. Своенравно жонглируя словами и мыслями, он шел на светский раут с бутоньеркой в петлице, как избалованный вниманием зрителей актер выходит на сцену, зная, что к нему прикованы все взоры, но необходимо подбросить пару новых поленьев в костер всеобщего поклонения.

«Он всегда был поэтом искрометного творческого порыва, который ради сиюминутного эффекта готов был пожертвовать традицией и уроками старых мастеров, старательно выписанному портрету он противопоставил броскую зарисовку. Ничто так не вдохновляет таких художников, как непосредственное восприятие, сопричастность. Мольбертом Уайльда был банкетный стол, жанру застолья он обязан громкой славой блестящего и остроумнейшего собеседника своего времени; изысканные диалоги его пьес – не что иное, как имитация, а то и точное воспроизведение его в высшей степени находчивых и метких замечаний, – засвидетельствовал выдающийся ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс. – Единственное, во что Уайльд по-настоящему верит, так это в эффектную, острую реплику, благодаря которой он, собственно, и завоевал признание своих почитателей…»[70].

Его прозвали «королем жизни», «принцем Парадоксом». «Правда жизни открывается нам именно в форме парадоксов. Чтобы постигнуть Действительность, надо видеть, как она балансирует на канате. И только посмотрев все те акробатические штуки, какие проделывает Истина, мы можем правильно судить о ней», – заявлял автор «Портрета Дориана Грея». Надо сказать, что не он один использовал в английской литературе парадокс как средство постижения Истины и проверки истертых «прописных истин», – к этому средству охотно прибегали Б. Шоу и Г. К. Честертон, а в наше время – Грэм Грин.

Уайльд постоянно забавлялся сам и забавлял других тем, что заставлял банальность постоять на голове или пройти по туго натянутому канату своей дерзкой мысли. Или брал фразу, ставшую крылатой, и выворачивал ее, как перчатку, наизнанку. Все кругом твердят: «Браки совершаются на небесах». Он не преминет бросить: «Разводы совершаются на небесах». Американцы убеждены: «Время – деньги». Он даст свой вариант: «Время – потеря денег». Демонстрируя, как важно быть несерьезным, он сплошь и рядом изрекает далеко не безобидные сентенции, доводя до абсурда убогую жизненную философию тех, кто «все видит, кроме очевидного». Как бы в шутку он нешуточно посягает на краеугольные основы общества, где «ложь – это правда других людей», а «долг – это то, чего мы требуем от других и не делаем сами».

Остро реагируя на противоречия окружающей действительности, Уайльд и сам весь соткан из противоречий.

В своих высказываниях он предстает то сентиментальным циником, то аморальным моралистом, то мечтательным скептиком; призывает видеть смешное в печальном и ощущать трагический оттенок в комедии; естественность для него – трудная поза, ничегонеделание – самое тяжкое в мире занятие, маска – интереснее лица, театр – реальнее жизни; по его мнению, жизнь больше подражает искусству, нежели искусство подражает жизни. Но за холодным бенгальским огнем его словесных эскапад чувствуется горячее, страстное желание взорвать, опрокинуть или по крайней мере поколебать незыблемость ханжеской морали и вульгарных – часто взятых напрокат – представлений о мире, которых придерживались самодовольные «хозяева жизни» в «век, лишенный души».

Принцип парадокса положен в основу и большинства произведений Оскара Уайльда. По этому принципу построены, например, «Кентервильское привидение», где не люди шарахаются от призрака, а грубый материализм семьи американского посла делает невыносимым существование роскошного английского призрака; «Преступление лорда Артура Сэвила», где чувство порядочности толкает молодого аристократа на убийство, а жертвой собственного предсказания оказывается незадачливый хиромант; «Натурщик-миллионер», где выясняется, что человек, позировавший художнику в живописных лохмотьях нищего, на самом деле богатейший банкир, и он сторицей вознаграждает юношу, который, будучи введен в заблуждение этим жалким рубищем, отдает ему свой последний золотой; «Сфинкс без загадки», где придуманная тайна разрушает реальную судьбу женщины. Эти четыре рассказа были написаны в одном и том же 1887 году, с которого начинается наиболее плодотворный период в творческой биографии Оскара Уайльда.

К тому времени он был уже три года как женат на Констанции Ллойд, которая родила ему двух сыновей. Уайльду перевалило за тридцать, а он все еще оставался, по сути, автором лишь небольшой поэтической тетради да двух малоудачных пьес (второй была начатая еще в Америке псевдоисторическая драма в стихах «Гёрцогиня Падуанская»). Деньги на жизнь он зарабатывал в основном лекциями и газетными обзорами. Чтобы увеличить свой доход и сделать его более регулярным, согласился стать редактором журнала «Женский мир» и поначалу с энтузиазмом принялся за дело, но постепенно остыл и через два года ушел из журнала.

Ценой немалых усилий ему удалось прослыть «королем жизни», но пришла пора доказать, что король не гол, как в сказке любимого им Андерсена. И Оскар Уайльд с блеском доказывает это. Продолжая носить на людях столь нравящуюся им маску томной праздности и поддерживать созданный им самим миф о себе как о воинствующем гедонисте, он усердно трудится, создает за восемь лет почти все произведения, обеспечившие ему почетное место в истории мировой литературы. Это две книги сказок – «Счастливый Принц» и «Гранатовый домик», новелла «Портрет г-на У. Г.», примыкающая к циклу рассказов 1887 года, сборник «Замыслы», куда вошли уайльдовские статьи об искусстве (в том числе программные трактаты в форме диалогов «Упадок лжи» и «Критик как художник»), роман «Портрет Дориана Грея», четыре комедии – «Веер леди Уиндермир», «Женщина, не стоящая внимания», «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным», написанная по-французски драма «Саломея», другая одноактная драма в том же духе «Святая блудница, или Женщина, покрытая драгоценностями» (полный текст ее утрачен) и оставшаяся незаконченной «Флорентийская трагедия».

Публикация рассказа «Портрет г-на У. Г.» наделала много шума, и нельзя сказать – «из ничего». Дело в том, что этим произведением Оскар Уайльд включился в полемику относительно одной из самых жгучих тайн шекспировского наследия. Главная загадка «Сонетов» Шекспира связана с тем, кому они адресованы. Выпуская в 1609 году эти 154 шедевра, издатель Томас Торп снабдил книгу посвящением некоему мистеру W. Н., назвав его тем единственным, кому они обязаны своим появлением на свет. Кого только не пытались подогнать под заветные инициалы – даже самого Шекспира (William Himself)! За истекшие столетия накопилось немало не только серьезных, но и курьезных гипотез, предлагавших «ключ» к сонетам Шекспира, однако окончательная разгадка так пока и не найдена.

Кто же они такие – ветреные, вероломные, но бесконечно дорогие ему, – друг поэта и дама, прозванная впоследствии «Смуглой леди сонетов»? Ни одного закоренелого преступника не разыскивал с таким рвением Скотланд-Ярд, с каким пытались решить эту задачу «с двумя неизвестными»

Шерлоки Холмсы от литературы. Словно хрустальный башмачок Золушки, упорно примеряли они имеющиеся скудные сведения к реальным историческим персонажам, в окружении которых находился Шекспир, пытались рассыпанные им в стихах намеки сложить в законченные словесные портреты. Мимо столь увлекательного занятия не могли, разумеется, пройти не только профессиональные детективы – литературоведы и историки, но и сыщики-любители – писатели: Оскар Уайльд, а вслед за ним и Бернард Шоу. «Портрет г-на У. Г.» – это прелестное полуэссе, полумистификация, заключенное в изящную рамку уайльдовской прозы, где адресатом сонетов объявлен Уильям Гьюз (Хьюз), юноша-актер, исполнявший по тогдашнему обычаю женские роли. А то обстоятельство, что лицедей с подобным именем не значится в списках шекспировской труппы, со свойственной Уайльду склонностью к парадоксам выдается за немаловажный аргумент в пользу этой версии.

Мало кто из больших писателей так любил занятность, приключения в жизни и в литературе. «Когда он уставал играть с нами, то утихомиривал нас, рассказывая сказки или приключенческие истории, которых у него было в запасе бесконечное множество. Он был большим поклонником Жюля Верна и Стивенсона, а также Киплинга – тех вещей, где с наибольшей силой проявилось его воображение. Последним подарком, который я получил от него, была „Книга Джунглей“, а перед этим он вручил мне „Остров сокровищ“ и жюльверновские „Пять недель на воздушном шаре“…» – вспоминал младший сын Оскара Уайльда Вивиан. Пристрастие Уайльда ко всему необычному, выходящему за пределы будничного, серого, монотонного, сказалось и в творчестве. Не говоря уже о сказках, по существу все его произведения – в прозе и в драматургии – по-настоящему остросюжетны. Однако, помимо упругой пружины напряженного, порою прямо-таки детективного сюжета, уайльдовские произведения увлекают читателя приключениями высшего порядка – приключениями мысли, пройти вслед за которой по прихотливым лабиринтам его парадоксов значит испытать тот же восторг и замирание сердца, как при виде канатоходца, грациозно скользящего над бездной й словно не замечающего ее. «Суть мысли, как и суть жизни, – это ее постоянное движение вперед», – говорил Уайльд.

Он выступал против бескрылого натурализма, против «газетного реализма» и в присущей ему вызывающей манере облекал свой протест в сетование по поводу «упадка лжи» в искусстве: «Одной из главных причин, которым можно приписать удивительно пошлый характер огромной части литературы нашего века, без сомнения, является упадок лганья как искусства, как науки, как общественного развлечения. Старинные историки преподносят нам восхитительный вымысел в форме фактов; современный романист преподносит нам скучные факты под видом вымысла».

Любопытно сопоставить это суждение с мнением Стендаля, высказанным в статье о Вальтере Скотте: «Всякое произведение искусства есть прекрасная ложь»[71]. Таким определением автор «Красного и черного» полемически подчеркнул специфику искусства, которому надлежит далеко не стенографически воспроизводить действительность, и слово «ложь» здесь исполнено особого смысла. Вспомним еще, сколь высоко ценил Пушкин в литературе «нас возвышающий обман» и как Блок призывал в «Итальянских стихах»:

Так береги остаток чувства.

Храни хоть творческую ложь:

Лишь в легком челноке искусства

От скуки мира уплывешь.

Точно так же Уайльд под «упадком лжи» понимал недостаточную долю творческого воображения (которое считал концентрированным опытом человечества) во многих произведениях тогдашней литературы – причем не только английской, но и французской – и упрекал за этот недостаток даже таких не чуждых экзотики писателей, как Киплинг и «мастер мечтательной прозы» Стивенсон: по его мнению, превращение доктора Джекила похоже на эксперимент из медицинского журнала.

Летом 1890 года Уайльд опубликовал в журнальном варианте еще более «странную историю», чем стивенсоновская «История доктора Джекила и мистера Хайда», – «Портрет Дориана Грея», где дал полную волю своей неистощимой фантазии рассказчика и страсти к парадоксам. Этот его единственный роман (дополненный для книжного издания) написан не на бумаге, а, образно выражаясь, на «шагреневой коже»: судьба Дориана Грея весьма походит на судьбу бальзаковского Рафаэля де Валантена. Как Бальзаку волшебный лоскут шагрени, так и Уайльду портрет, наделенный магическим свойством, понадобился для того, чтобы дать символическое обобщение своих размышлений над сутью бытия. Попытка вывести художественную формулу смысла человеческой жизни при помощи внедрения элемента фантастики ставит роман Уайльда в один ряд не только с «Шагреневой кожей» Бальзака, но также с «Фаустом» Гете и «Мельмотом Скитальцем» Мэтьюрина, с творениями Э. Т. А. Гофмана и Эдгара По. Ближайшая родословная «Дориана Грея» вобрала в себя еще одну книгу, на которую прямо указано в тексте, где она названа «отравляющей», – «Наоборот» (1884) Гюисманса. Этот роман французского писателя, повествующий о бегстве его героя, герцога Дез Эссента, от пресной действительности в пряный мир чувственных наслаждений, стал чуть ли не «евангелием от декаданса».

Творчество Оскара Уайльда тоже не раз пытались целиком причислить к кругу тех упадочных явлений в культуре и философии сумеречной эпохи конца XIX – начала XX века, которые принято обозначать термином «декаданс». Но умонастроению Уайльда чужды безнадежность и чувство отвращения к жизни, он не смаковал «красоту угасания», а испытывал восторг при встрече с красотой цветущей, полнокровной и отчаяние, боль – при виде того, как ее попирают или пренебрегают ею. Недаром дендизм он определил как «утверждение абсолютной современности Красоты». На зыбкой почве болезненно воспринимавшейся им буржуазной действительности «конца века» взращивал он не эфемерные пустоцветы декаданса, а броские – в духе времени – «цветы зла», рассеивающие семена добра.

Исповедовавшаяся им религия Красоты была отчасти позой, но Уайльд принадлежал к тому типу щедро одаренных артистических натур, для кого нет ничего естественнее позы, кто всю жизнь играет какую-то роль, ежеминутно ощущая себя на сцене «человеческой комедии». Избранная им роль апостола эстетизма позволяла высказывать откровенно еретические для добропорядочного викторианца мысли. Глубоко человечная сущность его мироощущения и творчества четко вырисовывается под легким флером игры ума и слов, эпатирующих деклараций и парадоксов. У него есть критический этюд «Истина масок», – маска Оскара Уайльда скрывала живой и трепетный лик Поэта.

Он заявлял, что эстетика выше этики, что художник не моралист. Но вопреки этому многие созданные им произведения содержат художественно убедительный урок нравственности. Таковы его сказки (особенно «Молодой Король», «Счастливый Принц», «Рыбак и его Душа»), в которых присутствует не только восхитительная «ложь» настоящего искусства, но и прозрачный «намек» – учиться любви и состраданию к людям, преодолевать эгоизм. Таков в конечном итоге и «Портрет Дориана Грея», где вовсе не заключена проповедь индивидуализма и аморализма, как полагали еще при жизни автора иные критики, а показано жизненное крушение человека, следующего этим установкам. Вот почему Фрэнсис Скотт Фицджеральд писал дочери: «„Дориан Грей“, в общем-то, лишь несколько возвышенная сказка, которая полезна подросткам лет семнадцати, потому что побуждает их кое о чем серьезно подумать (на тебя она оказала такое же действие, как в свое время на меня)»[72].

Пусть порою сам Уайльд путал Красоту с красивостью, но обитал он не в башне из слоновой кости и не в сказочном «гранатовом домике»: он жил в реальном мире, и его остро занимало все, что происходило вокруг. «Ничего нет опаснее для молодого художника, чем какая-нибудь концепция идеальной красоты: она неукоснительно поведет его или к мелкой красивости, или к безжизненной абстракции, – говорил сей «профессор позы» студентам в лекции «Ценность искусства в домашнем быту». – Надо находить идеал в жизни и претворять его в искусстве». Этот рафинированный эстет выступал за то, чтобы «Красота больше не была ограничена беспорядочным собранием коллекционера или пылью музея, но стала, как и должна стать, естественным национальным достоянием всех». Этот интеллектуальный гурман сознавал: «Тот, для кого существует только настоящее, ничего о настоящем не знает. Чтобы понять XIX век, надо понять все века, предшествовавшие ему и внесшие что-то в его облик». И отнюдь не идеализируя свой век, он пытался представить себе, каким может быть будущее.“

Оскар Уайльд охотно преподносил сюрпризы своим современникам. Одним из таких сюрпризов стала публикация в феврале 1891 года – в промежуток между появлениями журнальной и книжной версий «Дориана Цзея» – его обширного эссе «Душа человека при социализме». То, что данное эссе написал автор этого романа, могло быть полной неожиданностью для читателей; но в том, что оно принадлежит перу драматурга, дебютировавшего пьесой «Вера, или Нигилисты», есть определенная закономерность (в эссе, кстати, тоже возникает тема России и русской литературы).

Его можно назвать «салонным социалистом», как это сделал К. И. Чуковский в очерке о нем; легко обнаружить наивность и неверность каких-то его представлений о социализме. Однако нельзя отрицать того факта, что Оскар Уайльд был не только знаком – пусть не слишком обстоятельно – с социалистическими идеями своего времени, но и в известной мере разделял их. Он не столь последователен тут, как его друг, поэт и художник Уильям Моррис, но весьма показательно, что мучительные поиски идеала привели именно к мыслям о социолизме этого рыцаря Красоты, ибо торжество ее да и полное раскрытие каждой личности было невозможно в том обществе, к которому он принадлежал и в котором столь многое не устраивало, раздражало его.

Достаточно привести лишь несколько выдержек из публицистического трактата «Душа человека при социлизме», чтобы убедиться, насколько далеко ушел здесь Уайльд от некогда провозглашавшихся им постулатов «чистого» эстетизма: «Истинная задача – переустройство общества на таких началах, при которых бедность была бы невозможна… Социализм, коммунизм, – назовите это как хотите, – обратив частную собственность в общественную и заменив конкуренцию кооперацией, возродит общество к естественному состоянию абсолютно здорового организма и обеспечит материальное благополучие каждому члену общества… Обладание частной собственностью нередко действует развращающе, и здесь, конечно, одна из причин, вследствие которых социализм стремится избавиться от этого института… Нищета, а не порочность – мать современных преступлений… В настоящее время люди хотят уничтожить бедность и те страдания, которые она влечет за собой… Они полагаются на социализм и на науку как на средства к достижению этого… И человек добьется этого. Ибо человек стремится не к страданию или удовольствию, а просто к жизни. Он стремится жить интенсивно, полно, совершенно. Когда ему можно будет достичь этого, не притесняя других и не испытывая на себе никакого гнета, и когда все виды его деятельности будут ему по душе, он станет могучее, здоровее, культурнее, он станет более самим собою»[73].

Кое-где в этом трактате просматривается излюбленная уайльдовская поза парадоксалиста, но даже в столь дорогих автору рассуждениях об индивидуализме появляется новый важный мотив. Он подчеркивает, что человек по природе своей общественное существо и что индивидуализм в его понимании совсем не то же, что эгоизм: «Эгоизм всегда стремится создать вокруг себя полное однообразие типа», тогда как индивидуализм стремится уничтожить это однообразие, упразднить «рабство перед обычаем, тиранию привычки и низведение человека до уровня машины».

Социалистическое общество рисовалось ему в самых привлекательных чертах. Пытаясь вообразить картину будущей развитой цивилизации, построенной по законам красоты, справедливости и всеобщего счастья, Уайльд вместе с тем отдавал себе отчет в утопичности иных своих представлений. «Это Утопия? – полемически вопрошал он читателя. – Но не стоит и смотреть на карту, раз на ней не обозначена Утопия, ибо это та страна, на берега которой всегда высаживается человечество. А высадившись, оно начинает осматриваться по сторонам и, увидя лучшую страну, снова поднимает паруса. Осуществление утопий и есть Прогресс».

В уайльдовском диалоге «Критик как художник» сказано: «Преступника общество нередко прощает, мечтателя – никогда». В свое время феодальное английское общество не простило Томаса Мора, возмечтавшего об Утопии и сложившего голову на плахе. Викторианская Англия не простила Оскара Уайльда, превратив мечтателя в преступника.

Она не простила ему таланта, славы, дерзости быть не похожим на других – всего того, что так выводит из себя посредственность. Калибан обрушил свою ярость на зеркало, которое упорно не хотело ему льстить и не без издевки отражало его уродство. Уайльд сочинял себя как роман, но когда выяснилось, что он серьезнее, чем хочет казаться, благопристойное общество попросту захлопнуло его, как надоевшую книгу. Была найдена щель в доспехах «короля жизни», и ханжи с ликованием вонзили в нее отравленную стрелу своего правосудия.

«Оскар Уайльд любил Красоту, и только Красоту, он видел ее в искусстве, в наслаждениях и в молодости. Он был гениально одаренным поэтом, он был красив телесно и обладал блестящим умом, он знал счастье постепенного расширения своей личности, увеличение знания, умноженье подчиненных, расцвет лепестков в душе, внешнее роскошество, он осуществлял до чрезмерной капризности все свои „хочу!“, – но, как все истинные игроки, он в решительный момент не рассчитал своих шансов сполна… Своевольный гений позабыл об одной неудобной карте: у него в груди было сердце, слабое человеческое сердце, – писал переводчик «Баллады Рэдингской тюрьмы» Константин Бальмонт. – Оскар Уайльд бросал повсюду блестящий водопад парадоксов, идей, сопоставлений, угадываний, язвительных сарказмов, тонких очаровательностей, поток лучей, улыбок, смеха, эллинской веселости, поэтических неожиданностей, – и вдруг паденье и каторга»[74].

Самое поразительное, что Уайльд, подобно многим поэтам, как бы предвидел трагический финал романа своей жизни и сознательно шел к нему. Когда Андре Моруа читал лекцию «О биографии как художественном произведении» студентам Кембриджского университета, он напомнил там, как Оскар Уайльд в одной из бесед «заметил, что жизнь, для того, чтобы быть прекрасной, должна окончиться неудачей, и привел в пример жизнь Наполеона, доказав, что, не будь ссылки на остров Святой Елены, она утратила бы весь свой трагизм»[75].

Писатель знал, что тучи сгущаются над его головой, у него была возможность тайком бежать из Англии, но гордый дух ирландских предков не позволил ему так поступить. Он прошел сквозь позор судилища (на котором в качестве аргументов обвинителей фигурировали не только его письма, но и художественные произведения, включая «Дориана Грея», афоризмы) и на два года сошел в тюремный ад. «В моей жизни было два великих поворотных момента: когда мой отец послал меня в Оксфорд и когда общество послало меня в тюрьму», – скажет потом саркастически Уайльд. С ним обращались, как с обыкновенным заключенным, не делая никаких поблажек: наравне со всеми щипал он истерзанными в кровь пальцами пеньку и дробил камни, безропотно сносил лишения, особенно тягостные для этой утонченной натуры. «Мученичество Уайльда, более или менее добровольное, его трагическим финал, Рэдингская тюрьма – все это сообщает его дендизму своего рода налет святости», – заметил Томас Манн[76]. Тюрьма подточила физические силы Уайльда, угнетала морально, но не убила в нем художника и мыслителя. На многое она даже открыла ему глаза. «Я знаю, что в день моего выхода из тюрьмы я только перейду из одной темницы в другую, и временами весь мир кажется мне не больше моей камеры и полным ужаса, как она… – писал он своему преданному другу Роберту Россу. – Право, Робби, жизнь в тюрьме заставляет видеть людей и вещи такими, какие они есть в действительности».

В Рэдинге Уайльд сочиняет свои «Записки из Мертвого дома» – тюремную исповедь, которая будет опубликована после его смерти под названием «De profundis» («Из бездны»). Он оглядывается тут на прежнюю жизнь, пересматривает свои старые взгляды и формулирует новые: «Страданье и все, чему оно может научить, – вот мой новый мир…» По-прежнему сквозит в его словах непримиримость к вульгарности и обывательщине: «Обывательский дух в жизни – это не просто неспособность понимать Искусство. Такие чудесные люди, как рыбаки, пастухи, пахари, крестьяне и им подобные, ничего не знают об искусстве, а они – воистину соль земли. Обыватель – это тот, кто помогает и содействует тяжким, косным, слепым механическим силам Общества, кто неспособен разглядеть силы динамические – ни в человеке, ни в каком-либо начинании».

Сам Уайльд, превратившись в арестанта С. 3. 3., ощущал в себе готовность к переменам, страстно желал сразу после освобождения вновь утвердить себя как художник: «Если мне удастся создать хотя бы одно прекрасное произведение искусства, я сумею лишить злословие яда, а трусость – язвительной усмешки и вырву с корнем язык, поносящий меня… Само собой разумеется, что мои страдания я не могу изобразить в том виде, какой они приняли в жизни. Искусство начинается лишь там, где кончается Подражание. Но в моем творчестве должно появиться нечто новое, – может быть, более полная гармония слов или более богатый ритм, более необычные цветовые эффекты, более строгий архитектурный стиль, – во всяком случае, какое-то новое эстетическое достоинство».

И такое произведение ему дано было создать, когда после выхода из тюрьмы он поселился во Франции под именем Себастьяна Мельмота (избрав себе псевдоним в честь героя романа Ч. Р. Мэтьюрина – двоюродного деда матери). Этим произведением стала «Баллада Рэдингской тюрьмы», литые строфы которой навеяны не только судьбой конногвардейца, казненного за убийство на почве ревности, но и собственными тюремными переживаниями автора:

Здесь в келье – сумрак, в сердце – полночь.

Здесь всюду – мрак и сон.

Колеса вертим, паклю щиплем,

Но каждый заключен

В Аду отдельном, и молчанье

Страшней, чем медный звон…

(Перевод В. Брюсова)

Эта баллада, явившая новую грань его таланта, Достойно увенчала творческий путь Оскара Уайльда. Он начал со стихов и закончил ими, подтвердив свое право на высокое звание Поэта. Скончался он в Париже 30 ноября 1900 года, не дожив всего месяца до заката того «вывихнутого» века, одним из ярчайших представителей которого стал.

Уайльд делил книги на три категории: те, что есть смысл однажды прочесть, те, что следует перечитывать, и те, что вовсе читать не надо. Причем третью категорию он провозгласил наиболее важной с точки зрения интересов публики, которой необходимо знать, что из необозримого книжного репертуара не заслуживает внимания: «В самом деле, именно это крайне необходимо в наш век, который читает так много, что не успевает восхищаться, и пишет так много, что не успевает задуматься».

Высказанное столетие назад, это суждение приобрело, пожалуй, еще большую значимость в век двадцатый, когда неизмеримо вырос «Монблан» книг, перед которым находится современный человек, и лишь тот, кто обладает должными «альпинистскими» навыками, способен взойти на его вершину. И каждый, совершивший такое восхождение, убеждается, что произведения Оскара Уайльда, безусловно, относятся по его классификации ко второй, самой ценной категории книг – тех, которые следует читать и перечитывать.

Киплинговые боги азбучных истин

Для этой книги на эпиграф

Пустыни сипли,

Ревели львы и к зорям тигров

Тянулся Киплинг.

Борис Пастернак (1922)

У поэта детство должно быть или очень счастливое, или очень несчастное, – так полагал Николай Гумилев, которого именуют иногда «царскосельским Киплингом» не только за чуткость к романтическому зову «музы дальних странствий», перекличку некоторых мотивов их творчества, но также за встречающееся «анатомическое» сходство их стихов.

Джозеф Редьярд Киплинг изведал в детстве и рай, и ад. Он родился 30 декабря 1865 года в Бомбее, куда его отец, художник-декоратор и скульптор, Джон Локвуд Киплинг отправился из Англии вместе с молодой женой Элис в поисках заработка и престижного положения, чего сумел добиться, открыв школу прикладного искусства.

«Расскажите мне о первых шести годах жизни ребенка, и я могу описать, как сложилась его дальнейшая судьба» – так начал Киплинг на закате своих дней автобиографические записки «Кое-что о себе самом». И в раннем детстве маленький Редьярд, как и его младшая сестра Элис, был окружен теплом и заботой в отчем доме. За ним ухаживала «айя» – няня-португалка и носильщик-индус, который водил его в местные храмы, рассказывал индийские сказки и пел песни.

Но в 1871 году родители вынуждены были отправить сына в Англию для обучения в частном пансионе. Этот пансион в пригороде Портсмута, где всем заправляла злобная и жестокая ханжа-хозяйка, стал для Киплинга настоящим «Домом Отчаяния», и царившие там нравы он опишет позже в рассказе «Мэ-э, Паршивая овца…», который завершается словами: «…когда детским губам довелось испить полной мерой горькую чашу Злобы, Подозрительности, Отчаяния, всей на свете Любви не хватит, чтобы однажды изведанное стерлось бесследно, даже если ненадолго вернет свет померкшим глазам и туда, где было Неверие, заронит зерна Веры».

Единственной отрадой для мальчика было чтение. Как только домомучительница проведала об этом, немедленно был наложен запрет на чтение. Тогда он стал читать украдкой, часто при скудном освещении. Это плюс нервный срыв после одного особенно изуверски изощренного наказания привело к тому, что маленький Радди начал катастрофически слепнуть. Узнав о несчастье, миссис Киплинг немедленно приехала из Индии и забрала сына из «Дома Отчаяния».

Потом он учился в Юнайтед Сервис Колледже, где, кстати, среди прочих предметов пытался освоить русский язык (но, кажется, дальше числительных не продвинулся) и где выяснилось, что он «бесповоротно предан чернильнице».

По окончании колледжа в 1882 году Редьярд Киплинг возвращается в Индию к родителям, которые жили в то время в Лахоре. В этом городе в неполные семнадцать лет он поступает на службу в редакцию ежедневной «Гражданской и военной газеты», а через пять лет переходит в более солидный «Пионер», издававшийся в Аллахабаде.

Напряженная журналистская поденщина стала отменным «университетом» для будущего писателя. Она позволила ему набраться массы впечатлений, познакомиться со всеми сторонами жизни в Индии, повидать интереснейших людей наверху и в самом низу социальной лестницы; наконец, выработать собственную манеру письма.

«Я начал ставить свои опыты, изучая вес, цвет и иные качества слов в их взаимодействии с другими словами, чтобы они либо завораживали ухо при чтении вслух, либо, разбросанные по странице, притягивали глаз. Нет ни одной строчки моих стихов или прозы, которую не произносил бы вслух до тех пор, пока язык не обкатывал ее и не делал гладкой, а память после многих прочтений не исключала бы механически все явные излишества», – признавался впоследствии Киплинг.

Его ранние стихи и рассказы появились в газетах, где он работал, а затем вышли отдельными изданиями, первыми из которых стал поэтический сборник «Департаментские песенки» (1886). Новеллы сложились в книгу, непритязательно названную «Простые рассказы с гор» (1888). Вскоре он становится знаменитостью среди англо-индийцев, а затем его известность достигает и Лондона.

В 1889 году после семилетней сладкой каторги на журналистском поприще начинающий беллетрист покидает Индию и отправляется в Англию, избрав путь через Бирму, Китай, Японию и Америку, где осуществляет свою мечту – встретиться с Марком Твеном, о беседе с которым он подробно рассказал в книге «От моря до моря», появившейся в результате путешествия. «Счастлив тот, кто не испытал разочарования, оказавшись лицом к лицу с обожаемым писателем, – сказано там. – Я подцепил самого Марка Твена, и он обращался со мной так, будто при некоторых обстоятельствах я мог бы оказаться равным ему». В свою очередь автор «Приключений Тома Сойера» оставил позже такое свидетельство о Киплинге: «Это замечательный человек – как и я. Вдвоем мы обладаем всей мудростью мира: он знает все, что можно узнать, а я знаю все остальное».

В автобиографии Киплинг не устает подчеркивать, сколь удачно благоразумная судьба сдала ему все карты: «Я был похож на молодого скакуна, которого вывели на маленькие провинциальные скачки, где он может привыкнуть к шуму и толпе, подучиться твердо вставать на ноги и не волноваться, слыша за собой стук копыт». Но овладев всеми необходимыми навыками, «молодой скакун» показал отличные результаты на ипподроме большой литературы, став одним из ее фаворитов.

В 1907 году Редьярд Киплинг был удостоен Нобелевской премии за идейную силу и мастерство стиля, за яркую фантазию и выдающийся талант повествователя.

А похоронили его в январе 1936 года в Национальном пантеоне – Уголке поэтов Вестминстерского аббатства.

Однако при всех этих внешних почестях отношение к Киплингу – в Англии и за ее пределами, при жизни и после смерти – было и остается неоднозначным.

«В середине 90-х годов он стал воплощением духа нации, этот невысокий человек в очках, с усами и массивным подбородком, энергично жестикулирующий и, словно захваченный игрой подросток, что-то выкрикивающий в исступлении, – славящий силу, упоенный просторами Империи, ее красками, запахами, цветами, постигший суть и механику множества вещей, знавший все о солдатах и сделавший поэзией их жаргон. Удивительно, как он умел нас околдовать, как заставлял накрепко запомнить свои пульсирующие строки, как склонял многих – и меня тоже, хотя без успеха, – подражать ему во всем. Сама наша речь благодаря ему приобрела какой-то особый оттенок…» – вспоминал Герберт Уэллс.

Литературное мастерство Киплинга – как поэта, так и прозаика – признавали и другие требовательные собратья по перу, даже те, кто не был согласен с высказывавшимися им взглядами – Джордж Оруэлл, Ричард Олдингтон, Т. С. Элиот, Р. Л. Стивенсон, Г. Р. Хаггард, Генри Джеймс. В «Письме молодому писателю» Эрнест Хемингуэй признавался: «Когда я был в твоем возрасте, я подражал Киплингу. Я думал, что свет не производил лучшего мастера короткого рассказа (и продолжаю считать образцом несколько его коротких рассказов)».

Действительно, в качестве прозаика Киплинг утвердился в первую очередь как новеллист, хотя из-под его пера выходили и романы – «Свет погас» (1980), «Ким» (1901). Он пробовал себя в разных жанрах, в том числе таких труднейших, как сказка и животный эпос. У него поразительный дар не только создавать запоминающиеся человеческие образы, но и как бы влезать в шкуру «братьев наших меньших», будь то мятежный слон Моти-Гадж, Белый Котик, уводящий сородичей в места, где их не будут истреблять безжалостные добытчики, или симпатичнейший пес Бутс, философски изрекающий: «Люди тоже себя плохо ведут, когда их некому приласкать».

Самая большая честь для любого писателя – создать персонажи, которые становятся «вечными спутниками» человечества. Киплингу это в полной мере удалось. Таковы его Кошка, гуляющая сама по себе, отважный мангуст Рикки-Тикки-Тави, любопытный Слоненок, а главное – Маугли, его друзья (мудрый медведь Балу, пантера Багира, вожак волчьей стаи Акела) и враги во главе с коварным тигром Шер-Ханом.

Всемирная слава этих героев дает, быть может, кому-либо основание полагать, что Киплинг сегодня значителен лишь как детский писатель. Но это далеко не так. Он по-прежнему интересен и своими стихами, и своей «взрослой» прозой. К тому же грань между книгами для детей и для взрослых зачастую весьма условна. Многое роднит «Книги джунглей» с «романом воспитания»: здесь в ненавязчивой форме преподаются важные нравственные уроки.

Как у всякого большого художника, творчество Киплинга не одномерно, и душе следует потрудиться, открывая глубинные слои его мысли. Справедлив – по крайней мере, по отношению к части его наследия – упрек в том, что он был «певцом британского империализма», получившим прозвище Железного Редьярда. Но и тут не все так просто. Недаром эпиграфом к рассказу «Клеймо зверя» он поставил индийскую пословицу: «Кто знает, чьи боги могущественнее – твои или мои?» И как мало кто понимая, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток…», Киплинг ни в коей мере не хотел обидеть богов Индии и тех, кто им поклоняется.

Он стремился постичь средствами литературы высший Закон, которому должна подчиняться каждая «стая», на страже которого стоят Боги Азбучных Истин, провозглашающие постулаты простые и мудрые, как евангельские заповеди.

В поисках «сути дела»

Шесть с лишним десятилетий упорного труда обеспечили Грэму Грину при жизни право на звание классика современной английской литературы. Именуют его так не столько в знак уважения к внушительному творческому стажу, а также поразительной продуктивности, сколько воздавая должное художественному качеству и увлекательности написанных им книг. Автор многочисленных произведений, он снискал себе всемирную славу и репутацию подлинного мастера прозы – в частности, политического романа. В основе его творчества лежит глубоко гуманистическое мировосприятие, хотя порой оно и окрашено скепсисом. Интерес к книгам писателя изрядно усиливается благодаря тому, что в природе его таланта – извлекать большие художественные и нравственные обобщения из самых острых конфликтов современности.

Вряд ли можно назвать произведения английского писателя «художественной летописью» эпохи; но прочитанные в хронологической последовательности они дают реальное представление о круге тех вопросов и явлений, – часто болезненных, – которые волновали мыслящих людей на Западе начиная с 20-х годов нашего столетия.

Литературный «багаж» Грэма Грина весьма обширен. Он включает в себя свыше двадцати пяти романов, сборники новелл и эссе, пьесы и киносценарии, произведения для детей и стихи, автобиографические книги «Часть жизни» (1971) и «Пути спасения» (1980), а также путевые записки – «Путешествие без карты» (1936), «Дороги беззакония» (1939), «В поисках героя» (1961).

Грин много путешествовал; неоднократно побывал и в нашей стране, где его романы пользуются огромной популярностью. География гриновских книг чрезвычайно разнообразна. Некоторые литературоведы высказывали мнение, что в каком бы месте земного шара ни происходило действие его произведений, оно все равно происходит в «Гринландии», земле Грина, некоей вымышленной писателем стране, похожей на фолкнеровскую Иокнапатофу, только разбросанной по всему свету. Однако «Гринландия» – отнюдь не вымышленная страна. Романы «путеводители» по ней изобилуют точными приметами реального времени и места. Эти реальные время и место придают особый не только «этнографический», но – главное – социально-политический колорит конфликтам, которые исследуются писателем. Если «Гринландия» существует, то это понятие скорее философско-этическое, художественное, и определяется оно не географическими, а нравственными координатами.

Свои романы сам писатель делит на «серьезные» и «развлекательные». Но такое деление очень условно. Большой художник-гуманист, Грэм Грин и в так называемых развлекательных романах выступает как тонкий психолог, сплошь и рядом затрагивает важнейшие морально-философские, политические проблемы. А в книгах, по праву принадлежащих к «серьезной» литературе, часто прибегает к захватывающему сюжету, использует приемы из «арсенала» детектива или придает им черты фарса. Книги Грина имеют весьма «говорящие» названия. Такое название получил уже его первый опубликованный роман «Человек внутри» (1929). О чем бы он ни писал, сколь захватывающей ни была бы внешняя, сюжетная сторона его произведений, Грина всегда интересует «человек внутри» – что происходит в душе людей, будь то «тихий американец» или «наш человек в Гаване», «доверенное лицо» или «почетный консул», «комедиант» или «монсеньор Кихот».

Истоки творчества Грина восходят к его детским переживаниям. Прав Сент-Экзюпери: мы все приходим во взрослый мир из страны своего детства. Какой была «страна детства» Грэма Грина, можно получить представление из его мемуаров. Он родился 2 октября 1904 года в Берхэмстеде, городке в графстве Хартфордшир. Грэм был одним из шести детей в семье. Отец его, Чарлз Грин, был директором привилегированной местной мужской школы, основанной еще в XVI веке. А мать приходилась двоюродной сестрой Роберту Луису Стивенсону – так что литературные наклонности могли передаться Грину по наследству, и не случайно испытанное им в начале творческого пути влияние автора «Острова сокровищ».

Детство Грэма было отнюдь не безоблачным. Омрачалось оно сложностью взаимоотношений со сверстниками. Застенчивый, мечтательный, неспортивный, склонный к замкнутости, витающий в мире книжных образов Грэм казался другим «странным». Положение его усугубилось, когда в возрасте 14 лет, по решению родителей, для приобретения большей самостоятельности он должен был перебраться в школьное общежитие. Соученики сторонились его как сына директора школы, полагая, что он может донести об их проделках отцу. К тому же в классе нашелся юный садист Лайонел Артур Картер, который испытывал настоящее наслаждение, постоянно подвергая Грэма нравственным пыткам (нередко, впрочем, прибегая и к физическим мерам воздействия). У Картера было недетское воображение, и он всячески изощрялся в издевательствах над Грином, то придумывая ему обидные клички, то предлагая свою дружбу, которая вскоре оборачивалась предательством.

Позже предательство займет в гриновских книгах особое место; он настойчиво исследует его, его истоки и природу, его распространенность в мире как болезни. Ничем не заслуженное положение «отверженного» в школьные годы, травмировавшее психику, оставило глубокий след в сознании Грина, что нашло отражение во многих его произведениях от первого (неопубликованного) романа «Пролог к паломничеству» (датируемого 1923 годом) до изданного 65 лет спустя – «Капитан и враг». «Можно подозревать, что Картер появляется в образе Хильфе в „Министерстве страха“, где преследуемый герой, Артур Роу, доверяет ему и очарован им, его голубыми глазами, – а Хильфе играет с ним, как кот с мышью… – делает вполне оправданное предположение Норман Шерри в фундаментальном жизнеописании Грэма Грина (первый том которого, объемом почти в 800 страниц, появился в 1989 году). – Возможно, что именно Картер с его необъяснимой жестокостью, его цинизмом, его способностью притворяться невинным подвел Грина к его основной теме: природе Добра и Зла и конфликту между ними».

«Иногда я думаю, что книги воздействуют на человеческую жизнь больше, чем люди» – так размышляет Генри Пуллинг в романе «Путешествия с тетушкой» (1969). И в эссе «Потерянное детство» (1947) Грин утверждает, что только книги, прочитанные в юные годы, могут по-настоящему оказать влияние на судьбу человека, а в зрелом возрасте испытываемое воздействие от чтения уже не столь значительно. Книги, пленившие воображение в детстве, способны прорицать будущее, считает Грин. Свое увлечение Африкой он возводит к «Копям царя Соломона» Генри Райдера Хаггарда, которого обожал школьником, и убежден, что именно «Дочь Монтесумы» заманила его позже в Мексику.

Четыре года было Грэму Грину, когда в далекой России, на сцене Московского Художественного театра состоялась премьера метерлинковской «Синей птицы» и начался ее победный полет по городам Европы и Америки. Грандиозный успех пьесы породил моду: среди игрушек маленького Грэма появилась плюшевая Синяя птица. В этом тоже есть нечто символическое. Ведь Синяя птица у Метерлинка – воплощение не только счастья, но также Истины, обрести которую помогает познание самого себя и сострадание к другим, нуждающимся в помощи и утешении.

Мотив сострадания очень важен в творчестве Грина, который к тому же четко отделяет его от жалости. Если сострадание объединяет равных, считает писатель, и благородно по своей природе, то жалость таит в себе оттенок превосходства одного человека над другим, иной раз – гордыни, а потому чувство это разрушительное, оно может оказаться губительным и для того, кто его испытывает, как это происходит в «Сути дела» с майором Скоби (терзания которого, в том числе религиозные, – по позднейшей оценке взыскательного автора – несколько преувеличены): «Чужая правда преграждала ему дорогу как невинно убиенный…»

Что же такое Истина, «суть дела» в гриновском ее понимании? Создается впечатление, будто художник полагает: это не одна, а целая стая Синих птиц. И даже когда какая-то из них, кажется, у тебя в руках, другие – не менее привлекательные – упархивают вдаль, унося только им ведомые крупицы знания. Иными словами, Истина не просто целиком где-то запрятана, а сокрыта похитрее – частями. Одни из них лежат буквально на поверхности, до других надо докапываться или воспарять полетом творческой фантазии, интуиции, исследуя все новые «материки» и пласты жизни. Главное – ни одна отдельно взятая частица Истины не дает полного представления о ней: только сложив их вместе, собрав всю стаю Синих птиц, можно получить этот ускользающий образ, хранящий «великую тайну вещей и счастья».

И Грин неутомим в поисках, сопоставлении добываемых опытом и прозрениями частиц Истины, разбросанных в раздробленном мире. Он пробует разные пути подхода к заветной цели. Как убежденный реалист писатель ищет не некий абстрактный абсолют, а правду об окружающей действительности. Ищет не только в пространстве, но и во времени, стремительно убыстряющееся движение которого, изменяя мир, должно менять и представление о нем.

В искусстве Грин видит «пути спасения» от абсурдностей бытия и фальши, от страха и скуки, тоски и безверия. Писательский труд для него – форма терапии, но главным образом – автотерапия. Однако в силу социальной значимости литературной профессии автотерапия перерастает в терапию социальную: ставя диагноз и открывая как бы для личного пользования некое средство от недугов, коими заражено исследуемое им общество, писатель тем самым врачует не только себя, но и всех, кому адресует свои книги.

Каждая книга – словно бутылка с запиской, брошенная в море. Успех, по мнению Грина, зависит не только от того, выловят бутылку или нет, а главное – от того, что в ней содержится. Если там начертано нечто незначительное или необязательное для прочтения, то оно быстро и заслуженно выветривается из памяти. Более полусотни таких «бутылок» бросил Грэм Грин в читательское море, и содержание большинства из них не покрылось плесенью забвения. Книги его по-прежнему привлекают литературным мастерством, убедительностью художественных обобщений и искренним стремлением непредвзятого автора добраться до «сути дела», выяснить, почему так далек от совершенства окружающий мир и что наделяет смыслом человеческое существование. Этот глубинный философский, нравственный подтекст неизменно ощутим в гриновской прозе, и он-то – как однажды выразился писатель – придает полке книг единство системы (при всей несхожести его книг и героев).

Грин не устает повторять, что он прежде всего рассказчик, а не пропагандист каких-либо политических или религиозных идей. И это действительно так: в художественной прозе любые идеи выражаются или рассматриваются им сквозь «магический кристалл» подлинного искусства, интересующегося в первую очередь внутренним миром человека, его чувствами. Иное дело – публицистика. Тут Грин прямо высказывает свои убеждения и симпатии, отважно вступая в газетные дуэли и охотно прибегая, если надо, к испытанному оружию своей убийственной иронии. Сколь остро отточено его перо, когда писатель защищает собственные взгляды или чьи-то попранные права, можно в равной степени судить по обширному памфлету «J’accuse» («Я обвиняю», 1982) и по кратким – иногда всего в несколько фраз – письмам в редакции газет (в собранном виде они вышли в 1989 году отдельной книгой под названием «Ваш и т. д.»).

О твердости, с какой умеет Грин отстаивать свои не только гражданские, но и творческие позиции, наглядно свидетельствует хотя бы следующий эпизод.

Ознакомившись с рукописью романа «Путешествия с тетушкой», издатель из коммерческих соображений предложил изменить название. В ответ пришла лаконичная телеграмма от автора: «Легче переменить издателя, чем название». «„Я“ сорокалетней давности – это не теперешний „я“», – сказано в «Путях спасения». Грэм Грин, в самом деле, сохраняя верность определенным принципам, менялся со временем. Ибо без обостренного чувства времени, по его мнению, не может обойтись ни один настоящий писатель. И отправляясь на страницах мемуарных книг в Страну Воспоминаний, он старается как можно точнее воскресить приметы «утраченного времени» и свои прежние мысли, переживания, побуждения, претворившиеся в романы. Правде отдается предпочтение перед поэзией.

«Поэтами рождаются…» Но вот когда и как человек осознает, что он рожден именно поэтом? Грин поведал, как это произошло с ним. То, что ему уготована писательская судьба и никакая иная, он ясно почувствовал лет в четырнадцать, когда ему в руки попала «Миланская гадюка» Марджори Боуэн. Увлекательный, полный красочных сцен исторический роман об Италии эпохи Возрождения вдруг открыл мальчику его призвание, а также дал в доступной для детского сознания форме начальное представление о невероятной противоречивости человеческой натуры, об идущей испокон веку борьбе добра со злом в душах людей и о тех принципах мироустройства, согласно которым «лишь движение маятника вселяет уверенность в конечное торжество справедливости».

С той поры Грэм Грин ощутил настоятельную потребность писать. История была его любимым предметом, и, давая волю буйной фантазии, он заполнял тетради мрачными рассказами о прошлом, полном трагизма, жестокости и романтики. Вскоре попробовал свои силы также в драматургии: небольшие одноактные пьесы получились в том же духе (но начиная с 50-х годов Грин завоюет признание и как драматург). Тяга к сентиментальности и пышной цветистости прозы сохранилась, когда юный автор обратился к современным сюжетам. Тем не менее рассказ о мучительной смерти одинокой женщины, озаглавленный «Тиканье часов», был опубликован в школьном журнале, а потом даже перепечатан в городской вечерней газете, откуда пришел чек на три гинеи – первый гонорар.

В Оксфордском университете, куда Грэм Грин поступил в 1922 году, он отдал дань поэзии – сочинял и печатал иногда в периодике стихи, которые сложились потом в сборник «Журчащий апрель» (1925). Стихи он продолжал писать понемногу всю жизнь, даже став знаменитым романистом. В 1983 году ограниченным тиражом (330 экземпляров) не для продажи вышла небольшая их антология, составленная ретроспективно – от стихотворений 80-х годов к стихотворениям 20-х – и соответственно названная «Оглядываясь назад». А подзаголовок гласит: «Примечания к автобиографии», и стихи эти действительно могут служить поэтическим комментарием к автобиографическим книгам Грэма Грина.

Студентом, дабы излечиться от неудачной любви к гувернантке младшей сестры, он засел за роман, никогда не увидевший света, – печальную историю темнокожего ребенка, появившегося у белых родителей. Так что уже в первом крупном произведении Грина сказалась его склонность к парадоксу как средству постижения действительности (на выбор сюжета повлиял также всеобщий интерес в ту пору к учению Менделя о наследственности). Пророческим можно считать и название его первого романа «Пролог к паломничеству», – ибо впоследствии писателю довелось совершить много паломничеств. С Оксфордом связан еще один эпизод биографии Дэйна. В девятнадцать лет он стал там кандидатом в члены Коммунистической партии Великобритании, но вскоре отошел от нее. Представление о марксизме было тогда у него весьма туманное, и вступление в партию обусловилось вовсе не твердыми политическими убеждениями (хотя взгляды его отличались достаточной левизной), а тайной надеждой посетить Москву и Ленинград. Уже в то время проявилось «ненасытное любопытство» Дэйна, которое сам он считает одним из важнейших движущих мотивов своего творчества. Попасть в 20-е годы в Советский Союз кратковременное пребывание в компартии ему не помогло, а вот поездки в Америку впоследствии сильно затрудняло. Дело в том, что спустя много лет, уже будучи знаменитостью, он рассказал об этой истории корреспонденту журнала «Тайм», – и сразу попал в США в «черный список», ФБР завело на него досье. Отныне для въезда в страну ему требовалось специальное разрешение, а в визу вносилось особое обозначение, выдававшее «неблагонадежность» ее владельца. И так продолжалось довольно долго, вплоть до времен Кеннеди…

После окончания университета Грин занялся поисками работы. Он нашел себе место в робин-гудовском Ноттингеме, где устроился в городском еженедельнике. В Ноттингеме состоялось не только журналистское крещение Грэма Грина, но и произошло событие, наложившее существенный отпечаток на всю жизнь: в начале 1926 года он перешел в католичество. Поводом для такого поступка послужило то обстоятельство, что его невеста Вивиен Дэйрел-Браунинг была католичкой, но имелись и более веские причины: приходскому священнику отцу Троллопу удалось убедить начинающего писателя, что католическое вероучение ближе к истине, чем протестантское. Согласно традиции, при вступлении в лоно католической церкви полагалось принять новое имя, и – в этом весь Дэйн! – он избрал для себя имя Томас (Фома), подчеркнув при этом: не в честь святого Фомы Аквинского, а в честь апостола Фомы, прозванного неверным за то, что усомнился в воскресении распятого Христа.

По формальному признаку Грина нередко причисляют к католическим писателям. Но сам он никогда не соглашается с этим, отдавая предпочтение определению «писатель-католик», к тому же «католик-агностик». Американский прозаик Торнтон Уайлдер сказал: «Религия – только платье истинной веры, и платье это зачастую прескверно сшито». Примерно то же говорит отец Ривас в «Почетном консуле»: «Катехизис – это еще не вера». Вере Грэма Дэйна «платье» религии явно тесно. Поэтому так много еретических для правоверного католика мыслей обнаруживается в его произведениях, – недаром Священная канцелярия внесла роман «Сила и слава» (1940) в разряд запрещенных книг, и лишь папа Павел VI через два с лишним десятилетия снял этот запрет. Поистине, как сказано в «Монсеньоре Кихоте», «святость и литературный вкус не всегда идут рука об руку».

Начиная с «Брайтонского леденца» (1938), «католическая» проблематика присутствует во многих романах Грина. Однако, скептик по натуре, он всегда исследует ее средствами искусства, испытывая на прочность религиозные устои своих персонажей, подвергает сомнению, а не проповедует или иллюстрирует церковные догмы. Другой писатель-католик – Франсуа Мориак, оценивая «Силу и славу», обратил внимание на то, что даже преследователи «пьющего падре», даже его главный враг – лейтенант полиции отмечены печатью милосердия: «Они ищут правду; они верят, как наши коммунисты, в то, что нашли ее, и они служат ей – своей правде, которая требует жертв…» И для Грина действительно важна не только правда священника, но и правда лейтенанта, сколь далеко бы они ни отстояли одна от другой, так же как в сорок лет спустя написанном романе – правда монсеньора Кихота и правда коммуниста Санчо. В их насыщенных диалогах, равно как и в диалогах Риваса и доктора Пларра («Почетный консул»), коммуниста Мажио и Брауна («Комедианты»), отчетливо проступают собственные нравственные искания писателя, включающие и пристальный интерес к марксизму, воспринимаемому как иная, но тоже вера. Отсюда и поддержка им «теологии освобождения», получившей столь широкое распространение в Латинской Америке; отсюда и идея о необходимости расширения диалога, сотрудничества между католиками и коммунистами, со всей определенностью высказанная писателем на московском форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества» в феврале 1987 года.

«Я человек веры, – говорит он о себе, – но при этом еще и человек сомнений. Сомнение плодотворно. Это главное из хороших человеческих качеств. Я думаю, что и коммунист должен иметь свои сомнения, как мы, христиане, имеем свои. И я считаю, что мы можем известным образом сблизиться, благодаря нашим сомнениям».

Через несколько недель после принятия католичества Грэм Грин покинул Ноттингем и переехал в Лондон, где ему предстояло стать помощником редактора в «Таймс». Работа в этой солидной газете была неплохой школой для молодого литератора. Если поэзия дала ему тонкое чувство слова, помогла постичь законы построения художественного образа, то журналистика навсегда пробудила интерес к текущим событиям, приучила к оперативности и лаконизму.

«Как редко романист обращается к материалу, который находится у него под рукой!» – восклицает Грин в эссе о Форде Мэдоксе Форде, соавторе и биографе Д. Конрада, – и слова эти вполне могут быть отнесены к нему самому. Из Ноттингема он привез почти законченный второй свой роман, который назывался «Эпизод» и который тоже так и не попал в руки типографских наборщиков. Действие его происходило в эпоху Карлистских войн в Испании. И об Испании, и о династических войнах прошлого века, развязанных сторонниками дона Карлоса Старшего и дона Карлоса Младшего, обуреваемый жаждой творить автор располагал, по собственным словам, весьма ограниченными познаниями.

Прорваться в литературу Грин смог только с третьей попытки (еще несколько вещей остались незавершенными) – ею стал роман «Человек внутри», выпущенный в 1929 году издательством «Хайнеманн». Название это, отражающее двойственность личности, навеяно строкой Томаса Брауна: «Другой человек внутри меня, и он недоволен мной». Каков «человек внутри» и к каким последствиям приводит конфликт с собственной совестью, Грин пытается разобраться в своем романе на примере молодого контрабандиста Эндрюса, выдавшего властям сотоварищей и кончающего в итоге самоубийством. Спасаясь от мести, он находит убежище в доме любимой девушки, которая было помогает ему обрести веру в себя. Под влиянием чистой и преданной Элизабет постепенно меняется психология Эндрюса, но продолжается борьба «внутри» его, не менее мучительная, чем борьба с внешней опасностью. В этой книге отчетливо проступили уже некоторые черты, типичные для всего дальнейшего творчества писателя, – в том числе возникает мотив преследования, который, повторяясь, позволит ему создать в различных модификациях критические ситуации, помогающие раскрыть сложность человеческих характеров.

Для произведения никому еще не известного автора «Человек внутри» разошелся превосходным тиражом – свыше восьми тысяч экземпляров. Такой внушительный старт окрылил и автора, и издателей. Поэтому, когда Грин задумал целиком посвятить себя писательству и уйти из редакции, директор-распорядитель «Хайнеманна» предложил ему контракт. Условия контракта были таковы: скромное, но пристойное содержание в 650 фунтов ежегодно в течение трех лет в обмен на три романа. Веря в свои силы, Грин не раздумывал ни минуты и в канун нового, 1930 года покинул «Таймс». Следующие четырнадцать месяцев он провел в Лондоне, а затем в целях экономии снял коттедж в деревне, переехал туда с женой и с упоением продолжал работу, которая казалась ему наслаждением, сулила богатство и славу. Однако, как заметит в финале «Части жизни» умудренный опытом писатель, «успех – это всего лишь отсроченный провал». Два следующих романа успеха не имели (автор не включил их впоследствии в свое собрание сочинений).

Но упорство в конце концов вознаграждается, и последний представленный Глином по контракту роман, писавшийся им с энергией отчаяния, – «Стамбульский экспресс» (1932) – спас его от финансовой катастрофы. Право на экранизацию этого романа приобрела американская компания «XX век – Фокс». Однако с выходом книги произошла неприятная заминка. Когда уже были готовы сигнальные экземпляры, пригрозил подать иск за клевету Джон Бойнтон Пристли, усмотревший черты сходства с собой в одном из персонажей «Экспресса». Издательству и автору пришлось срочно пойти на переделку текста и замену двадцати страниц, вызвавших гнев известного прозаика.

Следующий роман Грина, вышедший в 1934 году, назывался «Это поле боя». Сюжет его был подсказан сном. «Творческим снам» (если воспользоваться выражением Пушкина), роли бессознательного Грин придает немалое значение, будучи уверен, что они помогают в творчестве, а иногда и управляют им (дневник своих снов он начал вести еще в школьные годы). Только из глубин подсознания – связанного многими нитями с действительностью – могут выйти, по его убеждению, главные герои произведения. А реальные личности годятся лишь в прототипы для второстепенных персонажей, которым можно, например, придать черты чьей-то эксцентричности.

Оглядываясь на прожитую жизнь, Грэм Грин обнаружил, что провел с вымышленными персонажами почти столько же времени, сколько с реальными мужчинами и женщинами. «В поисках героя» – так называется книга его путевых заметок о поездке в Бельгийское Конго, предпринятой в 1959 году в процессе работы над романом «Ценой потери». Знакомясь с нею, мы получаем возможность ощутить, как автор постепенно начинает вживаться в образ своего героя, которого думал вначале обозначить просто инициалом (но тут же заговорили бы о влиянии Кафки), а потом дал ему имя Керри.

То был один из нечастых случаев, когда Грин специально ездил в какую-либо заранее намеченную страну для сбора материала (так же он поступил только в период написания романа «Меня создала Англия», где ему понадобились шведские реалии). Обычно получалось иначе: жизнь приводила писателя в какие-нибудь «горячие точки» планеты, а потом уже в его воображении прорастал роман.

Как это происходит, Грин поведал в книге «Знакомство с генералом» (1984). Путешествуя по Панаме в машине вдвоем с Чучу (профессором математики и поэтом, который стал телохранителем и доверенным лицом Омара Торрихоса), он почувствовал, что полученные впечатления трансформируются постепенно в сцены романа: «Начать так: молодая журналистка из левого французского еженедельника берет интервью у генерала. Она бежит от горечи и боли неудачного замужества, покидает Париж в надежде избавить себя от страданий. В конце концов она возвращается, выбирая свою боль, а не счастье». Чучу должен был стать прототипом одного из главных героев, а часто повторявшиеся им слова: «На обратном пути» – названием романа. Грустная ироничность названия заключается в том, что, согласно замыслу, этому персонажу не суждена была дорога назад: он погибал от взрыва подложенной в машину бомбы за несколько минут до того, как надеялся обрести счастье в объятиях придуманной автором француженки. «По дороге, – продолжает Грин, – я рассказал Чучу о задуманном романе, и очень может быть, что поэтому он и не пошел у меня дальше первой главы. Рассказать – это почти то же самое, что написать, своего рода суррогат письменного сочинения… Книга так и не написана, и погиб не Чучу, а генерал». Замысел этого романа остался нереализованным. Но костяки других сюжетов, возникшие подобным образом в фантазии писателя, обросли плотью.

Так случилось, к примеру, когда в 1938 году ему заказали документальную книгу о религиозных преследованиях в Мексике. Дшн отправился туда, в штат Табаско, и книга такая появилась – «Дороги беззакония» (в США издана под названием «Другая Мексика»). Она заслужила даже одобрительный отзыв в «Санди таймс» Джона Бойнтона Пристли – того самого Пристли, который пригрозил в свое время подать на Дэйна в суд. Но в результате этого «несентиментального путешествия» возник и роман. «Дороги беззакония» привели к «Силе и славе». Или, как выразился один английский критик, «Дороги беззакония» послужили тем карьером, где добывался строительный материал для «Силы и славы».

Мексика была не первым дальним странствием Дэйна. Несколькими годами раньше он совершил паломничество в Африку, описав его в «Путешествии без карты». Прошел тогда пешком сотни миль по территории Сьерра-Леоне и Либерии. В столицу Сьерра-Леоне – Фритаун – судьба вновь забросила Дэйна во время Второй мировой войны, на сей раз в качестве сотрудника британской секретной службы МИ-6, которая присвоила ему кодовый номер 59200 (этот номер появится потом на страницах «Нашего человека в Гаване»).

О недолгой службе Грэма Грина в разведке примечательные воспоминания оставил Ким Филби в книге «Моя тайная война»: «Для усиления пятой секции к нам вернулся Грэм Дэйн из Фритауна, где он, как предполагалось, следил за интригами вишистской Франции. Да простит он меня за откровенное признание, но я не могу припомнить каких-либо его блестящих достижений в Западной Африке. Может быть, французы не вели интриг? Я помню, однако, совещание, где обсуждалось предложение Дэйна об использовании одного бродячего борделя для разложения французов. Предложение обсуждалось вполне серьезно… К счастью, Дшна назначили ко мне в подсекцию, где я поручил ему Португалию. Ему доставляло удовольствие поддевать УСС (Управление стратегических служб), а его едкие комментарии по поводу входящей переписки служили для всех ежедневным развлечением».

Киму Филби виднее, какую пользу принес Дэйн британской разведке, но писателю этот эпизод его биографии дал необходимый материал не только для «Нашего человека в Гаване» (1958), но и для «Человеческого фактора» (1978). А находясь в разгар войны во Фритауне, он убедился в том, что «мир Гитлера, мир Дахау, концентрационных лагерей и нацистского чванства не так уж далек от этого уголка Африки», и написал обличающий фашизм детектив «Ведомство страха», – художник всегда восставал, когда где бы то ни было пытались подчинить людей подобному ведомству. Пребывание в Сьерра-Леоне, преломившись в художественном мышлении Грина, оставило позже еще один заметный след в его творчестве – «Суть дела» (1948).

Грин рано осознал перспективность применения некоторых кинематографических приемов в литературе и стал сознательно использовать их. Ко времени создания «Сути дела» он был уже хорошо знаком с кино и его достижениями. Знакомство это началось еще в студенческие годы, с немых фильмов. «Через кино, – вспоминает писатель, – ко мне пришли первые сведения о Советской России; имена Пудовкина, Эйзенштейна, Довженко открыли мне новый мир – молодой, дерзкий, взявший на себя смелость указать цивилизации выход из депрессии, рассеять мрак и совладать с ужасами бытия». В 1935–1939 годах Грин состоял постоянным кинокритиком в «Спектейторе». Тогда же, в 30-е годы, начал писать и сценарии. Обычно прежде, чем приступить собственно к сценарию, он набрасывал киноповесть или – точнее – повесть для кино на задуманный сюжет. Несколько таких повестей в отредактированном виде были потом изданы. Например, «Третий человек», «Десятый».

С «Десятым» произошла любопытная история. Он был написан в 1944 году как роман-сценарий по контракту с американской кинокомпанией «Метро Голдуин Мейер». Однако фильм тогда поставлен не был, и рукопись пролежала в архиве компании вплоть до 1984 года. Прочитав спустя сорок лет свой потерянный кинороман, действие которого происходит в оккупированной гитлеровцами Франции и в котором на первый план выдвинуты проблемы совести и моральной ответственности, Грин счел его достойным публикации, дал ему право на литературную жизнь.

Прием «кинематографического» монтажа и обилие диалогов характерны для многих произведений писателя. Роман «Суть дела» показателен в этом аспекте. Это своего рода «оптимистическая трагедия». Трагедия – потому, что загнанный в тупик жизненными обстоятельствами его главный герой Скоби не находит для себя иного выхода, кроме самоубийства. Оптимистическая – потому, что этот полицейский офицер в одной из западноафриканских колоний стремился даже своей смертью утвердить принципы добра и справедливости в отношении к людям. Он неизменно пытался действовать согласно велениям совести, а не согласно параграфам устава и статьям закона, прикрываясь которыми можно творить любое беззаконие. Желавший счастья ближним майор Скоби оказывается еще более несчастным, чем они. Таков горький финал книги. Но сам Грин выказывает явное сострадание к Скоби, чья трагедия заключается в том, что он попробовал насаждать «абсолютное добро» в мире, где торжествует «абсолютное зло». Роман представляет собой драму не только по содержанию, но и по форме. Он весь построен из диалогов, переплетающихся лишь необходимыми краткими авторскими «ремарками». Монтаж этих диалогов, акцентирование – совсем как в кино – «крупным планом» многозначительных деталей направлены на возникновение у читателей определенных ассоциаций, на раскрытие «сути дела».

Грин твердо знает, что понять происходящее кругом можно, лишь глубоко проникнув во взаимосвязь явлений, постигнув сопряженность судеб личных и всемирно-исторических. Мир, где царят жестокость и насилие, вызывает у него ощущение катастрофичности, порождает темы преследования и смерти. Но он хочет добраться до истины и побуждает к тому же своих читателей.

Истина, как известно, рождается в споре. Отсюда его необычайное пристрастие к диалогу, доходящее до того, что зачастую гриновские романы походят на пьесы или киносценарии. Диалог и парадокс для Грина – пути приближения к Истине.

Однажды писатель раскрыл, в чем заложен секрет успеха: «Если вам удастся сначала возбудить интерес публики, то вы можете заставить ее пережить какие угодно ужасы, страдания, осознать правду. Это в полной мере относится не только к фильму, но и к роману». Вот почему Грин часто прибегает к захватывающей интриге, использует приемы детектива и мелодрамы, не изменяя, однако, хорошему вкусу и не отступая от строгих критериев подлинного искусства.

Сколь самобытно ни было бы дарование художника, начинает он почти всегда с подражания тем или иным предшественникам. «Подражать – право молодости», – сказано в «Почетном консуле». Ранняя проза Грина отмечена влиянием не только Роберта Луиса Стивенсона, но и Джозефа Конрада. От гипнотического воздействия конрадовского стиля Грин избавлялся мучительно и долго. В своем конголезском дневнике, вошедшем в книгу «В поисках героя», он рассказал, как почти тридцать лет запрещал себе читать «сокрушительного поляка», опасаясь остаться слишком покорным учеником. К творчеству именно этих двух прославленных авторов – Стивенсона и Конрада – восходят неоромантические тенденции, проявившиеся в гриновских «развлекательных» романах 30-х годов, – захватывающая фабула (нередко с оттенком мелодрамы), неординарный герой, чья жизнь сопряжена со страданием и смертельным риском, и т. д. Однако изначально Грину присущ углубленный психологизм, и он никогда не довольствуется занимательным «кроссвордом» сюжета, а тщательно мотивирует поведение своих персонажей, стремится проникнуть «внутрь» их сознания, будь то даже убийцы, дошедшие до крайней степени морального падения, – такие, как Рейвен («Наемный убийца») или Пинки («Брайтонский леденец»). В отличие от писателей, любящих смаковать мрачные стороны жизни и объясняющих все врожденной порочностью человеческой натуры, автор «Брайтонского леденца», прослеживая борьбу темных и светлых сил в душе своих героев, делает акцент на социальной, нравственно-психологической подоплеке преступления.

Довольно быстро неоромантическое начало вытесняется в творчестве Гри-на добротными реалистическими основами. Но классифицировать гриновскую прозу не так легко, как легко читаются его произведения. И не всегда лежит на поверхности их сокровенный смысл – как и у столь любимого Глином Чехова. В простоте его стиля постоянно сквозят ирония, гротеск, вскрывающие парадоксальную природу реальности. Грин рано открыл для себя, что «идеи часто воспринимаются благодаря парадоксальной форме и отбрасываются, как только они перестают поражать воображение».

По принципу парадокса зачастую строятся сюжеты и образы писателя. Ирония помогает обнажить трагизм ситуации и самого существования человека в современном мире. От окружающей его фальши бежит в Африку преуспевающий архитектор Керри («Ценой потери»). Только здесь, в лепрозории, – как это ни странно на обывательский взгляд, – обретает он наконец душевный покой и познает истинные ценности жизни. Но покинутый им хищный «цивилизованный» мир, разъедаемый проказой цинизма и потребительства, настигает его и в Конго. Пытаясь подогнать все под привычные стереотипы, этот мир вначале хочет объявить Керри новоявленным «святым», а затем приканчивает его. Роман проникнут симпатией к поднимающей голову Африке и убежденностью в скором и полном крушении колониализма.

«Черный континент в форме человеческого сердца», о котором Грин мечтал ребенком, читая Хаггарда, стал ему по-настоящему близок. Еще после первого свидания с этим континентом он засвидетельствовал: «Что поразило меня в Африке, так это то, что она ни секунды не казалась мне чужой». Не воспринимались им как чужие также Мексика и Вьетнам, Куба и Гкити, Панама и Никарагуа, Аргентина и Испания.

Если гриновская проза 30-х годов, отмеченная нередко склонностью к усложненной манере письма, поражает буйством экстравагантных поэтических метафор, то для строгого стиля более поздних произведений писателя характерна тяга к высокой, классической простоте; изощренность метафор уступает место обилию точных и тонких наблюдений, меткости и мудрости афористически-четких суждений.

Поздний Грин тоже с блеском владеет искусством неожиданных, впечатляющих сравнений. Однако теперь ему не свойственна та перегруженность текста метафорами, какая наблюдалась в период написания «Человека внутри». Он упорно и беспощадно борется с выспренностью и затасканными оборотами. «У моих персонажей не должно белеть лицо, и они не должны дрожать как листья – не потому, что это штампы, а потому, что это неправда. Тут затрагивается не только художественное, но также общественное сознание. Мы уже видим результаты воздействия массовой литературы на массовое мышление. Каждый раз, когда подобные фразы проникают в голову человека, не способного к критическому восприятию, они загрязняют поток сознания», – заявил однажды писатель.

Грин справедливо считает опасным для всякого художника копирование самого себя. И нужно признать: обладая несомненным внутренним родством, его собственные книги мало похожи одна на другую, – так что подобной опасности ему удалось счастливо избежать. Равно как и искуса быстро проходящими веяниями моды в литературе. При всей сугубой современности своего художественного мышления Грин никогда не стремился к самодовлеющей «современности» формы. Но за кажущейся простотой его книг вдумчивому читателю открывается сложность современного мира.

Один из героев «Почетного консула» (1973) – писатель Хорхе Хулио Сааведра заявляет: «Поэт, а настоящий романист непременно должен быть по-своему поэтом, имеет дело с вечными ценностями. Шекспир избегал политических вопросов своего времени, политических мелочей. Его не занимали ни Филипп, король Испании, ни такой пират, как Дрейк. Он пользовался историческим прошлым, чтобы выразить то, что я называю политической абстракцией. И сегодня писатель, желая изобразить тиранию, не должен описывать деятельность какого-нибудь генерала Стресснера в Парагвае – это дело публицистики, а не литературы…»

Оставим на совести гриновского персонажа утверждение, будто Шекспир «избегал политических вопросов своего времени». Но сам Грин открыто примыкает к той линии в искусстве, когда художник своим творчеством яростно вторгается в идущее у него на глазах противоборство идей и политических сил. И не оставляет высокомерно на откуп публицистике обжигающий своей актуальностью материал, почерпнутый в самых «горячих» точках земного шара. С поразительной, чисто журналистской оперативностью, но неизменно на уровне подлинного искусства, он переплавляет этот материал в слитки высокопробной литературы.

«Быть вне политики? – размышлял на страницах своего дневника в 1919 году Александр Блок. – С какой же это стати? Это значит – бояться политики, прятаться от нее, замыкаться в эстетизм и индивидуализм… Нет, мы не можем быть „вне политики”, потому что предадим этим музыку, которую можно услышать только тогда, когда мы перестанем прятаться от чего бы то ни было… Быть вне политики – тот же гуманизм наизнанку». Грэм Грин – гуманист не наизнанку. Поэтому писателя живо занимают проблемы политики, что теснейшим образом сопряжено у него с поисками и утверждением тех нравственных основ, которые могут помочь человеку выстоять в мире, раздираемом противоречиями.

Ко времени выхода в свет «Тихого американца» (1955) писательский стаж автора насчитывал уже четверть века и за плечами у него была добрая дюжина опубликованных романов. В их число входят столь яркие удачи, как «Сила и слава», «Суть дела», которые принесли их создателю прочную известность, распространившуюся далеко за пределы Великобритании.

Однако «Тихий американец» – появление которого в немалой степени было подготовлено предшествующими произведениями – открыл новый этап в творчестве Грэма Грина. С тех пор к его репутации вдумчивого художника, не боящегося заглянуть на «дно» психики и религиозной веры своих персонажей, тонкого стилиста и умелого конструктора увлекательной интриги добавилась слава мастера политического романа. Последующие десятилетия, ознаменовавшиеся новыми книгами в этом жанре, которым неизменно сопутствовал успех, умножили такую славу писателя.

Грин внимательнейшим образом вслушивается в звуки социальных бурь, проносящихся над планетой, улавливая в них лейтмотив современного развития человечества. Где бы ни происходило действие его столь разных и вместе с тем родственных по духу книг, чувствуется, что автор «Тихого американца» воспринимает мир не раздробленным, а как единое целое, как по сути не очень большую «планету людей». «География», конечно, определяет своеобразную окрашенность каждого из романов, накладывает существенный отпечаток на характер конфликта. Но отнюдь не погоней за экзотичностью диктуется выбор места действия очередного произведения, а тем, что именно здесь наиболее отчетливо проявились тогда симптомы недугов, которые выпустил из своего «ящика Пандоры» современный мир.

Привычное сравнение художника с сейсмографом особенно оправдано в случае с Грином, ибо он неизменно чутко реагировал на социально-политические взрывы и потрясения XX века. Но секрет гриновского искусства – как и всякого настоящего искусства – состоит в том, что значение его книг не умаляется по мере того, как запечатленные в них события из «сегодняшних» превращались во «вчерашние». Писатель не только фиксировал, отражал сейсмические явления общественной жизни, но обостренная интуиция, острота взгляда и умение проникать в глубинные слои действительности позволяли ему предвидеть назревающий революционный взрыв, извержение лавы народного гнева или возникновение кризисной ситуации в определенном регионе. Так, он уловил предгрозовую накаленность атмосферы на Кубе, предвещавшую скорый крах реакционной диктатуры. «Наш человек в Гаване» вышел из печати в последний год владычества Батисты, совсем незадолго до его свержения. Намного дольше – ровно двадцать лет – сбывалось, но тоже сбылось другое выраженное в художественной форме предсказание Грина. Оно касалось неизбежности того, что рано или поздно будет развеян ночной мрак, в который погрузил Гаити Франсуа Дювалье, превратив страну в обитель смерти и страха. Роман «Комедианты» датирован 1966 годом; Папа Док, решив сделать свою «монархию» наследственной, передал, умирая, в 1971 году власть Бэби Доку. Однако в ночь на 7 февраля 1986 года приумножившему изуверства отца Жану Клоду Дювалье пришлось спасаться бегством на самолете американских ВВС от гнева гаитян, – таков был бесславный финал правления «династии» Дювалье. Разоблачению этой зловещей тирании в глазах международной общественности серьезно способствовал роман Грэма Грина.

«В романе „Человеческий фактор“, – сказал Грин в одном из интервью, – я писал о реальности ядерной угрозы для стран Африки со стороны ЮАР, и не успел поставить точку, как то, о чем я догадывался, стало фактом – были преданы гласности документы о тайном обмене информацией между ядерными центрами ЮАР и ФРГ». Так что зловещий проект «Дядюшка Римус», фигурирующий в романе, отнюдь не оказался «исключительно плодом авторского воображения», ибо – напомнил Грин в преамбуле слова мудрого сказочника Андерсена – «из реальности сотканы наши фантазии».

Свое умение разглядеть «суть дела», политическую подоплеку событий писатель с блеском продемонстрировал еще в «Тихом американце». Книга выкристаллизовалась из личных наблюдений автора, проведшего много времени в Сайгоне, и дальнейшие события подтвердили точность его художественного анализа тогдашней ситуации в Южном Вьетнаме. Говорят: «Информация – мать интуиции». Но верно и другое: интуиция творца способна возместить недостаток информации. По открывшимся его взору деталям художник может реконструировать в своем воображении всю картину или ее обширный фрагмент.

«Тихий американец» был завершен в середине 1955 года. Еще целых десять лет оставалось до того момента, когда за необъявленной агрессией последовал прямой приказ президента Джонсона об отправке во Вьетнам батальонов американской морской пехоты и о систематических бомбардировках Северного Вьетнама. Однако растянувшаяся на долгие годы «грязная» война США во Вьетнаме уже, по сути, велась. Она была начата руками не бравых «зеленых беретов», а «тихих американцев» – таких, как Олден Пайл.

Гриновский Олден Пайл непоколебимо убежден в том, что он призван на практике осуществлять «ту высокую миссию, которую Соединенные Штаты выполняют по отношению ко всему человечеству». Этот момент неоднократно подчеркивается в книге, – так, Фаулер вспоминает: «…он был поглощен насущными проблемами демократий и ответственностью Запада за устройство мира; он твердо решил – я узнал об этом довольно скоро – делать добро, и не какому-нибудь отдельному лицу, а целой стране, части света, всему миру. Что ж, тут он был в своей стихии: у его ног лежала вселенная, в которой требовалось навести порядок». Причем, каким должен быть этот порядок, Пайл знает точно из лекций университетских наставников, из сочинений своего кумира Йорка Гардинга, книги которого стали для него учебниками политической грамоты, а может быть, и жизни.

Напичканный идеями Йорков гардингов Пайл, что называется, вламывается в чужой монастырь со своим (вернее – подсунутым ему) уставом и начинает энергично творить то, что искренне считает «добром». Его не терзают никакие сомнения, не занимают такие «мелочи», как желания и образ мыслей самих вьетнамцев. Недавний выпускник Гарварда так же по-хозяйски располагается во Вьетнаме, как его черный пес в комнате Фаулера.

Официальная служба в миссии экономической помощи – лишь удобное прикрытие его настоящей деятельности, связанной с выполнением особых заданий щекотливого характера. Внешне Пайл вроде бы совсем не похож на хваленых суперменов «с правом убивать». Да он и не убивает никого собственными руками, не носит под мышкой кольта, – просто верой и правдой служит идее «Pax Americana». Его четкая запрограммированность на служение этой пагубной идее приводит к тому, что «даже видя мертвеца, он не замечал его ран и бубнил: «Красная опасность» или «Воин демократии». Пайл не способен понять, какие страдания причиняет другим, но зато каждый раз испытывает чуть ли не физическую боль, когда действительность оказывается не соответствующей усвоенным им представлениям о ней.

Он покрыт – как пишет Грин – непроницаемой броней благих намерений и невежества. Закованный в эту броню, Пайл ведет себя вполне «естественно», словно новоявленный Простодушный, но в отличие от вольтеровского гурона руководствуется не здравым смыслом и мудрым голосом природы, а вбитыми ему в голову ложными идеями и эталонами «всеобщего блага». При этом жертвой сокрушительного простодушия молодого янки постоянно оказывается не он сам, а кто-то другой.

Простодушно уверовав в идею Гардинга о необходимости создания во Вьетнаме «третьей силы» для подчинения страны американскому влиянию и для противодействия коммунистической опасности, Пайл выискивает такую силу, направляет ее действия, снабжает деньгами и оружием. В результате от взрывов пластиковых «игрушек», поставленных им генералу Тхе, гибнут ни в чем не повинные люди.

Столь же «простодушно», – а точнее, бесцеремонно – как в сфере политики, поступает «тихий американец» и в сфере человеческих отношений. Если террористические акты, совершаемые по его заданию, оправдываются им выспренними рассуждениями о необходимости защиты демократии, то точно так же, отбирая ничтоже сумняшеся любовницу у человека, которому он навязал свою дружбу, Пайл прикрывает собственный эгоизм мнимой заботой о ее счастье и соображениями морали. Его «идеализм» пропитан духом воинствующего практицизма, а высоконравственные сентенции изрядно отдают ханжеством.

У Спинозы есть знаменитый трактат, где он доказывает положения этики «геометрическим методом». Грин в «Тихом американце» доказывает этические постулаты художественным методом, достигая высокой степени реалистического обобщения, но при этом прибегает и к помощи «геометрии». Банальный любовный треугольник четко вписан им в круг острейшей социально-политической и нравственной проблематики, что наполнило роман глубоким содержанием, позволило отразить многоплановое движение жизни на избранном ограниченном пространстве в конкретный исторический отрезок времени и доказать ряд имеющих универсальное значение этических теорем.

Самая важная из них (ее формулирует в романе вьетнамский коммунист Хэнь) гласит: «Рано или поздно надо принять чью-то сторону. Если хочешь остаться человеком». Фаулер хочет остаться человеком, и он наделен тем (хотя поначалу и приглушенным) чувством личной ответственности, которое присуще всем наиболее симпатичным для Грина персонажам. Именно оно побуждает журналиста оказать содействие вьетнамским патриотам – таким, как Хэнь, – которые, совершая возмездие, убивают «тихого американца», принесшего их народу столько страданий.

О том, сколько жертв может повлечь за собой по-настоящему «тихий» человек, сам ставший жертвой бездушной, но хорошо отлаженной машины, поведано в романе «Наш человек в Гаване». Его действие развертывается на Кубе в условиях диктаторства Батисты, в канун революции, приближение которой чует «кровавый стервятник» капитан Сегура. Английская разведка вербует безвольного человека – торговца пылесосами Уормолда, навязав ему роль своего секретного агента. У него нет абсолютно никаких данных, чтобы пополнить собою ряды вездесущих, непобедимых и неотразимых джеймсов бондов. Но мощный механизм Интеллидженс сервис, словно гигантский пылесос, начинает засасывать Уормолда в свое нутро, втягивая туда заодно окружающих его людей и людей им попросту придуманных. Из «пыли» ложной информации и ложных представлений о действительности в недрах этого механизма с гипертрофированным самомнением творится по заготовленным клише некая призрачная реальность, серьезно угрожающая реальности подлинной. Действительность подгоняется под вымысел. Фарсовая ситуация в этом, как и в других романах Грина, лишь подчеркивает серьезность проблем, которые тревожат писателя.

«В судьбе своих героев Грин видит вневременные, вечные конфликты, однако помещает их в живое, современное окружение. Характер времени он передает исчерпывающе полно, – отмечает видный английский критик Уолтер Аллен. – Раздумывая о судьбе человека, Грин пришел к своей правде, и поэтому в его обращении к злободневным событиям нет нарочитости, как не случаен и выбор жанра детектива в обнаженной, классической форме погони за человеком».

В противоположность Сааведре из «Почетного консула», Грина постоянно интересует не «политическая абстракция», а живая социально-политическая конкретность. Вместе с тем, даже когда он пишет на наиболее злободневные темы, все равно в его книгах обязательно присутствует глубокий философский подтекст, вызванный напряженными размышлениями автора о добре и зле, о «вечных» проблемах человеческого бытия.

Послевоенное творчество Грэма Грина развивается под знаком пристального внимания к бурно протекающим социально-политическим процессам в современном мире. «Меня всегда тянуло в те страны, где сама политическая ситуация как бы разыгрывала карту между жизнью и смертью человека, – признается писатель. – Привлекали переломы. Я находил их в Азии и в Африке, в Южной и Центральной Америке. Литература ведь помогает бороться с диктаторскими режимами. И я вносил посильный вклад в эту борьбу».

Грин действительно внес ощутимый вклад в борьбу с колониальными и диктаторскими режимами, последовательно выступая против милитаризма, насилия и угнетения, – достаточно назвать такие его исполненные боли и сострадания романы, как «Наш человек в Гаване», «Комедианты» и «Почетный консул», воссоздающие зарождение в народных глубинах тех очистительных цунами, что смывают прогнившие режимы. Лейтмотивом этих и целого ряда других произведений Г]зина стало: «J’accuse» – «Я обвиняю».

Недаром так «обиделся» на него после выхода «Комедиантов» и поставленного по книге фильма гаитянский диктатор Папа Док, чинивший изуверские расправы в Порт-о-Пренсе при помощи своры тонтон-макутов. Придя в ярость от сделанных писателем разоблачений, он распорядился подготовить и распространить по дипломатическим каналам антигриновское «досье» объемом почти в сто страниц.

Столь же мало приятных минут, как Папе Доку чтение «Комедиантов», доставило знакомство с «Почетным консулом» его парагвайскому собрату – генералу Стресснеру, мрачная тень которого витает над страницами этого романа. Позже, когда судьба свела Грина в Вашингтоне со Стресснером и его приспешниками, писатель смог по их реакции убедиться в том, что «Почетный консул» был им прекрасно известен. «Я не мог не испытать некоторую гордость оттого, что возбудил ненависть еще одного диктатора», – признался по этому поводу Грин в книге «Знакомство с генералом», посвященной бывшему президенту Панамы Омару Торрихосу, с которым автора «Почетного консула» и «Комедиантов» связывали дружеские узы и о котором он пишет с большой симпатией. Генерал Торрихос, в течение многих лет возглавлявший в Панаме борьбу народа за свои права и выступавший за предоставление его родине законного суверенитета над Панамским каналом, погиб в 1981 году в авиакатастрофе при загадочных обстоятельствах, которые дали основание полагать, что тут не обошлось без вмешательства ЦРУ. По жанру «Знакомство с генералом» представляет собой органичный сплав мемуаров и политической публицистики. Отточенное перо мастера набросало выразительными штрихами портрет прогрессивного панамского политика и патриота на фоне того мощного национально-освободительного движения, которое все шире разворачивается в Латинской Америке.

«О человеке следует судить по его врагам не меньше, чем по его друзьям», – напомнил писатель в предисловии к тому своих эссе. Враги Грина – Папа Док, Стресснер, Пиночет… А книга-реквием «Знакомство с генералом» имеет знаменательный подзаголовок: «Как я оказался ко всему этому причастным».

На протяжении своей долгой жизни Грэм Грин оказался причастен ко многим важнейшим событиям, происходившим в разных частях света. «Я полагаю, что пессимизм – сомнительная привилегия постороннего, в кармане которого оплаченный обратный билет», – заметил Грин в очерке о Чили, побывав там в период, когда у власти находилось народное правительство Альенде. И хотя его произведения приобретают иногда пессимистический оттенок, надо признать, что Грин нигде не ощущал себя чужим, посторонним.

Порой можно подумать, что, содрогнувшись от увиденного и понятого им, Грин как бы вступает в полемику с вольтеровским «Кандидом» и говорит нам: «Все к худшему в этом худшем из миров». Он отчетливо видит пороки, недуги современного общества, и потому в его книгах непременно содержатся «инъекции» острой социальной критики. Внушительная доза такой критики заложена, к примеру, в книге «Доктор Фишер из Женевы, или Ужин с бомбой» (1980), где писатель вводит нас в паноптикум богатых, но патологически жадных персонажей, для которых придумано уничтожающе-точное прозвище – «жабы». У «жаб», как водится, есть свой «жабий король» – доктор Фишер. Этот внутренне опустошенный магнат, разбогатевший на производстве зубной пасты, развлекается тем, что проводит, как он сам выражается, исследование, есть ли предел жадности у его весьма состоятельных знакомцев. Сей длительный и, прямо сказать, дорогостоящий эксперимент показал, что их жадность сильнее любого унижения, какое только можно придумать.

За столом у доктора Фишера собираются те, у кого богатство умертвило души, и сам хозяин не составляет в этом смысле исключения, хотя и мнит себя намного выше своих гостей. В собственном представлении он хотел бы, вероятно, выглядеть этаким Сатаной, правящим бал, где «люди гибнут за металл». Но сатанизм доктора Фишера – скорее не оперный, а опереточный. И сам он ущербен, обречен, как и породившая его социальная среда: «жабий король» и его королевство появилось на карте «Гринландии» не просто в порыве авторской фантазии, а на твердой почве наблюдений над действительностью. Только действительность эта, как и в «Нашем человеке в Гаване», рассматривается сквозь увеличительное стекло сатирической гиперболизации, что позволяет лучше разглядеть абсурдность воссоздаваемых явлений. В своем безграничном презрении к окружающим доктор Фишер утратил все человеческие черты, став, по сути, такой же «жабой», как и остальные, только раздувшейся побольше. Поэтому он теряет столь важное для Грина право на сострадание. Поэтому отнюдь не случаен его бесславный конец – самоубийство в минуты, казалось бы, наивысшего торжества.

Миру «жаб» противостоят в книге Альфред Джонс и его жена Анна-Луиза, дочь доктора Фишера, столь не похожая на своего отца. Они не поддались разрушительной власти «бешеных денег» и твердо убеждены в том, что в жизни есть ценности поважнее – такие, как любовь и честь.

Художник стремится познать во всех его проявлениях «человеческий фактор», если воспользоваться названием одного из романов Грина, которое вполне можно трактовать как кредо. В основе многих послевоенных произведений писателя лежит тезис, что «большая» политика затрагивает своим крылом жизнь даже самых «маленьких» людей, что нигде и никому не дано укрыться от жаркого дыхания эпохи.

«Человеческий фактор» неизменно присутствует в лучших книгах писателя. Грин заметил однажды: его интересует, «что есть человеческого в тех характерах, в которых человечность наименее очевидна на поверхности». (Интерес этот восходит, в частности, к Конраду.) Умение проникнуть под покров поверхности позволяет ему создавать образы с весьма сложным, парадоксальным психологическим рисунком, как «комедиант» Джонс или «почетный консул» Чарли Фортнум. В «гаитянском» романе Грина авантюрист Джонс настолько входит в роль героя, что находит в себе силы с честью доиграть ее, – и в свете такого финала эта поначалу иронически очерченная фигура обретает некое трагическое достоинство. Точно так же опустившийся престарелый Фортнум в «Почетном консуле» оказывается способным на сострадание и большое, преображающее его чувство к Кларе – девушке из «заведения сеньоры Санчес»; мужественно ведет себя перед лицом смертельной опасности. Недаром доктор Пларр признается в конце романа: «Такое глупое, избитое слово – любовь. Для меня оно никогда не имело смысла. Как и слово „Бог“… Жалкий пьянчужка Чарли Фортнум победил меня в этой игре».

Грешник у писателя сплошь и рядом бывает на поверку в чем-то праведником, а праведник – не без греха. Население «Гринландии» составляют по большей части далеко не одномерные люди и не «люди без свойств». Не одномерен, как обычно у Грина, и пройдоха, авантюрист по кличке Капитан из позднего романа «Капитан и враг» (он трогательно заботится о своей жене Лайзе, ради которой готов на все). В автобиографической книге «Часть жизни» Грин написал, что если бы искал эпиграф для всех своих романов, то выбрал бы слова Роберта Браунинга: «Нам интересны те, кто балансирует на опасной грани – честный вор, нежный убийца, суеверный атеист…»

Подводя итоги своему 60-летнему творчеству, писатель издал в 1989 году антологию эпиграфов к созданным им книгам, снабдив ее авторским комментарием с пояснением, почему те или иные строки были выбраны в каждом конкретном случае. Тщательно подбираемые эпиграфы, созвучные его миросозерцанию и атмосфере романов, дают ключ к углубленному постижению произведений Грина. «Сути дела» предпосланы слова Шарля Пеги: «Грешник постигает самую душу христианства… Никто так не понимает христианства, как грешник. Разве что святой». К «Почетному консулу» взят многозначительный эпиграф из Томаса Гарди: «Все слито воедино: добро и зло, великодушие и правосудие, религия и политика…» Красноречив и эпиграф, найденный для «Монсеньора Кихота» (1982) в шекспировском «Гамлете»:«… сами по себе вещи не бывают хорошими или дурными, а только в нашей оценке».

В «Монсеньоре Кихоте» описано сопровождающееся бесконечными беседами путешествие по дорогам Испании, предпринятое в наши дни на допотопном автомобиле – «Росинанте» – двумя старыми друзьями: католическим священником и коммунистом – экс-мэром Тобосо, новоявленными Дон Кихотом и Санчо Пансой. Предостерегая от отождествления себя с кем-либо одним из героев (что он делает, скажем, во вступлении к «Комедиантам», подчеркивая: Браун – это не Грин), писатель «растворяется» одновременно во многих из них. Его восприятие окружающей действительности по природе своей многосоставно.

Герои гриновского романа прекрасно сознают, что их убеждения «разделяет глубокая пропасть», но это не мешает отцу Кихоту предаваться мечтаниям о том, «как они будут ехать дальше и дальше, как будет крепнуть их дружба и углубляться взаимопонимание, и даже наступит такой момент, когда их столь разные веры придут к примирению».

Оба они – и монсеньор Кихот и Санчо – знают о грехах и ошибках своих «партий», о преступлениях, творившихся порой под сенью креста или серпа и молота, – но это не умаляет их веры в высшие идеалы. «Мне кажется, что вы больше верите в коммунизм, чем в партию», – говорит Кихот мэру, а тот отвечает ему: «Я примерно то же самое собирался сказать про вас, отче: что вы, похоже, больше верите в католицизм, чем в Рим». Этот обмен репликами заставляет вспомнить слова доктора Мажио из его предсмертного письма в романе «Комедианты»: «Коммунизм, мой друг, это нечто большее, чем Марксизм, так же как Католицизм – нечто большее, чем Римская Курия…»

«Наверное, нас что-то объединяет, отче…» – замечает Санчо, обращаясь к монсеньору Кихоту. «У нас с вами много общего», – говорил священник своему антагонисту, полицейскому офицеру в «Силе и славе». Заметна явная «перекличка» гриновского романа начала 80-х годов (при всем его несомненном своеобразии) с некоторыми прежними книгами писателя. Такая перекличка проявляется, пожалуй, и при сопоставлении сцены исповеди, которую отец Кихот вынужден принять у гробовщика в уборной, с эпизодом вербовки Уормолда в секретные агенты, тоже происходившей в туалете («Наш человек в Гаване»).

С годами Грин не утратил вкуса к гротеску, фарсу, иронии, которые, впрочем, нередко отдают горечью. Да и гротескные, фарсовые ситуации часто служат ему увеличительным стеклом, помогающим показать трагические аспекты жизни. Вот и после необычной исповеди добрейший отец Кихот корит себя за то, что отделался от человека традиционной формулой отпущения грехов, а не оказал ему моральную помощь, и с тоской думает: неужели и над ним самим, когда придет его последний час, кто-то так же произнесет лишь избитую формулу…

Говоря о самых возвышенных вещах, писатель старательно избегает патетики. С бесстрашием подлинного мастера сопрягает он «высокое» и «низкое», грустное и веселое, философскую прозу с пародией – причем на роман не только рыцарский, но и плутовской. Сохраняется также приверженность его излюбленным художественным средствам постижения «сути дела» – парадоксу и диалогу.

«Истина в том виде, как она представляется отдельному человеку, всегда в значительной мере заблуждение, она столь же скрывает суть жизни, сколько ее обнаруживает. Именно те, кто придерживается иной истины, или, как нам кажется, быть может, опасной лжи, могут расширить наше ограниченное поле познания и пробудить нашу дремлющую совесть», – утверждал Р. Л. Стивенсон в статье «Книги, оказавшие на меня влияние».

Подтрунивая друг над другом, беззлобно споря между собой, проводя лихие аналогии (Торквемада – Сталин, Иуда – Троцкий), гриновские персонажи не отвергают с порога «иной истины», а стремятся понять ее. «Ты сомневаешься – значит, ты мыслишь; ты мыслишь – значит, ты существуешь», – перефразировал Декарта в романе «Туман» видный испанский философ и писатель, ректор древнего Саламанкского университета Мигель де Унамуно (1864–1936), имя которого упоминается на страницах книги Грина. И монсеньор Кихот приходит к заключению, что «сомнение может объединять людей, пожалуй, даже в большей мере, чем вера».

Устами своего героя Грин утверждает: сомнение – это не предательство. Отец Кихот убежден: там, где нет повода для сомнений, нет повода и для веры.

Он приходит в ужас от сна, в котором ему привиделось, будто распятый Христос, поддавшись дьявольскому искушению, воззвал к ангелам, и те помогли ему сойти с креста живым и невредимым, повергнув ниц своих мучителей. По мнению священника, подобный исход казни на Голгофе, всех бы убедивший в том, что Иисус – сын Божий, превратил бы мир в духовную пустыню, лишив людей возможности верить по велению сердца. Вот почему евангелию любви монсеньор Печального Образа отдает предпочтение перед евангелием устрашения.

Вместе с тем он твердо знает, что «когда речь идет о выборе между добром и злом, нейтральным человек быть не может». И, следуя этой заповеди, со смелостью, достойной своего предка, бросается пресечь богохульство при виде статуи Девы Марии, сплошь обклеенной денежными купюрами.

В монсеньоре Кихоте уживаются доброта святого и отвага воина, наивность ребенка и мудрость старика. Внутренняя диалогичность этого образа сочетается с общей диалогичностью романа. Известно, что героя книги Сервантеса, ее «двойной образ» составляют вместе Дон Кихот и Санчо Пайса, которые дополняют друг друга, придавая всему повествованию художественную естественность. Точно так же дело обстоит и у Грина. Энрике Санкас, которого его старый друг-священник называет Санчо, играет в романе не меньшую роль, чем сам монсеньор Кихот. Как завещано их литературными прототипами, Санчо в большей степени материалист, а отец Кихот – идеалист. Но не следует искать прямых и полных параллелей между героями Сервантеса и Грина. У Грина Санчо наделен не только практической смекалкой и преданностью. Бывший мэр Эль-Тобосо занимает примерно одинаковое с монсеньором Кихотом положение на социальной лестнице, в юности учился в Саламанке, «наполовину верил» и даже собирался сам стать священником. Так что он сносно ориентируется в вопросах религии, и это позволяет ему «на равных» вести беседы с «монсеньором поневоле», а иногда и неожиданно поддеть в споре отца Кихота, воспользовавшись остатками теологических знаний. Впрочем, в этих спорах взаимный такт никогда не разрешает им зайти слишком далеко. В свою очередь, отец Кихот терпимо относится к коммунистической «ереси» своего друга-мэра.

Отец Кихот и Санчо – не тупые догматики, они способны прислушаться к оценкам друг друга. Поэтому и возможен столь откровенный диалог между ними о далеком и недавнем прошлом, о событиях и политических деятелях современности. Поэтому и происходит по мере развития сюжета и неторопливого бега «Росинанта» не только «кихотизация» Санчо, но также «санчоизация» отца Кихота. Об этом выразительно свидетельствует приобретающая символическое значение одна из финальных сцен романа, когда умирающий монсеньор Кихот, находясь в сомнамбулическом состоянии, служит мессу (что ему строжайше запретил епископ) и причащает одному ему видимой облаткой Санчо, называя экс-мэра, как это принято среди коммунистов, «companero» – «товарищ».

Трогательно-наивный монсеньор Кихот исповедовал «евангелие любви», и тесное общение с ним не прошло бесследно для Санчо. Он остался таким же стойким марксистом, но неслучайно в заключительном аккорде романа звучит внушенная ему священником мысль о том, что ненависть умирает, а любовь продолжает жить, разрастаясь и крепнув.

Симпатии Грэма Грина откровенно на стороне тех, кто борется за свободу и справедливость. Поэтому так привлекательны для него сегодняшние наследники Дон Кихота с их жаждой защищать униженных и оскорбленных. Да и сам писатель похож на доблестного странствующего рыцаря – рыцаря литературы, сражающегося за высокие идеалы. Он прямо говорит: «Я бы чувствовал себя лично виноватым в каждом случае, если бы не выражал своего протеста против несправедливости…» И слово не расходится у Дэйна с делом. Даже перешагнув порог 85-летия, он сохраняет мощный гражданский темперамент.

Такой же, как Грэм Грин, неортодоксальный католик – французский ученый палеонтолог и мыслитель Пьер Тейяр де Шарден выразил в прологе к своему знаменитому философскому трактату «Феномен человека» мнение: «Существовать полнее – это все больше объединяться… Единство возрастает лишь на основе возрастания сознания, то есть видения… Стремиться видеть больше и лучше – это не каприз, не любопытство, не роскошь. Видеть или погибнуть. В такое положение поставлено таинственным даром существования все, что является составным элементом универсума. И таково же, следовательно, но на высшем уровне, положение человека…»

Грэм Дэйн постоянно стремится видеть больше и лучше, постигая «суть дела» и запечатлевая это в своих произведениях. Тем самым он содействует более полному существованию человечества, его объединению.

Р. S. В издательстве шла работа над корректурой этого тома, когда из Женевы пришла скорбная весть о том, что Грэм Дэйн скончался 3 апреля 1991 года. Тот факт, что он ушел из жизни, так и не получив Нобелевской премии, хотя многократно выдвигался на ее соискание, останется таким же историческим парадоксом, как неизбрание Бальзака во Французскую академию. Журналисты часто докучали писателю вопросом, очень ли переживает он по поводу того, что не является нобелевским лауреатом. И однажды Дэйн неожиданно сказал: «Мне мало этой награды». Ошеломленный интервьюер спросил: «Какой же вы хотите?» Последовал лаконичный ответ: «Смерти». Теперь он получил эту награду, которой дожидался спокойно и мужественно. Отрешившись от земных забот, Грэм Дшн пребудет с нами в силе своей и славе.

Часть II

Интервью

Если тебе задают вопрос, на который нужно ответить «да» или «нет», – смени тему.

Неизвестный автор

1. Прижизненные интервью

Не нужно путать интервью с исповедью.

Алла Пугачева

Звездочет. Святослав Бэлза: «Я люблю великих стариков»

Наталья Дардыкина

Элегантный, артистичный, он уже давно придает своим присутствием особый шик концертам, телесобытиям, презентациям. Его вступительные «аккорды» – это талантливые импровизации, которые производят на присутствующих часто больше впечатления, чем программный герой торжества. Если вести вечер согласился Святослав Бэлза, высокий уровень гарантирован. У него изысканные манеры, хороший английский (а если хотите, то и немецкий, польский, чешский) и неотразимое обаяние.

– Слава, к счастью, мне удалось поймать вас почти на лету. С кем вы и куда держите путь?

– Сейчас – в Грецию. Еду в весьма изысканном обществе – с Ириной Антоновой и Владимиром Васильевым. Направляемся мы по приглашению одного греческого художника и архитектора Димитриса Талаганиса. Этот известный мастер – к тому же выпускник Московского архитектурного института – планирует организовать выставку в Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Вынашивается проект его сотрудничества с Большим театром.

– Предполагаете где-нибудь там отдохнуть красиво, по-гречески?

– Надеюсь. Греция – всегда праздник. Мне повезло побывать на острове Патмос, на праздновании 1900-летия «Апокалипсиса» – это редкая удача посетить место ссылки Иоанна Богослова. Добираться туда очень трудно, в том числе и паромом. На это торжество съехались священники, патриархи. А после служб было организовано грандиозное театральное действо: был русский хор «Благовест», а еще грузинский, болгарский, греческий. Знаменитая греческая актриса Ирена Папас, снимавшаяся в фильме «Грек Зорба» с Энтони Куином, читала литературную композицию из «Апокалипсиса», и это было фантастически. Здесь сохранились поистине библейские пейзажи. Остров Патмос далек от туристских троп, тем он и уникален. Впечатление незабываемое. Пещера, где лежал Иоанн Богослов и, слабеющий, диктовал свои откровения, встроена в церковь.

– Жаль, что его предупреждение о грядущем апокалипсисе мало кто услышал.

– Даже великие пророки не в силах предостеречь человечество.

– Где побывали и кто в этих пробежках по миру поразил ваше воображение?

– Я только что вернулся из Витебска с фестиваля «Славянский базар», где был членом жюри. Я поехал туда с удовольствием, потому что Витебск связан не только с именем Шагала, но и с Пушкиным, Репиным, Добужинским, Глебом Успенским, Малевичем… Городу больше тысячи лет, он старше Москвы. Мне приятно было находиться в обществе знаменитых друзей: Андрея Петрова, который был председателем жюри, Вахтанга Кикабидзе.

– Как себя чувствует Вахтанг?

– По-моему, прекрасно. Он по-прежнему любимец публики. Как-то я вел его вечер в Доме актера после большого перерыва, и видно было, как он блистателен и как его любят. Он рассказывал много занятных историй, в частности о строгости тогдашней цензуры. Когда снимался фильм «Мимино», Виктория Токарева вписала в сценарий один эпизод, который даже был снят: в гостинице «Россия» в лифте едут Кикабидзе и Фрунзик Мкртчян, и с ними поднимаются два японца, похожие друг на друга, как два яйца. И один другому говорит, глядя на нашу пару: «Посмотри, как эти русские похожи один на другого». По-моему, безобидная шутка, и все-таки этот эпизод был вырезан из картины.

– Позволяют ли себе заграничные знаменитости надувать губки и капризничать, когда их сопровождает такой красивый русский артист?

– Честно сказать, я чаще сопровождал великих мужчин. Из зарубежных женщин самой великой была Монтсеррат Кабалье. Давно замечено: чем крупнее личность, тем она скромнее и приятнее в общении. А «капризы беременных примадонн» больше для привлечения прессы. Эта очаровательная женщина вообще умеет радоваться жизни.

Флобер сказал: «К кумирам не следует прикасаться руками, потому что на пальцах остается позолота». Общение с кумирами за десятилетия моей жизни в журналистике, в литературе и на телевидении подарило мне настоящих суперзвезд. И знаете, они были из чистого золота. Позолоты на пальцах не оставалось. И Монтсеррат Кабалье очаровала меня, когда я впервые встретился с ней – она приезжала вместе с Хосе Каррерасом по приглашению Фонда культуры после землетрясения в Армении, чтобы дать благотворительный концерт. Лучезарная улыбка мадам Кабалье незабываема. Помню, она жила в гостинице «Савой», и мы приготовили площадку для съемки в баре, где очень уютно, но куда надо было подняться по крутой лестнице. Учитывая ее комплекцию, я не стал передавать ей в руки огромный букет роз и сказал: «Сеньора Кабалье, этот букет для вас. Позвольте, я вручу вам цветы наверху». Она обезоруживающе улыбнулась и преодолела эти неудобные ступени. Во время съемок я ее спросил: «А вы поете что-нибудь дома, для души, когда варите мужу кофе?» Она рассмеялась и сказала, что перед свадьбой муж просил ее о двух вещах: никогда не петь дома и никогда не варить кофе, потому что он предпочитает арагонское вино. Эта очаровательная, солнечная женщина благодарна Господу за великий дар, который ей был ниспослан. Труженица, преодолевая возраст, что греха таить, и различные недомогания, много работает над собой, над своим репертуаром. Она щедро дарит свое искусство, делится своим Божьим даром с публикой. Как и великий Паваротти, Монтсеррат излучает солнечную энергию.

Мы помним благодаря Райкину рассказ Драгунского «Волшебная сила искусства» и понимаем: волшебная сила искусства – это не только красивая метафора, но и реальная, материальная вещь. Меня потрясла одна история. Когда был юбилей великой Неждановой, мы снимали сюжет для телевидения в ее музее-квартире. И хранительница показала мне письмо, адресованное Антонине Васильевне, в котором несчастная женщина, потерявшая сына в 1914 году, в Первую мировую войну, рассказала о своей драме: от шока у нее отнялись руки и висели, как плети, в течение довольно долгого времени. В этот период приехала на гастроли Нежданова, и близкие уговорили страдалицу посетить концерт. На концерте женщина начала горячо аплодировать великой певице. И руки ее стали живыми и теплыми, так что этот новый, уже музыкальный шок был для нее спасительным. Я имел честь беседовать с Галиной Улановой, Мариной Семеновой. Я состою в поклонниках у Изабеллы Даниловны Юрьевой, временами пью чай у нее. Возраст свой она не скрывает. Откровенно говорит, что она принадлежит к женщинам, которые, выходя на улицу, могут забыть валидол, но никогда не забудут губную помаду. И это она произнесла в свое 90-летие! Этому девизу она до сих пор следует, у нее потрясающий молодой темперамент, звонкий голос, прекрасная форма, дай Бог ей здоровья. Я счастлив, что меня дарит своим расположением Ирина Константиновна Архипова.

– Когда вы ведете концерты великих мастеров, в антрактах, очевидно, и у вас зрители просят автографы.

– Берут. Но надо знать этому цену, потому что мелькание на телеэкране – это еще не признак каких-то особых достоинств. Это, в общем, входит в наши профессиональные будни. Это надо сознавать.

– Я хотела поиграть на словах: «Слава, вы наша слава!» Но вы меня предупредили такой милой самоиронией. Поэтому посмею продолжить в вашем же духе. Иногда закрадывается страх – не превращаетесь ли вы, человек высокообразованный и талантливый, в свадебного генерала? Вы когда-нибудь отказывались вести какую-нибудь дешевую презентацию?

– Да, и нередко. Не хочу хвастаться, но я отказался участвовать в церемонии «Овация», хотя с уважением отношусь к нашей эстраде. Ясно, конечно, что ее уровень намного ниже академического искусства. Лоуренс Оливье как-то сказал о драматических актрисах: «Многие актрисы стремились стать „звездами“, теперь же многие „звезды“ стремятся стать актрисами». Если перенести эти слова на нашу эстраду, то многие наши так называемые «звезды» стремятся стать певицами и певцами. Слово «звезда» достаточно затаскано и девальвировано. Меня иногда именуют «звездой», но я ни в коем случае не считаю себя звездой. Я скорее – звездочет, потому что я общаюсь с настоящими звездами. Хватаю звезды с неба мирового искусства. Не только я веду музыкальные программы, но программы ведут меня. Я благодарен своей журналистской, литературной судьбе, потому что она свела меня со многими настоящими корифеями искусства.

– Наверно, многим вы обязаны своей рафинированной семье.

– Да. Друзьями моих родителей были те, кто сегодня заслуженно признан классиками. Я сиживал на коленях великих композиторов, друзей моих родителей. Есть такая единица измерения времени – рукопожатие. О себе могу сказать: одно рукопожатие отделяет меня от Льва Толстого – еще в школьные годы я познакомился с Валентином Федоровичем Булгаковым, личным секретарем Льва Николаевича. Провел довольно долгое время в Ясной Поляне, Булгаков давал мне читать свои воспоминания, рассказывал об эмиграции, естественно, о Толстом. Так что от автора «Войны и мира» меня отделяет одно рукопожатие. Ко мне перешли многие друзья моего папы – Ираклий Андроников, Виктор Шкловский. Могу похвастаться: Иван Семенович Козловский перенес с папы на меня дружеские чувства.

– Вы его посещали?

– Не только посещал, но мы иногда и сдвигали бокалы. Он был очаровательным человеком. Как его сейчас нам всем не хватает! Одно его появление делало атмосферу чистой, одухотворенной. У него была до старости ненасытная жажда новых впечатлений. Он ходил на все премьеры в Большой зал консерватории, в Большой театр. Во время конкурса имени Чайковского, когда вокалисты выступали в Колонном зале, Ирина Константиновна Архипова предлагала подвезти его домой на машине, он отговаривался: «Нет, я пройдусь». Поздно вечером по улице Горького мы шли, а потом ныряли в переход чуть ниже телеграфа, подходили к дому – весь в мемориальных досках, поскольку там жили солисты Большого театра. На улице его узнавали, особенно женщины – они млели, ведь он был красавец. Мы иногда сиживали в скверике у церкви в Брюсовском переулке – он был прихожанином и пел в этой церкви, где после кончины его отпевал владыка Питирим.

Я вообще любил и люблю великих стариков: Олега Волкова, Сергея Образцова, который мне пел романсы своего детства, он слышал их в кабаке купца Крынкина на Воробьевых горах. Мне посчастливилось несколько раз встретиться в Магадане с Вадимом Козиным – я делал телепередачу о нем. Он вначале жил в однокомнатной квартире, где все пространство заполнялось папками, книгами, пластинками. Козин очень обиделся, что ему не дали звания почетного гражданина Магадана – он даже не пошел на празднование своего 90-летия, хотя оно отмечалось в театре через дорогу от его дома. К юбилею город все-таки выкупил для него соседнюю квартиру. Теперь там салон Вадима Козина. Флот подарил ему красный рояль. И вот я видел трогательную сцену: Вадим Алексеевич в валенках, в поношенном свитере охрипшим голосом напевал свои любимые песни и аккомпанировал на красном рояле.

Вадим Козин, Клавдия Шульженко, Изабелла Юрьева, Леонид Утесов – вот ориентиры для нашей эстрады. Эти певцы не знали лазерного света, понятия не имели, что такое фонограмма. Это настоящие голоса, настоящие таланты. В нынешнем шоу-бизнесе больше бизнеса, чем шоу. Но надеюсь, наша эстрада все-таки подтянется. Конкурсы, которые сейчас активно проводятся, откроют новые крупные таланты. Приходит молодежь с консерваторским образованием. На джазовом фестивале в городе Пори (Финляндия) я познакомился с блестящим джазистом Оскаром Питерсоном, и говорили мы о важности академического музыкального образования для джазового музыканта и рок-музыканта.

– Иногда на какой-нибудь презентации ощущаешь вашу отстраненность от происходящего, и вы прячетесь за спасительную иронию. Эту иронию вы оттачиваете дома?

– Естественно, я как-то готовлюсь к своим выступлениям. Может быть, ирония и самоирония заложены в моем характере. Но, в принципе, я настолько уважаю тех мастеров, чьи концерты предваряю, что к иронии мне прибегать не приходится. Станислав Ежи Лец, великий польский острослов, сказал: «Хочешь быть впереди классиков – пиши предисловия». Поскольку я воспитанник филфака МГУ и до сих пор являюсь научным сотрудником Института мировой литературы, то написал массу предисловий – от Шекспира до Грэма Грина. И если я становлюсь впереди классика музыкального, то столь же уважительно отношусь к нему, как и к великим писателям.

– Вы хорошо смотритесь рядом с Паваротти. Рядом с ним все теряются. Его масштабы соответствуют масштабам нашей огромной России.

– Мне повезло: удалось зайти за барьер, которым себя ограждают большие мастера. Как-то я сумел расположить великого маэстро, он даже предложил мне жениться на его дочери, узнав, что я разведен. Но при одном условии – жениться на всех трех дочерях сразу, поскольку они неразлучны. Вот только это меня и остановило. Потому что породниться с Паваротти было бы великой честью. Но Паваротти сам не в том возрасте, когда можно только давать хорошие советы, – он подает и дурной пример. Всем известна история его нового романа. Да, Паваротти по масштабам подходит России. Более того, он чувствует, что в предыдущей жизни был русским. Ребенком он впервые услышал «Картинки с выставки» Мусоргского и понял, что эту музыку он слышал раньше. Когда мы повезли певца на Успенский конный завод, где он, страстный лошадник, купил лошадь, его попотчевали русской тройкой. Он уселся, и я спросил его: «Как вы себя чувствуете, маэстро?» Он ответил: «Как царь». И действительно, он – царь оперной сцены, открытый всем радостям жизни. При виде красивых коней его глаза светились детским восторгом. Он кормил лошадей рафинадом с руки, с нежностью гладил и ласкал их… Незабываемое впечатление!

Великие люди скромны. А иногда видишь: идет какой-нибудь наш эстрадный идол с задранным носом в окружении телохранителей и чувствует себя Богом. Весь парадокс в том, что мы ему в этом помогаем. А ведь рядом – настоящие звезды. Их именами называют планеты – «Архипова», «Светланов», «Спиваков». У астрономов они называются малыми. Сами же мастера – огромные планеты в мире искусства.

– Будем надеяться, что астрономы однажды откроют неизвестную планету и назовут ее «Бэлза» – в честь прославленного звездочета.

– Спасибо за утопию. Ценю вашу иронию.

2004 г.

Старомодный поклонник Галактики Гутенберга

Мария Топаз

Считается, что зрители ценят лишь тех, кого привыкли часто и регулярно встречать на экране. Святослав Бэлза – исключение. Сегодня его музыкальные программы редки, как все самое лучшее. Однако ведущего знают и помнят. Чему удивляться не приходится – незабываем.

Член трех творческих Союзов и двух Академий – российского искусства и телевидения. Кавалер множества орденов, в том числе ордена, которым была награждена мать Тереза. Фехтовальщик – был чемпионом МГУ и Москвы среди юношей. Вот он каков, Старшина Английского клуба и «потомственный книгоголик», как он сам себя назвал.

Святослав Игоревич – выпускник филологического факультета МГУ, сотрудник Института мировой литературы. Сейчас работает над внушительным томом своего любимого Оскара Уайльда – составление, предисловие, комментарии. Много лет занимается Грэмом Грином, с которым дружил, несмотря на разницу в возрасте. Входит в жюри международной литературной премии «Москва-Пенне», поэтому каждый год ему приходится одолевать коробку книг сегодняшних авторов.

Ну а кроме того, постоянно читает поэзию Серебряного века, мемуары, труды по истории. И еще, по мере выхода, книги своих друзей – Битова, Искандера, Ахмадулиной, Табакова…

– У нас гигантская библиотека, основу которой заложил отец. В ней вся широта интересов покойного батюшки – музыка, история, философия, искусствоведение. Я же практически еженедельно приношу свой улов. Помимо книжных магазинов обхожу маленькие уютные лавки. Там бывает очень изысканный набор. Купил все выпуски серии «Записные книжки» – Чехова, Толстого, Достоевского, Волошина, Марка Твена, Камю – в изящном издании «Вагриуса». Тончайшие наблюдения, увлекательнейшее чтение. Вот, кстати, толстовская мысль, почерпнутая оттуда: «Искусство писать хорошо, для человека чувствительного и умного, состоит не в том, чтобы знать, что писать, но в том, чтобы знать, чего не нужно писать». Представляете, как это важно для сегодняшней журналистики, особенно для телевидения?..

– Вы были избраны в Российскую академию телевидения в числе первых 12 академиков. Ощущаете себя на телевидении «своим»?

– Скорее чужим среди своих. Все же телевидение для меня не главное… Было забавно – маме рассказали, что видели в метро журнал с заголовком «Жена и любовница Святослава Бэлзы». А это было серьезное интервью, где я сказал, что филология – моя законная жена, а вот телевидение… Но, как бывает и в жизни, «любовница» занимает массу времени.

Несколько лет назад Святослав Игоревич составил для издательства «Прогресс» книгу «Человек читающий», с подзаголовком: «Писатели XX века о роли книги в жизни человека и общества». Включил туда эссе, афоризмы, стихи о книге крупнейших писателей всех континентов, включая Австралию. Это было самое начало перестройки, но уже тогда удалось вставить в сборник и Набокова, и Шаламова. Прекрасно сделанный том, с большим количеством иллюстраций стал гордостью издательства. Книжный магазин «Прогресса» даже так и назвали – «Человек читающий». Там стоял огромный макет этой книги.

– В моем понимании книга не просто текст, но и произведение полиграфического искусства. Меня отец к этому приучал, он к книге относился трепетно. Обидно, когда замечательная книга печатается на паршивой бумаге. Это ранит сердце.

В не слишком далеком прошлом любовь к книгам заставляла Бэлзу провозить их контрабандой, невзирая на риск навеки оказаться «невыездным». Американский четырехтомник Гумилева протаскивал по одному тому, из Лондона вез Библию, а из Парижа – крошечный томик «Доктора Живаго», сделанный специально для провоза на тончайшей бумаге, но с очень четкой печатью.

– Теперь уже можно рассказать, как я стоял перед шкафом с «тамиздатом» у Аксенова в Вашингтоне. Он предложил: выбирай что хочешь. Щедрейший дар. Его жена дала рюкзачок. Я взял Булгакова, Набокова, книги самого Аксенова, еще много чего. Рюкзачок весил больше чемодана, я шел через таможню, делая вид, что это легкая ручная кладь.

– Страшно было?

– Да как-то прошел со своей делегацией Академии наук… Я старомодный поклонник галактики Гутенберга. Может, это возрастное – мои сыновья гуляют в интернете и знакомятся там с девушками, а я предпочитаю любовно перелистывать книгу. На компьютере только письма печатаю. Если текст для меня важен, вроде предисловия к Шекспиру, то предпочитаю ручечкой черкать. Я – как у Чехова – «старый молодой человек». Помню, как переходили в школе на шариковую ручку, а старшее поколение – на пишущую машинку.

– Если бы как иероглифы – кисточкой, а то авторучка…

– Я привык думать на бумаге – черкать, править… Вот папа мой – у него была настолько высокая дисциплина мысли, что он писал почти без помарок.

– Писать без помарок – восточная культура. А в Европе – черновики.

– Черновики имеют особый аромат. Какой восторг, когда издают факсимильно, скажем, черновики Пушкина! Видишь, как рождался шедевр, какие рисунки возникали, какие мысли обуревали нашего гения. Меня к этому трепету опять же папа приучил, я ему благодарен. Он историк культуры, крупнейший музыковед, один из последних могикан культуры, дружил с Лихачевым. Будучи музыкантом, он был, вместе с тем, председателем Дантовской комиссии Академии наук, членом Пушкинской комиссии, писал работы по Булгакову, по Гофману…

– Может, сегодня успеваем так мало из-за телевидения?

– Оскар Уайльд говорил, что книги делятся на три категории: те, которые стоит читать; те, которые стоит обязательно перечитывать, и третья категория – самая важная, с точки зрения интересов общества, – книги, которые читать не следует никогда. Как видите, перекликается с толстовской мыслью. Сейчас вокруг – океаны и монбланы книг. Рынок перенасыщен, и хорошо, если у молодого человека есть какие-нибудь наставники. Когда много читаешь хорошей литературы, то невольно какой-то вкус вырабатывается… Русская литература так богата, что мы позволяем себе задвигать во второй ряд художников, которые составили бы гордость любой другой нации: Лесков, Куприн, Мельников-Печерский. А перечитать их – какое пиршество слога, я уж не говорю о мысли. Счастье, что есть классика, обладающая свойством высшей современности.

– Скажите хоть слово о нынешней литературе, скажем, о Пелевине или о Толстой.

– К сожалению, в молодом поколении крупных фигур не вижу. При всей изощренности формы, демонстрации изрядной начитанности и прочем, за всем этим возникает не Чапаев, а пустота. Может быть, я допускаю, это плохо говорит обо мне. Но так много написано великих книг… Лучше перечитать классику. Из Толстых я бы все же предпочел Льва Николаевича, далее – Алексея Константиновича. И даже Алексея Николаевича.

2001 г.

Я унаследовал «высокую болезнь»

Сергей Бирюков

Когда на заре перестройки Святославу Бэлзе позвонили с телевидения и предложили вести передачу «Музыка в эфире», он сначала смутился, подумав, не перепутали ли его с отцом, Игорем Бэлзой – историком культуры с мировым именем. И, естественно, наша нынешняя беседа со Святославом Игоревичем началась с разговора о родовых корнях.

– Польский род Бэлза, происходящий из города Бэлз, известен на протяжении многих столетий. О Бэлзском княжестве, Бэлзском епископстве вы можете прочесть в энциклопедии Брокгауза. Мартин Бэлза был ректором Ягеллонского университета в Кракове в XVI веке. Известный химик Юзеф Бэлза поддерживал знакомство с семьей Шопенов, чем мой отец особенно гордился: папа, как вы знаете, – автор монографии о Фредерике Шопене… Стихотворение еще одного Бэлзы, Владислава – самого знаменитого представителя фамилии – более ста лет входит в школьный букварь. Поэт, мой двоюродный прадед, похоронен во Львове, рядом с могилами Габриэлы Запольской и Марии Конопницкой – классиками польской литературы. Как-то я сфотографировался на фоне его барельефа – говорят, немного похож.

Папа был одним из могикан старой культуры. Его интересы простирались чрезвычайно широко. Например, он возглавлял Дантовскую комиссию Академии наук, входил в состав Пушкинской, изучал творчество Гофмана, Булгакова, Гумилева. В молодости всерьез увлекался математикой, астрономией. А в 29-м году написал музыку к классическому немому фильму Александра Довженко «Арсенал». У него, кстати, много симфонических, вокальных сочинений.

– К стыду своему, не знал об этой стороне деятельности вашего отца.

– Папа был скромным человеком. Слава его не интересовала. Единственное, чему он поклонялся, – это печатный станок. У него около 400 книг и брошюр! А сколько прочитано лекций в стране и за рубежом…

Был забавный эпизод во время присвоения ему званий почетного доктора Карлова университета в Праге. Там со Средневековья сохранился обычай: посвящаемый в докторскую степень должен произнести несколько слов по-латыни. Перед папой выступал знаменитый французский писатель Франсуа Мориак. Его латинская речь была небольшой. Когда дошла очередь до отца, ему сказали: вы – советский человек и можете, конечно, говорить по-русски. На что папа страшно обиделся и полчаса говорил по-латыни.

– А как уроженец Польши Игорь Бэлза оказался в России?

– Спасаясь от немцев, семья в Первую мировую войну переехала в Киев, где отец и окончил консерваторию. В Киеве папа познакомился с моей будущей мамой. Она была врачом по образованию, но главный ее талант – удивительная, характерная для славянских женщин способность к самопожертвованию. Будучи на 17 лет моложе, свое предназначение она видела в том, чтобы всячески помогать папе. Потом под его влиянием настолько вжилась в музыку, что сама стала писать книги о великих музыкантах: Сметане, Дворжаке, о знаменитых композиторах XX века – друзьях нашей семьи Николае Мясковском, Рейнгольде Бгиэре…

– Казалось бы, в этой ситуации и вам не избежать профессиональной музыкальной карьеры.

– Музыки в доме было даже слишком много. Может быть, меня ею «перекормили». С другой стороны, круг общения нашей семьи далеко не ограничивался только музыкантами. Дома бывали Виктор Шкловский, Дмитрий Лихачев, Ираклий Андроников, польский писатель Ярослав Ивашкевич…

Вот так, между литературой и музыкой, между культурой России, Польши и других стран начали формироваться мои профессиональные интересы. Дипломную работу в Московском университете я посвятил «семейной» теме «Брюсов и Польша»: отец еще ребенком, живя в Варшаве, видел в родительском доме знаменитого поэта, служившего фронтовым корреспондентом «Русских ведомостей».

– Что привело академического литературоведа на телевидение?

– Мои выступления в передаче Юрия Сенкевича «Клуб кинопутешествий» натолкнули телевизионное руководство на мысль пригласить меня делать «Музыку в эфире». Им как раз захотелось, чтобы программу вел человек, с детства выросший в атмосфере музыки, но не чирикающий на птичьем языке музыковедов, а говорящий доступно. Я согласился, хотя понимал, как будет трудно. Готовился к эфиру зверски. Я ведь знал, что дома меня слушает папа, ловя каждое слово: не посрамлю ли я фамильную честь.

– Сегодня трудно представить, чтобы такая серьезная передача о классической музыке могла появиться на Первом или каком-то другом из ведущих телеканалов: на нее просто никто не даст денег.

– Вы знаете, я оптимист. Верю, что Россия и впредь останется сверхдержавой в области культуры. Число людей, стремящихся питаться полноценной духовной пищей, а не суррогатами, гораздо больше, чем полагают иные руководители каналов. Знаю это, изъездив страну от Калининграда до Южно-Сахалинска как ведущий концертов. Горд, что с первого дня существования телеканала «Культура» связан с ним. Такой канал должен приниматься повсюду – как ОРТ или РТР…

– Жизнь, профессия подарили вам встречи с выдающимися людьми, притом зачастую в неформальной обстановке.

– Да, мне повезло пить горилку с Иваном Семеновичем Козловским, водку с Вадимом Козиным, виски с Чарльзом Перси Сноу, чай с Изабеллой Юрьевой…

– А что пили с Монтсеррат Кабалье, чей концерт недавно вели в Петербурге?

– Ничего, но я спросил ее, что она напевает дома, когда заваривает мужу кофе. Монтсеррат рассмеялась и ответила: когда мы поженились, муж поставил два жестких условия – во-первых, никогда не петь дома, а во-вторых, не варить ему кофе, поскольку он предпочитает арагонское вино.

– Вы общались и с Лучано Паваротти…

– Да, делал интервью, фильм, вел концерты в Большом театре и Дворце спорта. Лучано очень понравилось в России, он даже утверждал, что в предыдущей жизни был русским: когда впервые услышал «Картинки с выставки» Мусоргского, то испытал ощущение, будто знал эту музыку всегда. Мы возили его в Успенское, на конезавод, и, сидя на тройке, наш гость походил на важного боярина.

– Знаю, что вы очень дорожите дружбой с писателем Грэмом Глином.

– Это был удивительный человек. Флоберу принадлежит известное выражение: не следует прикасаться к кумирам руками, а то на пальцах остается позолота… К счастью, мне доводилось «касаться» людей истинного золотого чекана, чей духовный свет не тускнел от того, что они представали перед тобой в обыденной обстановке. Творчеством Дэйна я занимался много, подготовил выход его шеститомника на русском языке, писал предисловия к другим изданиям писателя. Сопровождал самого Дэйна в его поездках по нашей стране. Меня потрясло: когда по его приглашению я прилетел во Францию – а Дэйн тогда жил в Антибе со своей верной подругой и помощницей Ивой Клоетта, – они оба приехали на машине встречать меня в аэропорту Ниццы. Дэйну в ту пору было уже за 80, да вдобавок за несколько дней до моего приезда он упал и сломал два ребра… Не зря Габриэль Гарсия Маркес, справедливо считающий себя учеником Дэйна, сказал о мастере: вот, может быть, единственный случай, когда представление, составленное о писателе на основании его книг, оказывалось таким же и при личном знакомстве.

Через мою жизнь прошло столько великих людей, что хватило бы на несколько жизней. А с другой стороны, время от времени ловлю себя на том, что мое самоощущение не изменилось с мальчишеских лет. И своим сыновьям я порой подаю примеры изрядного легкомыслия…

– Это какие же?

– Ну, скажем, личной неустроенности. Помните, у Марка Твена сказано: кошка, однажды севшая на горячую плиту, никогда больше на нее не сядет. И на холодную тоже… Приходилось осваивать не только науку страсти нежной, но и горькую науку расставания. Может быть, отчасти в том «повинна» семья моих родителей. То, что папа дожил, без месяца, до 90 лет, я считаю следствием царившей в доме атмосферы совершенной, ничем не омрачаемой любви. Он и меня учил рыцарственному отношению к женщинам. К сожалению, жизнь не всегда соответствует идеалам. Помните, Цветаева ревниво вопрошала в одном стихотворении: «Как живется вам с другой, земною женщиной?» Мне попадались неземные женщины, после которых общение с обыкновенными, «земными», уже не доставляло радости. Но у них наблюдался один недостаток: они не умели быть… земными, обнаруживая полную неприспособленность к обыденной реальности.

– Как обходитесь?

– Я нетребователен. Во всяком случае, гораздо менее требователен, чем мой кот. Мама перед кончиной все тревожилась: я уйду – как же ты один останешься… Но она же и обучила меня всему по хозяйству. Кроме того, вдохновляет строка Евтушенко: «Всегда найдется женская рука…» Ну и два моих «гвардейца», надеюсь, не оставят меня в старости – будет кому поднести стакан с валокордином.

– Расскажите о сыновьях поподробнее.

– Старший, Игорь Святославович, окончил МИРЭА – Институт радиотехники, электроники и автоматики. А Федор Святославович осваивает хитрую науку менеджмента. Еще мы с ним на пару ведем на канале «Культура» передачу «В вашем доме» – о знаменитых династиях в искусстве. И Игорь, и Федор – красавцы, мушкетеры, хоть и не похожи друг на друга, поскольку мамы разные. Но генетика в обоих случаях хорошая: один из дедушек – народный артист Петр Етебов, другой – с менее громким именем, зато настоящий полковник.

– Однажды вы появились перед телезрителями в программе Андрея Макаревича «Смак». Помимо кулинарии, какие увлечения озаряют вашу жизнь?

– Главное увлечение – конечно, книги. Мне передалась по наследству «высокая болезнь» библиофильства… А еще мою жизнь «озаряет» кот Бастик. Ему десять лет, это уже Бастик Второй. Был Бастик Первый, который прожил 18 лет. Кличку придумал папа в честь египетской богини Бает, покровительницы котов – в Древнем Египте кошка ведь была священным животным. С Бастиком Первым я рос, он был товарищем моих детских игр, хотя явно ощущал свое превосходство. Кот был удивительный. В том же подъезде дома на Беговой улице у писателя Василия Гроссмана жила пуделиха Любка, так он ее здорово гонял… А о нынешнем моем коте как-то сделал сюжет Николай Дроздов, в передаче «В мире животных» очень лестно заметивший, что если бы существовала кошачья консерватория, то Бастик вел бы там концерты, как его хозяин. Бастик стал причиной одного моего хобби: в его честь я стал собирать кошачьи статуэтки из разных стран, их у меня уже около двух сотен.

– Не обижайтесь, но в вас и самом есть что-то вальяжно-котовское, невозмутимое…

– Конечно, перенимаешь черты своих любимых существ.

– Вас вообще что-нибудь может вывести из привычного спокойствия? Вы способны, скажем, набить кому-либо морду?

– Мушкетерский дух совсем мне не чужд, я же был чемпионом университета и Москвы по фехтованию, чем несколько даже огорчал папу, который считал, что парню пора Канта читать в подлиннике, а он тратит время на какое-то баловство. Правда, в настоящих драках я редко принимал участие: рост и физическая подготовка заставляли относиться ко мне с некоторым уважением. Ну а что до невозмутимости… Как пел Вертинский, «я очень спокойный, но только не надо…». Однажды, в бытность художественным руководителем студии музыкально-развлекательных программ «Останкино», я рассвирепел настолько, что потребовал увольнения одной редакторши. Думаю, вы поймете меня: по ее вине размагнитили полуторачасовые интервью с Галиной Сергеевной Улановой и Рудольфом Нуриевым. Они еще не прошли в эфире, мы успели только дать маленькие кусочки. Не осталось даже текстовых расшифровок…

Вот где очень трудно сохранить спокойствие, так это за рулем. Хотя у меня огромный водительский стаж – с 61-го года, когда еще студентом-первокурсником я окончил курсы ДОСААФ. Недавно в очередной раз обменивал права, и симпатичный молодой майор задал вопрос: с какого года водите? Я отвечаю: там же написано. Он в недоумении: я не про год рождения спрашиваю… Очень майор мне этим польстил, скостив двадцать лет! Так вот, ездить я стараюсь аккуратно. Тем более что машина у меня солидная: «Вольво», две тонны весом, да еще с хорошей биографией – ее до меня два народных артиста водили. Но в Москве, доложу я вам, законопослушному водителю приходится несладко, потому что правила мало кто соблюдает. Ну а когда застрянешь в пробке, опаздывая на трансляцию какого-нибудь концерта, то начинаешь тихо ненавидеть всех окружающих. Чтобы не потерять самообладания, всегда вожу с собой заветную кассету: Горовиц играет Шопена. Вставляю ее в магнитофон: классика удивительно примиряет с действительностью.

27 апреля 2002 г.

«Я и сыновья – три мушкетера!»

Елена Грибкова

Беседа со Святославом Бэлзой

Лично знакомый с Ахматовой, Нуриевым, Григоровичем, Образцовым, Улановой, он мог бы написать захватывающие мемуары, но пока предпочитает «жить, а не вспоминать».

Сколько себя помню – все время видела его на экране: по-европейски элегантного, подтянутого, эрудированного, с мягкими, чарующими манерами. Сначала трудился на Центральном телевидении в «Останкино», а теперь на канале «Культура», где ведет сразу три программы: «В вашем доме», «Шедевры мирового музыкального театра» и «Романтику романса» с Марией Максаковой. Он разрывается между съемками, ведением концертов и мероприятиями Английского клуба, в совет которого входит, но для беседы на темы житейские в ресторане Дома литераторов мэтр нашел время.

Живу в нескольких измерениях

– Святослав Игоревич, еще Виктор Пого писал, что у человека есть только один тиран – невежество. Вы в этом отношении человек не обделенный, имеющий просто идеальную среду становления…

– У нас в семье была тирания другого рода, друзья отца в шутку «расшифровывали» нашу фамилию: Б – большая, Э – энциклопедия, Л – лишних, 3 – знаний, А – автора. Папа был действительно одним из последних могикан культуры, совершеннейшим эрудитом, профессором, владеющим почти всеми европейскими языками и читающим на них лекции. Папа родился в дворянской семье, его воспитывала немка-бонна, дома говорили и по-французски, и по-польски, и по-русски. Он закончил Варшавскую царскую гимназию, где изучал греческий, латынь, языки романской группы… Отец, Игорь Федорович, начинал как композитор, но, учась в Киевской консерватории, параллельно посещал лекции в университете и потом досконально разбирался во многих областях, не только в музыке, но и в естествознании, и в истории, и в живописи, и в литературе, и в астрономии… Если почитать его монографии, курсы историй польской, чешской музыки, то сразу станет понятно, что он никогда не ограничивался, как некоторые его коллеги, лишь узким анализом музыкального текста, а всегда рассматривал творчество того или иного композитора на фоне эпохи. Поэтому не случайно его труд о Шопене был трижды переиздан у нас и дважды в Польше, что может уже служить актом признания.

Знаете, даже если бы такой человек не был моим родственником, я бы им, несомненно, восхищался. Особенно даже не наличием знаний как таковых, а умением их правильно систематизировать. Не зря все-таки говорят, что ум хорошо устроенный, лучше ума хорошо наполненного. Это абсолютно точно. И воспитывал он меня исключительно мудро – на собственном примере.

Первоначально я разучивал гаммы на фортепьяно лишь под надзором мамы, бабушки, нашего кота Бастика… Папа всегда был очень занят и всерьез за меня взялся, только когда увидел, что я уже достиг некоторого уровня интеллектуального развития (улыбается). Он находил время, чтобы заниматься со мной французским, немецким языком. И, естественно, они с мамой, Зоей Константиновной, прощупывали мои склонности в самом широком спектре. Меня в детстве учили многому: и на выставки таскали, и в консерваторию, и в Большой театр…

Учился я в знаменитой английской спецшколе в Сокольниках, единственной тогда на всю Москву, и, готовясь к ней, помню, летом в Паланге, сдавал папе экзамен после прочтения «Приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна» на языке оригинала. Спустя много лет, став членом Союза писателей, я написал предисловие к этой книге Марка Твена, наряду с предисловиями к Киплингу, Дефо, Шекспиру, Грэму Грину, Эдгару По… Но тогда, при достаточной загруженности, я все равно умудрялся и в футбол с друзьями поиграть во дворе. Забавно, что, когда мама хотела уже видеть меня дома, она не кричала, а просто вывешивала в форточку пионерский галстук, таким образом посылая сигнал.

Мы тогда жили на углу Беговой и Хорошевского шоссе, в двухэтажных домиках, построенных пленными немцами. Они выглядели как дворянские усадьбы, с колоннами, и там нашими соседями были Гроссман, Ошанин, Заболоцкий и многие другие известные личности. Хотя наши дворники все равно истинным интеллигентом считали только Алексея Алексеевича Сидорова, члена-корреспондента Академии наук СССР, который однажды провалился вместе со всей своей библиотекой со второго этажа на первый. И это явилось событием. У нас библиотека была не меньше, но, видимо, деревянные перекрытия крепче (улыбается). Так что меня взращивала буквально сама атмосфера дома, где моя кровать стояла в излучине концертного рояля и куда в гости заходили классики XX века, настоящая элита науки и искусства. Вечерами у нас за столом шли увлекательнейшие беседы, было именно пиршество духа, а не только гастрономии.

– Да, вас судьба наградила встречами со многими великими людьми… Расскажите хотя бы о нескольких из них.

– Да, что греха таить, многие эти люди перенесли свое доброе отношение к отцу и на меня. Это касается и Козловского, и Андроникова, и Лихачева, и Шкловского… У нас в доме был культ Николая Гумилева, и папа меня познакомил в 1965 году с его женой – Анной Андреевной Ахматовой. Правда, она в ту пору была уже в довольно почтенном возрасте и внешне больше походила на грузную графиню из «Пиковой дамы», нежели на грациозную женщину с рисунков Альтмана и Модильяни. А вот с Рудольфом Нуриевым меня познакомил Юрий Николаевич Григорович. Он выглядел очень театральным в этой своей береточке… И он мне после совместного обеда с бутылочкой бордо в доме своих друзей в Москве дал замечательное интервью, больше похожее на исповедальную речь…

Я снимал передачи с Ириной Константиновной Архиповой, и с Изабеллой Даниловной Юрьевой, и с Галиной Сергеевной Улановой, которая была известной молчальницей, но мне удавалось ее как-то к себе расположить… Жаль, что все эти ценнейшие записи не сохранились в архиве нашего телевидения. Я имел также счастье дружить с Муслимом Магомаевым, Георгием Гараняном, Николаем Петровым, общаться с Анастасией Цветаевой, Сергеем Образцовым, Вадимом Козиным…

– Вы не раз говорили, что вас «перекормили» музыкой, поэтому выбрали литературу и закончили филологический факультет МГУ…

– Да, и параллельно с учебой я, заряженный мушкетерским духом, серьезно занимался фехтованием, был чемпионом Москвы… Но потом архивное дело, где я имел возможность в своих руках держать автографы Пушкина, предпочел спорту, а позже увлекло уже телевидение, поскольку я обожал кино. Моим «крестным отцом» в эфире был Юрий Сенкевич. Сначала он меня звал рассказать о впечатлениях о том или ином зарубежном городе в «Клубе путешественников», поскольку я много ездил, а потом я уже стал ведущим собственной программы, посвященной музыке. Как видите, мне повезло – всегда жил и живу будто бы сразу в нескольких измерениях и успеваю много чем заниматься.

Глотатели пустот

– Вы изначально видели просветительскую миссию в своей телевизионной деятельности?

– Нет, это слишком громко сказано, вначале это была забава, а осознание нечто подобного, безусловно, пришло гораздо позднее. Одно могу сказать, что пресс коммерциализации для нашей культуры оказался пострашнее советской цензуры и канал «Культура», лишенный всякого рода похабщины, подчас настоящая отдушина, окно в мир академического искусства для людей из отдаленных городов. Не будь этого достойнейшего канала, я даже не знаю, где бы сейчас работал.

– А в чем состоит ваше личное развитие в профессии?

– Знаете, я до сих пор там свой среди чужих и чужой среди своих. Даже втайне жалею, что телевидение и связанные с ним обязанности отбирают так много времени. Популярность, бесспорно, приятна, но она отрывает от письменного стола. А папа, который был невероятным тружеником, все-таки приучил меня к дисциплине в этом смысле. Он мне говорил, что «служить надо типографскому станку». И я до сих пор помню запах типографской краски в издательстве у отца…

– В настоящий момент вынашиваете ли вы какой-то новый проект в рамках «Культуры»?

– Да, канал собирается проводить конкурс молодых оперных певцов, и я буду его вести.

– Сегодня модно ругать телевидение и признаваться, что «ящика» дома вовсе нет или он почти не включается. Лично вы как много часов проводите у экрана телевизора или в интернете, который тоже затягивает?

– Я бережно отношусь к собственному времени. Помните, Марина Цветаева писала: «Читатели газет – глотатели пустот». Теперь эти слова в полной мере можно отнести к людям, которые сутками сидят во Всемирной паутине или у телевизора. Мои продвинутые дети, естественно, приобщили меня к интернету, и я им пользуюсь, когда нужно навести какие-то справки, но никакой зависимости от виртуальной реальности у меня нет и в помине – слишком много дел в ежедневнике.

– Стать педагогом не возникало желания?

– Нет. Мне много раз предлагали, но я соглашался вести исключительно мастер-классы. У меня же на телевидении аудитория обширнее любой университетской (улыбается).

– Знаю, что вы еще отклоняли и предложения, связанные с престижными чиновничьими должностями, называя себя «вольным сыном эфира»…

– Совершенно верно. Свободу я получил сравнительно рано и не хотел ее терять, занимая даже самые высокие посты. Причем я имею в виду не свободный график, а именно внутреннюю свободу, которую всегда видел в своей семье и в ее окружении.

– Вас часто приглашают судить разные конкурсы, скажите, вы уже научились сразу определять потенциал той или иной личности?

– Смею полагать, что да. Хотя тяжелее всего судить детские конкурсы, где надо обладать требовательной доброжелательностью и прикидывать, что называется, «на вырост». Я добрый судья для талантливых и безжалостный для вульгарных и бездарных. На моих глазах выросли Денис Мацуев, Николай Цискаридзе, а я ведь помню их самые первые шаги в искусстве…

Интеллигентами не рождаются

– Василий Лановой как-то в шутку заметил, что вы наверняка даже спите в смокинге и бабочке… А если серьезно, насколько он преувеличил ваши эстетские потребности? Насколько изысканно обустроен ваш быт?

– Несомненно, я люблю красивые вещи, приятную обстановку, элегантно сервированный стол. Я уделяю внимание мелочам. По утрам с удовольствием пью чай, кофе предпочитаю по вечерам. И завтракаю не под классическую музыку, как вам, вероятно, кажется, а слушая новости, что в наше прекрасное и яростное время чрезвычайно важно. А обедаю и ужинаю я в основном вне дома. Но при этом холодильник всегда стараюсь держать полным на случай приема неожиданных гостей. И готовить умею. Особенно нравятся свежие салаты со всевозможными ингредиентами.

– А какая все-таки поэзия, проза, музыка находится у вас в приоритете?

– Мой фаворит – Серебряный век. Скрябин, Рахманинов, Блок, Цветаева, Сомов, Добужинский – имена, к которым я особенно неравнодушен. Как и к архитектурному модерну Шехтеля.

– Как-то вы признались моему коллеге, что все уже в своей жизни прочли… Любопытно, как выглядит ваш список рекомендуемой литературы?

– В разные эпохи в разных странах разные люди, которым можно доверять, составляли так называемую «золотую полку», включающую в себя сто книг. Это делал и Лев Толстой, и Герман Гессе, и Борхес… У всех этот список начинался с Библии или с Корана, в зависимости от религиозной принадлежности, плюс незыблемый набор классических произведений – Данте, Шекспир, Сервантес, Гёте, а для русского человека тоже есть обязательный минимум – от Пушкина до Булгакова. Это все равно как таблица умножения для интеллигентного человека. На самом деле ведь ничто, кроме искусства, не дает такие уроки нравственности и познания мира. Ведь именно в этих одеждах, начиная с мифов и сказок, одно поколение передавало другому накопленный опыт.

– Все сейчас жалуются, что большая часть населения обладает примитивным вкусом. На ваш взгляд, как возродить у народа тягу к высокому?

– Никто и не рождается с тонким вкусом – он вырабатывается. Счастье, когда с человеком на заре жизни оказывается умный наставник. И я к интеллигентам в первом поколении, которые сделали себя сами в полном смысле этого слова, гораздо большее уважение испытываю, чем к потомственным аристократам. Самый яркий пример – Василий Шукшин. Простой парень с Алтая, но при этом самобытный, волевой, страстный книгочей, прославившийся как писатель, актер, режиссер…

Я не боюсь одиночества

– У вас двое сыновей – Игорь и Федор, которые рождены с разницей ровно в десять лет…

– И они от разных мам. Кроме того, оба выбрали совсем не гуманитарную стезю – старший, закончив Институт (ныне Университет) радиотехники, электроники и автоматики, занялся предпринимательством, а младший, получив диплом менеджера в Университете управления и недавно женившись, сейчас, можно сказать, ищет себя в профессиональном плане.

– Вы с ними в дружеских отношениях?

– Конечно, мы – три мушкетера! Притом что, откровенно говоря, я не занимался уж очень плотно их воспитанием. С мамой Игоря, Ниной, педагогом английского языка, я развелся, когда сыну было двенадцать, поэтому успел еще внести свою лепту, а вот мое влияние на Федора было уже гораздо скромнее. С его мамой, Олей, тоже, кстати, учителем английского и дочерью прекрасного актера Петра Втебова, я не состоял в официальном браке, и там, надо отдать должное, сыграла свою роль легендарная актерская семья. Но несмотря на то, что мы не были формально женаты, Оля себя вела очень мудро, приезжала с маленьким Федей к моим родителям, которые обожали возиться с внуком…

– Насколько братья разные внешне и по характеру?

– Они абсолютно непохожи. Внешне меня повторяет Федор, а Игорь скорее пошел в маму. Что касается характера, то и здесь с Федором у нас больше совпадений – он может заговорить кого угодно, крайне общительный, в отличие от Игоря, типичного интроверта, собранного, организованного. Так что я горжусь своими мальчишками, единственная у меня к ним претензия, что до сих пор они не сделали меня дедушкой (улыбается).

– Вы уже давно холостяк, и про пресловутую формулу семейного счастья скорее надо было спрашивать ваших родителей, которые жили вместе долго и отпраздновали золотую свадьбу… Но тем не менее я поинтересуюсь, в чем, на ваш взгляд, состоит секрет «долгоиграющих союзов»?

– Между прочим, я думаю, что моя личная жизнь сложилась не самым удачным образом, потому как перед глазами был именно такой пример. Папа у меня дожил до девяноста, и всю жизнь, во все нелегкие времена, мама, которая была его моложе на семнадцать лет, являлась его ангелом-хранителем. Она, медик по образованию, растворилась в папиных интересах и, движимая любовью, неустанно помогала ему в работе – изо дня в день перепечатывала какие-то его рукописи, помогая во всем. А потом и сама стала писать книги, и ее как музыковеда приняли в Союз композиторов.

– Ваши жены были похожи на маму? И, в принципе, какие женщины вас всегда привлекали?

– Да, жены тоже были шатенки, как и мама, притом, что нравились мне всегда блондинки, и их большинство в моем донжуанском списке (улыбается). Обычно привлекали те дамы, с которыми было интересно не только в спальне и на кухне, но и в гостиной. Частенько я выступал Пигмалионом, пытаясь слепить из девушки светскую леди… В юности даже был уверен, что могу из любой крестьянки сделать барышню. Иногда у меня это получалось, но также нередко меня настигали жестокие разочарования. Вообще на тему женщин я в свое время много и охотно давал интервью, благодаря чему в своем далеко не юном возрасте даже попал в книжку «Самые знаменитые женихи России», причем в раздел «Классика»..

– На что вы никогда не жалели денег?

– На книги, на машины и на женщин.

– Мне кажется, вы настолько самодостаточны, что вам никогда не бывает скучно с самим собой…

– Правда, я не боюсь одиночества. Порой мне даже его не хватает. У меня всегда идеальным отдыхом было лежание на диване с книгой и котом. И такие счастливые мгновения в жизни мне выпадали (улыбается).

– Любопытно, как выглядит ваш дом?

– Свою московскую квартиру я сейчас ремонтирую и на выходные езжу в таунхаус на Истре, в писательском поселке, где мои соседи Ширвиндт, Радзинский, Жуховицкий, Шукшина… Это моя дача, где садик в свое время обустроил Павел Лобков с командой. В доме современная, но под старину мебель и специальные витрины, ниши для кошачьей коллекции. У меня собралось уже множество фарфоровых, малахитовых, серебряных, деревянных, бронзовых фигурок этих животных, поскольку я их поклонник. Но и к собакам неравнодушен и всегда рад, когда ко мне в гости приезжают сыновья со своими псами (улыбается).

– Вам обязательно надо написать мемуары. Еще не приступали?

– Все откладываю. Но думаю, что напишу. В будущем. А пока – надо жить, не надо вспоминать…

22 сентября 2011 г.

Воспитывать духовность

Сергей Карпачев

Он председательствует в комитетах и вручает престижные премии, ищет и поддерживает молодые таланты по всей стране. Его вполне можно назвать генералом от культуры, благо чинов, званий и наград он удостоился бессчетно.

Знакомьтесь: ведущий цикла «Шедевры мирового музыкального театра» на телеканале «Культура», действительный член академий российского искусства и российского телевидения, народный артист России, писатель, театрал, журналист Святослав Бэлза.

– Святослав Игоревич, вы когда-то составили книгу «Человек читающий»… Каков сегодня его портрет?

– «Человек читающий» – это в переводе, а называлась книга по-латыни «Homo legens».

Я гордился тем, что в издательстве «Прогресс», которое выпустило ее двумя изданиями, даже свой фирменный магазин назвали «Homo legens»: при входе стоял огромный макет этой книги.

В том сборнике, который мне очень дорог, напечатано, например, замечательное эссе Оскара Уайльда, моего любимого писателя, в котором говорится о том, что все книги делятся на три категории. Первая – это те, которые следует читать. Вторая – которые следует читать и перечитывать. И третья – самая обширная, – которые не следует читать вовсе, но, как считал Уайльд, нужно уметь распознавать: для общества это очень важно.

Сейчас нас буквально захлестывает океан печатной продукции, которую не только читать – в руки брать невозможно. Но человек не сразу может научиться отличать хорошее от плохого. Великолепно, если есть какие-то наставники: в семье, в институте, друзья… Ведь вкус к литературе, к музыке, живописи – свойство не врожденное, а приобретенное.

Кто же такой человек читающий, вы спрашиваете? У меня нет точного, четкого ответа на этот вопрос. Я регулярно хожу в книжные магазины, особенно в «Москву» – очень удобно, что он работает допоздна, – иной раз возвращаюсь после концерта, останавливаю машину напротив и иду туда.

И, представьте себе, даже ночью в «Москве» далеко не пустынно. То есть люди покупают книги, читают, следят за новинками… Несмотря на то, что книги дорожают, за настоящую литературу многие готовы платить.

– То есть таких, как вы, книгочеев немало?

– Судя по тому, что я вижу, – да. Россия не утратила статус самой читающей страны. При этом если раньше «самая читающая» у нас ассоциировалась с чтением в метро, что, на мой взгляд, не очень здорово – далеко не каждую книгу правильно читать в метро, – то сегодня она самая читающая в более цивилизованных формах. Ведь большинство изданий нужно читать дома, в любимом кресле.

У меня, слава богу, давно была такая счастливая возможность. Еще с тех пор, как брал книги по спецабонементу Ленинской библиотеки для отца и прихватывал, конечно, кое-что для себя.

– А у вас большая библиотека?

– Тысяч двадцать пять томов наберется. Книги и дома, и на даче – стеллажей катастрофически не хватает. Я стараюсь себя сдерживать в приобретении все новых томов, но все равно покупаю и читаю очень-очень много.

Приобретаю книги двух категорий: те, что надобны для дела, и те, что для души, для удовольствия. Ну и конечно, не очень нужные беру иногда под горячую руку. Но я замечал, что любая книга рано или поздно пригождается, даже если она на какую-то отдаленную от твоего узкого круга интересов тему.

Мы сейчас, к сожалению, во многом питаемся суррогатами не только в гастрономическом, но и в духовном смысле – в литературе наблюдается масса подделок под настоящее.

– Есть ли сегодня, на ваш взгляд, писатели, которых можно назвать надеждой русского романа?

– Вы знаете, я себя считаю здоровым консерватором и не тороплюсь читать все новое.

Стараюсь иметь дело с уже открытыми ценностями: не так много времени у человека в его земной жизни, даже если жить долго, чтобы разменивать его на пустяки. Грэм Грин, который был не только замечательным писателем, но и мудрым, опытным человеком, говорил, с моей точки зрения, очень верно: нужно читать не романы, а романистов.

Кстати, дружбу с Грэмом Глином, последним, наверное, классиком ушедшего века, я считаю одной из главных удач в своей жизни.

Летал к нему на встречи в Антиб, который стал его пристанищем на последние 25 лет жизни. Мы вместе путешествовали по Советскому Союзу. Я подготовил к изданию у нас в стране шеститомное собрание сочинений Грэма Грина. Только что в издательстве «Вагриус» в серии «Мой XX век» вышел его автобиографический том с моим предисловием и интервью.

Грин, например, любил Франсуа Мориака, полюбил его и я: каждая его новая книга вызывала у меня интерес. Так было и со многими другими яркими романистами, которых мне советовали мои друзья, коллеги – а мне всегда очень везло в жизни на людей настоящих! А какой-нибудь новый роман нового автора… Не всегда на это стоит тратить время.

– Зайдем с другой стороны: есть ли сегодня в стране писатели, которые подают надежды?

– Как говорил Оскар Уайльд, «я люблю женщин с прошлым и мужчин с будущим».

И к писателям это относится, разве что, мне кажется, нужно любить авторов и с будущим, и с прошлым.

Я по своей литературной профессии зарубежник, мне приходилось больше читать иностранной литературы. А из отечественной все-таки предпочитаю старых, проверенных авторов. Если говорить о живущих, то Андрея Битова, Фазиля Искандера, Беллу Ахмадулину.

Конечно, почитываю и молодое поколение – Улицкую, Славникову…

– Скажите, когда вы включаете радио или телевизор, вам не режет слух речь дикторов?

– Сейчас стали проще допускать к микрофонам, к камерам. Раньше был более строгий отбор. Проблемы с речью у ведущих, безусловно, есть. Мне вспоминается, что в свое время в Польше стали бить тревогу по поводу уровня польской устной речи в медиа. Была создана комиссия под председательством тогдашнего председателя Союза польских писателей Галины Аудерской. Высокая комиссия пришла к выводу, что одной из основных мер должно стать переучивание телевизионных дикторов, а среди них в первую очередь – спортивных комментаторов, поскольку у них самая большая аудитория и самый бедный лексикон.

При всем при этом слухи о близкой смерти «великого и могучего», на мой взгляд, сильно преувеличены: русский язык – он все перемелет, как уже бывало много-много раз в истории. Так что в обильно представленных сейчас в устной и письменной речи профессионализмах, молодежном сленге, интернет-лексике ничего фатального я не вижу. Также я не делаю трагедии из того, что молодежь, скажем, ходит на дискотеки, слушает рок-музыку, а не идет слушать Малера или Шнитке. До этих композиторов надо дорасти – всякому возрасту свой фрукт.

Знаете, нам легко сохранять свой культурный суверенитет, ведь русской культуре всегда было присуще то свойство, которое Достоевский в своей знаменитой речи о Пушкине назвал всемирной отзывчивостью. Русская культура всегда была невероятно отзывчива на то, что идет и с Запада, и с Востока.

– Умело ассимилировала, приспосабливала к себе чужеродное?

– Именно. В российском культурном котле это все переваривалось, и выдавливался, как теперь принято выражаться, роскошный культурный продукт. Причем свой, уже российский.

У здания российской культуры фундамент настолько прочный, что все сейсмические потрясения, которые вместе со страной испытала и культура, не сильно в общем ей повредили.

Может быть, я излишне оптимистичен, но мне кажется, что в целом здание сохранилось.

Вложения в академическую культуру, так же как в фундаментальную науку, не дают сиюминутной отдачи, быстрых процентов, но они самые рентабельные. Они обеспечивают отдачу в веках. И мы сейчас еще живем на ренту с того капитала, который заложил XIX век.

Но для того чтобы не разбазаривать наследие предков, в стране должна быть культурная политика. В советское время, пусть идеологизированная, пусть с перегибами, но она была.

А сейчас пресс коммерциализации, мне кажется, наносит больший вред, чем пресловутая советская цензура.

– В каком состоянии сегодня находится музыкальный театр, прежде всего опера?

– Хоть этой госпоже более 400 лет, но думаю, что она по-прежнему остается высшим жанром музыкально-театрального искусства.

Есть такое выражение у американцев: опера похожа на мужа со звучным европейским дворянским титулом. Трудно понимать, дорого содержать, но зато какой вызов! И этот выбор дорогого стоит.

Сейчас опера поддерживается государством: ремонтируется за счет казны Большой театр, отремонтирован Театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. Мариинский театр на грани капитального ремонта, как вы знаете, планируется и строительство нового здания Мариинки. То же – в регионах: Казани, Новосибирске… Опере у нас уделяют внимание, и без этого не обойтись: она убыточна по определению, во всех странах. Другое дело, что в Италии, на родине жанра, или в Америке значительная часть капитала, которая идет на постановку оперных спектаклей, поступает от просвещенных меценатов – крупных компаний или частных благотворителей. Мы понемногу приближаемся к этому, хотя у нас пока что главным меценатом искусства все же остается государство, как это было и в советское время. У нас есть блестящая школа и вокальная, и балетная, не перевелись первоклассные оркестры и дирижеры. Есть что поддержать.

Опера стала показателем того, как ценятся русские исполнительское искусство и школа.

Сейчас в мире не найдется ни одного приличного музыкального театра или крупного оркестра, в которых не выступали бы выпускники советских или уже российских консерваторий.

С одной стороны, может быть, грустно, можно говорить о том, что таланты покидают страну.

Но они все равно своей работой там умножают славу России. Многие из них возвращаются или, по крайней мере, наезжают сюда, как Дмитрий Хворостовский, Анна Нетребко, Ольга Бородина, Сергей Лейферкус. Все они активно присутствуют в нашем мире, в нашем художественном сознании. И это замечательно.

Теперь то, что Хворостовский живет в Лондоне и женат на итальянке, не считается изменой Родине.

– До каких пределов в той же самой опере есть место эксперименту?

– На сей счет есть разные точки зрения.

Это ведь не только российское – общемировое явление. И может вызывать ярость, как у Галины Павловны Вишневской, отказавшейся праздновать свой юбилей в Большом театре из-за постановки «Онегина», которую там осуществил Черняков.

Но к этому можно относиться и спокойнее: каждое поколение имеет право на эксперимент. Но внутренняя режиссерская пустота выливается в такие постановки, где все действия идут перпендикулярно музыке. Понятно, что новый век вносит что-то новое в язык театра, в том числе и музыкального. Но здесь как раз необходимо руководствоваться хорошим вкусом.

Пастернак правильно сказал, что искусство – дерзость глазомера. И сейчас дерзости ретивой у иных очень много, а вот с глазомером совсем худо. Я об этом беседовал со многими нашими, И не только нашими, но и итальянскими, крупнейшими дирижерами и певцами, и они тоже выражали свое возмущение.

Понимаете, когда молодой певец завоевывает себе имя, он безропотно должен выполнять все режиссерские указания: контракт подписан. Когда человек уже с именем, он может многое отстоять. Юрий Хатуевич Темирканов в который раз вызвал у меня глубочайшее уважение, когда разорвал в значительный убыток себе контракт с одним зарубежным театром, где режиссер предпринял попытку перелицовывания «Пиковой дамы». Мы с Ольгой Бородиной, нашей знаменитой меццо-сопрано, недавно беседовали о том, что пора создать из людей с громкими именами и авторитетом на оперном Олимпе своего рода клуб защитников оперы.

Мне рассказывал покойный наш великий маэстро Мстислав Ростропович о том, как он судился с польским режиссером Жулавским из-за кинооперы «Борис Годунов». Ростропович честно записал фонограмму оперы для ленты, не зная, что будет происходить на экране. А когда увидел, то просто подал в суд. Он процесс проиграл, но мне кажется, он все правильно сделал, потому что сейчас новации приобретают характер эпидемии.

Понимаете, должны быть театры, как раньше говорили, Императорские, то есть ведущие.

Если говорить о России – это, безусловно, Большой, Мариинский… В Большом отремонтируют главную сцену, и она должна если не быть музеем оперы, то показывать классику в достаточно консервативных постановках. А новаторские постановки можно осуществлять на новой сцене, в других театрах. В Москве как минимум еще пять оперных театров. Там и должна быть большая свобода для эксперимента.

– Скажите, а вот есть феномены оперных певцов, которые очень сложно объяснить. Та же самая Анна Нетребко. Она как-то неожиданно возникла…

– Это для непосвященных она возникла неожиданно. Я хорошо знал Анну Нетребко и наблюдал за ее восхождением. Она, помимо того что невероятно талантлива от Бога, имеет закваску кубанской казачки – невероятно трудолюбива. И прошла очень трудный путь к своей славе.

Во всех сферах нашей жизни есть некая мода.

Есть она и в опере. Сейчас мода на певиц с модельной внешностью, с осиной талией. И Анна удовлетворяет всем требованиям этого оперного поветрия. Она красива и талантлива, потрясающая актриса и певица. Это развитие шаляпинской вокальной школы, когда певец должен быть еще и драматическим актером, создавать не только вокальный образ, но и сценический.

И Анна завоевала свой успех именно так.

– А вам не кажется, что ее и других сейчас раскручивают по законам шоу-бизнеса? Хорошо ли это для оперы?

– Ничего страшного в этом нет. Я думаю, шоу трех теноров, дуэт Кабалье и Меркьюри показали, что академическое искусство должно приноравливаться к нынешним суровым условиям существования. И брать лучшее от шоу-бизнеса – в смысле пропаганды жанра.

Думаю, что как раз выступления Паваротти, Доминго и Каррераса сделали для популяризации оперного искусства очень много. Я беседовал на эту тему с каждым из троих певцов.

Беседовал и с Кабалье… Монтсеррат, смеясь, мне рассказывала, что поначалу пришла в ужас, когда Фредди Меркьюри предложил ей спеть дуэтом. Но она поддалась его фантастическому обаянию и энергетике. И когда этот дуэт состоялся, она говорила: меня узнали тысячи молодых людей, которые раньше никогда не были в опере, но были поклонниками группы Queen. Кабалье и Меркьюри из разных жанров, но, можно сказать, – равновелики. И поэтому дуэт произвел такое впечатление.

– Кто будет определять лицо нашей культуры XXI века?

– Я мог бы назвать много имен, часть из них уже назвал. Еще стоит упомянуть Дениса Мацуева. Он гордость русской фортепианной школы. Он много помогает талантливым детям в фонде, который когда-то помог ему. Сейчас в России огромное количество талантов. Не будем обольщаться – не из всех вырастут новые Ойстрахи или Рихтеры. Но при всем возможном проценте отсева преемственность сохраняется, и, я думаю, за русское исполнительское искусство нам не будет стыдно.

– А не мало ли для такой большой страны, как Россия, только одного массового культурного СМИ – телеканала «Культура»?

– Мало, но в других странах и такого зачастую нет. Этот канал действительно отдушина на нашем насквозь коммерческом телевидении. На радио ситуация несколько лучше – там есть радио «Культура», радиостанция «Орфей», другие станции, делающие качественные программы.

Что касается телеканала «Культура», на котором я работаю с первого дня, недавно мы отметили его десятилетие. И я, как свидетель и участник, могу оценить эти десять лет. Канал стал намного более популярен, чем был поначалу. Лучшая его реклама в том, что в наших программах нет никакой рекламы. Он приобрел солидность, расширились возможности, в том числе финансовые, благодаря государственной поддержке. И канал «Культура» смотрят или, по крайней мере, делают вид, что смотрят, даже те, кто достаточно далек от культуры. Быть зрителем канала «Культура» стало модно. И нам, кстати, завидуют многие жители других стран – у них нет такого.

И вместе с тем наличие такого канала многие руководители других телекомпаний рассматривают как своего рода индульгенцию, что, мол, интеллигенция нашла свою отдушину, а мы теперь можем заниматься по-прежнему своим бизнесом в стиле «чего изволите-с?» или манипулированием общественным сознанием.

Я думаю, что, прикрываясь ложным божеством, которое называется рейтингом, многие теленачальники руководствуются не столько реальной картиной запросов аудитории, сколько своим нелестным представлением о публике. И кошмарное выражение «пипл все схавает» лежит в основе очень многого. Посмотрите: наше телевидение – при том что оно, быть может, одно из лучших в мире в творческом смысле, – есть за что очень сильно критиковать. Потому что смотреть бесконечные викторины, ток-шоу, похожие одно на другое, сильно надоедает. И как только один канал что-то нащупывает, это начинают мгновенно копировать. Смотришь: тут танцы со звездами – и там танцы со звездами, там на льду – и тут… Все мгновенно подхватывается.

Конечно, конкуренция – вещь здоровая, если не приобретает нездоровую форму.

Лица необщее выражение есть только у профильных каналов. Если «Спорт» – тут все понятно, с «Культурой» – тоже ясно. Есть попытки сделать аполитичные каналы – «Домашний», например, или сугубо развлекательный типа СТС. Ну хоть чем-нибудь каналы должны отличаться друг от друга! Мне кажется, несмотря на то, что телевидение сейчас весьма доходный бизнес и очень важная, даже, может быть, излишне важная часть нашей общественной жизни, оно ныне переживает некоторый кризис. И тут необходимо вспомнить старое и отчасти замусоленное слово «духовность». Надо воспитывать духовность.

12 ноября 2012 г.

2. Прощальные интервью друзей

Добродетель подобна городу, построенному на горе: ее нельзя спрятать.

Оскар Уайльд

Я задавал моим собеседникам практически одни и те же вопросы. Это был не случайный, а продуманный мною подход. Он дал мне возможность получить о моем отце более многогранную и объективную информацию. Пусть простит меня читатель, если этот подход чем-то напоминает допрос, проводимый следователем, стремящимся установить истину.

Второй дом Святослава Бэлзы

Игорь Бэлза

Беседа с Евгением Анатольевичем Богатырёвым, директором Государственного музея А.С. Пушкина

ЕВГЕНИЙ БОГАТЫРЁВ:

«Он был, как говорят, „человеком-праздником“.

Похожим на „легких людей“ пушкинского времени»

Игорь Бэлза: Евгений Анатольевич, перенесемся в те далекие времена, когда вы в первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

Евгений Богатырёв: Наше знакомство произошла очень давно – в 1991 году. Я, новоиспеченный директор, только-только приступил к работе. В то время музей был небольшим, камерным. Однако среди творческой интеллигенции уже достаточно популярным. Музей ждал перемен. Ему предстояла основательная реконструкция. Шла подготовка к двухсотлетнему юбилею Александра Сергеевича Пушкина в 1999 году.

Стояли летние дни. Святослав появился в музее 6 июня, в день рождения Пушкина. Тогда-то мы и встретились. Для меня его появление не было неожиданностью. Он относился к друзьям музея, входил в наш Ученый совет. До него много лет членом Совета был ваш дедушка Игорь Федорович Бэлза, один из основателей музея в 1961 году. Святослав Игоревич справедливо считал себя человеком, выросшим и сформировавшимся не только в собственной семье, но и в стенах нашего музея. Без всякого преувеличения скажу, что дом Пушкина в Москве был для него вторым родным домом. Приходя сюда, Святослав знал в нем всех сотрудников поименно и со всеми был в наилучших отношениях.

Он часто бывал здесь, не только в Пушкинские дни. Это могла быть какая-то новая выставка, или концерт, или что-то иное. Иногда он выступал, иногда сидел в зале как зритель. Но всегда его появление зал замечал. От него словно исходили какие-то позитивные импульсы. Но не будем философствовать на пустом месте. Он был, как говорят, человеком-праздником. Похожим на «легких» людей из пушкинского времени. Я с ним как-то очень быстро и сразу подружился. Святослав, или, как его называли друзья, Слава, стал приходить в музей не только к своим прежним знакомым, с которыми его связывали многие годы совместной любви к Пушкину, к музею, но еще и ко мне. Для меня это было очень важно. Сначала я обрел остроумного и знающего собеседника, доброго знакомого, а вскоре, что получилось само собою, надежного и близкого друга, которому доверяешь что-то личное и сокровенное. Мы могли говорить часами и не наговориться. Наши встречи часто заканчивались далеко за полночь. Не могу сказать, что мы встречались очень часто. Все же я с уверенностью предположу, что из всех московских уголков, из многих мемориальных мест музей Пушкина был для него самым-самым важным и дорогим. Недаром же он приходил сюда чаще, чем куда бы то ни было еще.

Игорь Бэлза: Как дальше развивалось ваше общение? Оно вышло за рамки музея?

Евгений Богатырёв: Со Славой мы общались во многих местах и в самых разных ситуациях. Бывало, что ехали в одном поезде или летели вместе в самолете. Пересекались наши пути в пушкинских местах, в Петербурге и за рубежом – в Варшаве, например.

Я часто вспоминаю наше с ним варшавское житье-бытье. Так получилось, что я приехал в Варшаву к своим коллегам из музея Адама Мицкевича, а Слава в то время, как член жюри Международного конкурса пианистов имени Фредерика Шопена, находился там же. Была осень, не самое лучшее время для посещения Варшавы. Я очень хорошо помню, как мы скрасили друг другу эти осенние вечера с непрекращающимися дождями. Поездка для меня превратилась в праздник. К тому времени я еще не так часто ездил в Варшаву. Это сейчас я могу сказать, что Варшава для меня один из самых хорошо знакомых городов. Слава же знал Варшаву как свои пять пальцев. Для него она была генетической Родиной. Кстати, как и для меня, ведь у меня тоже есть польские корни. Но в то время, повторяю, я знал ее куда хуже. Это была вторая половина 90-х годов, и наше дружество еще больше окрепло благодаря польскому искусству, Адаму Мицкевичу, Фредерику Шопену, благодаря Варшаве.

Как мы общались? Как обычно это бывает. Ходили друг к другу в гости, встречались на концертах, в театрах, на приемах. Встречи происходили в разных местах – от Большого Кремлевского дворца и до тусовок в «Россо-трудничестве». Когда-то это был Дом дружбы с народами зарубежных стран.

Разумеется, встречались и в польском посольстве, и в Институте имени Адама Мицкевича, и просто в каком-нибудь доме нашего общего друга. Вспоминаю эти встречи и думаю, с чем их сравнить. И ничего не нахожу. Вы, наверное, тоже хорошо это помните. Ведь вы присутствовали при этих встречах, за этим вот столом, в том же кабинете, где мы сейчас беседуем. Это было душевное, приносящее взаимную радость и нужное для нас с ним общение.

Наши беседы затрагивали разные темы. Ведь взаимопонимание приходит в споре, когда в чем-то собеседники друг с другом не соглашаются. Многократно общаясь со Славой, я вновь и вновь убеждался, что он один из самых талантливых и самых удивительных моих современников и соотечественников.

Игорь Бэлза: Какая сфера интересов вас сближала? Какие темы вы обсуждали?

Евгений Богатырёв: Мы разговаривали на самые разные темы. Начинали, конечно, с Пушкина. А затем плавно переходили к современной литературе, музыке, общим друзьям, Польше. К радостным и тревожным событиям в современной культуре. Слава был необыкновенно обеспокоен состоянием нашей национальной культуры. Человек его масштаба – редкость на нынешнем культурном пространстве. И его требования к ее представителям были соответствующие. На самом деле культура России с уходом Славы потеряла очень многое. Это абсолютно невосполнимая потеря. Славу заменить кем-то невозможно. На его место пока еще никто не пришел. Кто мог бы немного приподняться и встать хотя бы на ту же самую ступеньку, где он находился. Ну, пусть чуть-чуть ниже, но все равно оказаться на одной лестнице, где пребывали выдающиеся представители нашей культуры. К сожалению, уход Славы, глашатая этих гениальных людей, последовал за их уходом. В нашей культуре образовалась зияющая прореха. Место ушедших выдающихся личностей никто не занял. Я даже не знаю, появится ли кто-нибудь в ближайшем будущем? Да, есть сегодня другие люди, которые пытаются им как-то подражать, стать на них похожими.

И вот еще одна интересная тема. Слава и я, являясь членами Московского Английского клуба, часто вместе проводили там довольно интересные вечера. Английский клуб устраивал эти вечера и в нашем музее. Слава всегда приходил на них не только потому, что являлся членом Московского Английского клуба, но еще и затем, чтобы сделать что-то полезное для нашего музея. Ему хотелось привлечь к музею внимание, показать на деле, что здесь у нас общаться намного интереснее, чем в другом месте. Он способствовал авторитету нашего музея, постоянно напоминал о научных и интеллектуальных возможностях его сотрудников. Ваш отец создал вместе с другими людьми высокой культуры авторитет нашего музея среди других музеев столицы. И он стал восприниматься уже как место важных культурных событий.

Игорь Бэлза: Кто еще входил в вашу компанию, какие у вас были общие друзья?

Евгений Богатырёв: Как ни странно, любые компании возникают с большим количеством людей, а затем постепенно редеют и в них остаются считаные единицы – совсем близкие по взглядам и культуре люди.

Игорь Бэлза: Ну, назовите хотя бы костяк вашей компании.

Евгений Богатырёв: Это были близкие по духу люди. Музыканты, художники, архитекторы, музейщики. В первую очередь, конечно же, музейщики. Их больше всех из числа друзей нашего музея. Это и Ирина Александровна Родимцева, ее сейчас нет, к сожалению. И Ирина Александровна Антонова, которая также была и остается нашим очень близким другом. Питерские музейщики, среди которых директор музея-дворца Царского Села Иван Петрович Саутов и музея-дворца в Петергофе Вадим Валентинович Знаменов. Мне только что звонил Юра Мудров, бывший тогда директором Павловского дворца. Всех их Слава знал очень хорошо. Мало того, он очень радовался, что с некоторыми из них познакомился здесь, в нашем музее. Эти люди стали для него в дальнейшем если не очень близкими друзьями, то, во всяком случае, желанными собеседниками, знакомыми и приятелями.

Игорь Бэлза: Что для вас лично значил Святослав Бэлза?

Евгений Богатырёв: Дело в том, что мне непросто об этом говорить. Слава для меня очень близкий друг. Ощущение того, что он до сих пор рядом, не покидает меня и сейчас. Иногда я мысленно обращаюсь к нему за советом, за благословением на что-то, как это бывало прежде. Он был и остается важнейшей личностью в моей жизни. Его совет подталкивал меня на принятие какого-то решения. Его колоссальный жизненный опыт, абсолютная искренность, знание людей, порядочность, понимание обстановки и ситуации неимоверно увеличивали к нему доверие всех, кто с ним работал и дружил. Он придавал своим друзьям уверенность в правильности их действий. С ним обсуждать новые музейные проекты было настоящим удовольствием. Слава мог проанализировать все «за» и «против». Он мог подсказать, как ослабить недобрые силы, и даже принять личное участие в их нейтрализации. В моей памяти много воспоминаний о подобных случаях. А сколько в ней сохранилось ярких эффектных моментов, связанных с открытием очередной выставки, с шутливыми розыгрышами, с обсуждением фантастических проектов нашего музея, в которых Слава принимал участие! Он старался появиться в музее, как только ему это позволял расписанный по дням и месяцам его рабочий график. Однажды он исчез на полгода, настолько был загружен. Хотя это был, наверное, самый большой период его отсутствия в музее.

Когда он встретился со мной после этого полугодового перерыва, то начал с того: «А что у тебя новенького появилось из книг?» Слава очень хорошо знал места, где лежат эти книги, и мы с ним проводили небольшую экскурсию по книжным залежам, которые, естественно, образовались за время его отсутствия. Он очень ценил нашу издательскую деятельность. О выставках, о концертах, о других музейных событиях я не говорю. Все-таки книги были для него предметом особой радости, и у меня, соответственно, поднималось настроение, когда я доставал ему из шкафа новые книги.

Игорь Бэлза: Сейчас мы с вами говорили о том, что своими советами Святослав Игоревич повлиял на вашу судьбу, возможно, он повлиял также на ваше отношение к жизни, на жизненные принципы. Так ли это?

Евгений Богатырёв: Дело в том, что если люди находятся в состоянии дружества, то совершенно естественно их взаимовлияние друг на друга. И от этого никуда не деться. Даже наши многочасовые разговоры определяли какие-то векторы и ценности в жизненных ориентациях каждого из нас. Мы могли даже о чем-то крепко поспорить. Это естественно для двух людей. Ведь, как известно, в спорах рождается истина. Слава умел слушать и умел услышать чужое мнение. Он всегда был настолько убедителен в высказывании своего мнения, что мог повлиять на собеседника, который принимал его позицию. Я сужу по себе. На моем жизненном пути встречалось много людей, которые свою позицию, свое кредо не просто представляли или формулировали, а изо всех сил навязывали. Слава никогда этого не делал. Он мог высказывать свое мнение, но никогда не давил на своего собеседника. Кем бы тот ни был – просто знакомым или близким другом. Я думаю, что в этом убедились многие, с кем ваш отец общался, не только я один. Сам я не раз бывал свидетелем того, как слушатель или собеседник Славы принимал его позицию без всякого нажима с его стороны.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с неким джентльменом в неизменном смокинге с бабочкой, виртуозно владеющим несколькими языками, в том числе и русским. Он иронизировал не только над собой, но и над собеседником. Вы с ним ведь часто беседовали в непринужденной обстановке, как модно сейчас говорить, «без галстуков». Можете ли вы поделиться своими наблюдениями, какой он был на сцене и какой – в неформальной обстановке?

Евгений Богатырёв: Я не могу провести какую-то границу между его поведением на сцене и в быту. Мне кажется, что Слава оставался самим собою и там, и здесь. Даже сняв галстук, он все равно вел себя естественно. Так он был воспитан, и какой-то особой разницы между публичной площадкой, сценой и частной обстановкой не было. Надо обратить еще внимание на его особую органику. Он относился к людям, которые никогда ничего не изображают, они просто ведут себя естественно. Таким был ваш отец. Он четко осознавал свое место в жизни, не будучи человеком тщеславным, но будучи человеком самодостаточным, понимающим и знающим себе цену. Но вот каких-то поведенческих изменений в разных ситуациях не было. По крайней мере, я не был свидетелем подобных метаморфоз. Мало того, я не могу засвидетельствовать, что в каких-то особых ситуациях он вел себя агрессивно, проявлял не самые привлекательные черты своего характера. Мне кажется, они в нем вовсе отсутствовали. Он при всей своей значительной личности был человеком абсолютно скромным. И даже в этой скромности было осознание какой-то своей органики. Никогда не забуду одного давнего случая. Мы еще ходили по одним и тем же маршрутам. Я оказался вечером, даже не помню почему, на станции метро «Белорусская» и вдруг встречаю бегущего с баулом Славу. Привет, привет. Я говорю: «Слава, ты почему здесь? Куда бежишь в такое время, да еще и с грузом?» Он ответил, что спешит на поезд то ли в Минск, то ли в какой-то другой город, в сторону западной границы. Первый вопрос, который я задал: «Слава, а что ты, такой уставший, такси себе не заказал?» Он говорит: «Вымотался, конечно, но по большому счету лучше пробежаться, воспользоваться общественным транспортом и не опоздать на поезд». Сказал это и побежал дальше.

Кстати, вот еще одно качество – это его абсолютная обязательность. Если Слава обещал что-то сделать или где-то появиться, то слово свое всегда держал. Будь это его выступление или просто присутствие, но если он сказал, значит, непременно будет. Должно произойти какое-то чрезвычайно важное событие, на уровне какого-то форс-мажора, чтобы Слава не пришел. Такого я просто не припомню.

Игорь Бэлза: Возможно, вы вспомните какие-то яркие встречи, беседы с моим отцом, где его личность проявилась в полной мере и с самой лучшей стороны?

Евгений Богатырёв: Помню один из интереснейших с ним разговоров. Речь шла о сыновьях. У него два сына, у меня два сына. Для меня это был очень важный разговор. Тема обозначилась как-то стихийно, и ее обсуждение заняло у нас не пять минут. О сыновьях говорили много, потом перешли к нашим родовым корням. Он вспомнил отца, свою семью. И я тоже. Вряд ли, окажись в другой обстановке, он с кем-то начал бы разговор на эту тему. Во всяком случае, такой разговор состоялся. Искренний, добрый и не то чтобы крик души, но очень сердечный. Это был долгий разговор. Он состоял из каких-то мыслей вслух о судьбе вообще, о собственной судьбе, о судьбе своих близких. Каким-то особым образом он доставил нам обоим душевную радость. Не хочу сейчас говорить о его содержании. Слишком много в нем личного и личностного. Мы говорили о вещах светлых и печальных. Как у Пушкина, «печаль моя светла». Интонация этого разговора была всегда светлая. Ведь Слава всегда был к тому же большим мечтателем. Ну, это вы знаете не хуже меня. Многие мечты Славы, между прочим, были осуществлены. Кстати, наш разговор о детях был еще в то время, когда Слава не был дедом. Это как раз та ситуация, когда он, говоря о вас с братом, многого от вас ждал, на многое рассчитывал и, в общем-то, по большому счету не ошибся. Вы оказались детьми своего отца.

Игорь Бэлза: Вы наверняка знаете, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики, автор книг. Общение с ним как-то повлияло на круг вашего чтения?

Евгений Богатырёв: О литературе мы говорили много и долго. В том числе и о литературных новинках. Какие-то произведения он мне советовал прочитать, особенно это касалось польской литературы. Моя коллега, Наталья Ивановна Михайлова, называла его д’Артаньяном. На то были веские причины: не только его мушкетерский вид, а прежде всего любовь к «Трем мушкетерам». Жизнь и творчество Александра Дюма он знал вдоль и поперек. Не случайно Слава был одним из инициаторов и чуть ли не соавтором проекта, который назывался «Путешествие Александра Дюма по России». Тема Дюма серьезно и глубоко его интересовала. Александра Дюма он считал писателем на все времена. К нашей выставке вышли нам в помощь воспоминания писателя в трех книгах: «Путевые впечатления. В России». Помню, как с вашим отцом мы подробно обсуждали эту увлекательную трилогию и многое в ней почерпнули в ходе работы над выставкой в нашем музее. В ней мы нашли все необходимое: и литературу, и взгляд Александра Дюма на Россию, и ярких персонажей, и много чего другого.

Игорь Бэлза: Известно ли вам о каких-то иных, кроме книг, увлечениях моего отца?

Евгений Богатырёв: Мы несколько раз сходились на мысли, что одно из самых главных наших увлечений – это собирать вокруг себя интересных и необыкновенных людей. Для него было, а для меня остается самым большим даром, самой большой радостью – наше, можно сказать, совместно нажитое окружение. И Бог предоставил мне возможность общаться и быть другом многих интереснейших людей, связанных прежде всего с русской культурой.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся современников, может быть музыкантов, постановщиков, артистов, музейщиков, Святослав Игоревич говорил с особым восхищением?

Евгений Богатырёв: Я уже называл это имя. Удивительный человек. Мы не уставали ею восхищаться. Дай Бог ей силы, здоровья настолько, насколько это ей позволяет возраст. Ирине Александровне Антоновой исполнилось девяносто шесть лет. Из всех близких нам людей она была особо любима как вашим отцом, так и мною.

Игорь Бэлза: Человеку свойственно в течение жизни меняться. Наблюдали ли вы подобные метаморфозы в моем отце? Пересматривал ли он некоторые свои жизненные принципы?

Евгений Богатырёв: Я такого не замечал. Вы задали мне один из непростых вопросов. Разумеется, жизненный опыт, возраст накладывают определенный отпечаток на психологию и поведение любого человека. Кто-то замыкается в себе, кто-то чувствует себя в этой жизни потерянным или посторонним человеком. Кто-то в чем-то себя ограничивает или, напротив, переходит все границы. У Славы была крепкая основа – интеллектуальная, душевная, сердечная, человеческая. Он, естественно, в своем развитии постоянно совершенствовался, но, как мне кажется, по существу своему не менялся. Мало того, его авторитет и популярность постоянно росли в связи с этой его человеческой основательностью и неизменяемостью.

Я никогда не забуду одну историю, связанную с получением Славой Государственной премии. Я, узнав об этом событии через несколько дней после ее вручения, позвонил ему и поздравил. Но позволил себе укорить его в том, что он эту премию, как я в свое время, например, не отметил в дружеском кругу. Он немножко стушевался. В общем, эта премия в его жизни ничего не меняла. Он не возгордился, не надул щеки, как многие это, кстати, делали. Не буду называть имен. У меня есть немало примеров, когда после получения Госпремии люди менялись и вели себя как-то иначе. Слава абсолютно никак не изменился. Эта награда никак не повлияла на него, на его характер, на его личность, на его взаимоотношения с людьми. Больным честолюбием он никогда не страдал.

Игорь Бэлза: Я говорил с отцом незадолго до его ухода, находясь в Мюнхене, и задавал ему вопросы о том, что его восхитило и что разочаровало в жизни. Были ли у вас с ним подобные разговоры?

Евгений Богатырёв: Своими разочарованиями он со мной не делился, а вот свои восхищения выражал по многу раз. Да и было чем восхищаться в нашем музее! То, что касается каких-то интимных моментов, они отсутствовали полностью. Слава был джентльменом и любим женщинами. Я был свидетелем его какого-то особого к ним отношения. В женщинах он ценил прежде все интеллектуальное начало. А судачить о каких-то своих успехах или неудачах было не в его характере. Это точно не его стиль.

Игорь Бэлза: Я думаю, что это определялось скорее его деликатностью, нежели чем скрытностью.

Евгений Богатырёв: Да, абсолютно верно.

Игорь Бэлза: В своих разговорах с разными собеседниками я услышал по-разному высказанное одно наблюдение, связанное с рассказами отца. Многие находят в них следующую общую черту. Когда он говорил о каких-то событиях далеких, прошедших эпох, было полное ощущение того, что он был свидетелем этих событий. Возникало ли у вас такое ощущение в ваших разговорах?

Евгений Богатырёв: Этот момент мне, как музейщику, очень понятен. Слава всегда занимался историей, причем в глубочайшем и широком смысле этого слова. Историей литературы, историей музыки. Он имел дело с подлинниками. Подлинником рукописным, музейным подлинником, подлинником, связанным с какими-то воспоминаниями, с партитурой и с чем-то еще. В этом отношении он был человеком абсолютно музейным. Когда он углублялся во что-то, он растворялся в той или иной эпохе. Это особые тайны вживания в прошлое, которые трудно даже мне, как музейщику, точно и доступным языком сформулировать. Подобная способность возникает у человека непонятно как и существует на уровне какого-то его интуитивного чувства. Я его очень хорошо понимаю. Для меня оказаться в пушкинском времени и проникнуться духом этого времени не так сложно, как представляется человеку со стороны. Я слишком хорошо знаю это время, так же как и Слава. Мы с ним часто путешествовали вместе и посещали музеи и выставки. Я всегда с большим удивлением наблюдал, как он рассматривает экспонаты, что его особенно интересовало на выставке. Это был абсолютно особый осмотр, изучение, постижение и поиск чего-то ему еще неизвестного. Он всегда искал какую-то свою тайну. Мало того, я думаю, что за этим научным любопытством стоит генетическая связь с его предками и семейное воспитание. Здесь либо – либо. Либо ты это чувствуешь и понимаешь, либо для тебя это пустые листы, ничего не значащие предметы.

Игорь Бэлза: Я заметил, общаясь с отцом в последние два-три года перед его уходом, поселившуюся в нем печаль. Несмотря на то что он был в общем-то, как обычно, бодр, часто шутил, иронизировал, но глаза начали его выдавать. Они были грустными. Вы замечали в нем это?

Евгений Богатырёв: У Славы бывали иногда грустные глаза. Я не думаю, что он что-то скрывал. На самом деле он был человеком глубочайшего интеллекта. Ему было не так-то просто постоянно демонстрировать свою невозмутимость. Это совершенно естественное его состояние, но то, о чем вы говорите, наверное, интуитивное предчувствие им конца. Последние два-три месяца перед его смертью мы с ним не виделись. Я ему позвонил последний раз, когда он уже находился в больнице в Мюнхене. Я его звал то ли на Пушкинский праздник 6 июня, то ли на заседание Ученого совета, которое у нас должно было состояться. Это была единственная причина моего звонка. Я уже говорил, что если он обещал, то всегда сдерживал свое обещание. В данном случае он был неопределенен. Его ответ был не очень обнадеживающим, вроде того, что постарается быть.

Игорь Бэлза: Когда я видел папины глаза, у меня возникало ощущение, что он разгадал какую-то тайну бытия, которой не хочет делиться.

Евгений Богатырёв: Он знал гораздо больше, чем мы можем себе представить. Такой человек, как Слава, должен был иметь свои тайны, и не надо пытаться их разгадать. Слава унес эти тайны с собой. Пусть они и останутся для нас его тайнами. Это тот случай когда что-то придумывать и искать ответы на вопросы, которые он сам не озвучил, бессмысленно.

Игорь Бэлза: Да, с этим я согласен. Когда вы с ним виделись в последний раз, что это была за встреча и о чем вы говорили?

Евгений Богатырёв: Никак не могу вспомнить, что это была за встреча. Единственное, что более-менее помню, – время. Это было где-то или в марте, или в феврале, за три-четыре месяца перед его смертью. Я не помню где. То ли в каком-то музее, то ли на каком-то светском приеме.

Игорь Бэлза: О чем говорили?

Евгений Богатырёв: О чем говорили? О будущем, о необходимости увидеться и спокойно, нормально посидеть. Это было наше всегдашнее желание. Я ему еще сказал, что у нас вышли новые книги. Помню, я даже задал ему бестактный вопрос, почему он так сильно похудел.

Игорь Бэлза: Вопрос, который мне не очень хочется задавать, но я его все-таки задам. Что для вас лично означает уход Святослава Игоревича?

Евгений Богатырёв: Невосполнимая потеря.

Игорь Бэлза: Я очень благодарен вам лично и музею за память об отце. За ту замечательную выставку и концерт. Сейчас мы с вами заполняем небольшой шкафчик в музее книгами из его библиотеки.

Евгений Богатырёв: Может быть, он не будет маленьким.

Игорь Бэлза: Есть ли у вас идеи, наметки еще каких-то новых памятных мероприятий и событий?

Евгений Богатырёв: Игорь, во-первых, эти события нам надо готовить вместе. Во-вторых, эти события не должны быть формальными. Мы ведь делаем события не друг для друга. Мы их готовим для тех посетителей, которые приходят к нам в музей. Например, книга, которую вы издадите об отце, будет из ряда таких событий. Давайте сделаем презентацию этой книги в нашем музее. У меня есть еще кое-какие мысли на этот счет, но пока не буду их озвучивать. Во всяком случае, если сохранять память о человеке, ее надо сохранять умно, красиво и достойно. Святослав Игоревич должен быть представлен у нас в музее. Я отдаю себе отчет, что музей – это одно из немногих мест, где память о вашем отце будет сохраняться, может быть, дольше, чем в каких-либо других местах. Ведь другие организации из-за своей немузейной специфики не смогут сделать то, что сможет сделать наш музей.

Игорь Бэлза: Благодарю вас.

Проповедник музыки, возвышающей сознание

Беседа с Валерием Иосифовичем Вороной, заслуженным деятелем искусств России, профессором, ректором Государственного музыкально-педагогического института имени М.М. Ипполитова-Иванова

ВАЛЕРИЙ ВОРОНА:

«Я должен сказать, что Святослав Игоревич с нами всегда работал на благотворительной основе»

Игорь Бэлза: Валерий Иосифович, вернемся в те далекие времена, когда вы впервые увидели Святослава Игоревича. Расскажите, когда это произошло?

Валерий Ворона: Я часто встречался с ним на концертах, на всяких торжествах, но близко знаком не был. Потом возникла идея совместно с Фондом культуры создать цикл передач, который назвали «Звезды в Кремле». Появилась возможность провести концерты практически во всех великолепных кремлевских залах, в том числе и в Георгиевском зале. Три сезона прошли триумфально. Трудно было представить, что такое вообще возможно. Без Святослава Игоревича, я думаю, ничего бы не вышло. Наш проект не утвердили бы. Но Бэлза был в «Останкино» человеком авторитетным и влиятельным. К тому же любим народом. Новая программа связывалась непосредственно с ним и потому-то руководством канала была встречена благосклонно. Прошло три сезона ежемесячных концертов, транслируемых по первому каналу. В записи или по прямому вещанию – не могу сказать. Да это и не важно. Но чтобы ежемесячно была музыкальная классика на первом телевизионном канале, в это сейчас никто не поверит. Вот тогда-то мы со Святославом Игоревичем подружились. Он вошел в состав Совета попечителей нашего фонда «Русское исполнительское искусство», учрежденного года за полтора-два до этого знакомства. Мы замахивались тогда на многое, время было романтическое и небезопасное. Недаром те годы называют лихими. Я тоже их на себе испытал.

Святослав Игоревич был человеком редких достоинств. Его трудно с кем-то сопоставлять и сравнивать. Он обладал потрясающей эрудицией, был прекрасным литератором, профессионально разбирался в музыке. Что же касается его коммуникабельности и отношения к людям, другого такого человека трудно найти. Люди все разные. У кого-то есть недоброжелатели, у кого-то враги, но у него, как мне представляется, их вообще не было. Он любил всех, и все его любили. Это вовсе не значит, что он стриг всех под одну гребенку. Или был не в состоянии каждого оценить по отдельности. Еще как мог! Он умел увидеть достоинства каждого, понять уровень и возможности каждого.

Он уловил важнейшую вещь, я как педагог у него это перенял: чтобы человек был лучше, ты сам должен показать ему пример. Ты должен его полюбить, даже если он совсем никудышный, но твоя цель – сделать его лучше. Без любви к такому человеку у тебя ничего не получится, будет только возрастать к тебе вражда. Я то же самое проверял на студентах, даже если кто-то меня раздражал, я понимал, что мне надо сдержаться, а иначе стена между нами будет еще выше. Он поступал правильно. Его коммуникабельность возрастала, и с ее помощью он расширял поле позитивного воздействия на людей. Его все любили, все уважали, к нему тянулись, общение с ним людей возвышало. Для меня это была тоже потрясающая школа. В таком окружении испытываешь потребность работать на пределе всех своих возможностей. А по-другому нельзя развиваться. Иначе будешь недостоин столь высокого окружения.

Игорь Бэлза: Итак, первое ваше знакомство произошло при осуществлении проекта «Звезды в Кремле». Какой это был год?

Валерий Ворона: Это был 1994 год.

Игорь Бэлза: И какое первое впечатление у вас создалось после опыта совместной работы?

Валерий Ворона: Для меня многое было впервые. Я очень волновался. Даже малейшую неудачу очень тяжело переживал. Ответственность на меня ложилась огромная. Надо было найти спонсоров, договориться с артистами, продумать концепцию каждого вечера в зависимости от личности исполнителя, составить репертуар, определить коллективы. В общем, искать, находить и работать в полную силу ума и в соответствии с хорошим вкусом.

Когда же мы начинали что-то обсуждать со Святославом Игоревичем, все вдруг становилось на свои места, делалось понятным и доступным. Всякий мандраж исчезал. Появлялась уверенность в себе. Было такое ощущение, что приближаешься к какому-то заветному солнечному состоянию. Все казалось просто, все получалось как нельзя лучше. С нами еще работали Татьяна Шумова и Наталья Салманова из Фонда культуры. Создалась дружная команда. Мы друг друга хорошо дополняли. У Фонда культуры были возможности по продвижению проекта, по документации и оформлению съемок в Кремле.

Мне удалось найти спонсора. Тогда нас поддержал Александр Георгиевич Морозов, он работал в Уникомбанке и возглавлял там специальный фонд поддержки культуры. Судьба нас всех свела, может быть, не случайно. Еще с нами работал Николай Григорьевич Филипченко. Он создал общество Вивальди, при котором и возник ансамбль, оркестр Вивальди. У нас была хорошая в то время команда энтузиастов. Нас выдвинуло новое время наряду с первыми либералами. Мы тогда создали движение в защиту культуры, которое возглавлял Савва Кулиш и потом к нам присоединился Мстислав Ростропович. Я должен сказать, что Святослав Игоревич с нами всегда работал на благотворительной основе. Казалось бы, это была его профессия, с помощью которой он добывал себе хлеб насущный, а вот с нами и с фондом Спивакова он сотрудничал на общественных началах. Не надо было его уговаривать, он всегда соглашался.

У нас шла стипендиальная программа, она семь лет у нас существовала, и не было ни одного случая, чтобы он на нее не пришел, несмотря на свой насыщенный график. Я перед ним в неоплатном долгу, который не смог отдать при жизни. Большой друг, огромной души человек. Он был олицетворением доброты и порядочности. Всегда находился в движении и в каком-то благоговении перед чудом жизни. Уже обреченный на смерть, за три недели до нее он все-таки великолепно провел наш последний Международный фестиваль российско-итальянской культуры недалеко от Флоренции в городе Монтекатини-Терме. Всем тогда было понятно, что это его последнее появление на публике. И он тоже это знал, но сохранял присутствие духа. Улыбался, был остроумен, хотя страдал от немыслимой боли. Вот какое у него было уникальное самообладание. Он, видимо, понимал саму сущность жизни и смерти. Он естественно и мужественно уходил из жизни, словно смотрел на нас из космоса, уже находясь по другую ее сторону, абстрагируясь от всего преходящего. Он находился в том же состоянии, как, скажем, композитор, который в своей музыке воплощает все мироздание. Так и он, наверное, в последние свои дни пытался удержать в себе все, что было ему дорого.

Игорь Бэлза: Вернемся в те времена, когда произошло знакомство. Это 1994 год, прошли первые концерты. А как дальше развивалось ваше сотрудничество?

Валерий Ворона: Дальше пошли крупные проекты нашего фонда, и он как член Совета попечителей содействовал нам в полной мере. Помогал в нахождении полезных людей, в обретении нужных знакомств. Он знал, как надо грамотно продвигать очередной проект, чтобы достичь успеха, на который мы рассчитывали. Когда подключились к нам Мстислав Ростропович, Валентин Берлинский и многие другие музыканты, ассоциация «Русская исполнительская школа» учредила в 1996 году международную премию «Глория» за высшие достижения в музыкальном искусстве, что-то вроде русского прообраза «Нобеля» в области музыки. Это был, конечно, серьезный шаг. Учреждение этой премии подсказало само время. Новая Россия подтвердила, что сохранила свою преемственность в следовании традициям русской музыкальной школы, созданной титанами предыдущих поколений. Эта русская школа получила мировое признание. Она конкурентоспособна и по сегодняшний день. Мы видели, что время меняется и эта культура исполнения музыки без поддержки государства и общества долго не протянет. То, что передавалось виртуозами от поколения к поколению, может вмиг исчезнуть.

Мстислав Ростропович не взялся бы за поддержку чего-то сомнительного. Он сразу понял, как и Святослав Игоревич, что это необходимо и нам, и миру. Вообще, нужно понять значение музыки в социуме. До сих пор отношение к исполнению музыки остается на уровне личных привязанностей. Кто в ней разбирается, тот хорошо относится, а кто не разбирается – тому все равно.

А ведь это вопрос не только относящийся к гражданам отдельного государства, но ко всему человечеству. Музыка всегда поддерживалась меценатами, частными лицами, иногда, как это было в России, – царями, которые хотели в Россию принести все лучшее, что есть в Европе. Они приглашали музыкантов, архитекторов, художников и достигали действительно мировых высот во всех отношениях. В советское время исполнение музыки поддерживалось государством. Надо было какое-то человеческое лицо иметь в мире, а ведь лучше музыкантов в этой роли никого не найти. Вот они и использовались в качестве миссионеров советского строя. Музыканты понимают и полагают, что человечество существует ради музыки, и это его главный язык. И основной его образ.

Когда посылали космический корабль в иные миры, выбрали в качестве послания человечества не что-нибудь, а Девятую симфонию Бетховена. Посылали с определенным умыслом, надеясь, что инопланетянам музыкальный язык будет понятен сразу. Мы до конца не знаем, что такое музыка. Обратная сторона космоса или его воплощение? Отражение внутреннего космоса? Это словами объяснить толком нельзя. Медики этим занимаются, представить человечество без музыки вообще невозможно.

Сейчас начинают проявлять интерес к влиянию музыки на здоровье человека, его личностное развитие, на развитие социума и т. д. В спа-отелях, во многих других местах отдыха и лечебных центрах внедряют музыкальную терапию, но этим серьезно, научно пока не занимаются. Похоже, наступает понимание, что отношение к музыке надо менять. У литераторов есть Нобелевская премия, у политиков, у ученых тоже есть. Функция музыки не менее значима, чем функция литературы, а по энергетическим затратам нет более емкой профессии, чем профессия музыканта. Это редкая, сложнейшая профессия, профессия высших возможностей человека, которую начинают осваивать с пяти лет и даже раньше. И начиная с этого возраста, музыкант ни на один день не может оставлять свой инструмент молчащим до конца жизни. Второй такой профессии в мире просто нет.

Мы это осознавали и считали необходимым внедрить понимание значимости музыки и профессии музыканта в общественное сознание. Такое понимание стало бы возможным при системном поощрении высших достижений в сфере музыкального искусства. У нас же есть система охраны памятников архитектуры, музеев, сохраняющих материальные ценности. Музыка нематериальна, но она нуждается в такой же системной защите и поддержке. И мы в 1997 году учредили такую международную награду – Большой русский приз «Слава» и международную премию «Глория». Святослав Игоревич в числе первых, как и Ростропович, Берлинский, Башмет и другие выдающиеся музыканты, ее горячо поддержал, участвовал в качестве ведущего во всех наших церемониях. А потом у нас пошла крупная стипендиально-премиальная программа – «Золотой талант».

Игорь Бэлза: Это от института или от фонда?

Валерий Ворона: От фонда, а фонд в данном случае работает со всеми творческими учебными заведениями в России и в СНГ. И, разумеется, с московскими также. Ведь в Москве создана действительно уникальная конкурентная среда. Здесь сосредоточены лучшие силы. Если талант появляется в провинции, что чаще всего и происходит, то без московской огранки на международную орбиту ему не выйти. Поэтому для того, чтобы талантливый человек мог получить высокую квалификацию и приобрести известность, ему не обойтись без Москвы как крупнейшего мирового центра музыкальной культуры. Нашу музыкальную культуру и систему музыкального образования надо сохранять как крупнейший очаг по воспитанию талантов общемирового значения и как одно из важнейших конкурентных преимуществ России.

В последние десятилетия, надо признать, слой выдающихся педагогов значительно истончился. Упал престиж профессии, и молодежь теряет к ней интерес. Многие музыканты в поисках применения своих способностей уехали за рубеж. Во многих странах Европы и Азии, в США русская музыкальная школа востребована, изучается и повсеместно внедряется. В эту сферу вкладываются огромные средства. Там хорошо осознали, что если молодежь ориентирована на академическую культуру, то растет творческий потенциал общества, создается насыщенная интеллектуальная среда, которая способствует прогрессу во всех областях жизнедеятельности и социальной стабильности. У нас эта уникальная профессия, которая именно в России достигла огромных высот, перестала кормить.

В советское время музыканты были элитой общества. Профессор консерватории получал зарплату 400 рублей. На нее можно было жить. Тогда это были немаленькие деньги. Ту же зарплату получали артисты оркестра. Попасть по конкурсу в оркестр было в то время так же непросто, как и стать лауреатом международного конкурса. Тем более что оркестры ездили за рубеж, а это были дополнительные деньги. Поэтому музыканты относились к элите общества. А сейчас купить квартиру при зарплатах, которые получают музыканты, нереально. Фонд поэтому и занимается поддержкой молодых талантов и педагогов. Мы создали целую программу развития музыкальной культуры, которую назвали «Россия – музыкальная держава». У нас, с одной стороны, самая мощная образовательная система в мире, а с другой – эта система оторвана от основной массы населения, она культивируется в профессиональных кругах и народ даже не знает о наших достижениях в этой сфере. В других странах такого нет.

У нас теперь тоже начинают понимать, что в музыку необходимо вкладывать деньги. В Китае, например, речь уже идет об обязательном музыкальном образовании, что в России, кстати, и было до революции, но это культивировалось лишь в дворянском обществе. Мы эту проблему со Святославом Игоревичем часто обсуждали, и он очень точно угадывал вектор развития. Что может получиться, а что не может. Что сегодня важнее всего, а что нет. Он украшал собой все наши церемонии, придавал им значительность. У нас были концерты, на которых выступали лучшие музыканты сезона – от семилетних до звезд. Мы называли их «Новый век русского исполнительского искусства». Первый концерт состоялся после 2000 года. Святослав Игоревич всегда их вел, что придавало им высокий статус. Приведу пример. Приезжает маленький музыкант, он стоит рядом с Бэлзой на сцене, фотографируется с ним. Для него эта фотография уже как орден на всю жизнь. Он совсем по-другому себя ощущает, совсем по-другому движется. У него появляется колоссальный оптимизм, понимание, что ему по плечу любые высоты, когда стоишь рядом с такими людьми.

В наших церемониях еще принимал участие Юрий Башмет со своим оркестром, а также другие известные музыканты. Его оркестр объединялся с нашим. Как мы полагали со Святославом Игоревичем, такое объединение дает больший эффект, чем многочасовые общения с педагогом. Бэлза был действительно профессионалом. Придет, постоит с мэтром на сцене, все с ходу поймет и запомнит. С ним долгие разговоры вести не надо было. Проходили у нас концерты не только в Большом зале консерватории. У нас много было выступлений в престижном клубе «Монолит». Как только мы в нем провели первые концерты с Мстиславом Ростроповичем, этот клуб стал значимым и известным. Там проходили чуть ли не каждую неделю концерты. Святослав Игоревич там тоже бывал и вручал стипендии нашего фонда. Известных музыкантов приводил. Например, пианиста Николая Петрова, с которым дружил. Он со временем его привел в Совет попечителей. Потом Николай Петров принимал участие в наших концертах и мероприятиях. Это при его занятости и загруженности и при том, что он не получал никакого вознаграждения.

Святослав Игоревич создавал атмосферу и уровень общения, понимание действительных ценностей. Без подобных людей мир глохнет и тупеет. Они очень нужны молодежи, нужны нации, потому что на таких людей, как Сахаров, Лихачев, Бэлза, Ростропович, всегда равняются. Я имею в виду их общественное лицо, потому что существует много музыкантов, выдающихся, великолепных, но у них нет вот этого дара соучастия всеобщей жизни: думать о мире, а не только о своей карьере. Думать о людях. Такие люди, как Святослав Бэлза, предвидят будущее и помнят прошлое.

Когда мы создавали фонд, шел 1992 год. Я давно хотел это сделать. Как только пошли преобразования, у меня сразу эти мысли стали возникать, но я боялся. Не знал, с чего начинать.

В 1991 году я оказался на шикарном лайнере, который плыл по Енисею. Это был бизнес-тур, во время которого западные бизнесмены обучали руководство Красноярского края новым принципам ведения бизнеса и управления. Приехало много иностранцев, они проводили семинары, а мы им обеспечили культурную программу. У нас каждый вечер были концерты, и я там подружился со многими. Там находился Александр Яковлевич Лифшиц. Он тогда был профессором университета, потом стал советником президента по финансам или по экономике, а потом министром финансов. Как только я с ним познакомился, тут же посетил несколько семинаров, появилась такая возможность. И потом я поговорил с некоторыми бизнесменами. Предложил им приглашать на семинары деятелей культуры. Говорю им: у вас математика, расчеты, экономика, котировки и все такое, а люди культуры другой природы, они ближе к провидцам, которые чувствуют, что произойдет завтра. Они знают, по каким законам развивается человечество. След, который остается от прежних эпох, сохраняется в культуре. Их мнение ценно не с точки зрения оценки того, что вы делаете, а потому, что они определяют стратегию движения. Вот чем они могут быть полезны. И я ему начал рассказывать, что мы сейчас переживаем. Музыканты уезжают за рубеж, надо как-то сохранить нашу школу. Вот почему я собираюсь создать ассоциацию, фонд. Он говорит – вот и создавайте. Я говорю: хорошо бы с вами это сделать. Как вы? Он отвечает, что поможет, и советует действовать. Ну, я стал «методом тыка» бегать, проходить инстанции, регистрировать организацию, пока я это делал, он уже высоко взлетел, вошел в правительство и, конечно, стал недоступен. Я с товарищами продолжал действовать самостоятельно. На своих ошибках набивали шишки, но вот прошли всю эту историю.

Конечно, если бы не поддержка таких людей, как Святослав Игоревич, а он был один из первых, кто начал помогать, ничего не получилось бы. Благодаря ему появились многие другие люди. Одними из первых нас также поддержали Валентин Александрович Берлинский, Юрий Абрамович Башмет, а за ним Виктор Викторович Третьяков и практически все представители музыкальной элиты того времени. Целая когорта выдающихся музыкантов, которые почувствовали, что надо спасать музыкальную русскую школу, пока не поздно.

Игорь Бэлза: Часто вам приходилось видеться со Святославом Игоревичем?

Валерий Ворона: Раз в месяц точно. Он же не только с нами работал. Он очень много вел концертов, всяких мероприятий, фестивалей, и мы часто принимали в них долевое участие. Несмотря на то что у нас нет большого разрыва в возрасте, я ощущал себя учеником, но не равным партнером. Я к нему относился с каким-то, может быть, фанатизмом. Это помогало мне или мешало, но по-другому я не мог. Для меня он великий человек.

Игорь Бэлза: Скажите, пожалуйста, что лично для вас значил Святослав Бэлза? Возможно, он как-то повлиял на вашу судьбу, на ваше отношение к жизни?

Валерий Ворона: Вы знаете, повлиял и даже очень. Я даже сказал бы, что во мне многое изменилось после общения с ним. У меня сам по себе характер несколько меланхоличный, склонный к депрессии. Я не всегда верил в себя. Он меня психологически изменил. Я видел, как он решает те же проблемы, которые меня тоже беспокоили, и понимал, что он реагирует на них быстрее. Не отталкивает людей при неудачах. Он меня психологически оздоровил. Для этого он ничего особенного не предпринимал, просто находился рядом. И он никогда никого не поучал. Иногда мог сострить. Причем у него остроты были очень аристократичные, высокого класса. Все его остроумие было светским. Он часто приводил какие-то примеры. Всегда у него был по любому поводу набор цитат из афоризмов великих людей. Человек он был с энциклопедическими знаниями. Это всегда восхищало.

Он создавал вокруг себя атмосферу, пронизанную солнечным светом. Говорят, в России мало солнца, потому-то такие угрюмые лица. Так вот, Бэлза был как раз таким солнышком. С его появлением всегда хотелось радоваться жизни, улыбаться и понимать, что все хорошо и все доступно. Святослав Игоревич меня от многого уберег. Он, может, этого и не знал. Но я до сих пор на себе ощущаю его взгляд. Общение с ним мне очень много дало, ближе я общался только с Валентином Александровичем Берлинским, у которого с первого курса учился в квартетном классе. Потом на какое-то время после окончания института мы расстались, и позже опять нас соединила работа в фонде. Но Валентин Александрович был для меня как член семьи.

С Мстиславом Ростроповичем я очень плотно общался, но с ним трудно было встретиться, как с человеком мира в буквальном смысле этого слова, и общение с ним было возможно только тогда, когда он находился в России. Иногда я приезжал на его зарубежные выступления, но поговорить с ним даже несколько минут было проблематичным. Его родная дочь приезжала из Америки на пятнадцать минут пообщаться, и даже ей этого не удавалось. Его окружали толпы людей. И каждый из этой людской массы хотел пожать ему руку. Со Святославом Игоревичем мы общались легко и свободно. Несмотря на нашу занятость, при встречах никто из нас не испытывал стресс от того, что работа горит, а мы тут беседуем. Ни он, ни я не доводили свою работу до состояния аврала. Когда он все успевал, не знаю. Он все ловил с лету. И даже если мы что-то недописали, он эти пробелы заполнял лучше нас, импровизируя. У него как-то все очень легко шло. А уровень оставался высоким. Это счастье было с ним работать.

Игорь Бэлза: Для большинства людей образ Святослава Бэлзы ассоциируется с неким джентльменом в смокинге с бабочкой, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве, к тому же обладающим энциклопедическими знаниями и любящим иронизировать не только над собеседником, но и над собой. Вы часто общались с ним в застольях – на так называемых «третьих отделениях». Какой он был на сцене и какой – в неформальной обстановке. Менялись ли его манера и стиль общения?

Валерий Ворона: Он был очень органичен. Такое впечатление, что он не разделял сцену и быт. Он везде был прост в общении и всех вокруг себя умел расшевелить. Меня он с самого первого нашего знакомства сначала называл «господин президент», хотя мы только что создали фонд и в должности президента я существовал без президентской рати. По структуре, конечно, президент, но как таковой коллектив у меня отсутствовал. Просто создана была структура, как полагалось по уставу. Потом он стал называть меня «господин ректор», когда меня избрали на эту должность. Это уже был 2004 год. При нем плечи расправлялись. Причем он это говорил без всякой иронии. Хотя что-то такое дружеское в этом было. При людях, конечно, говорил «Валерий Иосифович». Иногда просто «Валера» при обычном общении или в застолье. Нельзя сказать, что он на сцене был один, а в жизни другой. Ему не надо было себя кем-то представлять. Он был действительно крупной личностью. Вот есть Большой театр. А есть Большой Бэлза.

Игорь Бэлза: Хорошая метафора. Возможно, вы вспомните один-два случая из вашего неформального общения, которые могли бы показать его человеческие качества?

Валерий Ворона: Однажды я позволил себе некоторую нетактичность. Может быть, даже наглость. Когда мы вручали стипендию в клубе «Монолит», я встал рядом с ним на сцене, чтобы что-то рассказать о стипендиатах и так далее. Я с ними, их учителями и родителями общался, но всю информацию о них не записал, чтобы отдать Святославу Игоревичу. Вот почему смело решился на парный конферанс. Сейчас я уже понимаю, что, если бы вместо него был кто-то другой, наверное, меня бы в порошок стерли. Он же отнесся к этому абсолютно спокойно, даже меня несколькими словами поддержал, как-то хорошо пошутил. Все это происходило в присутствии Мстислава Ростроповича. Бэлза поддерживал людей в критических для них ситуациях. Он знал их недостатки, но ценил за присущие им достоинства. Он понимал, что в человеке ценно и чем он интересен. Он выделял в людях их лучшие качества. Наверное, это свойство его натуры привлекало к нему людей.

Игорь Бэлза: Вот мы сейчас как раз подошли к вопросу, на какие особенности его поведения вы обратили внимание?

Валерий Ворона: Я обратил внимание, что в нем отсутствовало раздражение. У многих звезд двуличие в порядке вещей. В глаза говорят одно, отвернешься на минуту – скажут другое. Я никогда не слышал, чтобы он о ком-то говорил что-то плохо. Я сам наблюдал, как великие музыканты, улыбаясь, говорят комплименты, потом отходят в сторонку и говорят всякие пакости. У Святослава Игоревича ничего подобного не замечал. Он был очень цельный человек. Для него существовал какой-то внутренний кодекс порядочности, которому он всегда следовал. Мне кажется, он никогда не изменял своим принципам. При этом он был не заносчивым, простым в общении и доступным. Он знал грань, где есть Бэлза, а где уже не Бэлза.

Игорь Бэлза: Думаю, вы знаете, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики. Общение с ним повлияло как-то на ваш круг чтения?

Валерий Ворона: Конечно, повлияло. Другое дело, что я понимал: такого объема информации мне не запомнить и такого кругозора, как у него, мне не достичь, потому что я веду другую жизнь и отдаю себе отчет, что подобные знания накапливаются с малолетства. Это была его профессия. Но то, что он показывал и о чем рассказывал, воспринималось как открытие необъятного мира. В книжном море он выбирал, что может в нем нас заинтересовать. Называл нам неизвестные имена. Я прочитал много книг, на которые без его подсказки не обратил бы внимания. Когда мы готовились к концерту, размышляли, что и за чем должно идти и как это лучше объявить, я говорил: «Вот хотелось бы того-то и того-то». Он тут же находил точные слова и аргументы, которых я сам бы никогда не нашел.

Игорь Бэлза: Часто ли в беседах с вами Святослав Игоревич рассказывал о своей семье, об отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне, о нас, его детях?

Валерий Ворона: В основном о своем отце, о детях меньше. Но, собственно, на эти темы мы даже не говорили. Времени на это не было. Но об отце он часто вспоминал. Ведь его труды были известны. Часто рассказывал о нем, о его влиянии на него, о его контактах с учеными и музыкантами, о Польше много рассказывал. Но чтобы о каких-то бытовых вещах, такого не помню. Может быть, кому-то другому и рассказывал, но не мне. Я знал, что у него есть дети. Вот и все. Наверное, эта тема не предназначалась для широкого круга. Скорее она была для тех людей, с кем он с юных лет общался. Они знали его семью и его жизнь более подробно, чем я.

Игорь Бэлза: О каких увлечениях Святослава Игоревича вам известно? Возможно, у вас были общие увлечения?

Валерий Ворона: У меня в молодости были, и связаны они со спортом и кино.

Игорь Бэлза: Может быть, Святослав Игоревич пытался заинтересовать вас своими увлечениями?

Валерий Ворона: Нет, не пытался. Мне казалось, что среда, в которой он живет, полностью поглощает все его время. Я даже не мог себе представить, что он еще чем-то может заниматься. Может быть, я просто был не в курсе его дел, но я видел, что он все время находился в том же кругу, что и я. Каждый день концерты, каждый день мероприятия в разных городах. У него постоянные заседания где-то в верхах, в разных творческих советах. Честно говоря, я даже сейчас не могу представить, какие увлечения у него могли быть. Кроме чтения, когда находил свободное время. Охотой или рыбалкой, как мне кажется, он не интересовался.

Игорь Бэлза: О том, что отец, как он себя называл, был библиофилом, об этом, я думаю, многим известно. У него действительно была огромная библиотека. Я, когда смотрю на такое количество книг с его отметками на страницах, не представляю, как все это можно было прочитать Помимо всего прочего, у отца была безумная любовь к котам и их изображениям.

Валерий Ворона: Об этом я слышал.

Игорь Бэлза: Более того, благодаря еще одному его другу, директору музея А.С. Пушкина, в 2015 году мы сделали выставку, посвященную памяти отца, где представили только часть его коллекции статуэток котов. А в доме жил, когда я родился, Бастик Первый, а потом его сменил Бастик Второй, когда я уже подрос. Наверное, Бастик Второй напоминал отцу о его родителях, о моих дедушке и бабушке. Он был как связующий мостик. Отец очень горевал, когда его не стало. Он даже выключил мобильный телефон на два дня. Я предположил, что он на даче, и поехал к нему. Не смог дозвониться.

Валерий Ворона: Как-то раз я его подвозил домой на Ленинский проспект. Он мне о своем коте рассказывал. У меня была русская борзая собака, и в тех дворах, где он жил, был собачий клуб. Мы туда частенько подъезжали на машине после мероприятий, и вот в такие моменты он что-то рассказывал. Особо времени не было что-то рассказывать о личной жизни.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся музыкантов, режиссеров, дирижеров, постановщиков, артистов он говорил с особым восхищением?

Валерий Ворона: Мне кажется, он настолько хорошо знал историю русской музыкальной школы, что современных музыкантов и музыкантов прошлого он относил к людям одного круга. Он между ними не делал различия. Когда он говорил о давно ушедших людях, он говорил о них как о своих близких друзьях. Он обо всех говорил с восхищением. Мне кажется, он дружил с Николаем Петровым, Юрием Башметом, Виктором Третьяковым и Владимиром Крайневым. Это крупные музыканты того периода, о котором я говорил. Святослав Игоревич понимал их значение для русской и мировой музыкальной культуры. Говорить о том, кто лучше, а кто хуже, – нет особого смысла. Он о многих гениальных музыкантах знал еще с детства, ведь они приходили к ним в дом, общались с его отцом Игорем Федоровичем Бэлзой. Информация об этих людях у него была широкая и разнообразная.

Игорь Бэлза: После смерти отца канал «Культура» снял фильм, который называется «Незаданные вопросы». В нем одним из интервьюируемых был Юрий Рост. Не ручаюсь за дословное воспроизведение им сказанного, но смысл помню точно. Он сказал: «Когда Бэлза рассказывал какую-то историю из давно ушедших эпох, создавалось полное ощущение того, что он сидел рядом у рояля, на котором играл Моцарт, что он помогал Паганини писать его гаммы, что он был непосредственным свидетелем тех стародавних событий».

Валерий Ворона: Абсолютно точно.

Игорь Бэлза: Так у вас тоже такое ощущение?

Валерий Ворона: Это какое-то особенное свойство артистического перевоплощения Святослава Игоревича. Мстислав Ростропович этим же отличался. Но он в силу своего положения очень многих композиторов стимулировал на создание сочинений для виолончели. У него был повод сетовать на европейских виолончелистов XVIII и XIX веков. Он ругал их за то, что они недостаточно общались с композиторами, не нашли к ним подход, «не выпивали с ними» и не заставили Шумана и Бетховена написать музыку для виолончели.

У меня от Святослава Игоревича такое впечатление, что он пожил во всех этих эпохах и со всеми этими людьми дружил. Еще вот что я вам скажу, это я часто повторяю своим ученикам: «Такой возможности, как у музыкантов, общаться с людьми из прошлого нет больше ни у кого из людей искусства.

Общение через музыку с этими виртуозами и гениями, постижение глубин их таланта и есть самое большое счастье, которое даровала нам наша профессия. У наших современников все устроено по-другому Тут и пересечение интересов, и зависть, и дружба, и присутствие врагов. А там, в позавчерашнем дне, вся эта теневая сторона уходит. Остается только суть. Эти люди уже никогда не изменят, не предадут, они только тебя возвысят и дадут новые силы. Вот я и думаю, что Святослав Игоревич погружался в эти пласты нашей истории, в познание этих людей. Наверное, потому он и стал такой большой личностью, потому что брал из прошлого и из настоящего все, что позитивно. Что возвышает дух и побеждает гордыню.

Игорь Бэлза: Не замечали ли вы на протяжении вашего многолетнего общения, что у Святослава Игоревича менялись какие-то принципы, отношение к жизни?

Валерий Ворона: Был какой-то период, когда он стал всенародным любимцем. И был другой период, когда говорили: «Ну, вот опять этот Бэлза, везде Бэлза». Я сам это слышал в кулуарах. Святослав Игоревич этого не мог не знать, не мог не чувствовать. Ведь он был действительно крупной личностью. Я должен сказать, что такое отношение длилось недолго. Может, года два, а затем пошла новая волна интереса к нему. Вероятнее всего, потому, что он вышел на другой уровень или что-то еще произошло. Сказать, что он изменился, поменял жизненные установки, было бы неправильно.

Разумеется, он, развиваясь, менялся, продвигался дальше во всем, что касалось его профессиональной деятельности. Понимал, что ждет от него зритель. Знал, что обществу на данное время нужно и что будет актуальным в тех передачах, в которых он участвовал. Он был востребован до конца своей жизни, и интерес к нему рос неуклонно. Я не могу сказать, что у него изменились какие-то жизненные принципы, но он был в постоянном движении, во всем сохранял меру. Когда его не стало, люди поняли, что его некем заменить.

Я помню во время своей учебы концерты Ойстраха – величайшего скрипача всех времен и народов. Они проходили довольно часто, от этого как-то теряли свою событийность, и бывало, что не всегда собирали аншлаги, что для меня было очень обидным. Ойстрах всегда в России очень волновался и не был так раскрепощен и свободен, как в зарубежных концертах. Те, кто не слышали Ойстраха за рубежом, те по-настоящему его не знают. У нас особо требовательная публика, которую нелегко чем-то удивить. Святослав Игоревич это умел делать. К нему публика интереса не теряла. Он всякий раз старался быть чуточку другим. К тому же он умел расставлять акценты, сообразуясь с требованием времени. Люди понимали: что услышишь у него на концертах, нигде больше не услышишь. Бэлза не просто был ведущим, он открывал значимость происходящего на сцене в перспективе времени. Ему удавалось найти простые слова, которые делали многозначными происходящие события.

Игорь Бэлза: Скажите, пожалуйста, как вы считаете, когда концерт вел Бэлза, обозначало ли это некий знак качества?

Валерий Ворона: Именно. Но я не помню, чтобы он вел какие-то вторичные, сомнительные концерты. Он, как я знаю, работал с молодыми (да, это была его позиция – помогать музыкальной молодежи), их исполнение могло быть не столь великолепно, но их надо было поднимать к совершенству. Это была его миссия. Что же касается известных музыкантов, я не помню, чтобы какие-то были вторичные, проходящие концерты. У него на них просто не было времени. Он же не на все предложения соглашался.

Игорь Бэлза: Когда вы с ним виделись в последний раз? Что это была за встреча и о чем вы беседовали?

Валерий Ворона: Последний раз я с ним виделся на закрытии нашего фестиваля «Очи черные».

Игорь Бэлза: Это было примерно 9 или 10 мая 2014 года.

Валерий Ворона: Да. Он уезжал в Германию лечиться, и я уже сказал, что мы не боялись касаться этой темы, желали ему здоровья, но и не акцентировали на ней внимание. Последнее наше общение было очень трогательным. Я был переполнен благодарности, что он приехал в физически непростом для себя состоянии. И каждый день вел концерты. Семь концертов. Шел большой мощный фестиваль, каждый день новые программы. Вы, Игорь, были рядом, вы ему помогали. Мы старались лишний раз не мозолить глаза. Даже на самом последнем концерте Святослав Игоревич выглядел как-то по-особенному, необыкновенно. В нем вдруг еще сильнее проявились все его сильные стороны: умение захватить внимание зрителей, расположить их к себе, просто рассказать о сложном. Наверное, он уже понимал, что прощается с нами и зрителями.

Я не сомневаюсь, что он знал, что с ним происходит. Однако тщательно скрывал. Был по-прежнему остроумен, из него просто сыпались всякие истории, шутки и анекдоты. Другое дело, что ему уже было трудно стоять. Намного труднее, чем обычно. Он очень изменился внешне, сильно похудел, осунулся. Мы разъезжались в надежде, что в Германии ему помогут и он вернется здоровым. Выяснилось, что немецкие врачи могли бы его спасти, но он слишком поздно к ним приехал. О себе он заботился в последнюю очередь, до себя у него руки не доходили. Может быть, поэтому так все трагически закончилось. Действительно, последнее общение с ним было очень трогательным, теплым, что выражалось не в словах, а во взглядах, в рукопожатиях, в каких-то других жестах, внешне почти неуловимых. Еще раз говорю, что это был для него подвиг. Ехать куда-то в таком состоянии, да еще при таком насыщенном графике, было безумием. Приходилось часами сидеть с текстами, создавать атмосферу праздника. Там было много людей, приехавших из разных стран Европы. Он был в центре всего происходящего на фестивале. Мы рады, что теперь в Монтекатини-Терме на аллее великих артистов есть звезда Бэлзы. Святослав Игоревич достоин, наверное, и большего. Но хорошо, что появилась его мемориальная звезда. В этом городе он оставил такой же след, как фильм Никиты Михалкова «Очи черные», который снимался здесь тридцать лет назад.

Игорь Бэлза: Что для вас лично означал уход отца из жизни?

Валерий Ворона: Когда уходят близкие люди, ощущаешь себя сиротой и одновременно понимаешь, что появился долг перед их памятью. Необходимо сохранить то, что они оставили. Когда они были рядом, ты знал, что есть постоянная опора. А когда они уходят, появляется необходимость поступать так, как поступали они. Тогда и окружающие почувствуют, что эти люди с высокой душой все еще незримо существуют. Такое же ощущение утраты я испытал, когда Мстислав Ростропович уехал за рубеж. Словно сгорел мой дом. Словно бриллианты превратились в бижутерию. Лицо России стало другим. Подобные люди олицетворяют Россию, с ними связаны высшие ее достижения. С их уходом остаются творения их рук и ума: музыка, книги, картины, скульптуры, видеозаписи их выступлений, концертов, спектакли. Последующие поколения знают, на кого им равняться. И все-таки, когда уходят такие люди, навсегда исчезает обаяние их личностей, улетучивается та исходящая от них таинственная сила, которая заряжает атмосферу концертных залов. Уже не исходит от их творений нечто невыразимое, что сопутствовало каждому появлению этих личностей на публике. Ведь любая запись иногда очень сильно искажает, что происходило и звучало в концертном зале. Есть профессии, тайны которых передаются от учителя к ученику, из уст в уста. Вот почему я утверждаю: если вовремя музыканта не заметить и не предъявить обществу, он не состоится. Это Святослав Игоревич хорошо понимал и с радостью и энтузиазмом поддерживал молодых.

Игорь Бэлза: Я думаю, что вы видели памятник отцу на его могиле. Как вы думаете, передает ли этот памятник ощущение общения со Святославом Игоревичем?

Валерий Ворона: По-моему, памятник замечательный, потому что художник уловил неуловимое. Кажется, что напротив тебя в кресле сидит живой Святослав Игоревич с котом на коленях и вот-вот начнет с тобой разговор. Я ощутил его ауру. Скульптор Андрей Ковальчук действительно передал облик живого Святослава Игоревича. Когда знаешь человека, любое несоответствие в его изображении коробит. Здесь этого нет, здесь ощущаешь, что это именно он.

Игорь Бэлза: Значит, работа была проделана не зря. Идея памятника отчасти в такой композиции родилась у меня после того, как я взглянул на фотографию, сделанную мной в апреле 2014 года в студии телеканала «Культура». В этот день отец записывал одну из своих последних подводок к циклу передач. Есть действительно такая фотография, где он сидит ровно на таком же кресле. При создании памятника помощники скульптора ездили на студию канала «Культура», сняли этот стул, тщательно его измерили и Андрей Ковальчук повторил его один в один в композиции памятника.

Валерий Ворона: В памятнике передано ощущение Святославом Игоревичем мира. У него вдохновенное радостное лицо. Видно, что он любит людей. Хочется к нему подойти поближе, от него всего идет особая энергетика. Можно только поздравить скульптора. Не так часто бывает, чтобы в памятнике была выражена духовная суть человека. Хороню бы в память о Святославе Бэлзе создать в Москве общество музыковедов либо культурный центр, учредить премию его имени.

Ведь одним из видных участников процесса восстановления культуры в ее правах был ваш отец. В эту деятельность по ее спасению включился также Мстислав Ростропович. У нас возникло движение в защиту культуры, которое возглавил Савва Кулиш. Мы все по отдельности и вместе беседовали с великим маэстро. После того как о критическом состоянии русской музыкальной культуры он поставил в известность Ельцина, были приняты соответствующие меры. Сейчас не хватает, увы, людей, которых слышит власть, мнение которых она не игнорирует, особенно в нашей сфере. На таких людях до сих пор все и держится. У нас ведь не особенно развиты общественные инфраструктуры, которые позволяли бы точку зрения авторитетных музыкантов быстро доносить до необходимых инстанций. Смерть таких людей я сравнил бы с природной катастрофой. Я не хочу никого принижать, но именно такие люди, как Мстислав Ростропович и Святослав Бэлза, – это наша опора и защита.

Игорь Бэлза: Существует архив записи программ «Музыка в эфире» и «Встречи в гостиной с великими артистами и исполнителями». Как вы думаете, пригодилось бы использование этих материалов в учебном процессе, в том числе вашего вуза?

Валерий Ворона: Разумеется, то, что он создал, входит в золотой фонд нашей культуры. Его наследие необходимо беречь. Оно пригодится будущему поколению, студентам в первую очередь. Да и всей нации тоже. Это потрясающее наследие. И большая удача, что современные технологии его сохранили. Согласен, что нужно издавать видеокассеты концертов и телепередач, которые ваш отец вел. Конечно же, стоит использовать весь этот материал в учебном процессе. Я думаю, что к вашему предложению будет проявлен интерес. Я не знаю, сохранились ли записи концертов «Звезды в Кремле». А если сохранились, хорошо бы узнать, где они находятся. Это были уникальные концерты. Причем там звучала не только музыка, но шла речь и о людских судьбах, были какие-то комментарии.

Нужно бережливее относиться к нашему наследию. Вот сейчас ушла из жизни Наталия Шаховская. А что запечатлено из ее опыта, на что могли бы ориентироваться музыканты и педагоги будущего? Практически ничего. Никто этим не занимался. Великий педагог, великая виолончелистка. Слава Богу, мы сделали DVD о струнном квартете имени Бородина. Это шестичасовой двойной диск, где записан концерт, проведение мастер-класса и вся их история. Бестселлер, который уже продается семнадцать лет по всему миру, и ничего другого больше нет. Необходимо создать серию «Корифеи русской исполнительской школы» – эталон для будущих поколений музыкантов, чтобы было на кого равняться. Сейчас технологии развиваются стремительно. Каждый шаг таких людей, как Юрий Башмет, Виктор Третьяков, Гидон Кремер, должен быть записан, чтобы сохраниться навечно.

Игорь Бэлза: Спасибо большое за очень интересную беседу.

Валерий Ворона: И вам, Игорь Святославович, спасибо. К сожалению, я мало что знаю из его частной жизни. Мы встречались всегда по делу. Другой возможности у нас просто не было. Поэтому что осталось в памяти, то и осталось.

Слава – сын Игоря Бэлзы

Беседа с Александром Дмитриевичем Гафиным, писателем и членом наблюдательного совета латвийского банка Rietumu

АЛЕКСАНДР ГАФИН:

«Он был для меня мерилом нравственности и культуры»

Игорь Бэлза: Александр Дмитриевич, в отечественной культуре вы креативная фигура высочайшего класса, автор и организатор многочисленных публицистических выставок, акций и фотовыставок. Немало усилий вы приложили и к созданию в России свободной прессы, так называемой четвертой власти. К тому же помогали в восстановлении многих православных храмов. Вы известны как меценат. Недаром за благотворительную деятельность стали лауреатом Золотой Пушкинской медали. Вы руководитель благотворительного фонда Владимира Высоцкого. Столько мировых звезд по вашему приглашению приезжали в Москву: Пол Маккартни, Морис Бежар, Тина Тернер. Мой отец, Святослав Бэлза, как относился к вашим многочисленным художественным и культурным инициативам? Принимал ли он в них непосредственное участие?

Александр Гафин: Мне всегда приятно, когда перечисляют мои заслуги перед российской культурой. Мы жили в очень интересное время, когда начался серьезный политический и экономический перелом. Не все адаптировались, но кому-то эти перемены дали новые возможности осуществить интересные проекты. Со Святославом Бэлзой меня познакомил интересный человек, Владимир Панченко, секретарь Союза композиторов СССР, когда председателем был Тихон Хренников.

Я перешел работать в Альфа-банк в сорок лет, стал заниматься внешними связями и внутренними проектами. Мы осваивали разные регионы страны, естественно, экономически крупные. Время было лихое. Театры перестали ездить на гастроли. Артисты и классические музыканты искали на Западе контракты, потому что копеечные зарплаты не могли их прокормить. Был коллапс в стране. А в культуре было парализовано почти все. Мне показалось правильным, чтобы мы, приезжая в новые города (а нам нужно было как-то себя позиционировать), привозили с собой артистов. Мы пригласили в Москву Рэя Чарльза, знаменитого певца. Пресс-конференция проходила в конференц-зале «Метрополя». Модератором и ведущим был Святослав, потому что он прекрасно знал все направления в музыке, знал языки, мог поддержать любой разговор на самом высоком уровне.

Я договаривался с Большим театром, и мы подготовили гала-концерт звезд Большого театра в Иркутске, арендовали там драматический театр.

Игорь Бэлза: В Иркутске это театр Загурского.

Александр Гафин: И через пару месяцев город был увешан красивыми московскими афишами, потому что культуры афиш тоже в провинции не было. И все билеты партера лежали у одного начальника. Город начал потихоньку сходить с ума, потому что всем нужны билеты, а в кассе только бельэтаж или балкон. И вдруг инкогнито из Москвы становится нужен всем. Организатору звонили даже из приемной губернатора.

В дальнейшем я приглашал на гастроли и Мариинку. И должен был открывать этот концерт также Слава Бэлза. Когда он выходил, его узнавали по телевизионным программам. Это был двойной успех. Мы с ним проехали много городов. У нас были концерты виртуозов, тех, которые уже уехали, но вернулись назад в Россию.

Мы открывали филиал в Нижнем Новгороде, я пригласил «Виртуозов Москвы» во главе с Владимиром Спиваковым. Так совпало, что 40 лет назад первый концерт «Виртуозы Москвы» дали в этом городе. Конечно, приехал Слава, который представил артистов. Он – гениальный собеседник, тонкий, умный.

Игорь Бэлза: На какие темы в основном общались?

Александр Гафин: Время было динамичное, интересное. Мы все ждали свершений и изменений, не очень понимая, чего ждем и как оно все повернется.

Игорь Бэлза: Но перемен требуют наши сердца…

Александр Гафин: Горячие времена были. Стреляли в районе «Останкино». И был путч. Ты мог проснуться в одной стране, а лечь спать в другой. У Святослава был потрясающий авторитет у актеров из тбилисского театра Шота Руставели. Я вспоминаю гастроли этого театра здесь. Слава ездил к ним в Грузию, читал лекции. К нему относились с любовью и пониманием. Он был для меня мерилом нравственности и культуры. Если он анализировал или критиковал, то без резких высказываний. Он глубоко знал историю музыки, понимал, в какое бурное время живем.

Игорь Бэлза: Я слышал от многих, что участие Святослава Бэлзы в концерте означало некий знак качества. Он был разным на сцене и в жизни?

Александр Гафин: Он себя чувствовал всегда и везде уверенно, на любой площадке. Помню интересный случай. Возвращались из Ярославля Слава, я и Григорий Ковалевский, замечательный контрабасист. Ехали через Переславль-Залесский. Слава предложил: «Слушай, а давай остановимся». И мы на капоте машины разрезали яблоки. Этот осенний вечер всплывает в воспоминаниях. Два народных артиста… И я здесь, в общем, не пришей кобыле хвост.

Игорь Бэлза: У моего отца не было научной степени, хотя он автор множества статей и докладов. Свое членство в Союзе писателей, куда он вступил еще молодым человеком, ценил выше, чем профессорские звания своих коллег и друзей. Ведь не секрет, что в те времена, и тем более сейчас, многие люди сомнительным путем получали и получают научные звания. Для него же настоящим профессором был его отец, мой дедушка, Игорь Федорович Бэлза. И мой отец, Святослав, полагал, что по сравнению с дедушкой он обычный школяр. Отец писал статьи и предисловия к книгам мировых классиков.

Александр Гафин: Союз писателей того времени, Московская писательская организация, знаменитый Дом литераторов – это особое место. Там был большой зал, в котором выступали поэты, проходили творческие вечера. В этих залах осуждали Сахарова. Но вся жизнь проходила в кафе, ресторане, который называют «Пестрый зал». Это все описал Михаил Афанасьевич Булгаков. Зал тогда не был «дубовым». Его в пятидесятые годы покрасили черной краской, типа гудрона, она даже на ощупь была липкой. Это сделали к приезду Никсона, который захотел в Союзе писателей встретиться с творческой интеллигенцией. Реставраторы со скребками вручную соскабливали потолки.

Я был достаточно молод и на цыпочках мог подойти к Бэлзе, хотя он был тоже молод. Но была большая разница в том плане, что мое так называемое творчество еще не было признано.

Все говорили: «Слава, Слава… Это сын Бэлзы». Он это всегда чувствовал.

И вот только через десять лет, когда нас познакомил Панченко, мы с ним стали общаться. Я его спрашивал: «Как кот?» И он с удовольствием подробно расписывал шалости своего любимца.

Игорь Бэлза: Отец всегда признавался, что ему еще в детстве внушили ответственность за честь рода. Ведь наш род, что письменно известно, существует порядка 1200 лет.

Александр Гафин: У него какое-то кольцо было, как перстень.

Игорь Бэлза: Я ни разу не видел его, к сожалению. Но папа всегда говорил, что первое упоминание о нашем роде в «Повести временных лет».

Вернемся к телевидению. Как вы оцениваете телевизионную деятельность Святослава Бэлзы? Какие его передачи произвели на вас наибольшее впечатление? Ведь были программы: «Музыка в эфире», «В вашем доме», «Романтика романса»…

Александр Гафин: «Музыка в эфире» выходила до программы «Время» и сразу после. У нас были разные телевизионные начальники. Директор Гостелерадио пытался наших неотесанных зрителей чуть-чуть подтянуть. Сейчас, к сожалению, происходит все наоборот – засилье попсы.

Игорь Бэлза: «Романтика романса», «Большая опера», «Большой балет» были.

Александр Гафин: «Большая опера», «Большой балет» – это уже поздние передачи. А вначале его приглашали на «Голубые огоньки». И мы привыкали к диктору. Слава был лицом канала и камертоном. Зрители его любили.

Игорь Бэлза: Как вы думаете, чем он брал за душу зрителя?

Александр Гафин: Природной интеллигентностью, знаниями. Ему было легко общаться.

Игорь Бэлза: Отец жаловался на то, что, когда многие мальчишки гоняли футбольный мяч, его заставляли идти в консерваторию.

Александр Гафин: Есть люди, которые браво держатся на телеэкране, а зал в триста человек удержать не могут. А у него настолько сильное было обаяние и, повторюсь, интеллигентность и знания, что вызывало уважение и доверие зрителя.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся музыкантов, постановщиков, артистов, людей культуры отец говорил с особым восхищением?

Александр Гафин: Он знал всех российских исполнителей. И Ростроповича, с которым по его просьбе был на «ты», и Рихтера, у которого бывал на даче на Оке. Ирина Александровна Антонова часто приглашала его в Музей изобразительных искусств, и он помогал в проведении английских вечеров.

Игорь Бэлза: Теперь вернемся к вам. Что для вас значил Святослав Бэлза?

Александр Гафин: Для меня было почетно с ним дружить. Мы были друг с другом на «ты». Он для меня – эталон интеллигентности. Приятно было смотреть, как как он ел, держал вилку, как одевался и общался. Теперь у меня, Игорь, вопрос к вам. Когда обнаружилась его болезнь?

Игорь Бэлза: В конце марта 2014 года пошел обследоваться. Врачи в Германии сказали, если бы он приехал на три месяца раньше, все было бы по-другому.

Александр Гафин: Он не любил ходить по врачам?

Игорь: Он гордился тем, что не был у врачей двадцать лет. На мой взгляд, это некое ребячество. Говорил, что мушкетеры не болеют. Отцу был свойственен мальчишеский романтизм.

Александр Гафин: Он был рыцарем культуры.

Игорь Бэлза: Большое спасибо за интересную беседу.

Александр Гафин: Не за что. С удовольствием с вами беседовал.

Эрудит и златоуст, который сеял разумное, доброе, вечное

Беседа с пианисткой и оперным режиссером, народной артисткой России Ларисой Абисаловной Гергиевой

ЛАРИСА ГЕРГИЕВА:

«Место Святослава Игоревича в нашей культуре никто уже не займет. Говорят, свято место пусто не бывает.

Еще как бывает!»

Игорь Бэлза: Лариса Абисаловна, давайте перенесемся с вами в те далекие годы, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, пожалуйста, когда, при каких обстоятельствах вы познакомились?

Лариса Гергиева: Я хочу выразить свою признательность, что вы предоставили мне возможность сказать несколько добрых слов о вашем отце – Святославе Игоревиче. Мы познакомились на одном из концертов, которые проходили в Москве лет примерно двадцать пять назад. Был фуршет, и мы разговорились о том, что у нас в стране происходит с молодыми певцами. Речь зашла о проблемах с выпускниками консерватории. Иногда, даже при отличных данных, они не могут попасть в театр. Неплохо было бы создать структуры, которые эти проблемы решали. В советское время таких проблем не существовало. Всех как-то трудоустраивали.

Я увидела его глубочайшую заинтересованность оперным искусством. Он, иронично улыбаясь, интеллигентно, тонко подмечал приметы нашего времени. Многие певцы были вынуждены уезжать из страны. Многие так и не вернулись. Их жизнь проходила в постоянных прослушиваниях. Наше отечественное достояние потихоньку распылялось, уходило в никуда. Мало кто из тех вокалистов, которые когда-то уехали, состоялся. Вначале как будто у них что-то получалось, а потом заканчивалось ничем. Некоторые из молодых отправились в Италию, Германию, Англию. Прослушивались бесконечно, участвовали в конкурсах, на которых никаких мест не занимали. Проходили годы, и в результате кто-то заканчивал карьеру продавцом или просто где-то убирал что-то. Особенно много молодых певцов оказалось в Италии. Мне приходилось с ними встречаться на своих гастролях. И Святослав мне сказал: «Вы подумайте, как было бы хорошо что-то конкретное предложить им в помощь».

По инициативе моего брата Валерия (идея была все-таки моей) мы создали Академию молодых певцов. Набрали двадцать певцов из различных российских городов. И вот теперь нам двадцать лет. Много выпускников Академии воспитались в духе, в эстетике Мариинского театра.

Игорь Бэлза: Замечательно.

Лариса Гергиева: С вашим отцом мы говорили о том, что прежде, чем начать мотаться по чужим краям, нужно научиться петь свое, русское. Это необходимо хотя бы для того, чтобы к ним относились с интересом и уважением, как к представителям русского музыкального мира. Потом мы часто встречались на концертах, на обсуждении проекта «Романтика романса».

Игорь Бэлза: Извините, что перебиваю вас. Не могли бы вы вернуться к той встрече, что произошла более двадцати лет назад?

Лариса Гергиева: Академия возникла в 1998 году. А встреча состоялась на пять-шесть лет раньше. Потом мы общались с вашим отцом и в Большом зале Московской консерватории, и на конкурсах. Иногда Святослав приходил на гала-концерты, на туры. Темы наших бесед шли в одном русле: как помочь молодым певцам, нашим соотечественникам? Что сделать, чтобы при крупных оперных театрах создавались стажерские группы? Дать молодым певцам хотя бы на какое-то время приобщиться к театру, поработать с кем-то из мастеров в эстетике каждого из них. Не секрет же, что Мариинский и Большой театры выработали свою собственную эстетику.

Для развития культуры необходимо воспитывать смену, передавать свой профессиональный опыт подрастающим поколениям. Через все наши разговоры красной нитью проходила тема судьбы талантливых отечественных певцов. Святослав Бэлза с присущей только ему иронией и умением остро и позитивно мыслить, с его обширной эрудицией и знанием оперы превращал наше общение в настоящее пиршество ума. Он с удовольствием меня расспрашивал о репертуаре Мариинского театра. Вы, наверное, знаете, что в Мариинском театре молодые талантливые певцы – на виду.

Игорь Бэлза: Да, разумеется, знаю.

Лариса Гергиева: Руководитель театра придерживается того, что, если ставится опера, то поют исполнители примерно одного возраста с персонажами. Одной из наших тем была польская. Я тоже, как и ваш отец, заслуженный деятель искусств Польской Республики. Говорили много о поэзии Серебряного века. Очень интересные беседы.

Святослав в последние годы мечтал о проекте, который был бы связан с певцами, живущими за пределами двух столиц, в провинции. С теми певцами, которые могли бы представлять другие вокальные школы. Такие школы существуют, например, в Екатеринбурге, Нижнем Новгороде, Челябинске, Самаре, Саратове. В советские годы их можно было увидеть, услышать на конкурсах. Представители этих школ из года в год, из поколения в поколение показывали, что не хуже столичных. Все это его очень интересовало. Он говорил: «Неплохо бы об этом написать. Давайте сделаем совместный проект. Организуем парад или гала. Отберем певцов, из Питера, Москвы, а также из различных провинциальных оперных театров и местных консерваторий. Разработаем критерии».

Он всегда был доброжелательным. Постоянно меня расспрашивал: «Что вы планируете? Что из этого человека получится? Какой репертуар он будет петь?» Его интересовало как состояние оперного театра в России, так и сами исполнители. Мы много говорили о певцах Императорского русского театра. В одной из бесед я сказала, что уже более четверти века готовлю материал, который собираюсь озвучить на радио «Орфей». На «Орфее» у меня авторская передача «Легендарные певцы Императорских театров». Она проходит раз в неделю. Одним из ее крестных отцов был ваш отец.

Игорь Бэлза: Да, я как раз хотел поговорить с вами о концертах возглавляемой вами Академии. Ведь некоторые из них вел мой отец. В частности, он ездил с вами в Казань. Вы пересекались с ним также в программе «Романтика романса», и я слышал о том, что было ваше совместное сотрудничество в программе на радио «Орфей», о которой вы только что говорили.

Лариса Гергиева: Двадцать пять лет я занимаюсь сбором материалов. Много нашла легендарных имен. О них никто сейчас ничего не знает. Более того, Святослав мне сказал: «Будет здорово, если вы это сделаете. Это будет важно не только для любителей истории искусства, но и для молодых певцов».

Я ему рассказала основную идею, и он ее одобрил: «Я буду очень рад, если вы меня пригласите, мы с вами об этом побеседуем».

Но, к сожалению, осуществить эту идею долгое время не удавалось. И вдруг судьба сводит меня с ним в Казани, где прошло два гала-концерта на фестивале Федора Шаляпина. Они были одинаковые по программе. Я выбрала сцены и арии из русских и западноевропейских композиторов. За день до этого мы встретились в гостинице, посидели, побеседовали часа три, и я рассказала ему и про этих ребят, и о том, кто из них кто и откуда прибыл. Не секрет, что молодежь была из разных мест: из Прибалтики, с Кавказа и средней полосы России, ну, в общем, отовсюду. Святослав с интересом, живо это все выслушал. Ничего не записывал и спросил только, как я составляла программу.

Я про себя удивилась. Певцов человек десять, а он о каждом все выслушал, спросил только о том, кто что поет. На репетициях он также побывал.

Самое поразительное было, что, выйдя на сцену, ваш отец говорил о них как о своих хороших знакомых! Он рассказал и про мою Академию, и про то, что давно со мной обсуждал. Что для молодых певцов необходимы условия для развития их таланта. О том репертуаре, что они исполняли. Он говорил обо всем этом с юмором, доступным языком, понятным сидящим в зале любителям вокального искусства, и в то же время вызвал интерес и у профессионалов. В общем, заинтересовал всех, кто присутствовал на концерте.

Расскажу одну историю, связанную с певцом Михаилом Колелишвили из Грузии. Он обладатель могучего голоса, очень своеобразной внешности, симпатичный. Но чудак. И не знаешь, какой номер он выкинет. Он должен был петь куплет из Мефистофеля. Святослав Игоревич представил его: «Сейчас на сцену выйдет Мефистофель. Он тоже необычный человек, интересный очень голос. Сейчас вы его услышите!»

Выходит Миша на сцену, кланяется. А в это время на полную мощь, на всю катушку у него в кармане звонит телефон. Я растерялась и вросла в свое кресло. Святослав Игоревич на сцене еще оставался и объявил: «Видите, что я вам говорил! У Мефистофеля зазвонил телефон». А Мефистофель вытащил телефон, посмотрел и громко сказал: «Это мама из Тбилиси звонит».

Вот так они обыграли возникшую ситуацию, все посмеялись. И это не понизило уровень концерта, а, наоборот, расположило публику к вокалисту.

Певцы мне говорили, что у них крылья вырастали, когда, выйдя на сцену, они слышали слова представлявшего их публике Святослава Игоревича. Два концерта прошли с огромным успехом.

А после этого была беседа с ним. В марте или феврале. Я пригласила его во Владикавказ на свой фестиваль «В гостях у Ларисы Гергиевой». Он сказал, что хочет приехать. Мы оговорили с ним, какого плана будет концерт. А манера его ведения – полушутливая.

В присущей ему полушутливой манере была только малая часть его конферанса. Он подавал таким образом сам жанр оперы и ее исполнителей, что человек, который впервые пришел в зал, мог навсегда стать поклонником оперного искусства, без памяти в него влюбиться. Мы договорились, что в мае увидимся в Москве. Он сказал, что сейчас не очень хорошо себя чувствует. Я попросила его не сильно себя утруждать, больше отдыхать. А он посмеялся и заметил: «Кто бы мне это говорил, Лариса Абисаловна!»

Место Святослава Игоревича в нашей культуре никто уже не займет. Говорят, свято место пусто не бывает. Еще как бывает! Конечно, рождаются новые ведущие и телеведущие, но, мне кажется, того обаяния, аристократизма, доброжелательства и в то же время высокого недостижимого профессионализма уже не встретим и не увидим. Вы не поверите, в моем телефоне до сих пор существует номер его телефона. И я его не удаляю. Потому что каждая встреча с ним была как встреча с солнцем.

Мы говорили о том, как важно и трудно в наши годы успеть сделать все, что задумано. Ровно ничего не предвещало его быстрого ухода. Он делился планами: «Лариса Абисаловна, давайте с вами вместе сделаем…» Была такая передача «Музыкальный ринг». Она выходила в эфир на Ленинградском телевидении еще с советских времен, с 1984 года. Ее закрыли в 1990 году, но она после семилетнего перерыва все-таки возродилась на «Пятом канале», а затем на телеканале РТР, просуществовав до 2001 года. Мы тогда пригласили четырех певцов из Большого театра и четырех из Мариинского театра. Тогда еще у нас пели Даниил Штода, Катерина Семенчук и Ирина Джоева – это из моих певцов. От Москвы был Николай Басков. Святославу понравилась моя идея снова возродить «Музыкальный ринг», и он мне пообещал: «Подумаем и где-то по осени осуществим этот проект на канале „Культура“». Я, конечно, сказала, что мы были бы счастливы.

Люди моего поколения, когда встречались со Святославом Бэлзой, всегда слышали от него комплементы, какие-то добрые слова, вроде «Ой, как вы замечательно выглядите! Как вам идет вот этот цвет!» И всегда оставалось ощущение, что ты общался с очень интеллигентным, добрым, благожелательным человеком и в то же время с высочайшим профессионалом. Как бы хотелось, чтобы такие люди рождались в большом количестве.

Игорь Бэлза: У вас прямо монолог, я много вопросов даже не успел задать.

Лариса Гергиева: Правда? Давайте, задавайте!

Игорь Бэлза: Скажите мне, пожалуйста, что для вас лично значил Бэлза? Не для культуры, а для вас лично.

Лариса Гергиева: Меня восхищали его передачи на телевидении. Я с большим удовольствием их смотрела. Сама манера его повествования всегда была не агрессивной, а доброжелательной. Даже в беседах со мной, когда мы обсуждали с ним недостатки в организации наших музыкальных дел, никогда он не скатывался до ругани. Я про себя думала, что нужно брать с него пример и оставаться при любых ситуациях человеком интеллигентным и приветливым.

Главное, что его всегда можно было о чем угодно спросить и тут же получить содержательный ответ. Словно обращаешься к энциклопедии. Любой разговор с ним, даже по телефону, прибавлял настроение. Несколько раз он приезжал в Мариинский театр, и я общалась с ним здесь. Я знаю, что он мог с чем-то не согласиться и даже сделать какие-то критические замечания. Но все это выходило у него по-доброму и с уважением к собеседнику.

Я убеждена, что он относился с особенным пиететом к людям, которые свое главное дело в жизни доводили до успешного результата. Он говорил мне: «Лариса Абисаловна, вы человек состоявшийся. Вы везде успеваете. Это поразительно, это замечательно, но главное, что вы сделали, – это плеяда талантливых певцов, которых вы нашли и воспитали!»

Сейчас другие ведущие, другие слова, другие лица. Как-то все не то. А мне посчастливилось с ним общаться и почувствовать его расположение к тому, что я делаю.

Игорь Бэлза: А как вы думаете, были ли у Святослава Игоревича какие-то недоброжелатели или враги?

Лариса Гергиева: Я даже их поименно знаю. Кто-то говорил, что его слишком много. Что надо молодым давать дорогу. А кто-то говорил, что надо воспитать кого-то ему на смену. Кто живет без врагов? Только бездари.

Игорь Бэлза: Когда я попадал с отцом на какие-то мероприятия, у меня всегда было ощущение, что у него нет врагов. Все ему улыбались, долго трясли руку и хотели подольше общаться.

Лариса Гергиева: Вы же знаете, наш мир таков: улыбки, объятья, поцелуи… Но за спиной – змеиное шипенье. Он, кстати, на это не обращал внимания. Поймите, не всем людям нравится, когда не один год один человек постоянно имеет высокий рейтинг.

Ваш отец знал, что может прозвучать со сцены. И мы заранее обсуждали, например, перед Казанским фестивалем, как он поведет свой конферанс.

Уверяю вас, что его участие совершенно на другую высоту поднимало концерт. Это касалось и «Музыкального ринга», и «Парада голосов».

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с неким джентльменом в смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве, человеком, обладающим энциклопедическими знаниями, ну и, конечно, любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Предположу, что вам наверняка приходилось общаться с ним не только на сцене, но и в непринужденной обстановке, как сейчас принято говорить, «без галстуков». Меня интересует момент перехода со сцены вот в эту неформальную обстановку. Менялся ли Святослав Игоревич, а если менялся, то что в нем менялось?

Лариса Гергиева: Он не очень менялся. Во время фуршета или общения в тесном кругу позволял пару шуточек в свой адрес, каламбурил и вспоминал всякие забавные случаи из жизни великих. Иногда он со вкусом ерничал прямо на сцене, такое тоже бывало! Однажды мы обсуждали мой юбилей в Большом зале консерватории. Он согласился его вести и слегка иронизировал, как все это будет выглядеть и какие сюрпризы для меня приготовит. Любил также рассказывать смешные истории о людях искусства. Я любила их слушать за рюмочкой коньячка.

Без бабочки его действительно трудно представить. Ведь я его видела в основном именно в смокинге и с бабочкой. В Казани после концерта мы собрались все вместе. Его очень развеселил звонок в кармане Мефистофеля. Он по этому случаю шутил, но совершенно беззлобно. Никто не обижался. Это было здорово.

Игорь Бэлза: Думаю, вы знаете, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики.

Лариса Гергиева: Да, да, знаю.

Игорь Бэлза: Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Лариса Гергиева: Мне запомнилась интересная беседа с ним о Серебряном веке. Я живу в Петербурге и знаю кое-какие интересные детали о жизни великих из той эпохи. Например, о музыкальных произведениях, которые написаны на стихи. Святослав обладал энциклопедическими знаниями. Я запомнила, о каких композиторах и их произведениях он говорил. Не о таких великих, как Сергей Прокофьев, а о малоизвестных. Я даже что-то из его рассказа взяла в свой репертуар и предложила кому-то из учеников. Мы говорили о музеях в Петербурге. Он уже везде бывал, все видел. Помню разговор о музее Блока, о музее на Фонтанке, об Ахматовой. Даже со стороны было приятно слушать, как лилась его речь. Мы говорили с ним о польской культуре. В моем репертуаре есть много романсов Кароля Шимановского. И я помню, как загорелись его глаза, когда я о нем заговорила. Он знал о пребывании польского композитора в Петрограде и Москве в 1916 году. Особенно много рассказывал о влиянии на Кароля Шимановского музыки Александра Скрябина. А я ему – о своих впечатлениях об его опере «Король Рогер», которую поляки к нам привезли в Мариинский театр. Наши разговоры были все больше литературно-музыкальные.

Каждый, кто общался со Святославом Бэлзой, что-то для себя полезное от него обязательно брал. Об одном жалею, что его устные рассказы не были записаны на телевидении. Он с его широким кругозором и обширнейшими энциклопедическими знаниями много чего мог дать молодежи. Особенно в наше время, когда мало кто чем интересуется.

Игорь Бэлза: Вы правы. Из него информация сыпалась как из рога изобилия.

Лариса Гергиева: Только оставалось удивляться, как много Святослав знал. Когда он все это успел в себя вобрать? Понятно, что свою роль сыграли его корни, его семья, воспитание и полученное образование.

В нем существовал неподдельный интерес к культуре, к окружающему миру. Эту нишу, которую он занимал, никто теперь не заполнит.

Игорь Бэлза: Коль вы упомянули нашу семью, я хочу узнать, говорил ли мой отец о своем отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне и о нас, его детях.

Лариса Гергиева: Святослав гордился вами, его сыновьями. Он с большой теплотой говорил о вас. Еще он рассказывал о своем отце. Очень много интересного я узнала от него о художнике Игоре Грабаре, живописце, реставраторе, искусствоведе, и Сергее Дягилеве, одном из основателей «Мира искусства».

Игорь Бэлза: А о ком из выдающихся музыкантов, постановщиков, артистов он говорил с особых восхищением?

Лариса Гергиева: Много говорил о Денисе Мацуеве, я даже сказала бы – с отеческой теплотой. Был у него огромный интерес к польской культуре.

Игорь Бэлза: Еще бы, ведь у него же польские корни.

Лариса Гергиева: Ваш отец как-то упомянул, что немного говорит по-французски.

Игорь Бэлза: Чуть-чуть изъяснялся.

Лариса Гергиева: Он однажды меня спросил, кто из французских поэтов мне нравится. Я назвала Шарля Бодлера и Артюра Рембо. Он сказал, что говорит и читает по-французски, и мне пояснил, что, когда читаешь в оригинале, музыка языка совсем другая. Я была приятно удивлена. В репертуаре моих учеников много музыки Игоря Федоровича Стравинского, именно камерной музыки. Разговор в связи со Стравинским зашел о Николае Николаевиче Черепнине, композиторе, дирижере и педагоге. Первому, к кому обратился Сергей Дягилев в самом начале своего проекта «Русские сезоны». Черепнин был одним из тех, кто эмигрировал в первые годы советской власти.

Я договорилась со Святославом еще в Казани, что он приедет, даст мастер-класс. Планировали встречу с ним в Петербурге на осень. Он был невероятно популярным человеком. Он заставлял себя слушать. И делал это по-своему, не так, как Ираклий Андроников, на котором мы тоже воспитывались.

Игорь Бэлза: Отец не раз говорил, что Ираклий Андроников его идеал. Он, кстати, был близким другом его отца, моего дедушки.

Лариса Гергиева: Все-таки между собой они не стыковались. Манера у Андроникова как рассказчика была экспансивная и насмешливая, а у Святослава Игоревича совсем другая. Однажды я пригласила Святослава на творческую встречу с моими молодыми певицами, совсем девчонками. Он каждую одарил комплиментами. Был в ударе, сыпал пристойными анекдотами и обворожил захватывающими историями. И все это рассказывал с юмором, естественно и без всякой пошлости.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним, вы не замечали каких-то изменений в его восприятии жизни, в его суждениях о ком-то?

Лариса Гергиева: У него была ироничная манера разговора. Но были вопросы, которые серьезно его беспокоили. Например, вопросы образования, интеллектуального развития. Эти вопросы, как он считал, сегодня отошли в сторону. В телепередаче «Романтике романса» он говорил, как привлечь молодежь к посещению музеев, к чтению книг. Как их заставить интересоваться искусством.

Игорь Бэлза: В самом деле, как?

Лариса Гергиева: Я отвечу вам, как в свое время ответила вашему отцу: «Кнутом!» Вашего отца беспокоил недостаточный интерес певцов к смежным искусствам. Он говорил: «Надо что-то делать». И уточнял: «Сделаем что-то вроде „Музыкального ринга“. Они должны доказать, что не только обладатели хороших голосов и могут брать ноты любой сложности, но еще и разносторонне развитые люди». Мне кажется, что эта его идея была просто замечательной.

Игорь Бэлза: И последний вопрос: каким Святослав Игоревич остался в вашей памяти?

Лариса Гергиева: Элегантным, подтянутым, ироничным и доброжелательным.

Игорь Бэлза: Спасибо, большое спасибо.

Гений общения и гарант справедливости

Беседа с Нелли Закировой, журналистом, вдовой народного артиста России, известного джазмена Георгия Гараняна

НЕЛЛИ ЗАКИРОВА:

«Это был тот редкий человек, который сочетал в себе и красоту, и ум, и доброту, и благожелательность»

Игорь Бэлза: Нелли, перенесемся в те далекие времена, когда вы в первый раз увидели Святослава Игоревича. При каких обстоятельствах вы познакомились?

Нелли Закирова: Я этого, наверное, и не вспомню. Мне кажется, он всегда существовал в нашей жизни. Он был очень близким другом Георгия. Настолько близким, что мы даже не въехали в свою новую квартиру, пока наше жилье не освятил его любимый кот.

Игорь Бэлза: Бастик.

Нелли Закирова: Да. Слава пришел вместе с котом. Кот нашел место для нашей кровати, и только после этого мы расставили мебель. А когда я увидела Славу в первый раз? Даже не помню. Скорее всего, по телевизору. Он был очень молодым и красивым. Он всю жизнь был красивым. Просто в зрелом возрасте красота стала другой. Менялся возраст, и красота совершенствовалась.

Игорь Бэлза: Какой это год был примерно?

Нелли Закирова: Понятия не имею. Может, это были восьмидесятые или девяностые. Но помню, что сразу полюбила и запомнила программу «Музыка в эфире» и ведущего – Святослава Бэлзу.

Игорь Бэлза: Это были девяностые годы.

Нелли Закирова: Я его сразу выделила. Меня всегда интересовали культурные программы, а Слава не умел делать формальных интервью. Этим он отличался. Любое его интервью было не интервью. Это был диалог на равных с человеком, с которым он беседовал. Диалог двух личностей. Это не был вопрос журналиста – ответ знаменитости. Это была беседа двух знаменитостей. Поэтому такие встречи было невозможно не заметить и не запомнить.

Он меня восхищал тем, что застолбил музыкальную тему, не имея музыкального образования, и сделал место ведущего музыкальных программ и концертов исключительно своим. Все уже знали, что если музыка, то лучше Бэлзы нет никого. Другим лучше не лезть в эту сферу, потому что это будет однозначно хуже. А ведь он даже в музыкальной школе не учился. Тем не менее, благодаря своей эрудиции, феноменальной памяти и умению с ходу схватывать ситуацию, он сумел свое место занять, отодвинув всех музыковедов и искусствоведов. Никто даже не пытался с ним состязаться. У него была очень красивая речь, богатый язык, огромный словарный запас. Всем этим он обязан своему домашнему воспитанию. Если он что-то забывал, начинал страшно переживать. Он говорил: «Ну как же так, как я мог это забыть? Папа мне не простил бы». Как правило, он вспоминал то, что забыл минуту назад, и говорил: «Слава богу! Вспомнил! А я уже подумал, что у меня начинается склероз».

Игорь Бэлза: Когда отец познакомился с Георгием?

Нелли Закирова: Они друг с другом, предполагаю, были знакомы давно, а вот когда тесно подружились, могу сказать точно. Это случилось на «Днях культуры» в Эстонии. Хотя это называлось днями, на самом деле, знаете, «Дни культуры России» где-нибудь – в Эстонии, в Молдавии, в Болгарии или в США – тянутся неделю или даже десять дней. Дело было так. «Дни культуры» прошли, и мы домой собирались возвращаться поездом. Мы – это артисты Большого театра, музыканты из симфонического оркестра, солисты филармонии, джазмены – в общем, все те, кто приехал на эти «Дни культуры» представлять Россию, и плюс наша съемочная группа (мы делали фильм об этом событии).

У меня в этот день был день рождения. И об этом все узнали. Почему? По регистрации в отеле. Отель мне преподнес бокалы с российским и эстонским флагами. Мы с Жорой накупили очень много еды. Загрузили ее в поезд и всем сообщили, что приглашаем на день рождения. Это было 20 ноября. И все-все-все пришли к нам в купе. Кто не поместился, стоял в проходе. Началась всеобщая попойка с эстонскими вкусными угощениями во всем их разнообразии. Жора говорил: «В поезде не совсем то. Вот если бы мы были у меня дома… Вы знаете, я умею готовить вкуснейший суп, делать настоящий узбекский плов. Вот Нелли не даст соврать. Я использовал советы ее мамы и даже умею готовить фирменный борщ». Тут Слава подал голос: «Трепаться-то каждый умеет, пока до дела не доходит. А вы, Георгий Арамович, позовите нас и покажите, на что способны». Жора сказал: «Да нет проблем. Приходите». И они действительно пришли очень большой компанией к нам домой: Денис Мацуев, Слава, Максим Федотов и Галина Петрова, Владимир Маторин. В общем, кто только не пришел! И Жора действительно приготовил то, чем хвастался. Так началась наша очень тесная дружба. К тому же мы со Славой были соседями по проспекту Вернадского и по дачному поселку «Красновидово».

А потом начались частые гастроли, и Слава стал вести Жорины концерты. Я даже помню, что была ревность со стороны других ведущих, которых Жора привлекал раньше к ведению концертов. Жора и Слава дружили очень крепко. Их соединил интеллект, человеческие качества и колоссальное чувство юмора. Для Жоры, естественно, главной была музыка, а для Славы, конечно, информация, которую он доносил до зрителя. Однажды было очень смешно. Слава объявил очередное произведение, а по дороге за кулисы услышал, как один из музыкантов тихонько сказал, что вообще-то это не Дюк Эллингтон, а Виктор Янг написал. Слава, совершенно разъяренный, посмотрел на Жору: «Жора, как ты мог так со мной поступить? Это же написал Виктор Янг, твой контрабасист сказал…» Жора ответил: «Я могу свою ошибку искупить только количеством виски».

Игорь Бэлза: Часто ли вы виделись со Святославом Игоревичем?

Нелли Закирова: Конечно, я же была у них личным шофером. Стало традицией, что я их встречала и провожала. У меня был достаточно свободный график работы. Я работала обозревателем на телевидении и ездила на съемки и монтажи, не сидела в офисе целыми днями. Поэтому когда они приезжали или уезжали, я их встречала и провожала. Когда же мы ездили на какие-то события в Москве, мы с Жорой заезжали за Славой, а потом отвозили его домой и потом только возвращались к себе. Он частенько приходил к нам ужинать. Жора считал, что он наш общий друг, не только его, но и мой, и у меня, как и у Жоры, от Славы нет секретов. Например, он хвастал: «Слушай, Слава, я вот Нельке купил украшения. Нэль, покажи». Я говорю: «Жора, так не принято. Слава должен их увидеть на мне». Он настаивает: «Да покажи, я тебе говорю! Могу же я их показать другу?!» Я ему свое: «Жора! Это теперь не твое, понимаешь? Это мое». А он опять: «Покажи, наконец, да что же это такое?» И Слава подключался: «Нель, ну похвастайся, ну ты чего? Давай неси!» Я, конечно, уступала давлению двух мужчин. И они разглядывали и обсуждали ювелирный гарнитур, как новую книжку или новую модель автомобиля. Вот такие были мужики.

Игорь Бэлза: Что для вас лично значил Бэлза?

Нелли Закирова: Это был очень теплый, благородный человек, которому я могла доверить любую тайну. Честно говоря, он мне был как подружка. С ним я любила о ком-то посплетничать, пожаловаться на кого-то или обсудить что-то. Я точно знала, что дальше него это никуда не уйдет. Вообще никуда. Сплетником его не назовешь. Я была уверена в его порядочности. Доверишь ему тайну, и он будет как могила. Можно не беспокоиться. Он никогда не спекулировал знанием чьих-то секретов. Он никогда себя не водружал на пьедестал. У нас был очень вольный стиль общения, может быть, потому, что мы привыкли общаться в домашней обстановке.

Когда я приезжала на концерты и общалась со Славой за кулисами, он устраивал для меня собственное представление. Из него как из рога изобилия сыпались анекдоты и забавные истории. Он был очень интересный и содержательный человек. Кладезь знаний и мудрости. Простой, демократичный, но панибратства никому не позволял. Ставил тут же человека на место. Я бывала свидетелем того, как он осаживал наглецов, которые, обманываясь внешней доступностью, пытались перейти с ним на короткую ногу. Очень строг был с журналистами. К нему как-то за кулисами подошла журналистка, довольно известная, а он сказал: «Нет-нет, я интервью вам давать не буду». Она тут же отошла, а я спросила: «Почему ты ей отказал?» Честно говоря, я сама ее терпеть не могла, и мне стало интересно узнать причину его негативного отношения. Ведь Слава был добрым человеком. Он ответил: «А ты знаешь, что она сделала? Как-то взяла у меня интервью, в свой сюжет его не включила, сделала мои слова закадровым текстом». Я спросила: «То есть воспользовалась твоими знаниями?» Он ответил: «Именно так». У него была хорошая память. Все он делал правильно.

Присутствие рядом такого человека, как Слава, безусловно, заставляло подтягиваться и стараться не ударить лицом в грязь. Например, при обсуждении кого-то или чего-то. Слава очень много полезного сделал для других людей. Поддерживал их, никогда не ставя это себе в заслугу. Я помню одну историю, связанную с каналом «Культура», на котором Слава работал. Этот канал не хотел делать программу с Георгием для передачи «В вашем доме», потому что я работала на НТВ. Они считали НТВ конкурирующим каналом, хотя у «Культуры» нет конкурентов из-за ниши, которую он занимает. «Ну, пусть пригласят одного Георгия», – подумала я. Странно, что мой муж, являясь знаменитым музыкантом, лишается доступа к эфиру из-за того, что я работаю на телевидении. Слава их долго убеждал и в конце концов убедил.

Когда Георгия не стало, эту передачу много раз показывали. Мне было интересно смотреть ее по прошествии времени. Хотя во время записи мне было ужасно скучно. Встретились два старых друга. По типу: бойцы вспоминают прошедшие дни. Сложился диалог: «А помнишь, Жора? А помнишь, Слава?» Сидеть молча во время съемок для меня было не очень привычным занятием. Я сидела, думала о своем и играла очками. Слава после интервью сказал мне: «Ты что, как народная артистка, все время клацала очками? Я понимаю, если бы это делала Ирина Архипова. Но ты же сама телевизионный человек». Я, естественно, оправдывалась как могла.

Игорь Бэлза: Я слышал, что именно Святослав Игоревич в свое время познакомил Георгия Арамовича с Денисом Мацуевым, после чего у них сформировался некий состав, которым они играли джаз и дали ряд концертов. Так ли это? Как это было на самом деле?

Нелли Закирова: Нет, это совсем не так. На самом деле Борис Маркович Рубин позвонил Георгию и попросил взять Дениса Мацуева в концерт персонального абонемента, который у Жоры был в Большом зале консерватории. Дал ему положительную аттестацию – очень хороший пианист, только что выиграл конкурс Чайковского, играет джаз. Георгий предупредил, чтобы Борис Маркович Денису ничего не говорил, пока он его не послушает. Мы заехали в Концертный зал Чайковского, Жора Дениса послушал и сказал: «Да, мальчик талантливый, беру». Так произошло наше знакомство. Он стал работать вместе с Денисом. И они все трое часто работали вместе: голос, фортепиано, саксофон. Слава придавал собой колорит этому дуэту.

Игорь Бэлза: Каким мой отец был в общении с друзьями?

Нелли Закирова: Надо сказать, что в неформальной обстановке Слава был таким же свободным, как и в официальной. Ведь как только он открывал рот, речь лилась – заслушаешься! Он оставался самим собой и на сцене, и в частной жизни. На сцене он не изображал из себя важную персону. И там, и здесь он был одинаково интересен. Может быть, среди близких друзей слегка расслаблялся. Его шутки были более свободными, когда он оказывался в домашней обстановке. Он мог съязвить, но не обидно. Но утверждать, что он совсем преображался – такого я не видела.

Слава никогда не приходил с пустыми руками или с какими-то наспех купленными подарками. Он любил делать подарки со смыслом. То ли книга с дарственной подписью, то ли кружка с изображением саксофона, то ли что-то другое, но обязательно то, что передаривать не будешь. Кстати, про его ироничность. Он как-то сказал: «Жора, ты отомщен. Представляешь, какая произошла неприятность у твоего обидчика? Вот у него случилось то-то и то-то. Бог его наказал. Ну, не будем злорадствовать. Вся надежда, что он все-таки исправится!» И они в два голоса воскликнули: «Будем надеяться! Будем надеяться!»

Игорь Бэлза: Можете ли вы вспомнить какой-то сюжет из вашего общения со Святославом Игоревичем, который мог бы проиллюстрировать его человеческие качества?

Нелли Закирова: Да, конечно. Кроме того, что он был умным, добрым и красивым, он был очень азартным. Как-то мы долго не могли выехать из двора консерватории из-за непрекращающегося потока машин. Слава сказал: «Ну что творят! Не дают женщине выехать». И что он сделал? Вышел из машины прямо на дорогу и остановил все машины. Я очень поразилась. У регулировщика получилось бы хуже. А он был высокий, красивый, статный. И все встали как вкопанные. Еще он рассказал смешную историю. Он ехал в консерваторию, а его не пропускали. Говорили: «Туда нельзя, все перекрыто, там будет сегодня президент». Он ответил: «Знаю, но, наверное, президенту не понравится, если там не окажется ведущего». И проехал.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий и послесловий к шедеврам мировой классики? Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Нелли Закирова: На основной мой круг чтения нет. Он часто говорил: если хочешь быть впереди автора, пиши предисловие. Его любимой книгой был роман Александра Дюма «Три мушкетера». Я этот роман даже перечитала с его легкой руки. Помню, он принес в подарок книгу. На ней была дарственная надпись от семьи Глебовых. Книга посвящалась жизни и творчеству Петра Глебова. Жора честно прочитал ее сразу, а я через некоторое время. Да, может быть, он что-то и рекомендовал когда-то прочитать, но никогда ничего не навязывал.

В чем была основная особенность Славы? Он умел дружить. При этом никого не мучил своей эрудицией. Когда приходил в гости, не ставил задачу протестировать окружающих, узнать, кто что читал и что думает о последних событиях. Слава вел себя так, что его друзьям с ним было всегда комфортно.

Он не создавал в общении никакого напряга. Понятно, что все мы по своим знаниям находились на порядок ниже его. Слава относился к людям энциклопедически образованным, но никогда я в нем не замечала высокомерия по отношению к другим.

Это был тот редкий человек, который сочетал в себе и красоту, и ум, и доброту, и благожелательность. Полное отсутствие желания интриговать и даже незнание того, как это делается. Однако в нем присутствовало стремление всем помочь. Абсолютно всем. Причем он делал это мимоходом, между делом. Слава подходил к какому-нибудь главе компании, от которого зависела судьба определенного человека или конкретного маленького артиста, и просил за них, но с таким достоинством и, главное, с убежденностью в таланте этих людей, что ему не отказывали. Но он стеснялся попросить за своего младшего сына Федора, вашего младшего брата. Полагал, что это неудобно по нравственным причинам. Вот такая интересная особенность его характера. У моего Жоры было то же самое. Слава очень любил вас, своих сыновей, и очень вами гордился. Я его как-то попросила рассказать о сыновьях. Он начал рассказывать про младшего – Федора, потом перешел к вам, Игорь.

Появилось со Славой интервью в журнале «7 дней». И он говорит мне: «Ну ты вот посмотри. Хорошо ли я все рассказал о своей семье, о себе, о детях?» Интервью со Славой было не в формате этого журнала. Его содержание в основном состоит из интервью с артистами шоу-бизнеса. Появление на его страницах Святослава Бэлзы, который относился к звездам классического искусства, означало, как я считаю, его наивысшее признание. Не потому, что журнал снизошел до персоны Бэлзы, а потому, что Бэлза приобрел популярность среди самых широких масс. Благодаря чему? Благодаря своей доступности, благодаря тому, что он умел образно и доходчиво подавать зрителям с экрана любую информацию. Пересмотрите его программы, которые он делал: «Музыка в эфире», «В вашем доме», «Романтика романса» и любые другие. Вы не обнаружите в его тексте ни одного специального термина. Вообще ни одного. Он рассказывал о сложном простым языком, и рассказывал очень доступно. Поэтому на его концертах было очень интересно. Я даже не помню, чтобы кто-то сказал, что Бэлза очень долго говорил. Не было такого.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговоре с вами или с Георгием Арамовичем Святослав Игоревич говорил об отце Игоре Федоровиче, маме Зое Константиновне и о нас – детях?

Нелли Закирова: Конечно, часто. О детях Слава говорил, что очень хочет внуков. Вас с братом представлял так: «У меня два красавца, два богатыря. Они просто супер!» Хвалился вашими успехами. Маме с папой отдавал должное. Говорил, что благодаря им пошел по этой литературно-музыкальной стезе. Все было тепло, по-домашнему. Но он никогда не говорил, что его папа – знаменитость. Как это бывает обычно: «А вы знаете, кто мой отец?!» О родителях он говорил просто, словно его мама была бухгалтером, а папа водителем такси. Вот так это было у нас в доме.

Игорь Бэлза: О каких его увлечениях, хобби вам известно, и, может быть, у вас они совпали?

Нелли Закирова: Я знаю, что он фехтованием занимался, был даже чемпионом каким-то. Что он кошек коллекционировал, и мы даже ему что-то привозили иногда. Знали мы также его любимые напитки.

Игорь Бэлза: Какие?

Нелли Закирова: Какие? Виски, например.

Игорь Бэлза: Какой-то определенный сорт?

Нелли Закирова: Как-то я ехала в командировку, и Слава с Жорой мне сказали: «Привези нам розы». Я вернулась и со словами «там не было „Трех роз“» вручила им «Джек Дэниелс». Они говорят: да, конечно, не было, потому что это «Четыре розы», а не «Три розы». В следующий раз про «Четыре розы» я не забывала. Слава очень любил привозить из командировок какие-то особенные бутылки. Еще любил вкусно поесть. И он командовал за столом: «А дай-ка мне вот этого, дай-ка вот того». Все это было очень естественно и душевно. И я ему с удовольствием подчинялась.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся музыкантов, постановщиков, артистов он говорил с особым восхищением?

Нелли Закирова: Он говорил и про Зубина Мету, и про Риккардо Мути, и про Анну Нетребко. Очень много рассказывал про своего друга Юрия Сенкевича, как с его помощью оказался на телевидении.

Игорь Бэлза: А из беседы в беседу он кем-то восхищался?

Нелли Закирова: Муслимом Магомаевым – своим другом. Однажды я Славе сказала, что делаю фильм про дирижеров и хочу взять у одного из них интервью. На это сообщение он заметил, что я из всех режиссеров выбрала самого склочного и что я с ним наплачусь. Я ему была благодарна за предупреждение, все так и вышло.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним, не замечали ли вы каких-то изменений в его восприятии жизни и суждениях на протяжении общения? Людям же свойственно меняться.

Нелли Закирова: Я этого не заметила.

Игорь Бэлза: В разговоре с другими людьми я не раз слышал, что отец рассказывал о многих исторических событиях так, словно был их очевидцем. Не было ли у вас такого же впечатления?

Нелли Закирова: Такого ощущения у меня не было. Поймите, писатель, актер, телеведущий, журналист, если они талантливы, могут воссоздать для своих читателей и зрителей любую эпоху, используя свое знание истории и собственное воображение. У Славы этот талант был. Он сопровождал любой рассказ множеством деталей, и вот они-то и создавали иллюзию той атмосферы, в которую он пытался вас погрузить.

Игорь Бэлза: Создать ощущение того, что ты находишься в конкретной эпохе. Не замечали ли вы какие-то изменения в Святославе Игоревиче незадолго до его ухода?

Нелли Закирова: Нет, он не жаловался, что плохо себя чувствует. Я его спрашивала: «Слава, ну когда ты наконец придешь на обед, который я все обещаю тебе приготовить?» Он постоянно отвечал: «Сейчас не могу. У меня очень болит пузо». Кстати, никакой резкой перемены в настроении у него не было. Я просто заметила, что он стал менее жизнерадостным, потому что эта боль, видимо, его удручала. Вообще-то, он не жаловался, выполнял все свои обязательства. Может, делать этого не надо было.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись в последний раз? Что это была за встреча?

Нелли Закирова: Это был наш фестиваль «Играем джаз с Гараняном», который он вел.

Игорь Бэлза: Это был январь?

Нелли Закирова: 25 января 2014 года… Я просто не помню, виделись мы после этого или нет. Если говорить о формальных событиях, на которых мы встречались, это был детский джаз-фестиваль. Первый фестиваль вел Жора, потом Марк Тишман, а затем появился Слава. Когда Слава пришел в московский центр культуры «Меридиан», все были в шоке: «Вау! Сам Бэлза будет вести наш фестиваль!» Дети вокруг него кружили, брали автографы, а он очень здорово их представлял, как больших артистов.

Игорь Бэлза: Ну да. Он и говорил, что «я работаю либо с именитыми артистами, либо с маленькими большими звездами».

Нелли Закирова: Да, да, да. Он очень здорово их представлял. С огромным уважением. Жора говорил, что Слава любому мероприятию придает статус. У него была такая особенность. Его появление означало знак качества любого музыкального события – фестиваля, концерта, сольного выступления. Он был ведущим, которого сразу запоминали. Он никогда не опаздывал. Опасаясь пробок, частенько ездил на метро. Я его спрашивала: «Слава, а как ты ездишь на метро в смокинге, в бабочке?» Он говорил: «А я застегиваю молнию куртки и еду». Это было действительно странно. Такой красавец, известный по телеэкрану, входил в метро – и никакой реакции пассажиров. Я нашла три ответа. Либо народ в массе своей не смотрит музыкальные передачи, либо люди озабочены своими делами, либо москвичи – самые деликатные люди в мире. Сам же Слава по наивности полагал: если он спрячет под курткой свою бабочку, его никто не узнает.

Вот таким был этот человек-классика, человек-праздник. Когда его не стало, все поняли, что его некем заменить. Просто нет такого человека. Один нахальный ведущий заявил, что из него будут делать молодого Бэлзу. Но это просто невозможно. Для этого необходима внутренняя культура. Надо отметить, что характер-то у Святослава Игоревича был открытый, но всякие сомнительные и нечистые на руку типы держались от него как можно дальше. Они, видимо, понимали, что между ними огромный и непреодолимый барьер.

Игорь Бэлза: Благодарю вас за беседу.

Ищите и обрящете!

Беседа с директором Фонда Елены Образцовой, членом Общественной палаты России Натальей Михайловной Игнатенко

НАТАЛЬЯ ИГНАТЕНКО:

«Святослав Бэлза был глубоко верующим.

Это было видно по его поведению в храме и жизни»

Игорь Бэлза: Наталья, давайте перенесемся с вами в те далекие года, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с ним.

Наталья Игнатенко: Святослав Игоревич – это особенная фигура по своей масштабности. Он человек, который не писал музыку, не пел, но в нем было сильное творческое начало. Где бы он ни присутствовал, там всегда царила его аура, все вокруг наполнялось особой значимостью, его обаяние обладало особой притягательностью. Я много беседовала о нем с Еленой Васильевной Образцовой.

Игорь Бэлза: Это, безусловно, важно. Одна из целей книги – показать отца не только как артиста, ведущего телевизионных передач, концертов и других зрелищных мероприятий, но и как человека.

Наталья Игнатенко: Насколько помню, я начала общаться со Святославом Игоревичем, так же как и с Еленой Васильевной, – в 2009 году. Фонд образовался в 2011 году. До этого мы просто дружили. Затем начались встречи с ее друзьями, с ее кругом общения, куда входил и ваш отец. В роли ведущего Святослав Игоревич очаровывал присутствующих. В тот год, когда мы с ним познакомились, он вел многие концерты Елены Васильевны Образцовой: юбилейные и те, которые организовывал фонд. На этих концертах присутствовали лучшие дирижеры Большого театра, самые яркие певцы, инструменталисты, музыканты. И Денис Мацуев, и Борислав Струлёв, когда еще были детьми, общались со Святославом Игоревичем. Мы знаем его экранный образ – рафинированный интеллигент. Красивый, стройный, в смокинге и при бабочке.

Еще не исполнилось сорока дней после ухода из жизни Святослава Игоревича, но была жива Елена Васильевна, – ее не стало через полгода после него. Я ее спросила: «Елена Васильевна, будем ли делать концерт памяти Святослава Игоревича?» Она ответила: «Мы обязаны это сделать!» Консерватория выступила нашим партнером. Предоставила Большой зал, где он бесконечное количество раз выходил на сцену. Было важно провести первый концерт его памяти до наступления сорока дней, пока его душа находилась где-то рядом.

Концерт вели вы с Марией Максаковой. Она была ведущей «Романтики романса» и других проектов на канале «Культура». От желающих выступить просто не было отбоя. Я советовалась с Еленой Васильевной и Денисом Мацуевым, кого следует пригласить. Отбор был очень жесткий. Позвонил Геннадий Александрович Дмитряк: «Хор капеллы Юрлова хочет принять участие». Мы с этим хором познакомились и включили в программу. Валерий Иосифович Ворона говорит: «Хочу, чтобы и мой Молодежный оркестр принял участие». И они тоже были приглашены. Вы с братом предоставили много фотографий из личного архива вашего отца. Началась подготовка концерта, и вас, Игорь, сделали ведущим. Отец уходил у вас на глазах, во имя его памяти вы должны были вести этот концерт. Это был непростой выбор. Святослава Бэлзу все любили, но мы остановились на вас.

Игорь Бэлза: И не было сомнения?

Наталья Игнатенко: Я была уверена, что вы с вашей харизмой не оплошаете. Сделаете все, как должно, – отец заложил в вас шикарные гены. 4 июля люди выходили после концерта и обменивались мнениями: «Какой замечательный концерт! Это счастье». Это был феноменальный, удивительный концерт! Фонд может гордиться. Шла его прямая трансляция на канале «Культура» или показывали в записи?

Игорь Бэлза: В записи. С небольшой задержкой по сравнению с реальным временем. Я благодарен фонду и вам лично. Вспоминаю концерт памяти отца в музее Пушкина, в котором вы также приняли участие.

Наталья Игнатенко: В музее концерт профинансировало Министерство культуры. Мы с нашей стороны сделали все с большой любовью. На фоне занавеса из Венской оперы был сделан огромный баннер. Красный фон шторы подчеркивал некое величие. И удалось собрать столько талантов! Спасибо, что они все откликнулись и почтили своим присутствием. Был установлен монитор, чтобы запустить памятные фотографии, фрагменты его телепередач. Вели концерт вы и Федор. Все получилось наилучшим образом. Замечательно, что мы сохранили этот концерт в записи.

Игорь Бэлза: Часто ли доводилось вам видеться со Святославом Игоревичем?

Наталья Игнатенко: Елена Васильевна была лицом канала «Культура». Как только Святослава Игоревича приглашали к сотрудничеству, они обязательно общались. И я, естественно, тоже. Мы часто заходили к нему в гримерку. Но я не называла его Славой, как его называла Елена Васильевна.

Игорь Бэлза: Что в общении со Святославом Игоревичем вам запомнилось больше всего?

Наталья Игнатенко: Безусловно, анекдоты. Святослав Игоревич был удивительного дарования рассказчик. Рассказываемые им анекдоты-истории буквально завораживали зал. Они были длинные, поучительные, но в самом конце очень смешные. Но и слушать он тоже умел, живо реагировал на юмор. Когда Елена Васильевна рассказывала анекдоты, у нее это тоже никогда не получалось пошло. И Святослав Игоревич, образец интеллигентности, польский дворянин, от души и заразительно смеялся.

Я наблюдала за общением Святослава Игоревича с друзьями в моменты дружеского общения перед концертом, во время его и после. Он раскрывался как человек, умеющий слушать и искренне восторгаться. Человек деликатный, необыкновенно теплый, открытый.

Анекдоты у него – это исторические байки. Анекдоты Елены Васильевны были частью ее актерского самовыражения вне сцены, как, впрочем, и для Святослава Игоревича. Их трудно воспроизвести, потому что они излагались красивым языком и с такими подробностями, тонкостями, со знанием имен, фамилий, что создавалось впечатление, что он не придумывает, а в самом деле присутствовал при этих событиях.

Игорь Бэлза: Что для вас лично значил Бэлза?

Наталья Игнатенко: Я понимала, в каких условиях он рос и формировался, что это личность огромного масштаба. Елена Васильевна считала, что он один из столпов нашей культуры.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговорах Святослав Игоревич вспоминал о своем отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне, о нас, детях?

Наталья Игнатенко: О маме говорил редко, а вот об отце рассказывал часто, много и уважительно. Отец был известен в кругу искусствоведов, музыковедов, культурологов. Святослав Игоревич благодаря выходу на телевидение стал широко известен повсеместно. Его знали в каждой семье.

Рассказывал и о вас, своих детях. Всегда с любовью и гордостью.

Игорь Бэлза: Что касается дедушки, Игоря Федоровича, то вы не совсем правы. Он считается лучшим специалистом в мире по Шопену, один из организаторов Литературного музея Пушкина, автор музыки к первому советскому звуковому фильму Александра Довженко «Арсенал».

Что касается моей бабушки Зои Константиновны, то она по образованию медицинский работник, но под влиянием мужа увлекалась его интересами, занялась творчеством. И сама писала книги, публиковалась под фамилией Зоя Гулинская. У нее есть книга о Дворжаке. Кстати, она была членом Союза композиторов.

Наталья Игнатенко: У вас очень породистая семья. Я знаю, что у вашего брата Федора есть еще и другие корни – артистические. Дедушка у него Петр Глебов. И вам есть чем гордиться, что передавать своему сыну.

Игорь Бэлза: Общение со Святославом Игоревичем, возможно, как-то повлияло на ваши взгляды, интересы.

Наталья Игнатенко: Если говорить про себя, то мою жизнь изменила Елена Васильевна Образцова. Я уехала из Петербурга. Я, кандидат юридических наук, вузовский преподаватель, вдруг неожиданно даже для самой себя становлюсь музыкальным продюсером, занимающимся оперной музыкой.

И директором фонда, который я возглавила после ухода Елены Васильевны. Вместе с ее поклонниками я создала «Клуб друзей Фонда Елены Образцовой». Вы знаете, она как будто завещала мне этот круг общения: с Маквалой Касрашвили, с Тамарой Синявской, с Дмитрием Вдовиным, с Дмитрием Бертманом. А еще прибавлю к ним директоров оперных театров и многих певцов. А сколько среди членов «Клуба друзей Фонда Елены Образцовой» лауреатов, которые являются гордостью не только российской оперной сцены, но и мировой. Мы пытаемся сохранить все, что создала Елена Васильевна Образцова. В ее ближний круг входил и ваш отец, Святослав Игоревич Бэлза.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики? Общение с ним как-то повлияло на круг вашего чтения?

Наталья Игнатенко: То, что он советовал Елене Васильевне, я тоже стремилась прочитать.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Игоревич ассоциируется с неким джентльменом в пресловутой бабочке, в смокинге, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве. Человеком, обладающим энциклопедическими знаниями, любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Вам, безусловно, приходилось общаться не только в рабочей обстановке на сцене или съемках, но и в обстановке, как принято сейчас говорить, «без галстуков». Какой он был на сцене и какой – в неформальной обстановке?

Наталья Игнатенко: Святослав Игоревич не особенно менялся. Мы жили в одном отеле и встречались за завтраком. Даже в повседневной жизни он одевался элегантно, не представляю его в растянутых трениках. Если даже на нем была рубашка в клеточку, совершенно не смокинговая, то все равно вытравить из него интеллигента и энциклопедиста было невозможно. Он даже у костра, готовя шашлыки, вел себя так, словно на нем сейчас бабочка. Для меня он всегда оставался изысканным во всем: и в одежде, и в речах. Если не было бабочки, то был платочек в кармашке рубашки, шарфик – специальный шелковый.

Игорь Бэлза: Вы смогли бы вспомнить что-то из вашего общения, свидетельствующее о его человеческих качествах?

Наталья Игнатенко: Это был 2014 год. Год, когда его не стало. В марте мы вместе ездили в Белгород на фестиваль Борислава Струлёва. Фестиваль, центром которого была Елена Васильевна Образцова, а Святослав Игоревич был на этом фестивале ведущим концертов. В болезни каждый сам для себя определяет манеру поведения. 28 октября 2014 года состоялся большой концерт Елены Васильевны в Большом театре. Его организовал фонд к ее 75-летию. А 13 ноября мы с ней улетели в Лейпциг, откуда она уже не вернулась. Она пела практически до самой своей смерти. Вот так случилось и со Святославом Игоревичем. Он в марте еще провел огромный фестиваль, и притом не в Москве. Решился все-таки от докторов подальше уехать.

Игорь Бэлза: На самом деле его последнее публичное выступление – это май 2014 года на фестивале «Очи черные» в городе Монтекатини. И именно после его возвращения с фестиваля Борислава Струлёва. Наконец мне удалось затащить его к врачам. Там он узнал про некоторые серьезные проблемы со своим здоровьем.

Наталья Игнатенко: То есть он даже еще не знал своего диагноза?

Игорь Бэлза: Да.

Наталья Игнатенко: Диагноз был написан на его лице – смертельно болен. Похудел, черты лица заострились. Но вел он себя мужественно. Понятно, что он, так же как и Образцова, не обращал внимания на свое здоровье, не хотел знать, что с ним на самом деле происходит.

Игорь Бэлза: О каких увлечениях Святослава Игоревича вам известно?

Наталья Игнатенко: В свою коллекцию он привозил новых кошечек из разных городов. И еще собирал коллекции галстуков-бабочек. Его называли «человеком-бабочкой» из-за этой его привычки. Они необыкновенно ему подходили. Он иногда работал в Большом зале консерватории как ведущий. Вспоминаю встречу с митрополитом Иоанном в его резиденции. Он подарил по иконе Елене Васильевне и Святославу Игоревичу. Мы еще выстояли службу в церкви. Святослав Бэлза был глубоко верующим. Это было видно по его поведению в храме и в жизни. Особенно в его последние годы.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся деятелей культуры он говорил с особым восхищением? Еленой Васильевной он, понятно, не мог не восторгаться.

Наталья Игнатенко: Он был поклонником Елены Васильевны, у них была взаимная тяга друг к другу. Я помню, как мы говорили о великих. Например, о Герберте Караяне, о дирижерах Большого театра. И о партнерах Елены Васильевны Образцовой, о тех, с кем она пела: о Владимире Атлантове, Пласидо Доминго, Хосе Каррерасе, Монтсеррат Кабалье, Юрии Мазуроке, Евгении Нестеренко. Это удивительное поколение! Это золотой век и Большого театра тоже. Сейчас иногда не голосами поют, а вокалюгами, то есть голоса красивые, а в них пустота. Голос изнутри себя ничего не излучает.

Игорь Бэлза: Все зависит от видения режиссера-постановщика.

Наталья Игнатенко: Режиссеры слишком увлекаются режиссурой.

Игорь Бэлза: Авангардизмом. Чтобы моя постановка отличалась от классической, да?

Наталья Игнатенко: Увлекаются не только авангардизмом, а еще натурализмом. Европа этим страдает в опере, когда низменные инстинкты обрушиваются на красоту и ее уничтожают. А когда идешь в оперный театр, ожидаешь встречи с прекрасным. Сегодня нашу реальность переносят на сцену. Красоты, которую унес с собой, например, Франко де Корелли, очень не хватает. Хочется ее опять на сцене увидеть. Мы постоянно ищем красоту. А что сказано в Новом Завете? «Ищите и обрящете». Елена Васильевна и Святослав Игоревич как раз говорили о том величии оперы, которое они еще застали. Их поколению повезло больше, чем нам.

Игорь Бэлза: Что для вас означает уход моего отца?

Наталья Игнатенко: Для меня это личная трагедия. Я встречалась с ним после марта. Мы обсуждали гала-концерт 28 октября к 75-летию Елены Васильевны. Мы уже знали, что будет и Анна Нетребко, и Мария Гулегина, и Дмитрий Хворостовский – звезды сошлись. Святослав Игоревич должен был его вести. Ведь он уже вел гала-концерт в Большом театре 27 декабря 2013 года «Виват, Елена», посвященный 50-летию творческой деятельности Елены Васильевны Образцовой. Режиссером тогда был Дмитрий Бертман, который придумал начало – сцена у фонтана из оперы Модеста Мусоргского «Борис Годунов». Елена Васильевна поет арию Марины Мнишек. Ее выводит Святослав Игоревич как польский шляхтич, дворянин. Эта была хорошая идея еще и потому, что ваш отец при своей аристократической осанке действительно мог бы оказаться в те давние времена этим польским шляхтичем. Все было очень убедительно и образно. Дмитрий Бертман и на этот раз режиссировал гала-концерт 28 октября, который вел вместо Святослава Бэлзы Владимир Молчанов, сын выдающегося композитора. Образцова пела в его опере «Зори здесь тихие».

Думаю, по крайней мере, очень надеюсь, что Бэлза станет героем художественного фильма. Вот книжку его памяти издадим. Кто-то прочитает и напишет сценарий.

Игорь Бэлза: Была такая попытка, на меня выходил один продюсер, у которого была идея снять художественно-документальный фильм об отце. И сценарий он предложил написать Андрею Максимову, который работает на канале «Культура». Мы встречались и беседовали с ним относительно этого, но, к сожалению, не сложилось из-за того, что нет денег.

Наталья Игнатенко: Главное – не терять надежды и что-то делать. И эти капельки делания, эти наши помыслы и надежды запускаются в космос и возвращаются. Вдруг завтра министр культуры осознает, что незаменимые есть. Вдруг ему стрельнет в голову, что вот был Бэлза, такой человечище. А почему бы фильм не снять – документальный или художественный?!

Игорь Бэлза: Многие записи с ним на Первом канале уже стерты.

Наталья Игнатенко: Ужас… Вот это страшно. Надо и должно успеть! Пока мы помним, мы живем.

Игорь Бэлза: Спасибо большое за интересную беседу.

Личность, единственная в своем роде

Беседа Александра Сенкевича с Павлом Юрьевичем Киреевым, продюсером и концертным директором

ПАВЕЛ КИРЕЕВ:

«Почти двадцать лет во всем этом непосредственно варюсь и могу сказать, что таких, как он, я встречал единицы. Наверное, всего лишь двоих таких уникумов. Разумеется, с некоторыми расхождениями в чем-то. Представляете?! За все прошедшие годы всего лишь двух человек. Они с трудом существовали в контексте и реалиях современного мира»

Александр Сенкевич: Павел, при каких обстоятельствах вы познакомились со Святославом Бэлзой?

Павел Киреев: Я занимаюсь организацией разного рода мероприятий с участием звезд эстрады и других артистов. В рамках организации одного из новых проектов стало понятно, что для него стандартный ведущий не подходит. Планировалось мероприятие более высокого уровня, и требовался соответствующий ведущий. Тогда и появилась кандидатура Святослава Игоревича Бэлзы, который мог бы очень органично вписаться в этот проект. Я с ним созвонился, приехал для встречи в Центральный Дом литераторов, где мы познакомились и обсудили все условия. Стало понятно, как мы будем взаимодействовать друг с другом. Я не могу это назвать сотрудничеством. Это было именно взаимодействием. Святослав Игоревич – человек необычный, нетривиальный, и его индивидуальность, его интеллектуальные возможности учитывались нами в первую очередь.

В тот раз эта была Книжная выставка в Иерусалиме, на которой он представлял нескольких наших писателей и их книги, а также наши достижения в области развития массовых коммуникаций в России. В первой половине дня было достаточно много выступлений перед посетителями Книжной выставки в соответствующих помещениях неподалеку от выставочного комплекса. Затем у стендов с нашими книгами происходило общение с представителями прессы, радио и телевидения. С российской стороны организатором было Агентство по печати и массовым коммуникациям во главе с Михаилом Вадимовичем Сеславинским.

Святослав Игоревич умел обращаться со словом. Он понимал его возможности как мощного инструмента общения. И всегда у него получалось очень по-домашнему, тепло и дружески. Будь то его выступление в аудитории или частный разговор с кем-то о русской литературе или о конкретных книгах-новинках, которые он прочитал незадолго перед выставкой. К слову сказать, Святослав Игоревич много лет входил в жюри премии «Большая книга», а также в жюри по телевизионным премиям. Поэтому-то в большинство командировок Святослав Игоревич отправлялся с увесистым пакетом с книгами и DVD-дисками. В перелетах и в гостиницах у него появлялось свободное время, когда он мог прочитать и просмотреть выдвинутые на премию произведения и их оценить.

Александр Сенкевич: Ваше личное взаимодействие со Святославом Игоревичем было связано с представлением книг российских авторов на разных площадках выставки, как наших, российских, так и зарубежных?

Павел Киреев: Не обязательно. Были совершенно далекие от литературы мероприятия. Например, трудно отнести к книжному делу проходящий ежегодно в Санкт-Петербурге Международный экономический форум. Святослав Игоревич на протяжении нескольких лет вел культурную программу для участников этого форума. Его уход был большой трагедией. Все понимали, что больше таких ведущих не будет.

Александр Сенкевич: За рубежом он выступал на русском языке или на английском?

Павел Киреев: Если вспомнить книжную выставку в Иерусалиме, то он говорил сначала по-английски, а когда понял, что большинство посетителей нашего стенда знает русский, перешел на русский язык.

Александр Сенкевич: Приходилось ли вам слушать его выступления на польском языке? Ведь польский был его родным языком по отцу.

Павел Киреев: Об этом я могу судить лишь со слов помощника посла или посла Польши в России. Они мне говорили, что его умение выступать на трех языках было настоящим искусством. Особенно когда об одном и том же ему приходилось рассказывать на трех языках. Это было увлекательное зрелище. В работе со мной в России, естественно, использовался русский язык. Ведь зрителями были русские люди. Я знаю, что Святослав Игоревич проводил много мероприятий в посольстве Италии, потому что они знали его как ценителя итальянских вин и еды, и к тому же он разбирался в автомобилях. Поэтому итальянские дипломаты всегда приглашали его на свои вечера.

Александр Сенкевич: Я полагаю, что гастрономические вкусы Святослава Игоревича были не главной причиной. Ведь его отец Игорь Федорович Бэлза был выдающимся специалистом по Данте, говорил свободно по-итальянски и еще на мертвом языке – латинском. Так что его сын посещал итальянское посольство, если так можно сказать, по наследству.

Павел Киреев: Да, да! И не только специалистом по Данте, а еще по многим другим классикам мировой литературы.

Александр Сенкевич: Круг его интересов был настолько обширен, что потребуется много времени, чтобы перечислить только то, чем в основном занимался Игорь Федорович. Я могу сказать, что после его кончины осталось большое количество книг и брошюр, им написанных.

Павел Киреев: Согласен с вами.

Александр Сенкевич: А вот как возникла идея создания сайта Святослава Бэлзы? Ведь именно вы создали его сайт.

Павел Киреев: Да. У нас была постоянная потребность в сайте. Когда мы проводили разные мероприятия и проекты с участием Святослава Игоревича Бэлзы, хотелось собрать большую часть информации о нем и его деятельности ведущего в одном месте. Она была необходима для представления его кандидатуры всем тем, кто проводил различные форумы, презентации, вручение премий и прочие торжественные мероприятия. Собственно говоря, это была некая витрина и в какой-то мере некий архив уже сделанного. Сейчас этот сайт на реконструкции и вскоре, надеюсь, будет доступен. Его сын Игорь из него сделает чуть-чуть другой по содержанию. Появится возможность более подробно рассказать о многогранной деятельности Святослава Игоревича.

О нем как личности многие зрители и читатели знают немного. Потому что одно дело – образ на экране некоего ведущего, и совсем другое дело – привлечь внимание к его личности и жизни. Существует множество интервью с ним, но далеко не все они раскрывают его ироничную, с тонким чувством юмора натуру. Его личность с невероятным многообразием интересов к различным пластам жизни и глубокими познаниями в истории мировой культуры остается в тени.

Я недавно перечитывал некоторые письма в электронной почте. Сейчас это сделать легко, стоит только ввести запрос. Много писем бытовых или связанных с подготовкой интервью или его участием в рекламе каких-то автомобильных брендов. Например, помню историю с Hyundai, когда они только готовили выход на наш и мировые рынки автомобиля марки Equus. Это премиальный автомобиль, С-класса. Они на время предоставляли его в пользование Святослава Игоревича, чтобы он мог потом развернуто рассказать, какие испытал эмоции от его вождения. И после этого следовали интервью с ним. Почему я об этом рассказываю? Потому лишь, чтобы отметить, что даже эти рекламные интервью в окончательном виде, ими отредактированные, казались однобокими, исковерканными. Через рассказ Святослава Игоревича они пытались презентовать что-то свое. Если автомобиль – то рассказать больше об этом автомобиле, если какая-то газета – то она старалась что-нибудь пожелтее выудить из интервью с ним. Сделать посочнее заголовки, чтобы тираж побыстрее продать. Поэтому сайт надо модифицировать и выкладывать на нем совершенно другие материалы.

Александр Сенкевич: Какие-нибудь курьезные случаи, связанные с этой его деятельностью, вы можете вспомнить?

Павел Киреев: Все как будто шло хорошо, понятно, но тем не менее…

Александр Сенкевич: По накатанной колее? Да?

Павел Киреев: В какой-то мере.

Александр Сенкевич: Когда Святослав Игоревич видел, что это ему не интересно, он включал автопилот.

Павел Киреев: Бэлза был не того уровня, чтобы раскрываться или проявлять творческое начало своей личности в подобной работе. К тому же важно понимать, что он действительно уникальная личность. Почти двадцать лет во всем этом непосредственно варюсь и могу сказать, что таких, как он, я встречал единицы. Наверное, всего лишь двоих таких уникумов. Разумеется, с некоторыми расхождениями в чем-то. Представляете?! За все прошедшие годы всего лишь двух человек. Они с трудом существовали в контексте и реалиях современного мира.

Александр Сенкевич: К личности Святослава невозможно применять какие-то обычные мерки. Он одновременно принадлежал к высокому искусству и банальной повседневности. К тому же умел достаточно пластично и естественно переходить от одного к другому.

Павел Киреев: Точно. Я уверен, что не только благодаря иронии, но и юмору. У него это получалось очень ненавязчиво. Важно помнить, что он все-таки был народным артистом Российской Федерации. И получил это звание действительно заслуженно.

Александр Сенкевич: Вы часто с ним путешествовали?

Павел Киреев: Да. У Святослава Игоревича был очень плотный график. У меня создалось такое ощущение, что он всеми силами старался как можно реже находиться дома. Не было практически дня, чтобы он где-то что-то не вел. Одни только его друзья-товарищи, их дни рождения и юбилеи занимали четверть его времени. Понятно, что с его стороны это была исключительно дружеская, то есть безвозмездная услуга. А сколько набиралось концертов и всего другого! Сложилось мнение, что его присутствие в роли ведущего уже само по себе придает высокий статус любому мероприятию. К тому же было многократно проверено на деле, что конферанс Святослава Игоревича во время пауз между выступлениями музыкантов выглядит как некий фрагмент общего и цельного действа. В общем, появление Бэлзы на сцене означало успех и воспринималось всеми, зрителями и артистами, событием от начала до конца.

Александр Сенкевич: Он старался соответствовать стилю и тематике происходящего на сцене.

Павел Киреев: Однозначно. Он умел рассказать что-то такое, чего многие либо не знали, либо не хотели вспоминать. Например, обращусь к одному из проектов компании «Российские железные дороги». После осуществления этого проекта я стал относиться к Святославу Игоревичу еще с большим уважением. Евгений Миронов и Ксения Раппопорт совместно с «Виртуозами Москвы» Владимира Спивакова и при финансовой поддержке «Российских железных дорог» сделали очень любопытный музыкальный спектакль о Петре Ильиче Чайковском и Надежде Филаретовне фон Мекк. Читалась их переписка, сопровождаемая музыкой Чайковского. Это было очень увлекательно и сенсационно как по формату, так и по новизне подачи литературного материала. Авторы переработали огромное количество писем, сделали из этого некую романтическую историю. Евгений Миронов читал из писем Чайковского, а Ксения Раппопорт – из писем фон Мекк. Святослав Игоревич с интересом наблюдал за ходом этого спектакля. Он принимал в нем участие, что-то рассказывал, но когда звучала музыка, по его лицу было видно, что он получает истинное удовольствие. Это было крайне редко, когда он, оставаясь на сцене, вел себя как зритель, находящийся в зале.

Александр Сенкевич: Его вдохновляли талантливые люди. Это я неоднократно наблюдал.

Павел Киреев: Плюс у него было какое-то невероятное чутье на перспективных музыкантов, будущих знаменитостей. Я видел, как, уже будучи достаточно утомленным после ведения большого концерта, он общался с молодыми дарованиями. Он был с ними всегда на «вы», говорил им что-то ободряющее, поддерживал их всякими добрыми словами, укрепляя веру в самих себя. Например, для нашей эстрады такое отношение старшего к младшему вообще невозможно. Я такого ни разу больше не видел.

Александр Сенкевич: А были ли когда-нибудь ссоры с теми, с кем он работал?

Павел Киреев: Святослав Игоревич за все время, что я работал с ним, не участвовал ни в одном конфликте. Лично я всегда занимаю позицию человека, с которым работаю. Надо выступать единым фронтом ради того, чтобы задуманный проект осуществился на высоком уровне. Конечно, случались какие-то мелкие стычки среди коллектива, но я назвал бы их даже не конфликтами, а рабочими моментами.

Александр Сенкевич: Я испытал недоброжелательное отношение ко мне и Святославу во время наших с ним поездок с лекциями по линии общества «Знание» в 80-е годы. Особенно в Киргизии и на Западной Украине, не на территории Российской Федерации.

Павел Киреев: Прямого хамства по отношению лично к нему я не припомню. Впрочем, единственный случай, близкий к тому, о чем вы говорите, произошел также в одной из бывших советских республик. Мероприятие, на котором присутствовали первые лица этого государства, закончилось. Все прошло просто замечательно. Нас повезли на банкет в ресторан. Там появились другие люди, дети политиков. Через какое-то время торжественный банкет перерос в обыкновенную пьянку. Тут мы со Святославом Игоревичем решили возвращаться в гостиницу, но сын крупного чиновника стал его напористо упрашивать остаться еще на какое-то время. На что он достаточно сдержанно, но весьма резко отреагировал, после чего вопросов больше не было. Он несколькими словами сумел поставить наглеца на место.

Александр Сенкевич: Когда Святослав чувствовал такое хамское к себе отношение или к его близкому окружению, он реагировал мгновенно.

Павел Киреев: Да, это он умел.

Александр Сенкевич: Очень ехидно и даже язвительно. Тут не было разговора на повышенных тонах, а только убийственная ирония в их адрес.

Павел Киреев: Меня всегда удивляло в Святославе Игоревиче, как он мог очень легко, иронично, с юмором, буквально в двух-трех словах расшатать устои, на которых зиждились многие устойчивые репутации. Умел он держать дистанцию. Уж в этом он был непревзойденным мастером. Этому у него можно было только поучиться.

Александр Сенкевич: Он при мне ставил на надлежащее место нескольких народных артистов, в основном связанных с эстрадой. Еще что-нибудь, может быть, вспомните из ваших совместных поездок и выступлений?

Павел Киреев: Я в основном занимался подготовкой проектов и финансовыми вопросами.

Александр Сенкевич: Вы были у Святослава Бэлзы импресарио или менеджером?

Павел Киреев: Скорее менеджером. По количеству решаемых задач моя деятельность, наверное, ближе к менеджменту. Ведь у импресарио все-таки чуть-чуть другая работа. Он стоит ближе к организации концертов. У нас же, как правило, были проекты, где присутствовали режиссер и сценарист. Импресарио нам не был нужен. Мы получали готовый текст, который правили по своему усмотрению. Святослав Игоревич его иногда основательно перерабатывал. Часто то, что предлагали сценаристы, ни в какие ворота не лезло. Руководители тех компаний, которые приглашали нас, были в восторге от переработанных текстов. Святослав Игоревич даже о каких-то простых вещах рассказывал настолько интересно, с заходом во всемирную историю и литературу всех времен и народов, что его слушатели сидели не шелохнувшись. Ни в какой «Википедии», ни в каком электронном ресурсе не получишь такой информации, изложенной к тому же запоминающейся, образной речью. «Википедию» наполняют информацией такие же необразованные люди, как и некоторые сценаристы, с которыми мы имели дело. Что еще удивляло меня в Святославе Игоревиче? Его способность глубоко разбираться в политике. Он знал, кто, как и с кем взаимосвязан, кто кому родня, но при этом он ни разу не высказывался публично по каким-либо политическим вопросам. Он всегда был от этого на расстоянии. В узком кругу с ним можно было обсудить что угодно. Он мог поинтересоваться, что вы думаете на этот счет, но публично на политические темы не рассуждал, хотя политическую историю двадцатого века знал досконально. У Святослава Игоревича память была фантастическая.

Александр Сенкевич: Я встречал людей с феноменальной памятью. Например, девушку по имени Алла. С ней также был знаком Святослав. По профессии она композитор-экспериментатор. Она считывала при нас книгу и могла прочитанные десять страниц тут же повторить. Словно их сфотографировала.

Павел Киреев: Такая память – это дар свыше. У Святослава Игоревича память была не хуже, просто великолепная. Когда Святослав Игоревич ушел, руководители телеканала «Культура» первыми поняли, кого потеряли.

Александр Сенкевич: Но они эксплуатировали его до последнего, зная наверняка, что он умирает.

Павел Киреев: Это факт.

Александр Сенкевич: Это было за пределами…

Павел Киреев: Добра и зла. Я понимаю, о чем вы говорите, но я не то чтобы их оправдываю, или как-то по-другому к этому отношусь, или пытаюсь их как-то обелить. Я просто их понимаю. Ведь никого взамен Святослава Игоревича они не могли найти. У меня остались проекты, в которых мы участвовали со Святославом Игоревичем. Компании, с которыми я до сих пор общаюсь, не могут мне сказать ничего определенного о запуске этих проектов в жизнь.

Александр Сенкевич: В международных проектах особенно чувствуется отсутствие Святослава. Без него их трудно осуществить.

Павел Киреев: Мне рассказывали о том, что часть партнеров ушла из уже запущенных проектов. Им стало неинтересно. Вы поймите, уровень сегодняшнего проекта по отношению к тем, что были, сильно просел. Говорят, что незаменимых не бывает. А вот оказывается, что они есть. Хотите, расскажу одну историю, связанную со Святославом Игоревичем? На этот раз историю жизнеутверждающую.

Александр Сенкевич: Наконец-то!

Павел Киреев: Прилетев со Святославом Игоревичем в Иерусалим, мы остановились в гостинице «Рамадан». Сняли неплохой номер. Внизу, на первом этаже, находился ресторан, в который мы ходили завтракать. По утрам там был шведский стол. Святослав Игоревич ходил исключительно к повару, который готовил яичницу, и просил его приготовить ему еду из того, что было под рукой. Он терпеливо дожидался, пока повар быстренько это все сделает. До этой поездки я достаточно прохладно относился к авокадо, но Святослав Игоревич неназойливо меня позвал, чтобы не привлекать особого внимания, к одному небольшому закутку в ресторане, где были на большом противне выложены авокадо с какими-то начинками, чуть-чуть запеченные. И попросил внимательно присмотреться к этому блюду, после чего я, естественно, попробовал рекомендованное экзотическое яство. Еда оказалась бесподобной. Я до сих пор помню ее вкус. Больше нигде такой вкуснятины я не встречал. Меня всегда удивляла в Святославе Игоревиче одна его способность. Как он может, оглянувшись по сторонам, сразу выделить что-то ему нужное. Это касается не только еды.

Александр Сенкевич: Это касается также книг.

Павел Киреев: Как это ему удавалось? Не знаю. Мы шли на очень большой скорости мимо рядов Книжной выставки в Иерусалиме. Он, проходя, вдруг внезапно остановился и почти на ходу купил, что ему было нужно. Продавщица ему что-то говорила на ломаном английском об авторе этой книге, а он отвечал: «Я знаю, знаю, кто это, я давно искал его книгу». Это просто невероятно. Это удивляло всех, кто первый раз сталкивался с таким его умением среди многого находить единственное, нужное. Психику многих людей, присутствующих при такой покупке, просто ломало. Как на быстром ходу можно остановиться и схватить нужную книгу, причем точно зная, что это за книга?

Александр Сенкевич: Я многократно был свидетелем этого чуда.

Павел Киреев: С нами рядом шла журналистка, которая пыталась взять у него интервью, а за ней – оператор с камерой. Она надеялась во время его остановки у выложенных на стендах книг задать несколько вопросов, но скорость, с которой он передвигался, не давала ей такой возможности. Я видел испуганные глаза этой журналистки, не подготовленной к общению с таким быстро шагающим человеком. Она не понимала, что происходит. И наконец-то мы подошли к своим двум стендам. На них были выставлены книги, привезенные представителями Агентства по печати и массовым коммуникациям, которые Святослав Игоревич должен был представить посетителям выставки, книги, на которые стоит обратить внимание из всего того, что было в наличии. Тут он у одного из родных стендов и дал израильской журналистке интервью.

Таким же манером Святослав Игоревич выбирал еду. Примерно по такому же принципу – мгновенно увидеть вкусное и полезное для здоровья. Разве что в случае с едой он старался не привлекать особого внимания посторонних, чтобы всем, кто с ним в одной группе, досталось побольше. Ведь люди, как правило, не реагируют на еду, которую не пробовали. На невзрачного вида блюда вообще не обращают внимание, а Святослав Игоревич умел с ходу увидеть самое вкусное. Он был гурманом, ценителем хорошей кухни и в алкоголе неплохо разбирался.

Вот еще одна история. Заканчивая проект в Иерусалиме, возвращаемся домой. Все знают, что Израиль одна из самых строгих стран по досмотру прилетающих и отлетающих граждан. У них проверка начинается еще со входа в зону отлета. Все, что при вас и что сдаете в багаж, сразу же досматривают. Прежде чем вы подходите к регистрации, ваши вещи проходят через огромный прибор. Это такой шкаф примерно метра два с половиной на два с половиной в ширину и высоту. В него даже автомобиль влезет.

Наша делегация разбилась на две части. Кто-то шел впереди, кто-то за нами. Как только прошли паспортный контроль, начался досмотр личных вещей. Почти всех завернули на этот досмотр. Святослава Игоревича аккуратно отвели в сторону и сказали, что его досматривать не будут. Когда я пришел, уже изрядно измотанный после переупаковки багажа, Святослав Игоревич удивился, почему нас шмонали, а его нет. Вот такое доверие он к себе вызвал со стороны израильских спецслужб.

Александр Сенкевич: Это говорит о том, что Моссад хорошо работает.

Павел Киреев: Да. Мне кажется, что они просто знали его в лицо.

Александр Сенкевич: Святослав умел сохранять свою духовную независимость.

Павел Киреев: Он никому не навязывал своих взглядов. Мог вступить со мной в дискуссию, чтобы понять, почему я так думаю. Аргументировал всегда свою позицию. И я брал на заметку, что по этому вопросу существуют еще и другие мнения. Кажется, Черчилль высказал мысль, что только идиоты не меняют свою точку зрения. Ну и отношение к жизни у него было восторженное. Это при его замотанности и плотном рабочем графике. Вставал в семь утра и до двенадцати ночи был в движении. Кому это по силам? Да, были редкие дни, когда он отключал все телефоны. Меня предупреждал, что берет тайм-аут. Ему хотелось побыть в тишине, прочитать книгу. Читал он быстро. Помнил, где какая книга находится в его огромной библиотеке.

Александр Сенкевич: У него на полу в одной из комнат лежала гора книг. Как-то я находился у него в доме и спросил об одной книге. Так он тут же ее вытащил из этой огромной кучи.

Павел Киреев: Да, он четко знал, где что лежит. Я когда его спрашивал, как ему это удается, он отвечал, что все это ерунда, а вот Игорь Федорович мог попросить его или маму вынуть конкретную книгу из конкретного ряда и посмотреть, что написано на нужной странице, потому что смысл он помнил, а о каких-то нюансах забыл. И Святослав Игоревич добавлял, что книги в отцовской библиотеке были на разных языках. Это абсолютно в голове как-то не умещается. Как и то, что у них в доме было три печатных машинки. Или даже четыре. Четвертая была еще со шрифтом на латинице.

Александр Сенкевич: Я как-то сказал Святославу, что он должен наконец-то написать книгу под придуманным им же названием: «С кем я выпивал». В число ее персонажей должны были войти такие выдающиеся писатели, как Чарльз Перси Сноу и Цзэм Грин.

Павел Киреев: Там был бы очень большой список людей с мировым именем.

Александр Сенкевич: Грэм Грин относился к нему как к сыну. Я помню все рассказы Святослава о поездке на Лазурный Берег, где тогда жил классик, и в Киев. В Советский Союз Цзэма Газина пригласил Егор Лигачев.

Павел Киреев: Я помню книгу «Тихий американец» с его автографом. Эту книгу Святославу подарили еще в школе, а Грэм Грин надписал ее во время их совместной поездки в Киев.

Александр Сенкевич: Конечно, печально, что телевизионная и концертная деятельность отобрала у него уйму времени, а задуманную книгу он так и не написал. Не оставалось у него на это времени. Однако существуют его литературоведческие статьи и почти двести предисловий и послесловий к сочинениям таких писателей, как Шекспир, Оскар Уайльд, Бальзак, Жюль Верн, Эдгар По, Марк Твен, Киплинг, Даниэль Дефо, Александр Дюма, Грэм Цзин, Чарльз Перси Сноу…

Павел Киреев: Я счастлив, что находился в одной связке с таким выдающимся человеком.

Александр Сенкевич: Большое спасибо за откровенный разговор.

Идущий по скрипучей лестнице

Беседа с настоятелем храма Петра и Павла в селе Лужки Истринского района Московской области, священником Андреем Викторовичем Козыревым

Отец АНДРЕЙ КОЗЫРЕВ:

«Говорят, такой человек – праздник. Нет, такой человек – это любовь. Идет и все освещает. Равнодушным и унылым с таким человеком никогда не будешь»

Игорь Бэлза: Отец Андрей, вспомним те годы, когда вы в первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

Отец Андрей Козырев: Обстоятельства были самые волнительные для нашего прихода Петропавловского храма. Я вступил в настоятельство, и сразу бросилось в глаза, что нет иконы Петра и Павла – храмовой иконы. Она должна быть на иконостасе. Решили, что такую икону надо приобрести. Икона была написана по достаточно жестким канонам техники преподобного Андрея Рублева. Был заказан киот в Щиграх, в Свято-Троицком Сергиевом братстве. Икону и киот доставили в храм, и нужно было их установить. И прихожане собрались, два человека и я третий. Мы решили, что сегодня установим. В тот момент, когда мы собирались это сделать, открывается дверь, и в храм входит Святослав Игоревич. Он сразу включился в работу. Сначала надо было киот убрать, вымыть стекла. Как-то легко и свободно народный артист сразу включился в работу. Мы вчетвером устанавливали эту икону. Это было первое знакомство. Волнительно-трогательное. Его приход был как знамение: приходит икона, и появляется такой человек.

Игорь Бэлза: А как дальше развивались ваши отношения? Вы часто виделись?

Отец Андрей Козырев: Святослав Игоревич на месте не сидел. Он был очень востребованным. Но как только он появлялся здесь, в «Красновидово», надевал сапоги и шел берегом реки, потом через мостик в храм. Достаточно часто я его видел. Поблизости находятся два поселка: Кино-1, Кино-2, где живут поближе к природе деятели кино, творческие люди. Но как-то редко они приходят в храм.

Святослав Игоревич говорил: «Я приехал и на следующий день бегу в храм». Причем приезжал он довольно поздно: вечером или в ночь. При встречах он много рассказывал, интересовался. Хотел, чтобы слово Божье толковалось в буквальном смысле слова. Слово Божье толкуется трояко: буквально, что был исторический факт, какое-то событие, цепь событий. Это первая ступенька толкования. Второе – это братственное толкование. С точки зрения нашей христианской нравственности. При этом не надо знать фактические события, что было. Можно говорить, как хорошо быть хорошим и как плохо быть плохим. И третье – это топологическое толкование, открывающее тайны спасения. Это философия в чистом виде. Святейший патриарх не говорит, наверное, с этой ступени. Он говорит, предполагаю, со второй ступени. Я священник, мне вообще назначено выше первой ступени не подниматься, в буквальном смысле слова. Но почему-то Святослав Игоревич любил слушать. И радовался как ребенок, когда для себя что-то узнавал. Он действительно, когда говорил, словно любовь из него изливалась. А когда что-то узнавал, то не стеснялся, а сразу улыбнется и голову чуть выше поднимет. Видно, что человек счастлив оттого, что для себя узнал что-то новое. Я не говорю, что я больше других знаю, упаси Господь. Я в чем-то чуть-чуть сведущ и этим малым знанием с ним делился, а он радовался.

Игорь Бэлза: Да, он любил что-то новое узнавать. Он из меня тоже вытягивал все, что я по своей профессии знал.

Отец Андрей Козырев: Я ничего не хочу выдумывать, а только передаю, что было.

Игорь Бэлза: Скажите, а какое у вас самое общее представление о Святославе Бэлзе?

Отец Андрей Козырев: Что для вас означает Родина-мать? Это все наше. Вот он и был таким – это все наше в культуре. Необъятное, большое, и наши корни, наше сегодняшнее и завтрашнее – это было все в нем.

Игорь Бэлза: Возможно, он каким-то образом повлиял на вашу судьбу, ваше отношение к жизни?

Отец Андрей Козырев: Повлиял, и даже существенным образом. Я был в достаточно зрелом возрасте возведен в священный сан. Мне было сорок восемь лет, когда я стал священником. Я был уже обременен какими-то привычками, мировоззрением, житейским опытом. В 2008 году я получил приход. Через полгода принял этот храм. Прошло не так много времени. Что такое год? Только входишь в курс дела. Тогда же познакомился со Святославом Игоревичем. Оказалось, что та любовь, которая была у него к другим людям, и мне больше всего была нужна. Я тоже должен был их полюбить. Не исходить из того, что есть хорошие у меня прихожане и есть плохие. С этим буду говорить, с этим не буду. Оказалось, нужно просто всех любить, и тогда я нужен буду всем. А через меня будет всем нужно слово Божье. И Святослав это точно так и делал, промыслительно он пришел к нам в храм. У каждого человека чувство любви – это сострадание или жертвенность. Любовь – это все-таки жертвенность, конечно. Но чувство это нужно развивать, если в тебе оно есть. А как развивать? Должен существовать пример перед глазами. Это самое простое: подражай – и научишься, и обретешь эту любовь. Учителя у меня были самые лучшие, а один из них – Святослав Игоревич. Вот так бывает.

В Плехановский институт я пришел за образованием, до московских школьников мне было все-таки далеко. Я из Подмосковья, из деревни. Одно дело учиться в московской школе, а другое – в деревенской. Не то чтобы она по уровню качественного образования на много порядков ниже, но все-таки намного поскромнее. Особенно по таким точным наукам, как математика, физика, химия.

Когда я появился в институте, я столкнулся с очень неравнодушным преподавателем по фамилии Мильчев. Он нам преподавал органическую химию и уже на одном из первых занятий сказал: «Что-то вы не соображаете! Подзабыли маленько. Те, кто из глубинки, приходите на дополнительные занятия. Я буду с вами по вечерам заниматься и вас подтяну. Пользуйтесь такой возможностью».

Представляете, какое счастье, когда появляются такие люди и не бросают тебя на произвол судьбы. Вот таким же был Святослав Игоревич. Я очень многому как священник у него научился. Мне просто повезло, а где еще учиться любви, если не на подобных примерах.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с джентльменом в смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве. Человеком, обладающим энциклопедическими знаниями и любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Наверняка общались с ним в непринужденной обстановке, как модно сейчас говорить, «без галстуков». Не раз и не два, вероятно, беседовали в трапезной.

Отец Андрей Козырев: Он всегда приходил в храм одетым по-домашнему. Его одежда была по погоде. Беседовали мы не только за трапезой. Часто садились в его машину и объезжали окрестности. Он любил заходить в другие храмы. В одном из них захотел посмотреть две иконы на иконостасе. Это была первая поездка, а потом такие разъезды продолжились. Я как священник говорил узконаправленно, а Святослав Игоревич говорил обо всем, но с такой любовью к этому всему в каждом слове, что я часто только слушал и радовался.

Игорь Бэлза: Какие темы его интересовали прежде всего?

Отец Андрей Козырев: Разные. Когда он обращался ко мне с вопросами, у него было желание больше узнать о христианстве. Оказывался рядом другой сельский священник, он тоже у него спрашивал. По богословию задавал много вопросов, по Священному Писанию тоже. Вообще, любил слово Божье послушать, в буквальном смысле этого слова. Хотел слышать толкование слова Божьего.

Вот он пришел на Преображение. Любой человек, если редко приходит в храм, не то чтобы подавлен, а находится в каком-то замешательстве. Например, не разбирает, что поет хор. Может, хор все неправильно выговаривает или пропевает. Тексты для такого человека незнакомые. У Святослава Игоревича этого не было. Он вдруг уловил одно для него непонятное по смыслу слово и у меня спрашивает: а что это такое – непостоянная слава Божья?

Могу сейчас не вполне правильно воспроизвести, но на Преображение есть такое песнопение: «Яко непостоянно великолепие и слава Твоя». Это обращение к Господу, вот слава Божья, она непостоянна. Святослав Игоревич говорит: «Как это так непостоянна? Здесь какой-то глубочайший смысл есть. Это не то, что мы привыкли понимать. Батюшка, что это такое?»

Я ему отвечаю: «Непостоянно – совсем простое. Смотрим на икону, и мы эту непостоянную славу видим. Непостоянна – это та слава, перед которой невозможно устоять. Не переменная».

Он был счастлив, что это узнал. Вообще, был удивительный человек, он жаждал знаний, он мог удивляться, и я радовался, когда он понимал, о чем идет речь. Но непросто было с ним общаться. Его культурная планка была высокой, и в разговоре с ним надо было напрягаться. Мне приходилось тщательно обдумывать ответы на его вопросы. Например, спрашивает: «От сряща и беса полуденного. Батюшка, „сряща“ – это что за зверь такой?» Сряща – это эпидемия, страшные болезни, которые могут посетить. Цеплялся за слова, хотел все точно знать.

Игорь Бэлза: Скажите, на какие-то особенности его поведения, бытового или другого, вы обратили внимание?

Отец Андрей Козырев: Он часто приглашал нас к себе домой. В ту двухэтажную, со скрипящей винтовой лестницей квартирку. Я думал, что такой известный человек должен жить в абсолютной роскоши, с определенными претензиями: к питанию, к обслуживанию. Но все было достаточно просто. Мы с матушкой говорили: «Так, с пустыми руками не поедем, потому что будет все скромно. Нужно разнообразить стол, порадовать Святослава Игоревича». И действительно, когда у нас что-то появлялось к столу, он радовался как ребенок. И о том, что у него было на столе, он говорил: «Я тут приготовил все на скорую руку… Заскочил, купил». И он был счастлив уже оттого, что мы пришли.

Что греха таить, прихожу как-то к директору одного из столичных рынков. Он мне говорит: «Батюшка, нужно совершить молебные пения: что-то в моем доме скрипит, или мне это привиделось». – «Хорошо». А он говорит: «Ну вот заедем на мою маленькую дачку». Дачка эта в три этажа с четвертым подвалом, обязательно лифт есть, и с прислугой в 14 человек. Оказываешься в каком-то другом мире, таком буржуйском и липком, не знаю, как его еще назвать. А когда мы с матушкой приходили в «Красновидово», в небольшую квартирку, попадали в удивительный мир. При том, что никакой роскоши в нем не было. Вот так-то.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что Святослав Игоревич – автор большого количества комментариев к шедеврам мировой классики? Общение с ним как-то повлияло на круг вашего чтения?

Отец Андрей Козырев: Святослав Игоревич меня сподвигнул читать те книги, которые мне нужны как священнику. Я всегда помнил: «Надо быть готовым дать верный ответ на самый сложный вопрос, так или иначе затрагивающий православное христианство». Он любил читать мои статьи. Я не писатель-богослов. Я сельский священник, который делится радостью православной веры. Мне нравится описывать какую-нибудь икону. Что на ней изображено и почему. Однажды я ему дал почитать черновик моей статейки, и он вдруг расхохотался. Я спрашиваю: «Что же я там такого смешного написал?» А он отвечает: «Да вот про зайцев очень забавно написано». Ему понравилось мое объяснение, почему зайцев на иконе изображают серыми и белыми. Серый и белый заяц – кривда и правда. А еще как-то к нему попал не мой текст, а просто записанный за моим преподавателем Духовной семинарии в Свято-Троицкой Сергиевой лавре. Он возглавляет там не просто кафедру или факультет, а отделение, в которое входит несколько кафедр нескольких факультетов. То есть это глыба православия, как историк и как знаток церковного права. Святослав Игоревич думал, что это мое сочинение. Оно его очень заинтересовало – в нем было что-то про Кирилла и Мефодия из церковной истории. Ваш отец интересовался абсолютно всем.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговоре с вами он говорил о своей семье? Об отце, Игоре Федоровиче, о маме, Зое Константиновне, и о нас, детях?

Отец Андрей Козырев: Он просил молитв. Не буду лукавить, каких-то подробностей или странных рассказов, ничего подобного я от него не слышал.

Игорь Бэлза: Он говорил о ком-то из музыкантов, артистов, деятелей культуры с особым уважением?

Отец Андрей Козырев: С особым уважением он говорил обо всех. Сколько раз я слышал его восторженные восклицания о людях, даже о человеке, который ему вкусный салат приготовил. А уж о музыкантах и деятелях культуры он говорил с таким воодушевлением, что его было не остановить.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним, не замечали ли вы каких-то изменений в его восприятии жизни?

Отец Андрей Козырев: Он за последнее время часто уставал.

Игорь Бэлза: В какой-то момент я обратил внимание, разговаривая с ним, на его грустные глаза. Я тогда спросил: «Папа, ты одинок?» Он сказал: «Нет, у меня есть два замечательных сына». Но у меня такое ощущение, что он узнал какую-то житейскую тайну и решил меня уберечь от нее, но эта тайна его глубоко расстроила. И я отчасти связываю его уход с этим разочарованием.

Отец Андрей Козырев: В этом я вам не помощник. Я обращал внимание на его грустные глаза. Но думаю, что причина здесь другая. Ему были в радость и удовольствие постоянные перемещения по всей стране. Он был очень востребован. Однако жить при таких скоростях в его возрасте и при его заболевании затруднительно. Он стал уставать. Никакого разочарования не было. А потом… Его уход был связан с поставленным ему диагнозом, который оказался, к несчастью, верным.

Игорь Бэлза: Первые боли у него появились в начале декабря 2013 года, но из-за своей загруженности он обратился к врачам после долгих моих уговоров только в начале апреля. И когда уже было определено, что это рак, российские доктора объявили мне, что в их силах только сделать комфортным его угасание. А когда мы приехали в Германию, врач сказал, что, если бы мы приехали два-три месяца назад, все было бы по-другому. А он эти два-три месяца, ведомый своими обязательствами, – пропустил.

Отец Андрей Козырев: Я чему-то у него научился. Теперь я смотрю на реакцию зрачков каждого, кто мне исповедуется. И выясняю еще, есть ли какие-то особые изменения на кистях руках, на сгибах пальцев. Надо быть ко всем людям особенно внимательным. А для чего же мне нужна такая внимательность? Мысленно обращаюсь к вашему отцу: «Чему же ты меня научил, Святослав Игоревич? Зачем же мне нужно быть внимательным?» И отвечаю сам себе его словами: «Просто надо быть внимательным, чтобы людям с тобой было легко, и не просто с тобой легко, а через тебя было легко».

Я тогда понял, что не надо всех поголовно обременять, например, суровым постом. Особенно если человек немощен. Сегодня первый день поста. Излишне строгим постом можно нанести кому-то непоправимый вред. Я священник, постовые обременения у нас никто не отменял, их надо выполнять, но к каждому верующему необходимо подходить индивидуально. А для нездорового человека подыскивать ту меру самоограничения, которая ему не навредит. И вы знаете, я стал наблюдать, как зрачки реагируют на свет, на человека.

Одна студентка МГУ стала в учебе отставать, на занятия не приходила, зачеты не сдала, а уже сессия идет полным ходом. Экзамены надо сдавать. Родители приехали и говорят: «Не знаем, что с ней делать, может, у нее компания какая-то не такая или любовь несчастная?» И знаете – светлая память Святославу Игоревичу, – я посмотрел ей в глаза и говорю: «Срочно, бегом в больницу, у нее, наверное, серьезная болезнь». Потому что увидел эту реакцию зрачков. Женщины особенно пропускают болячки, которые связаны с их женскими особенностями. Все врачи знают, что можно определить, болен человек или нет, по его рукам. По глазам, взгляду, цвету лица, по изменениям кожного покрова. Меня Святослав Игоревич научил своим страданием, тем, что с ним произошло, понимать, болен человек или нет. Сокрушаюсь, что был к нему самому невнимательным.

Игорь Бэлза: Я слышал о том, что Святослав Игоревич достаточно много пожертвований сделал в этот храм. Так ли это?

Отец Андрей Козырев: Пожертвования были. Большие или маленькие пожертвования, об этом…

Игорь Бэлза:…не стоит говорить.

Отец Андрей Козырев: Не то чтобы не стоит. Он был богатым человеком?

Игорь Бэлза: Нет.

Отец Андрей Козырев: При всем том, что он был востребованный человек, вел достаточно скромный образ жизни. Главный вклад Святослава Игоревича – его все узнавали. А вы знаете, что такое общественно значимый человек в храме? Смотрите, кто пришел! Бога исповедует. Богу верит. А почему же мы не такие? Тут не батюшка незнамо какой, сельский священник призывает, а общественно значимый человек пришел. У меня причастников было сначала два-три, а потом уже двести и двести пятьдесят. И многие спрашивали: «А он приходил? А мы его видели, да, приходил». Этот вклад намного ценнее. Да, конечно, он вкладывал в храм какие-то суммы из тех денег, которые зарабатывал.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись со Святославом Игоревичем последний раз?

Отец Андрей Козырев: Мне позвонила сестра и сказала, что случилось. Все наши встречи как-то сжались в один клубок. Все сразу собралось в ком, он так и держится в сердце. Вы знаете, я отпевал свою маму. Конечно, когда теряешь близкого человека – это тяжело. Но попробовали бы вы еще и отпеть своих родителей. Я не говорю, что это совсем тяжело, это очень тяжело, просто постоять и проститься с близким человеком. А тут еще и нужно отпеть его, это же непросто, это же на виду и без всяких вздохов. Отпеть как положено – по-православному. Это очень тяжело. И ком боли от потери родителей остается. Такой же ком остался у меня и от утраты Святослава Игоревича. Больше всего он мне запомнился идущим по скрипучей лестнице в своей квартире в «Красновидово». Что еще вспоминается? Как он в храм приходил. Но первое, самое яркое воспоминание все же то – в квартире. Как поднимается на второй этаж Святослав Игоревич, как идет радостный, плечи развернуты и глаза широко открыты, как поскрипывает лестница, и он счастлив оттого, что под ним скрипят ступени. А за окнами – лето.

Говорят, такой человек – праздник. Нет. Такой человек – это любовь. Идет и все вокруг освещает. Равнодушным и унылым с таким человеком никогда не будешь. Он вызывает в тебе подъем, эмоциональный всплеск, радость. И потом, как Святослав Игоревич умел общаться с людьми – этому поучиться надо, на пленку снимать и всем показывать, чтобы радовались Божьему дару жизни.

«Моральный кодекс» и Святослав Бэлза

Беседа с заслуженным артистом России, актером, музыкантом, автором песен Сергеем Владимировичем Мазаевым

СЕРГЕЙ МАЗАЕВ:

«Когда Святослав Игоревич выводил нас на сцену и представлял, само собой появлялось к нам отношение публики как к серьезным, солидным музыкантам»

Игорь Бэлза: Сергей, давайте перенесемся в то время, когда вы в первый раз увидели Святослава Игоревича. Это произошло в далекие семидесятые? В начале восьмидесятых годов, сразу после вашего кинодебюта в знаменитом сериале Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» в роли саксофониста ресторана «Астория», или значительно позже? Может, в девяностые годы, когда уже, собственно говоря, существовала группа «Моральный кодекс»?

Сергей Мазаев: Нет, конечно. Святослава Игоревича Бэлзу я впервые увидел и услышал по телевидению давно, задолго до существования «Морального кодекса». Я не помню даже, когда это было, потому у меня такое впечатление, что этот человек был всегда в моей жизни. Это одна из составляющих того фундамента, на котором я построил собственную культурную жизнь. Познакомили меня с ним братья Ивановы. Они меня пригласили участвовать в абонементных концертах. Святослав Игоревич их вел. Мне это напомнило ситуацию, когда миллиардер от скуки сочиняет инфантильные стихи, но при этом их кому-то втюхивает. Святослав Игоревич Бэлза мне казался несравненно выше по своему культурному уровню, чем моя продукция с братьями Ивановыми. Его присутствие в любом концерте – событие. Если Святослав Игоревич ведет концерт, значит, на нем выступают талантливые певцы и музыканты.

Игорь Бэлза: Своеобразный знак качества.

Сергей Мазаев: Естественно. И потом, когда мы уже были знакомы, неоднократно я выступал в концертах, которые он вел. В итоге, когда у меня возникла идея, шесть лет назад, создать камерный квинтет, поскольку мне очень хотелось играть на кларнете старинную музыку, о которой я мечтал с детства, мы обратились к Святославу Игоревичу, узнав, что у него есть музыкальный проект «Гостиная Святослава Бэлзы». К сожалению, встречи в этой «Гостиной» слишком быстро прекратились. Я счастлив, что все последние музыкальные «Гостиные Святослава Бэлзы» сопровождал квинтет Сергея Мазаева. Ему очень понравился наш проект. Впервые мы выступили в «Клубе любителей классической музыки» Альфа-банка. Там же, где Святослав Игоревич проводил свои музыкальные салоны, а потом уже Дом музыки, Камерный зал и первый большой концерт. Как сейчас помню: со сцены нас объявляет Святослав Игоревич. С этой минуты я уверовал в себя. Я настоящий музыкант и принят в семью классических музыкантов.

Игорь Бэлза: Это неслучайно. Можно сказать, вы вернулись к истокам. Насколько я знаю, вы окончили Государственный музыкально-педагогический институт имени Михаила Михайловича Ипполитова-Иванова.

Сергей Мазаев: Не окончил, но я учился там вполне успешно. Меня в армию забрали. Демобилизовавшись, я учился в университете, а после университета опять учился на кларнете. И опять забросил. Я уже играл рок, играл на саксофоне. Кларнет я взял в руки в 1999–2000 годах, когда начал бороться со своей алкогольной и наркозависимостью. Появилось больше свободного времени, и я начал заниматься. В итоге для меня это было спасение.

Игорь Бэлза: Я вас понимаю. Я слышал, что в какой-то поездке вы случайно встретились с моим отцом в нотном магазине.

Сергей Мазаев: В Петербурге.

Игорь Бэлза: Это была случайная встреча?

Сергей Мазаев: Случайная. Еще мы не работали вместе. Я сказал, что у меня квинтет. Кларнет я до этого не держал в руках. Святослав Игоревич предложил красивую пьесу Макса Бруха. Говорит: «Ее Башмет играет. Теперь попробуйте сделать вы». Мы сделали. Это давно было.

Игорь Бэлза: Как вы считаете, что отличало моего отца на сцене и в телевизионной студии от других ведущих?

Сергей Мазаев: Ваш отец был одним из немногих в нашей стране, который не изображал из себя никого. Он реально был высококультурным, очень эрудированным, аристократичным. Когда я с ним встречался и начинал общаться, у меня было полное впечатление, что он поднимает меня до своего уровня, чуть подтягивает, хотелось на него равняться. Он всегда и везде выглядел безупречно. Мы им восхищались. Все девчонки в него влюблялись. К сожалению, было немного поездок. В Москве мы сыграли несколько концертов. Все оборвалось как-то внезапно.

Для меня Святослав Игоревич во многом был учителем. Жесткое отношение к себе, всегда находиться в форме.

Игорь Бэлза: Как говорил Александр Сергеевич Пушкин, злые языки страшнее пистолета. Сталкивались ли вы с недоброжелателями моего отца? Если да, то, не называя их имен, скажите, в чем они его обвиняли?

Сергей Мазаев: Может быть, я не так долго с ним общался, но ни от кого из своих знакомых в музыкальном мире не слышал не то что злобных, а даже наплевательских высказываний в адрес вашего отца. Те, с кем я общался, как мне кажется, его любили. Я не слышал о нем ничего плохого.

Игорь Бэлза: В чем, на ваш взгляд заключается его индивидуальность ведения концертов? Вы еще говорили о том, что у вас были совместные поездки с квинтетом.

Сергей Мазаев: Это были действительно замечательные поездки. Когда наша группа приезжала в любой город, я, ее солист, воспринимался публикой как известный рок-музыкант. Когда Святослав Игоревич выводил нас на сцену и представлял, само собой появлялось к нам отношение публики как к серьезным, солидным музыкантам. Он в каком-то смысле давал нам фору. Немножечко завышал нашу известность, но я думаю, что ему не должно быть стыдно за нас. Мы сделали пластинку «Времена года» Чайковского, записали «Картинки с выставки» Мусоргского. Сложнейшая была работа. У нас нет ведущего наших концертов до сих пор. Мы не знаем, кого позвать.

Главная отличительная черта Святослава Игоревича – то, о чем вы спрашиваете, было невероятное уважение к созданному в музыке прежде. Трепетное отношение к той музыкальной классике, о которой он знал много и подробно. До чего же интересно и увлекательно он преподносил публике этот музыкальный материал о произведениях и их авторах. В каком-то смысле ваш отец был культурным просветителем.

Есть Артем Варгафтик, музыкальный критик и телеведущий, очень хороший парень, но ему не хватает аристократизма при общении со зрителем и внутреннего стержня, который был у Святослава Игоревича. Он вообще не носит галстуки. Я не люблю, когда люди ходят в пиджаках с растрепанным воротом. Это уже какая-то дворовая эстетика.

Игорь Бэлза: Скажите, пожалуйста, бывали ли в вашей жизни ситуации, из которых мой отец помог выпутаться?

Сергей Мазаев: Я был закомплексован. Мне казалось, что я не соответствую уровню классического музыканта и прочее. Но ваш отец абсолютно восторженно отзывался о нашей игре. Первое, что мы сыграли, когда Святослав Игоревич вел наш концерт, был квинтет Моцарта, классическое произведение, которое знают все. Я его играл более-менее хорошо. Конечно, не лучше всех на свете. Я не считаю себя выдающимся кларнетистом. Я просто кларнетист нормальный. Мой учитель Игорь Федоров. Он со мной занимался все эти годы как педагог. Я двадцать пять лет не играл на кларнете. Как только в армии отслужил, к нему не прикасался. Играл только на саксофоне, а пел криком. Это даже вокалом не назовешь. Именно встреча с таким человеком, как Святослав Игоревич, убедила меня продолжать занятия музыкой. Я понял, что надо, не стесняясь, заниматься вокалом с педагогом. Понять механику и технику, как образуется звук. Сейчас я, конечно, другой человек. Это недавно началось. Если бы я встретил вашего отца лет на двадцать раньше, то, наверное, был бы сейчас другим человеком.

Игорь Бэлза: Были у вас со Святославом Игоревичем общие друзья и, может быть, что-то вас сближало, кроме музыки?

Сергей Мазаев: К сожалению, у нас не было частого, плотного общения, поскольку мы все-таки принадлежим к разным поколениям. Я моложе его лет на двадцать. У нас был общий друг Денис Мацуев, было много друзей, которые и меня приняли как классического музыканта. С уважением ко мне относились, несмотря на то что я вроде как вышел из полусамодеятельного рок-н-ролла. Братья Ивановы, Башмет. Я не помню ни одного человека, который не любил бы Святослава Бэлзу. Из тех, кого я знаю.

Игорь Бэлза: Пересекались ли вы каким-либо образом с моим отцом в теле– и кинопостановках?

Сергей Мазаев: К сожалению, нет. Я так и не был ни на одной его программе.

Игорь Бэлза: За исключением «Музыкальной гостиной».

Сергей Мазаев: «Музыкальная гостиная со Святославом Бэлзой» была не на телевидении. Это была его разъездная концертная работа в разных российских городах.

Игорь Бэлза: Кроме питерской поездки, бывали еще какие-то?

Сергей Мазаев: В питерской мы были не вместе. Мы играли отдельно, просто случайно встретились в магазине. Мы ездили вместе в Екатеринбург и в Москве много выступали на разных мероприятиях.

Игорь Бэлза: Смогли бы вы вспомнить какой-нибудь яркий эпизод во время этих поездок? Ведь общение происходит не только на сцене, но еще и в неформальной обстановке.

Сергей Мазаев: Дело в том, что это было начало, первые шаги, когда я начал с квинтетом работать. Для меня каждая встреча с квинтетом, со Святославом Игоревичем была как праздник. Здесь качественно другой уровень, настоящий. Когда надо всем этим стоял Святослав Бэлза – наше знамя, мы были абсолютно спокойны. Как Наполеон Бонапарт со своей армией, как Михаил Кутузов. Я очень волновался, но курьезов каких-то не припомню. Мы играли концерты, я вел себя предельно скромно, поскольку это была непривычная для меня атмосфера. Помню, что мы все ждали окончания концерта и следующего за ним банкета. Затем садились за стол, и Святослав Игоревич начинал рассказывать. Мы сидели, как кролики, и слушали его. Ваш отец был потрясающим рассказчиком.

Игорь Бэлза: На канале «Культура» сделали документальный фильм, посвященный памяти моего отца. Называется «Незаданные вопросы». Не знаю, видели вы его или нет. В нем Юрий Рост высказался об одной важной особенности Святослава Бэлзы как рассказчика. У него всякий раз возникало ощущение, что, когда мой отец говорил о каком-то человеке из прошлого, будь то Бетховен, Моцарт или кто-то еще из давно ушедших эпох, казалось, будто он современник этих людей и с ними общался не один день.

Сергей Мазаев: Я абсолютно согласен. Это говорит о его большой эрудиции и понимании исторической и культурной обстановки, в которой была создана та или иная музыка, то или иное произведение искусства. Святослав Игоревич умел говорить о музыке доходчиво и ярко.

Игорь Бэлза: Известно, что в наше время люди стремятся к тому, чтобы заменить моральные стимулы материальными. Уже в названии вашей группы заявлено, чему вы отдаете предпочтение. Я думаю, что мой отец был бы вашим союзником в этом выборе.

Сергей Мазаев: Скорее не он, а мы были его союзниками. Он всегда был таким, а мы только стремились к этому. «Моральный кодекс» мы, как ярлык, специально прикрепили к себе, чтобы нас он сдерживал от сговора с самими собой и от заигрывания с совестью. Наш главный принцип – музицирование. Работу под фонограмму и прочее мы не приемлем. Это возможно, только когда технические условия не позволяют. Когда идет съемка фильма или программы. Всегда, не только на всех сольных концертах, но и на правительственных гала-концертах в Кремле, мы играем музыку и поем вживую. Фонограмма без нас, просто без нас, и все тут.

И нам везет, видимо, кто-то из руководства любит мое пение, исполнение, и нас не могут вычеркнуть и выполняют мои условия. Постепенно я всех к этому приучаю. Малинин уже перестал выступать под фонограмму. Был концерт в Кремле, все пели под фонограмму, а он вышел и спел под рояль что-то вроде романса. Все-таки принципы музицирования, принцип рождения звука на глазах у изумленных зрителей – это и есть основная работа музыканта. Не имитировать свое собственное исполнение, а именно играть. Пусть даже будет небольшая ошибка, еще что-то такое, все равно эфир будет значительно лучше и будет более душевное слияние с публикой.

Игорь Бэлза: Когда ты играешь, ты передаешь какие-то свои эмоции, а фонограмма это не передаст.

Сергей Мазаев: Конечно. Фонограммы есть очень хорошие, выдающиеся фонограммы, но они существуют для того, чтобы люди слушали их в машине, в гостях у кого-то, в наушниках, а концерт – это концерт. Под фонограмму имеют право выступать только большие танцевальные коллективы, когда на сцене невозможно разместить оркестр.

Игорь Бэлза: Что для вас лично значил Бэлза?

Сергей Мазаев: В чем-то он мне заменил даже моего отца, потому что у меня отца не было. Я его видел всего лишь два раза в жизни и очень жалею об этом. Естественно, мы любим своих родителей просто так, а не за что-то. То, что я получал от Святослава Игоревича, – это и доброжелательность, и сдержанность во всем, и доброе отношение к людям. Это был один из лучших людей, которых я встречал. Честно вам скажу.

Игорь Бэлза: Что вы обсуждали с ним в последние встречи? Часто они происходили?

Сергей Мазаев: К сожалению, не часто. Все забито на площадках, где исполняют классику. Меня не очень-то любят, я все-таки персонаж одиозный. Рок-н-ролл, панк, бывший наркоман и вдруг – классическая музыка, квинтет, Моцарт и прочее. В общем, я вижу, что руководство филармонии и залов ко мне относится немножко с недоверием, с опаской. Они не предлагают совместные концерты. Они на нас не зарабатывают деньги. Лучшее, что могут себе позволить, – отдать в аренду зал, но это очень дорого. У нас таких денег нет. Билеты на классические концерты сделать дорогими невозможно. Я не знаю, как умудряются продавать билеты по сорок, пятьдесят тысяч за один билет. Как-то умудряются, но у нас не получается. У нас выступлений мало. Мы играем много благотворительных концертов. У меня шефство над Министерством обороны, Министерством иностранных дел. Мы дружим с молодыми дипломатами и иногда играем для них концерты, что мне очень нравится. Хотя они тоже хотят «Моральный кодекс», но что поделаешь.

Игорь Бэлза: А вот я подумал. Было бы интересно сделать концерт в двух отделениях. Первое отделение – концерт квинтета, второе – «Моральный кодекс».

Сергей Мазаев: У меня такой концерт каждый год проходит. Я приглашаю седьмого декабря в Театр мюзикла на Пушкинской. Там у меня будет первое отделение – эстрадный оркестр, потом кусочек квинтета, а в конце «Моральный кодекс». Это мой день рождения, и я таким образом как бы угощаю.

Игорь Бэлза: Я буду ждать вашего приглашения.

Сергей Мазаев: Я уже вас приглашаю.

Игорь Бэлза: Отлично, с удовольствием приду. Так, последнюю встречу с моим отцом вспомните?

Сергей Мазаев: Это было после нашего концерта, в Доме музыки.

Игорь Бэлза: Это какой месяц был?

Сергей Мазаев: Я не помню. Это было, по-моему, весной. Именно в тот вечер Святослав Игоревич сказал, что у него какие-то боли в желудке. Мы сидели, он виски пил. Невозможно было предположить, что с ним происходит что-то нехорошее.

Игорь Бэлза: Март, вы говорите.

Сергей Мазаев: Где-то так. Мы в апреле играли концерты, а первый наш концерт с ним был в марте. Пятого марта мы считаем начало нашей деятельности. У Святослава Игоревича изначально к людям было доброе, хорошее отношение. Я никогда не видел его раздражительным по отношению к кому-то, никогда. Для меня встречи с Бэлзой всегда были праздником.

Игорь Бэлза: Вы знаете, что отец помимо концертной деятельности является еще автором предисловий, послесловий ко многим десяткам книг?

Сергей Мазаев: Да. Он был одним из ведущих литературных и музыкальных критиков.

Игорь Бэлза: Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Сергей Мазаев: Нет, к сожалению. Мы все больше говорили о музыке. Музыка – это вечно. Литература – это вечно. Все, что мы знаем о том или ином народе, приходит из этих бессмертных источников.

Игорь Бэлза: К сожалению, эти сведения часто искажаются.

Сергей Мазаев: Со временем все упрощается. Простолюдинское творчество всегда существовало. Просто сейчас с помощью средств массовой информации оно пытается заполонить собою все культурное пространство. Это балалайка, рэп, самодеятельные песенки. Эти естественные продукты художественной самодеятельности не должны подмять высокое искусство. Это искусство существует и сегодня. Оно представлено выдающимися композиторами, писателями, режиссерами, постановщиками великих спектаклей. Люди, которые говорят о их творчестве, как ваш отец и подобные ему музыкальные, литературные, театральные критики, помогают всем разобраться в том, что же такое высокое искусство и насколько оно важно для судьбы человечества и отдельных людей. Чему нас учат, такими мы и будем. Поэтому отношение к учителям со стороны наших властей меня очень раздражает.

Игорь Бэлза: Согласен с вами. Говорили вы с отцом о его и ваших увлечениях? Может быть, у вас что-то совпадало?

Сергей Мазаев: Я знаю, что он был в юности фехтовальщиком. Поэтому он такой статный был. Стройный, красивый мужчина. Мы все, советские мальчики и девочки, обязательно занимались каким-то спортом. У нас не было гаджетов, не было многоканального телевидения, как сейчас. Телевидение вещало всего на двух каналах с 6 до 11 вечера. Потом на трех.

Святослав Игоревич рассказывал очень много разного. Мне запомнилась одна история. Однажды он вел в Париже какой-то гала-концерт. В этом концерте принимал участие Лучано Паваротти. Ваш отец объявил певицу и ушел за кулисы. Видит – подходит Паваротти. Он поет следующим. Они поздоровались. Ваш отец наблюдает, как к Паваротти подходит его помощник и протягивает ему большую пивную кружку со льдом. Затем вливает в нее кока-колу. Паваротти берет кружку и делает несколько больших глотков. Потом водою с кусочками льда полощет горло и через полминуты выходит на сцену. Это рассказал Святослав Игоревич.

Я так изумился, потому что обычно певцы пьют перед выступлением горячий чай или выпивают рюмочку коньяка, закусывая лимоном. А потом понял, что благодаря такому холодному «компрессу» кровь на короткое время приливает к связкам и «верх» становится изумительно звонким, но «низ» пропадает. Я потом это попробовал на себе. Но у меня баритон, поэтому я этим «компрессом» особенно не злоупотреблял. Но какое-то время пользовался. Верхние ноты становятся очень звонкими.

Игорь Бэлза: Это очень интересно.

Сергей Мазаев: Вот о таких практические вещах рассказал ваш отец.

Игорь Бэлза: Каким запомнился Святослав Игоревич?

Сергей Мазаев: Очень красивый, излучающий добро и теплоту какую-то отеческую. В нашем музыкальном мире таких людей мало, и он был особенным.

Игорь Бэлза: Вы видели памятник, который ему поставили?

Сергей Мазаев: Да, я ходил на кладбище.

Игорь Бэлза: Как вы считаете, его образ удался?

Сергей Мазаев: Да, вполне. Мне понравился памятник. Мне просто не нравятся в принципе эти массивные кладбища. Конечно, было бы круче, если бы у вас было какое-то имение и там свой фамильный склеп.

Игорь Бэлза: На самом деле такой существует.

Сергей Мазаев: Но он, к сожалению, не ваш.

Игорь Бэлза: Не сказал бы. Наша фамилия происходит от названия города Бэлз. Этот город действительно существует. Раньше это была территория Польши, а сейчас Западной Украины, и там есть наш родовой замок. Отец его посетил. Я там не был и не знаю, побываю уже или нет. И вот еще что. Когда я разговаривал с Борисом Струлёвым, он мне сказал, что, когда они путешествовали с отцом, у всех было ощущение защищенности. И это несмотря на то, что отец не выглядел Шварценеггером.

Сергей Мазаев: Я вам об этом с самого начала сказал. Мы приехали в Екатеринбург в филармонию, в которой выступали великие музыканты. А тут какой-то Мазаев со своим концертом классической музыки. Какой-то рокер, но представлял меня Святослав Бэлза, и ни у кого из публики не возникло никаких вопросов.

Игорь Бэлза: На этом мы и закончим. Очень интересный разговор получился.

Сергей Мазаев: Мне приятно, что вы пришли именно ко мне, потому что я любил вашего отца и люблю его до сих пор. Он для меня очень много в жизни сделал, хотя недолгий срок мы с ним общались.

Игорь Бэлза: Это приятно слышать. Большое спасибо.

Человек, всегда остававшийся самим совой

Беседа с выдающимся пианистом, народным артистом России Денисом Леонидовичем Мацуевым

ДЕНИС МАЦУЕВ:

«Мы как-то сидели после концерта с Юрием Хатуевичем Темиркановым, и он говорит: „Мне не хватает здесь двух человек“. Спрашиваю его: „Кого?“ Он отвечает: „Двух Слав. Ростроповича и Бэлзы“»

Игорь Бэлза: Вот наконец-то мы встретились, чтобы вспомнить о моем отце.

Денис Мацуев: Тяжело говорить об ушедшем навсегда близком и дорогом человеке. Ведь со Святославом Игоревичем связаны основные этапы моей музыкальной жизни, начиная с 1991–1992 годов. Меня пригласили в Москву в программу «Новые имена». Один из ее первых концертов вел Святослав Игоревич. И еще он снимал телепередачу «Музыка в эфире» и взял у меня интервью. В тот день я был самым счастливым человеком на свете. Я позвонил в Иркутск родителям и сказал, что сам Бэлза взял у меня интервью. Для Иркутска это было событие мирового масштаба. Через несколько дней меня увидели по Первому каналу миллионы телезрителей.

«Музыка в эфире» – это высокая планка, олицетворение хорошего вкуса и стиля. Можно сказать – личный бренд Святослава Бэлзы. В те годы его телепередача воспринималась прорывом в мир высокой культуры, приобщением к ней огромной телевизионной аудитории. Ее содержанием стали уникальные записи выдающихся музыкальных событий и встречи с фантастическими людьми, с которыми Святослав Игоревич вел непринужденные беседы. С одной стороны, в этих диалогах раскрывался интеллект, уникальная культура каждого исполнителя, а с другой – нельзя было не восхититься образным и простым языком телеведущего. Появление такой телепередачи говорило о возросшем уровне зрителя, потому что «Музыка в эфире» шла в субботу, в прайм-тайм, до программы «Время» и сразу после. Таких телепередач было две. Одна, не только музыкальная: «До и после полуночи» Владимира Молчанова. И целиком музыкальная: «Музыка в эфире», где сосуществовали и классика, и джаз, и опера, и встречи с композиторами, дирижерами, певцами, звездами балета и музыкантами. Например, незабываемое интервью с Оскаром Питерсеном в городе Пори в Финляндии на фестивале джаза. Как Святославу Игоревичу удалось его перехватить в каком-то закутке между сценой и техническими помещениями театра? Уму непостижимо! Я еще в Иркутске с упоением смотрел эти телепередачи, поэтому встреча с этим канадским гуру, с этой звездой – впечатление на всю жизнь.

Заглядывая вперед, могу сказать: наше легендарное турне по Дальнему Востоку, которое прошло в 1994 году, когда мы посетили с концертами, наверное, городов девять или десять. Практически исколесили весь Дальний Восток! Жутчайшее было время: с перебоями света и воды, в самый пик так называемых «лихих» девяностых годов. Но именно это время для меня самое счастливое, потому что, во-первых, началась моя концертная деятельность, а во-вторых, мои первые официальные гастроли вел Святослав Игоревич Бэлза. Это было так удивительно, что казалось за гранью понимания.

А как он вел концерт! Это отдельная тема. Он не был лектором-музыковедом, хотя давал публике, сидящей в зале, доступным языком и ненавязчиво уникальную информацию. Это были самостоятельные театральные мини-спектакли, я их так называю. Его непередаваемая легкость походки, внешняя стать, когда он выходил на сцену, сразу приковывала внимание и исполнителей, и зала. Все немножко выпрямлялись, потому что невозможно было выглядеть сгорбленным рядом с ним. Будто он появился не из нашего времени.

Теперь расскажу о его звездности. В Хабаровске задержка вылета самолета была безумная. Ночью мы сидели в аэропорту, и к нам подошел солдат с темным, хмурым лицом. Вероятно, из серьезных ракетных частей. Света в аэропорту почти не было. Царил полумрак. Солдат медленно и хмуро приближался, глядя на нас исподлобья. Мы насторожились. Борислав Струлёв с мамой был тут же. Когда солдат подошел совсем близко, я подумал: «Сейчас выстрелит или начнет драться». Наконец он остановился, в упор посмотрел на Святослава Игоревича, выдержал мхатовскую паузу и сказал: «Музыка в эфире!» Вот и показатель популярности Бэлзы того времени.

Передача была в сердцах самых простых слушателей, а не только интеллигенции и элиты. Мы были в тени фигуры Бэлзы, потому что, куда бы ни приезжали, все шли на него. Нас еще особенно не знали. Но уже кое-кто узнавал, видел какие-то с нами телепередачи, в том числе и «Музыку в эфире». Он нас выводил на большую сцену. После его вступительных слов невозможно было плохо играть. Все его вступительные импровизации были насыщены афоризмами из литературной классики, сопровождались рассказами о встречах с музыкальными гениями. Что сказать, это был своеобразный мастер-класс. Я общался со Святославом Бэлзой почти всю жизнь: с моего первого появления в Москве в 1991 году и до его последних дней. Вся моя жизнь была связана с ним. Наши теплые отношения возникли сразу, с первых минут нашего знакомства. Вот уж истинная правда: чем гениальней человек, тем он проще в общении с людьми.

Мы всегда были на «вы» до конца жизни. Он с таким почтением относился ко мне. У нас с ним были трогательные отношения. С одной стороны, не родственные, но очень близкие. А с другой – между нами сохранялась интеллигентная дистанция. Он вел мои концерты в разных странах. Начиная с Карнеги-холла в Нью-Йорке. Все мои проекты, когда я уже сам начал делать свои фестивали, не представляю без Святослава Игоревича. Он приезжал, куда бы я его ни звал, хоть к черту на кулички, везде был со мной.

На иркутском фестивале «Звездный Байкал» он стал его символом.

С его уходом ушла целая эпоха и жанр телевизионного мини-спектакля. Такого никогда больше не будет. Но молодая интеллигенция, разумеется, существует. И сохранилось много записей. Есть на чьем примере учиться. Его мастер-классы, мини-спектакли уникальны.

Никогда не забуду дружбу с Георгием Гараняном. Естественным образом сложилось наше трио: Бэлза, Гаранян и я. Они много лет дружили. Святослав Игоревич вел последний концерт Георгия в Кисловодске. Я до сих пор не могу поверить, что ни того, ни другого уже нет в живых. Для меня, еще раз повторяю, они будто бы уехали на гастроли и должны скоро вернуться. Я представляю эти прошедшие двадцать пять лет, когда мы были вместе.

Святослав Игоревич меня многому научил. Я не говорю о конкретных вещах. Мое учение проходило, образно говоря, между строк. Я расспрашивал обо всех, с кем он интеллектуально общался, начиная с его отца Игоря Федоровича, заканчивая шестидесятниками и поэтами, писателями, архитекторами, художниками, композиторами, музыкантами. Он мне столько интересного рассказал! Помимо уникального чувства юмора, знания множества анекдотов и афоризмов, умения общаться на самые незамысловатые темы, он обладал действительно обширными познаниями в истории мировой культуры. Я получал каждый раз, общаясь с ним на серьезные темы, неслыханное удовольствие. Для меня каждая беседа со Святославом Игоревичем была уроком жизни. И необходимо, чтобы о нем помнили. Это должна быть или премия, или интересный телевизионный формат для молодых ведущих. Необходимо изучать возрожденный им уникальный жанр литературного ведения концертов и представления широкой публике различных музыкальных жанров. Мне известны многие примеры, когда начитанные, умнейшие лекторы и ученые музыковеды выходят на сцену, говорят умные вещи, называют правильные даты, но публика засыпает через пять минут. А Бэлза подавал публике то же самое с таким шармом, перенося прошлое в сегодняшний день, что она хотела его слушать до бесконечности.

Девяностые годы – отток огромной части творческой интеллигенции. В оболваненном, одурманенном попсой населении, которое долбили со всех каналов и абсолютно подсаживали на эту попсовую иглу, он умудрялся в этой ситуации сохранить себя и просвещать других. Канал «Культура» появился благодаря Мстиславу Ростроповичу и Борису Ельцину При появлении этого канала его лицом и символом стал Святослав Игоревич Бэлза.

Самое незабываемое – это, наверное, кризис 2008 года. Не было ни копейки денег на проведение программы Нового года, и мы просто собрались в студии: я, Святослав Игоревич и Коля Цискаридзе. Подводки к разным номерам мы писали вместе. Я у него научился этому телевизионному драйву, темпу.

Я всегда любил камеру, с детства. Мне всегда было удобно вдвоем работать со Святославом Игоревичем. Он при появлении камеры просто расцветал и начинал импровизировать.

Джаз для меня особая тема. Джаз – уникальное искусство, отдельное, но находится на той же иерархической шкале ценностей, что и классическая музыка. Но я считаю, что джаз – это не только музыка. Джаз – это сиюминутное озарение, непредвиденный поступок или просто фраза. И в этом смысле Бэлза – типичный джазмен. Конечно, он общался со многими великими настоящими джазменами, но он джазмен в жизни, при включенной телевизионной камере.

Для нас, конечно, были написаны сценарии, но мы из этих сценариев даже процента не взяли. Все делалось по ходу концерта. Это удовольствие, когда рядом партнер, который тебя поддерживает и даже в какие-то моменты ведет тебя за собой. Все записалось за два дня. А на других каналах на то же самое уходили недели. Все выучивалось по бумажке и получалось неинтересно. Вот так у канала «Культура» появился высокий рейтинг.

Я пересматриваю постоянно свои интересные записи, в том числе и не для широкого просмотра. Что-то личное в телефоне, смешное из гастрольной жизни. Что греха таить, гастрольная жизнь тяжела, потому что при всей своей внешней легкости, как многие думают, это колоссальный и изматывающий труд. Мастерство заключается в том, чтобы никто со стороны не заметил вашей усталости. Случалось, что после девятичасового ночного перелета Святослав Игоревич почти тут же выходил на сцену легкой походкой, одетый в элегантный смокинг и всегда при бабочке. И никто не догадывался, что час назад он сошел, не спавши ни минуты, с трапа самолета, совершившего перелет по маршруту Москва – Южно-Сахалинск.

Сцена обладает удивительной магией: лечить, восстанавливать силы преданных ей до самозабвения людей. Она была создана для Святослава Игоревича. Появление на ней приводило его в наилучшее расположение духа.

Он готовился к выходу на сцену, это трудно отрицать. Но перлы его литературного конферанса рождались непосредственно на ней во время его ведения концерта. У него, разумеется, были какие-то свои заготовки. Три минуты у него занимала подготовка к концерту. Я ему выкладывал всю программу, он ее записывал какими-то своими значками. И все. Больше ничего не требовалось. Мы уже много работали вместе, поэтому он знал, как это все сложить в единое целое.

Игорь Бэлза: А каким был отец в ваших поездках, на каких-то встречах, в ресторанах, на вечеринках и так далее?

Денис Мацуев: Всегда после концертов следовал прием, банкет или посиделки, ужин. Каждый день огромное количество новых лиц, поклонников, зрителей, организаторов и, конечно, тех людей, которые сидят за столом после концерта. Мы стараемся отмечать наши успехи с единомышленниками, но не всегда это получается.

Было много сторонних людей. Вот, кстати, тоже показатель интеллигентного человека. Он не делал различия между обычным человеком и высокопоставленным. Я этому у него научился. Это черта сибиряка – быть со всеми на равных. Он, наверное, один из самых добрых людей, которых я встречал в жизни, и он со всеми был, как говорят, на дружеской ноге. Он никогда не ставил себя выше других.

В Иркутске он знал полгорода. Я перезнакомил его со всеми своими друзьями, мы катались на лодках, на яхтах. На костре жарили омуля, он обожал нашу рыбу, грузди. Привозил в Москву отдельными банками соленые грузди нашего друга Андрея Шагина, у которого свой ресторан. И он обожал там бывать и отдавал предпочтение омулевой икре… А с появлением соленых груздей наше застолье превращалось в пиршество. Это надо было видеть. Он походил на персидского кота, которому дают валерьянку или самую вкусную рыбу.

Его любовь к котам была фанатичной. Бастик! Как он обожал его и рвался домой! За котом присматривала соседка, и он переживал, как он там – не голоден ли? Я думаю, что кот его отвлекал, эмоционально заряжал, когда он приходил один в квартиру. Это, конечно, все было покрыто тайной, никто из нас не бывал у него дома. Это было, по-видимому, его персональное убежище. Он знал каждую деталь в этом пространстве, где уединялся. Я думаю, что в квартире он немного преображался.

Как только Святослав Игоревич выходил на сцену, он не надевал маску, а просто был другим. В том-то и дело, что маски у него не было. Он оставался везде самим собой. И в жизни, и на сцене. Это дорогого стоит. Когда я его привел к своей бабушке – это была грандиозная встреча! В Иркутске живет моя бабушка. Мы с ней самые первые друзья. Она продала одну из своих квартир, когда я поехал в Москву. Восемнадцать тысяч долларов по тем временам просто громадные деньги. Я жил на них в Москве. Я мечтал познакомить Святослава Бэлзу и мою бабушку. И в один из первых приездов в Иркутск мы пошли к ней в гости. Она наготовила пельменей, испекла пирог. Как он с ней общался – это было настолько трогательно. Она была в эйфории. У меня музыкальная бабушка. Она пела ему, я им пел, они танцевали. Я не могу этого забыть.

Вот Мстислав Ростропович был таким же. Ему было по барабану, кто с ним общается – король Испании или шофер Вася из Оренбурга. Он не делал между ними различий – целовался, пил водку, обнимался. Посылал их на три буквы, пил на брудершафт и обращался только на «ты». Святослав Игоревич не случайно был другом Мстислава Ростроповича и Елены Образцовой. Все они наши легенды.

Мы с Юрием Хатуевичем Темиркановым общались недавно в Америке. Большое турне у нас было. Он так же, как и я, не любит продолжительные гастрольные поездки. Душа зовет домой. Ничего не могу с собой поделать: чуть больше месяца, я уже сам не свой. Умом понимаю, что для меня значат эти гастроли, концерты. На самом деле, огромное счастье играть со знаменитыми американскими оркестрами. Мы как-то сидели после концерта с Юрием Хатуевичем Темиркановым, и он говорит: «Мне не хватает здесь двух человек». Спрашиваю его: «Кого?» Он отвечает: «Двух Слав. Ростроповича и Бэлзы». Понятно, что все мы не вечны. А вот их не хватает. Это о многом говорит.

Игорь Бэлза: А с кем, по твоему мнению, отец общался более плотно?

Денис Мацуев: С кем у него были дружеские отношения?

Игорь Бэлза: Да.

Денис Мацуев: Мы дружили все: Гаранян, Ширвиндт, Магомаев…

Со всеми были одинаковые отношения. Каждый его чтил и обожал.

Игорь Бэлза: Я спрашиваю для того, чтобы знать, с кем еще поговорить, чтобы раскрыть папу, раскрыть таким, какой он был. Я думаю, что, к сожалению, те, с которыми он близко дружил, ушли. Слышал, что он с Хворостовским общался достаточно близко.

Денис Мацуев: Это было очень давно, в самом начале. Твой отец показывал его в программе «Музыка в эфире» и дал ему большую жизнь.

Святослав Игоревич был один из немногих, кто смог разговорить Михаила Васильевича Плетнёва. Он же никому не дает интервью. Естественно, твой отец его очень хорошо знал. Они общались, но это не были дружеские отношения. Плетнёв в то время бросил играть даже на рояле. И встреча с ним в телепередаче «Музыка в эфире» стала сенсацией. Он умел разговорить человека. Это же не просто интервью. Одно дело – какой-то короткий диалог и совершенно другое – целая передача.

«В вашем доме» был гениальный проект. В том-то и дело, что это новый жанр, совсем не интервью. Я много раз пересматривал выпуски этой телепередачи. Они были разные, но в целом получилась замечательная программа. В ней Святослав Игоревич создавал теплую, нескучную атмосферу, располагающую к приятному общению. Ведь заумь нравится двум человекам из ста. Раскрытие человека с абсолютно разных сторон, потому что увидеть там смеющихся знаменитых людей и показать, что они такие же, как все, – это дорогого стоит. И он располагал разговору с ним, обладая, безусловно, таким талантом.

Он переживал, когда закрыли «Музыку в эфире» и началось оглупление публики, которое осуществлялось с экранов разных каналов. Но он понимал, что это временно. Не только лицо канала, все рейтинги держались на нем. Сейчас таких людей нет.

Игорь Бэлза: Сейчас в такой же плоскости, в очень похожем формате работает Сати Спивакова.

Денис Мацуев: Сати убедительна. Она держится много лет, а это очень сложно. Проблема, что людей для бесед почти не осталось. Она идет по второму, по третьему кругу, вот в чем дело. К ней приходят замечательные люди из-за рубежа, и, вообще, ей как-то удается держать уровень. Она молодец. Но она – это другой жанр.

Игорь Бэлза: Скажи, пожалуйста, просыпалось ли в моем отце ребячество, какое-то желание похулиганить, пошутить?

Денис Мацуев: Не без этого. Интеллигентное такое хулиганство и, конечно, его отношение к женщинам. Этому я тоже у него научился. Он говорил: «Я освоил гениальную технику расставания». Он был ловеласом. Для него это было не то что дело чести, а его внутренней потребностью. У него горели глаза, когда рядом с ним находились красивые девушки. Это я наблюдал, не скрою. С некоторыми из них в свое время он меня знакомил. Часто он импровизировал. Знал, что женщинам он нравится. Я видел несколько его пассий. Очень стройные, статные, с выразительными лицами. Святослав Игоревич в совершенстве владел техникой расставания. Оставить шлейф нормальных отношений, даже дружеских, – это не у всех получается.

Игорь Бэлза: Что-то еще вспоминается?

Денис Мацуев: Бесконечно много. Я познакомил твоего отца с моими друзьями детства. Я понимал, что он в любую компанию войдет как свой, независимо от того, кто чем занимается и какого возраста. Вот это вне моего понимания. Мои друзья детства стали его лучшими друзьями: фотограф Женя и Дима Ковалев, который сейчас в банке работает. Мы дружим с 1982 года. И он стал им тоже очень близким человеком. Настолько они сдружились. Мне его очень не хватает. Вот Женя несколько раз написал в фейсбук, думаем книжку выпустить. Значительная ее часть будет посвящена Святославу Игоревичу Бэлзе.

Магия, сотворенная Святославом Бэлзой

Беседа с заслуженным артистом России, композитором, пианистом, концертмейстером и телеведущим Александром Евгеньевичем Покидченко

АЛЕКСАНДР ПОКИДЧЕНКО:

«Когда такой человек существует в твоей жизни – это большая удача. После коротких встреч с ним, после его писем я ощущал в себе прилив новых сил.

Это была настоящая психотерапия»

Игорь Бэлза: Итак, Александр, давайте перенесемся с вами в те далекие времена, когда вы с познакомились с моим отцом.

Александр Покидченко: Я думаю, что впервые увидел Святослава Игоревича в какой-то телевизионной программе, а вот в какой – точно не скажу Ваш отец уже одним своим присутствием в телевизионной передаче делал ее явлением искусства. Мне любопытна эта грань, отличающая телевидение, – грань между ширпотребом и чем-то большим. Это сейчас телезрителю предоставлен широкий выбор в том, что он может смотреть и слушать. А во времена моего детства, когда я делал первые шаги в овладении своей профессией, существовало совсем немного телевизионных каналов. Разумеется, то, что выбираешь, содействует выработке хорошего или плохого вкуса.

Сейчас я понимаю, какую роль в таком деликатном деле сыграл Святослав Игоревич с его интеллигентностью и огромными познаниями во всем, что имеет отношение к мировой культуре. В его учительстве не было ни капли высокомерия и резонерства. Он легко, без всякой нарочитости просвещал огромную аудиторию телезрителей. Культурная информация, которой он владел, поражала воображение своими масштабами. Разумеется, на людей с художественными запросами, к которым я отношу и себя, эта манера общения с телевизионного экрана воздействовала сильнейшим образом.

Я помню телевизионную программу «Музыка в эфире», выступления Бэлзы перед началом оперных спектаклей. Сам я начал работать на телевидении с 1992 года в Детской редакции российского телевидения, а затем, когда начал вещание канал «Культура», моя программа «С любовью к музыке» уже стала выходить на нем. Две программы, его и моя, тогда, как мне кажется, мирно сосуществовали. Потом я вел программу «С любовью к музыке», заходя ненароком в «территориальные воды» Святослава Игоревича. Конечно же, не то чтобы я в чем-то ему сознательно подражал, но неосознанно, помимо воли я что-то у него, вероятно, брал. Пытался соответствовать тому потрясающему уровню, на котором он работал. Моя программа выходила семь лет, и я горжусь тем, что мне было с кого брать пример.

Потом случилось так, что в 2000 году нашу студию «Рост» расформировали, соответственно, и моя просветительская программа «С любовью к музыке» была автоматически закрыта. Я ушел в свободное плавание. Прямо скажу, не без тревоги в душе. Растерялся на какое-то время. Не знал, что дальше делать, куда идти? Некоторое время я отмечался на бирже труда.

Было лето 2000 года. И в том же году Ирина Болеславовна Ткаченко организовала в Суздале музыкальный фестиваль. Если быть точным, я в то время не был знаком с Ткаченко, но дружил с Дмитрием Вдовиным. Он пригласил меня в качестве концертмейстера своих мастер-классов на этот фестиваль в Суздале. В нем принимали участие «Новые имена» Иветты Вороновой и Сургутское отделение «Центр-классика». Бэлза был ведущим заключительного вечера этого фестиваля. Мне захотелось соединить воедино все музыкальные группы этого фестиваля. Там были музыканты разных специальностей. И хоровики, и инструменталисты, и певцы. Когда я появился на этом фестивале, меня мало кто знал. Мне захотелось всю эту компанию объединить через музыку. И вот я решил написать песню о Суздале. Нашел стихи, сам их как-то поправил. В общем, успел написать музыку, расписать по голосам и по инструментам. Ирина Константиновна Архипова услышала ее в клавирном изложении и, что называется, благословила. Она была в зале, присутствовала на этом мастер-классе.

Вот тогда Святослав Игоревич впервые узнал меня как композитора. Услышал мою музыку и сказал в мой адрес очень добрые слова. Для меня Бэлза был огромнейшим авторитетом. Человеком, с которым я имел честь познакомиться. Спустя много лет у нас ним опять произошла творческая встреча. Это было уже на мероприятиях, проводимых Правительством Москвы в Вене, тогда на уровне московской мэрии с Юрием Лужковым во главе и компании «Венский бал», которую возглавлял Александр Смагин. Эти потрясающие «Московские балы» проходили в Венской ратуше. До сих пор они проходят в Австрии, сейчас переместились в Хофбург, но начинались в ратуше. Это одно из моих самых сильных эстетических впечатлений. Венский бал, на который я был впервые приглашен как аккомпаниатор.

Каждый год Бэлза был ведущим этих балов. Мы общались с ним. Я никогда не забуду его невероятно доброго ко мне отношения. Естественно, я хотел подтвердить это отношение к исполняемой мною музыке. Ведь прежде он слышал меня совсем чуть-чуть. Я хотел его как-то основательно, по-музыкантски порадовать. Но я выступал в прикладном жанре, все время кому-то аккомпанировал. Наконец мне дали целый вечер в Сенаторском зале в ратуше, в том зале, в котором мы сейчас уже не играем. Привозили рояль Bosendorfer на всю ночь. Именно там я познакомился и с Питером Гутом, и с другими венскими музыкантами. Оттуда мои замечательные контакты, которыми я и по сей день дорожу. Но в те дни это было что-то. Невероятная радость. С вечера до утра я мог играть на рояле, а Святослав Игоревич приходил, сидел, слушал, и наконец-таки мы общались уже по-дружески. Я мог ему, наверное, чуть более полно раскрыться. Так, как мне хотелось. И вот однажды, войдя в самолет (мы летели вместе в Вену), я увидел, что он сидит в бизнес-классе и, увидев меня, громко говорит: «О, Саша, здравствуйте! Так, значит, музыка будет?!» Мне это чрезвычайно польстило. Его доброе отношение и его лестная оценка меня в то время очень поддерживали.

Игорь Бэлза: Много верст исколесили вместе?

Александр Покидченко: Нет, не много. Но всегда встречались на балах. Балы в Биаррице, Вене, Риме, Москве. Он же вел венские балы, и я не представляю себе их без него. Никто не представляет. Ничто в мире не вечно, но есть люди незаменимые. Однажды я ему признался: «Святослав Игоревич, я хотел бы вам, как литератору, показать мою работу, имеющую отношение к театру и литературе. Мое давнее увлечение – судьба Константина Бальмонта. Я сделал давно моноспектакль по Бальмонту, и я его периодически показываю, но вот как бы мне сделать так, чтобы вы его увидели?» Он говорит: «Вы всякий раз предупреждайте меня заранее, когда он состоится». Я ему несколько раз говорил: «Святослав Игоревич, тогда-то будет спектакль». Он мне пишет в ответ на мое приглашение: «Дорогой и высокочтимый Александр, увы, сейчас не получается…» Я пишу через какое-то время, что хотел бы пригласить его на свой спектакль «Симфония света» и последующий дружеский ужин. Свободен ли он? Стоит ли говорить, как я был бы ему рад, и далее в том же духе. Он отвечает: «Сэр Александр, опять весь мир против нашей страсти нежной. В этот вечер у меня вечер Английского клуба, где мы с Ширвиндтом председатели Попечительского совета. Спасибо за приглашение и дружескую память. Крепко жму вашу талантливую руку. Святослав Бэлза».

Мне дважды не удалось его пригласить, а спектакли идут редко, и чтобы мне их организовать, требовались огромные усилия. У меня нет своего театра. И тогда я впрямую спросил: «Святослав Игоревич, а я вот специально для вас устроил бы просмотр спектакля не вечером, а днем. Вам было бы проще прийти?» Он говорит: «Днем это реальней, но вы же знаете, я человек подневольный. Служу на канале „Культура“». Я говорю: «Я договорюсь о дневном показе. Для меня откроют ЦДРИ в летнее время. В любой день, когда вы скажете. За неделю меня предупредите, что такого-то числа вы в Москве и днем свободны, а я все организую. Я не буду устраивать показ с большим количеством публики. Я просто приглашу друзей». И наконец-то, не помню, какого числа, но помню месяц и год – это был июнь 2010 года, я со Святославом Игоревичем договорился, что он придет на специально для него устроенный показ в ЦДРИ. Спектакль уже надо было начинать, а его все нет.

Я оттягиваю время. Перед сидящими в зале друзьями неудобно. Я с ним договорился за день, но звонить ему еще утром я не решился. Пришлось начать без него, больше тянуть время было бы хамством по отношению к собравшимся. И тут мне сказали, что он пришел. Я почувствовал особенное воодушевление. Этот спектакль записан на видео, но записан из зала. К сожалению, оператор не снимал зал, но, собственно, такой задачи перед ним и не ставилось. Бэлза сказал тогда замечательную фразу, которая правдива как в отношении меня, так и его. Он сказал, что именно в этот день мы с ним познакомились. Как я хотел это услышать! Ведь с этого дня мы стали общаться с ним хотя и редко, но в еще более теплой и дружеской атмосфере.

Я ему сказал, что у меня есть работа по Гумилеву и очень хочу ему ее прочесть. Стихи Гумилева, а между стихами мои песни на эти стихи. И он сказал, что получил приглашение в Китай, где будет рассказывать о русской культуре. Может быть, и я соглашусь с ним туда поехать. Я ответил, что если я не умру от счастья, то сочту за великую честь. И вот еще одна его задумка. Святослав Игоревич хотел, чтобы я показал свой спектакль по Бальмонту в Музее Александра Николаевича Скрябина, где он состоял в Попечительском совете. Я ему ответил, что по его зову пойду куда угодно, однако жизнь распорядилась иначе. Мы с вашим отцом только обсуждали возможность представить эту мою работу на сцене «Геликон-оперы». Когда же это осуществилось в 2016 году, я посвятил ее Святославу Игоревичу Бэлзе и написал в программке, что он был одним из самых дорогих для меня зрителей. Я просил его быть критически настроенным зрителем. Мне нужна была его трезвая голова и опыт для того, чтобы получить объективную оценку того, что я делаю. Мы с ним так и общались. Интересно, кратко, емко. Может быть, у вас есть какой-то ко мне попутный вопрос?

Игорь Бэлза: Конечно. Что для вас лично значил Бэлза?

Александр Покидченко: Для меня, может быть, настоящее открытие Святослава Игоревича еще впереди. К сожалению, я мало знаком с его литературными работами. У меня есть трехтомник Оскара Уайльда, к которому он написал предисловие. Как это талантливо и емко написано! Когда такой человек существует в твоей жизни – это большая удача. Всегда после его звонков, после коротких с ним встреч, после его писем я ощущал в себе прилив новых сил. Это была настоящая психотерапия. Потом мы еще общались на программе «Романтика романса».

Конечно, ни до, ни после на этой программе такой личности, как Святослав Игоревич Бэлза, не было и не будет.

Какое счастье, что остались его собственные размышления, воспоминания, короткие реплики, его афористические высказывания, которые не были вписаны в телетекст. В то же время он не отклонялся от сценарной канвы. Сценарий обязательно соблюдался, но он умел виртуозно импровизировать. «Романтика романса», самая последняя, в которой участвовал Святослав Игоревич, была сделана нашим ансамблем. Я не претендую на пальму первенства в кавычках, что я был прямо последним, кто после съемок с ним попрощался. Там еще оставались коллеги, которые в этот же день снимались. Но мы сидели в буфете наверху этого здания Губернского театра, где проходила запись. Мы очень тепло с ним попрощались. Конечно, выглядел он не очень хорошо. Было видно, как он осунулся, сильно похудел, но мы не затрагивали тему его болезни. Я пересматриваю последнюю с ним запись «Романтики романса». Эта программа мне безумно дорога, и надо сказать, что именно в этой программе Святослав Игоревич словно простился со мной и моими коллегами-музыкантами. Он сказал: «Если такие замечательные музыканты, как Александр Покидченко и его ансамбль, будут творить музыку, то эта музыка будет всегда». Так уж получилось, что мы виделись с ним в последний раз. Не могу без боли в сердце смотреть эти кадры.

И вот что еще хочу сказать. Я был знаком с семьей вашего отца намного раньше, чем с 2000 года. Дело в том, что я учился у Михаила Ивановича Чулаки. У знаменитого директора Большого театра. Семья Чулаки была очень дружна с Игорем Федоровичем Бэлзой и с его женой Зоей Константиновной, с вашими дедушкой и бабушкой. И я приходил к вам в дом в район Университета еще давным-давно, когда что-то передавал от Чулаки для Игоря Федоровича. Я был, так сказать, курьером, но в сопроводительном звонке и письме от мэтра было сказано, что к вам придет один из моих любимых студентов и что-то принесет. Не помню, с чем я пришел – то ли с книгами, то ли с нотами. Ведь тогда не было ни интернета, ни принтера. Я вспоминаю, что тогда встречался именно с женщиной. Это, я думаю, была ваша бабушка, Зоя Константиновна. Я не виделся со Святославом Игоревичем в те далекие времена, но однажды я ему рассказал, что посещал его дом задолго до знакомства с ним.

Концертный марафон со Святославом Бэлзой

Беседа с виолончелистом и продюсером Бориславом Борисовичем Струлёвым

БОРИСЛАВ СТРУЛЁВ:

«Однажды он увидел, как девочка из программы „Новые имена” расплакалась на сцене, потому что у нее развязался бантик. Не помню точно, что он ей сказал, но что-то очень успокаивающее и смешное, и девочка мгновенно пришла в себя, вытерла слезы и начала играть»

Игорь Бэлза: Борислав, давайте перенесемся с вами в те далекие годы, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с ним? Ваша первая встреча была связана с программой «Новые имена»?

Борислав Струлёв: Разумеется, я знал Святослава Игоревича до программы «Новые имена». Замечательно, что эта программа появилась на телевидении и довольно долго просуществовала. Я с интересом смотрел ее каждый выпуск. В нашей семье музыка занимала главное место, как и все, что с ней было связано.

Почти все люди с телевизионного или киноэкрана становятся теми, кого в Голливуде принято называть «суперзвездами». Святослав Игоревич Бэлза – прототип голливудской телевизионной, актерской звезды. Он был маэстро в своей профессии, тем человеком, который мог говорить о музыке, о ее совершенстве с любым мастером, с любой звездой.

Его собеседником мог бы стать Владимир Федосеев, или Лучано Паваротти, или Владимир Васильев, или Майя Плисецкая, или Родион Щедрин, или Мстислав Ростропович, или Муслим Магомаев. Следя за этими передачами, когда мы уже познакомились в программе «Новые имена», я был захвачен тем, как он великолепно говорит, а также его вопросами, внешним видом и голосом. И знаменитейшие, гениальнейшие люди чувствовали себя комфортно рядом с ним. Я не могу назвать его просто журналистом, но именно мэтром телевидения, метром телевизионного искусства.

Игорь Бэлза: Какой это был год?

Борислав Струлёв: С годами многое забывается. Но попытаюсь вспомнить. Вернемся в 1989–1990 годы. Мы тогда близко соприкасались. Было транссибирское турне. Для Бэлзы такая поездка была впервые, для меня тоже. Вместе с нами был наш любимый Денис Мацуев. Это было турне по всем городам Дальнего Востока. Оно сопровождалось каждодневным общением с вашим отцом. Не забыть его постоянные шутки, невероятные мастер-классы, рассказываемые им необыкновенные анекдоты и реальные жизненные истории.

Я помню невероятную ситуацию, случившуюся с нами в этом турне. Магадан, Благовещенск, Камчатка, Южно-Сахалинск. Места, где в то время, кроме сосисок и китайских печенюшек, просто не было вообще ничего. И мы играли, работали в полную силу. А где-то оказывалось, что отопление не работает. Он снимал свой шарфик и пиджачок и передавал нам: «Ребята, согревайтесь, все будет в порядке».

Его день рождения выпал как раз на время этого турне. Он нам говорит: «Ну что ж, ребята, сегодня будет в два раза больше сосисок и печенюшек».

В Магадане прошел запланированный концерт. Зала не дали, предоставили библиотеку. Пришли дети нашего возраста с родителями. Встретить таких начитанных детей с невероятно умными глазами в Магадане было приятной неожиданностью. И вот начался концерт. В нем участвовало трое музыкантов. Святослав Игоревич был не только в роли объявляющего, а выступал со своим конферансом. Каждое выступление было созвучно тому, что мы играли. Он почувствовал свою публику, у него словно выросли крылья – выступал на необычайном подъеме.

Потом был незабываемый марш-бросок по Сибири. Он снимал передачу. Надо сказать, что на этом материале он создал несколько эфирных программ.

Помню сумасшедший случай. Чита. Самолет. И зэки на первых двадцати сиденьях, в наручниках. Скованные. А я с виолончелью. Денис за мной. Святослав Игоревич нас прикрывает. И вдруг один зэк трогает Бэлзу за плечо и говорит: «Я тебя знаю, ты про музыку рассказываешь». Все-таки общение под небесами с рецидивистами непривычно. Это говорит о том, что нас многие смотрели, многие знали.

Это турне нас невероятно сблизило. Чудесные времена, проведенные вместе! Каждый концерт – это его новая импровизация, поэты, новое использование высказываний великих, таких, например, как Бернард Шоу. И всегда безукоризненный, только ему принадлежащий стиль. Полная раскованность. Он придерживался определенных вкусовых пристрастий и приучал к этому нас, молодых музыкантов.

Потом я поехал учиться в Америку, в Нью-Йорк. И прилетает Святослав Игоревич вести в Карнеги-холле концерт. Был юбилей Пушкина. Лучший концертный зал мира, невероятная акустика, избранная публика. Очень много американцев. И русскоязычные, разумеется, преобладают. Переполненный зал, как в библиотеке в Магадане, как в нашем потрясающем и родном Большом зале консерватории. Святослав Бэлза в смокинге и с галстуком-бабочкой, с папкой в руках начинает рассказывать американцам про Пушкина и в связи с ним всякие истории, перемежая их стихами. Переводчик еле-еле успевает переводить. Иногда он сам ему помогал. Святослав Игоревич вел этот невероятный гала-концерт, и люди попадали под воздействие его ауры. В тот момент я действительно пожалел, что на Западе нет такого человека. В Америке и в Европе не принято, чтобы каждый концерт назывался «Осенняя преамбула» или «Дожди капают», то, к чему мы привыкли. Прежде всего концерт, а потом уж название. А тут ведущий рассказывает всякие истории. Но именно в Карнеги-холле это произошло. Может, это и не нужно. Есть программка, ты пришел, ты наедине с артистом и с композитором. К чему еще истории? Иди и сам читай! Но его личность создала невероятное настроение на том вечере. Пушкин предстал внутри стен американского Карнеги-холла родным, великим и гениальным.

Набор артистов, которые выступали, был потрясающим. Я говорил: «Святослав Игоревич, боже мой, я в Америке! Столько всего, и как хочется с вами поделиться своими впечатлениями». Он тогда ответил: «Время будет. Я вас приглашаю в итальянский ресторанчик».

В то время это были мои первые шаги в Америке. Мы маленькой группой близких, родных людей сидим в ресторанчике. Мама была со мной. Он знал, сколько труда она в меня вложила и что значит для нее музыка. Я до сих пор помню те минуты…

Святослав Игоревич мог всегда постоять за себя и поставить на место любого нахала. Не будем забывать, что он человек, который блистательно владел шпагой и также был остер на язык. Я расскажу одну поучительную и смешную историю. После Нью-Йорка последовала интересная поездка в Вашингтон. Российское посольство попросило нас помочь в посадке деревьев на территории Российского культурного центра, так называемого «Русского дома». В ней должен был принять участие один из артистов, суперзвезда Александр Малинин. Посадка деревьев была запланирована на 11:00 утра. И вот на часах 10:15, 10:30, 10:45. Мы все собрались и ждем. А где же Малинин? Неподалеку от нас стоял его белый огромный лимузин с золотой отделкой. Через директора нам передали, что маэстро Александр Малинин, бард с гитарой, певец легкого эстрадного жанра, выйдет в оговоренное время. Сказали, в 11:00, вот в 11:00 он и появится. На что Святослав Игоревич Бэлза произнес: «Хорошо. Тогда передайте ему следующее. Если он не соблаговолит выйти и с нами обсудить предстоящую посадку деревьев, то не будет считаться мною приличным человеком. Тогда я буду его объявлять под именем, которого он заслуживает, – Александр Малюскин». Представляете, что это вызвало! Мы-то все уже собрались, распределили между собой, что и где будем сажать: лауреаты международных конкурсов, заслуженные и незаслуженные, просто нормальные люди, не заболевшие звездной болезнью.

Через пару секунд маэстро Малинин вышел и сажал деревья. Одно дерево из множества других было посажено и Святославом Игоревичем Бэлзой. Все это было видеть забавно, но я тогда понял, что интеллигентность – опора в подобных ситуациях и в чем-то даже защита.

Разумеется, со Святославом Игоревичем было огромное количество совместных выступлений. Выступали и на открытых сценах, когда отмечался День города, и на праздниках Первого и Девятого мая, и на Седьмое ноября. Тогда еще этот праздник отмечался. Бэлза как ведущий никогда не повторялся.

Когда он ушел, я в его честь несколько лет подряд играл красивую мелодию, и стадионы вставали, чтобы почтить его память. Его деятельность была намного больше, чем простое зарабатывание денег. Помню его потрясающие слова: «Есть два способа жить: можно прожить скучно или невероятно интересно».

Он знал, как увлекательно говорить на музыкальные и литературные темы. То, что его телепередача «Музыка в эфире» сделала для России, достойно рекорда Гиннесса. Произошло окультуривание огромного количества людей. Не всех, но многих из его друзей-писателей люблю и уважаю. И я знаю, что они будут его помнить. Помню и то, что в последние дни нашего общения он приехал на музыкальный фестиваль в Белгород и провел его с Еленой Васильевной Образцовой.

Игорь Бэлза: Это было когда?

Борислав Струлёв: По-моему, в 2014 году. Честно говоря, я не знал о его болезни. Он был на фестивале невероятно активен. Мой друг, выдающийся человек, митрополит Иоанн Белгородский и Старооскольский, бывший музыкант и композитор (до сих пор сочиняет музыку), принял нас в своей обители и подарил ему вместе с Еленой Васильевной Образцовой иконы. Разговаривали до утра. Великая примадонна приехала, Елена Васильевна Образцова. Это его богиня, мегазвезда из одного с ним цеха. Сотни раз были они вместе на сцене, и ему всегда было в огромную радость это сотрудничество, и она его тоже любила.

Знаете, люди заряжали его энергией. Уже умирая, он остался на фестивале до его завершения, проявив невероятную выносливость. Он никогда не опаздывал на съемки, не подводил людей, не обманывал их. Таких случаев за ним не числилось.

Святослав Игоревич Бэлза мог задержаться после съемок или концерта, посидеть с нами, отметить какое-то праздничное событие, попировать. А в 8:00 утра он уже в форме и свеж как огурчик. А мы с головной болью и не знаем вообще, как будем вечером выступать. Он же уже сходил на рынок, побывал в музее, был в школе, дал мастер-класс и снял передачу. В этом была его сила. Он выдерживал этот рабочий ритм. Но чтобы заняться собой, времени не было.

Игорь Бэлза: Какая была география ваших путешествий?

Борислав Струлёв: Восемьдесят пять городов с 1990 по 2017 год. Весь Дальний Восток, США, российские города и, конечно, Москва, Петербург, от Магадана и Хабаровска до Нью-Йорка. Даже канцлер Австрии принимал нас. И был концерт для космонавтов. Святослав Игоревич, случись что, всегда приходил на помощь. Ведь мы были тогда детьми. Однажды он увидел, как девочка из программы «Новые имена» расплакалась на сцене, потому что у нее развязался бантик. Не помню точно, что он ей сказал, но что-то очень успокаивающее и смешное, и девочка мгновенно пришла в себя, вытерла слезы и начала играть.

Игорь Бэлза: Кому принадлежала идея проекта «Новые имена»?

Борислав Струлёв: Автором создания программы и фонда «Новые имена» была Иветта Николаевна Воронова. Программа и фонд существуют с 1989 года. Тогдашний председатель правления Фонда культуры академик Дмитрий Сергеевич Лихачев и Святослав Игоревич Бэлза оказывали этой программе серьезную помощь.

Могу также сказать, что без вашего отца не обходились юбилеи или важные поездки. Однако вести все один он не мог. Были люди, которые ему помогали. Но он как член худсовета фонда брал на себя львиную долю нагрузки. Не будь Бэлзы, не было бы многих новых имен. Вот что самое главное, и этого нельзя забывать.

Игорь Бэлза: Вы часто виделись со Святославом Игоревичем?

Борислав Струлёв: Сначала виделись спорадически. В связи с программой «Новые имена» и с нашими турне. Это российский период. Когда я уже стал сценическим артистом, мы виделись часто, потому что это были постоянные совместные концерты, которые он вел. Потом какое-то время меня не было в России. А после того как я стал приезжать, мы были всегда рядом. Да, случались расставания, но недолгие. В искусстве особого возраста нет. Святослав Игоревич Бэлза мог быть и в обычном своем состоянии, и в образе импозантного маэстро. Если брал интервью у восьмилетнего гениального ребенка, была совершенно незаметна разница в их возрасте. Они разговаривали на равных. В искусстве сталкиваешься с особыми ситуациями. Можно стать художником и в девяносто лет, и, как Моцарт, в детские годы. Между нами никогда не было барьеров. Друг к другу мы относились с подчеркнутым уважением. Со всеми из нас он был на «вы». При этом в наш адрес могли отпускаться саркастические шутки.

Игорь Бэлза: Что лично для вас значит Святослав Бэлза? Возможно, он повлиял на вашу судьбу, ваше отношение к жизни, ваши жизненные принципы?

Борислав Струлёв: Лично для меня дружба с такой личностью дала определенную уверенность в завтрашнем дне. Что, собственно, было самым важным. Если он о ком-то из нас высказывался в превосходной степени – это было то же самое, что услышать похвалу, например, от Моцарта или Бетховена. Понимаешь, что ты словно находишься в золотой копилке, где вместе с тобой десять или пятнадцать талантливых людей. Думаешь при этом, что не зря родился, не зря играешь на виолончели, не зря живешь. Именно этого ждет каждый музыкант. Мы жили в девяностые годы прошлого века. И, конечно, то, что он приводил в пример, что нам рассказывал, направляло и меняло нас в лучшую сторону. Каждое его присутствие на сцене и общение с ним меня как артиста поддерживало.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с неким джентльменом, который на сцене в смокинге и бабочке, виртуозно владеет русским языком, прекрасно разбирается в искусстве, литературе, музыке, человеком энциклопедических знаний, любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Вы, наверное, встречались с ним и проводили время не только на сцене. Как сейчас модно говорить, «без галстуков». Каким он был в такой обстановке?

Борислав Струлёв: Он был невероятным дипломатом. Прирожденным разведчиком, как я его называл. За общим столом, где собиралась тусовка музыкантов, или после концерта мог взбодрить нас остроумной шуткой. Знал, что сказать, как поддержать настроение, потому что вокруг были все свои. И это, конечно, особое мастерство. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не мог подвести. Никогда. Услышать от него что-то несуразное, какой-то бестактный или грубый тост было невозможно. Со всеми случаются сплошь и рядом всякие курьезы. Каждый второй мнит себя голливудским актером: «Извините, я вчера там что-то не то сказал…» Нет святых, это понятно. Он был невероятно остроумен, про запас у него всегда были невероятные бэлзовские анекдоты.

Знаете, он умел по-английски уйти. Умел остроумным словом открыть концерт. Мы, конечно, заражены бэлзовским вирусом смешливой иронии.

Игорь Бэлза: Возможно, вы вспомните один-два сюжета из вашего неформального общения?

Борислав Струлёв: Он мог отдать нам свой пиджак, когда сцена без отопления, плюс три градуса и мы играем окоченевшими пальцами. Он сам от холода дрожал. Шарф или что-то теплое вроде свитера мог снять с себя и отдать нам. Понимал – делаем одно дело. Он всегда был пунктуален, приходил, приезжал вовремя: когда говорили, что выезд из отеля в одиннадцать часов, – без двух минут одиннадцать он уже тут как тут. Никто никогда его не ждал. Когда мы ходили сонные, а музыканты бывало, что и с бодуна, он смотрел укоризненно, но нотаций не читал. И от этого его взгляда было не по себе, старались подобное не повторять.

Ценны его невероятные советы перед выходом на сцену, тот настрой, который он создавал. Представьте: стоишь с ним за сценой, это последние секунды, минуты пребывания на Земле, а потом – ты в космосе. Сцена, свет, софиты, люди… Другая энергетика. Невероятный момент магии, я не знаю, как это точно назвать. Но он произносит какую-то необыкновенную фразу, и она у меня двадцать минут в подсознании во время игры. И думаешь: «А зачем он сказал это мне?» Он прекрасно все понимал и находил нужные слова, чтобы подбодрить, избавить от трясучки перед выступлением. Такие, например: «Что вы, батенька, милочка? Что вы? Когда-то мне говорил великий Родион Щедрин…» И тут же оборачивал все в шутку, и ты расслаблялся. То есть он был – не хотел произносить это слово, но скажу – неким психотерапевтом, таким вот театральным психологом. Казалось, что перед тобой стоит эталон безупречности. А ты распускаешь какие-то слюни! Его присутствие было очень важно. Святослав Игоревич сам невероятно переживал за нас. Когда я играл, уходил за сцену. Это не тот человек, который, объявив чье-то выступление, отправлялся в гримерку. Он всегда стоял за сценой, слушал, все переживал, все пропускал через себя.

Эта работа была на два или три с половиной часа с напряжением каждую секунду. Он мог, если вдруг лопнула струна, сказать: «Ну что вы? Эмоции перехлестнули эту знаменитую старушку шестнадцатого века в руках нашего вундеркинда. Сейчас он, конечно, натянет новую струну души». И пошло! Мы в душе надеялись, что струна опять лопнет и он снова что-нибудь вспомнит и расскажет потрясающую историю или прочтет новое стихотворение.

Игорь Бэлза: После смерти отца на канале «Культура» вышел фильм «Незаданные вопросы». В интервью Юрий Рост сказал, что у него в разговоре с отцом было ощущение того, что Святослав Игоревич был свидетелем всех тех эпох, о которых он рассказывал: сидел за столом вместе с Моцартом, играл на концерте с Паганини. Не было ли у вас такого же ощущения?

Борислав Струлёв: Очень хорошее сравнение, в духе Юрия Роста. Для нас, музыкантов, которые живут музыкой и через себя пропускают звуки этих великих творцов, конечно, он был проводником. Его работа проявлялась в его воспоминаниях, в его текстах и всевозможных историях о том или ином произведении. Он не то чтобы заучивал определенные факты, он действительно через литературу, через стихотворение помогал исполнителю или композитору в его движении к абсолютному совершенству. Был связующим звеном, дополнительным и необходимым. Бог любит троицу. Были исполнитель, композитор и была еще литература. Вся эта троица – это он. Вот это самое ценное, на чем вообще строится передача музыки от творца к слушателю. Говорят, музыка зиждется на трех китах. Он умел и мог воссоздать образ мира, и мы ощущали себя в шестнадцатом веке, в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом и двадцатом. Это мастерское использование литературного материала, рассказанного потрясающим совершенным языком. Святослав Игоревич помогал нам очутиться в этом мире, образ которого дополняли своим исполнительским искусством и музыкой. А третий элемент – он, Бэлза. На нем все и держалось.

Игорь Бэлза: Коли мы заговорили о литературе, думаю, вам известно, что Святослав Игоревич был автором большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики. Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Борислав Струлёв: В его библиотеке находилось такое количество книг, просто можно было свихнуться. Забитые книгами чемоданы, многие из них заполнялись во время гастролей. Его вел какой-то врожденный инстинкт находить интересные книги. Если человек купил восемь книг, почему мне не купить хотя бы еще две? И вот так потихонечку возникало подражание его книжным интересам и появление своих – музыкальных. Я виолончелист, у меня должно быть несколько инструментов разных эпох. Современные инструменты для современной музыки, очень старинные инструменты для барочной музыки, коллекция струн, куча канифоли, смычки, футляры, электровиолончель, педали, примочки… Это моя стихия. Вот такая же стихия овладевала Святославом Игоревичем в мире книг. Есть у него уже одно издание какого-то писателя, а он покупает новое. К книге у меня любовь от вашего отца. Его коллекция книг должна быть архивирована и выставлена на всеобщее обозрение.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговорах с вами он говорил о своей семье, об отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне, ну и о своих детях?

Борислав Струлёв: Девяносто девять процентов от каждого разговора составлял его отец Игорь Федорович, если мы говорили о музыке. Он его очень почитал, ценил и любил. Хорошо знал свои корни, свою родословную. И вспоминал какие-то смешные казусы, чтобы наладить разговор. Очень любил своих сыновей, и всегда, если были у вас какие-то достижения или какие-то приятные новости, при случае о них рассказывал. У нас существовало и дачное общение, были общие друзья и по Английскому клубу. Но прежде всего нас объединяла музыка, то, что, собственно, сделало нас близкими друзьями, несмотря на разницу в возрасте. У нас не было обыденных тем для разговора. Мы не полоскали чужое белье. Наши беседы сопровождались музыкальной аурой и большей частью были об искусстве.

Игорь Бэлза: Понятно, что музыка объединила вас. Мы уже поговорили с вами и о литературных пристрастиях отца. Возможно, вы знаете о каких-то других его увлечениях?

Борислав Струлёв: Не будем забывать о его безумной любви к котам. Не просто любви, а страсти. В каждом городе он покупал статуэтки котов. Иногда я ему сообщал, где эти коты продаются. Или сам покупал и приносил ему статуэтку котика. В его доме скульптурных изображений котов так же много, как и книг.

Игорь Бэлза: Меньше. Книг намного больше.

Борислав Струлёв: Я шучу. Книг издано миллиарды экземпляров, а сувенирных котов столько еще не выпущено. Последний кот был каких-то невероятных размеров. У меня была кошечка, я ему показывал ее. Ангорская, красные глазки, глухая, как полагается, породистая, белая. Но с гастролями, с переездами – держать при себе кошку сложно. И еще я хотел научиться фехтовать, но без мастер-классов и занятий в школе фехтования фехтовать, как умел Святослав Игоревич, возможно только во сне. Конечно, очень хотелось его в чем-то копировать. Какие еще его увлечения? Он, кажется, собирал автографы великих людей.

Игорь Бэлза: О каких из выдающихся музыкантов, постановщиков, дирижеров, артистов он говорил с придыханием?

Борислав Струлёв: Такая личность, как ваш отец, взахлеб говорил обо всех. Он брал интервью у Паваротти – снял отдельную передачу. Мне кажется, это было первое интервью в России с великим и главным певцом мира. Может, при этом у него по коже ползли мурашки, но это вовсе не означало, что беседы с Евгением Светлановым, Александром Градским или Муслимом Магомаевым вызывали у него меньшие эмоции. Я для себя могу выбрать особенно понравившиеся мне триста выпусков его программы «Музыка в эфире». А всего их выпущено пять тысяч. И в каждой передаче он был в роли ведущего. Бэлза увлеченно рассказывал и о Нью-Йорке, и о Венеции, и о Магадане, и о Пскове. Со сцены признавался зрителям в любви к их городу. На какой бы сцене он ни стоял. И боготворил балет. Не будем забывать, что мы и балетные музыканты представляем две разные школы. Он захватывающе рассказывал со сцены про балетных музыкантов, а нам – про балетные ситуации, про то, как худенькие балерины после спектакля или турне могли съесть больше, чем любой басист или контрабасист, потому что теряли много энергии. Святослав Игоревич был словно литературный мостик в мире музыки. Он соединял разные творческие берега.

Игорь Бэлза: Ваше появление как балетного композитора – это тоже заслуга отца?

Борислав Струлёв: Я вырос как музыкант на его глазах. Виолончель может быть использована во всех жанрах, и я ее использовал. Возможно, как раз в этом я оказался первопроходцем. Это было по душе Святославу Игоревичу. Он понимал, что жанры должны расширяться либо за счет различных приемов, либо неожиданным путем, когда пишут музыку, которую раньше не писали. Я был воспринят поначалу как непонятый, новаторский, диссидентский композитор. Например, к новаторским вещам относится мое аккомпанирование и дуэт с Еленой Васильевой. Она читала свои стихи, а я ей импровизировал. И все это на глазах Бэлзы. Он был счастлив, радовался тому, что вот оно, искусство, создающееся на его глазах, прямо на сцене, при нем. И чувствовал себя в своей тарелке. Поэтому я безмерно рад, что у нас было бесконечно долгое и счастливое общение. Он многое увидел, что было придумано, создано мною за эти двадцать семь лет.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним, замечали ли вы какие-то изменения в его суждениях и были ли заметны в нем какие-то изменения незадолго до смерти?

Борислав Струлёв: Я заметил некоторые изменения в его мимике, в выражении лица, тембре голоса. Они стали немного другими. Иногда я чувствовал это. Он мог вдруг сказать: «Мой директор с вами поговорит. До свидания». Но держался до последнего, старался оставаться тем, кем был. Это важнейшее качество, которое он, наверное, выработал за счет своей духовной стойкости.

Невероятная загруженность делала его менее доступным даже для близких. Я могу это себе представить, но все понимали, в каком ритме и темпе он живет. Он был незаменимым. При этом он никогда не сказал бы что-то вроде: «Нет, мне это не интересно… Отложим на потом… Ну, подумаем». Это редкий и ценный стиль общения с творческими людьми в двадцать первом веке, когда сплошь и рядом встречаешь карикатурных подражателей западных продюсеров и директоров. Святослав Игоревич Бэлза воплощал определенный уровень отношений, которому нужно было просто соответствовать. И я открою вам маленький секрет – он приехал ко мне на фестиваль в Белгород.

Игорь Бэлза: Это была ваша последняя встреча?

Борислав Струлёв: Творческая – да. Потом мы еще виделись на фестивале в Италии, где были и вы, Игорь. Ваш отец вел там большой концерт.

Игорь Бэлза: Значит, в Италии была последняя встреча?

Борислав Струлёв: Да, если не считать приезда Святослава Игоревича с Еленой Образцовой на фестиваль в Белгород. Вот, собственно, и все.

Игорь Бэлза: О чем вы говорили?

Борислав Струлёв: Он приехал. Я был уверен, что он сделает все возможное и приедет ко мне обязательно. Так бы и я поступил. Это говорит не о каких-то наших высоких отношениях, а потому что это был Бэлза. Он просто таким был благодаря любви к книгам и котам, дружбе с великими музыкантами. Благодаря «Музыке в эфире», благодаря семье и самому себе. Он таким был и таким остался в моей памяти. Я знал, что заказано отдельное купе СВ, номер с включенным питанием в пятизвездочном отеле. Это важно было сделать. Ведь ко мне приезжал мой друг. К тому же великий маэстро, мастер своего дела и звезда.

Игорь Бэлза: Вы говорили о том, что последняя встреча была на фестивале «Очи черные». Долгая это была встреча и о чем вы говорили?

Борислав Струлёв: Мы вспоминали фестиваль, он только что уехал из Белгорода. Мы обсуждали, шутили, думали, сочиняли программу, которая будет в этом зале. Он знал мой репертуар и мог посоветовать: «Слушай, а ты знаешь, как бы хорошо сюда вот это вставить».

Мы общались в нашем обычном режиме. Конечно, для меня в душе и сердце это было не так просто, но это сцена, и нужно было идти вперед и работать. Так что я рад, что именно в Италии мы оказались вместе. Потом отъезд в Германию. В это нельзя было поверить. Но мы все ходим под Богом.

Бэлза боролся за качество того, что он делал. Сказал свое весомое слово на канале «Культура». Недаром этот канал стал популярным среди телезрителей. Я помню, как он сказал: «Борислав, как же так получается, что вас до сих пор не пригласили на новогоднее шоу. У нас столько разных артистов, а до сих пор мы вас не позвали, как будто вас нет». Это был 2014 год. У него были невероятные возможности, он маэстро, мастер своего дела. Сегодня как раз я иду к Татьяне Толстой на передачу на канале «Культура». Посмотрю, оценю, будет с чем сравнить.

Игорь Бэлза: Вы видели памятник на могиле отца? Как вы думаете, удался ли образ моего отца скульптуру Андрею Ковальчуку?

Борислав Струлёв: Памятник, достойный Святослава Игоревича, представителя великой культуры России.

Игорь Бэлза: Большое спасибо за очень интересный разговор.

Харизматик, сторонящийся зауми

Беседа с генеральным директором компании «Венский бал. Москва» Александром Викторовичем Смагиным

АЛЕКСАНДР СМАГИН:

«Его можно отнести к людям эпохи Возрождения»

Игорь Бэлза: Александр, давайте перенесемся в те далекие времена, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Когда это произошло и, может, вы вспомните, при каких обстоятельствах?

Александр Смагин: Детали я не помню, но безусловно помню, когда это случилось. Произошла наша встреча в 2003 году, когда мы готовили первый Венский бал в Москве. Естественно, первый бал – это серьезная история, тем более что мы еще сами не знали, как это пройдет, как все получится. Но вот в том, кто будет вести бал, сомнений не было – Святослав Бэлза. Конечно, и я, и Элизерет, несмотря на то что она живет в Австрии, знали Святослава прежде всего по телевизионным передачам, уже видели, как он ведет концерты. Это совершенно неподражаемый конферанс. Вашему отцу были присущи колоссальная эрудиция, харизматичность, умение донести не только вербально слова до слушателей, зрителей, но и настроить их на понимание, на восприятие того, что сейчас произойдет. Будь тема – русский романс, или опера, или балет, или концертное выступление. То, что телезрители получали от этого представления, во многом определялось тем, что ведущим был именно Святослав. Мы были очень рады, когда Святослав согласился, сказал, что сможет. Он вообще был демократичен в общении, и это сразу к нему располагало. После наших с ним перезвонов и консультаций у нас появилась уверенность в успехе, что, собственно говоря, и произошло.

Игорь Бэлза: После знакомства с ним и проведения бала часто ли вы виделись в дальнейшем? Где происходили эти встречи?

Александр Смагин: Надо сказать, что постепенно мы подружились, и я, например, очень рад, что у меня была возможность со Святославом общаться не только в период подготовки к балу, что называется по работе, но нам удавалось и посидеть на даче у камина за стаканом виски. Это огромное удовольствие – общаться со Святославом, слушать его бесконечные истории, и я не знаю другого человека с такой колоссальной эрудицией и такого великолепного рассказчика. Оторваться от его рассказов было совершенно невозможно. Хотелось слушать еще и еще. Иногда случалось, что мы вместе летели в самолете, и чем дольше длился полет, тем больше появлялось времени поговорить о многом. Я с удовольствием вспоминаю эти неформальные встречи, и мне их очень не хватает.

Игорь Бэлза: А что для вас лично значил Святослав Бэлза?

Александр Смагин: Для меня это мэтр – прежде всего. Несмотря на то что мы были давно уже хорошо знакомы (наше знакомство длилось больше десяти лет), продолжали к друг другу обращаться на «вы». Он называл меня «сэр Александр», я его «пан Святослав», учитывая его польские корни. Я испытывал глубокое уважение к его знаниям, к его манере общения, к его человеческим качествам. Во многом для меня он олицетворял русскую и европейскую культуру. Общаясь со Святославом, я находил много ответов на вопросы, которые были связаны с музыкой и литературой. Он был глубоким знатоком литературы, русской и европейской. Его можно отнести к людям эпохи Возрождения. Мое чувство уважения и восхищения его талантом и эрудицией сохраняется до сих пор.

Игорь Бэлза: Как вы думаете, ваше общение повлияло на вас или на Святослава? Изменилось ли ваше восприятия мира, жизненные принципы?

Александр Смагин: Вряд ли я повлиял на Святослава, а вот он, конечно, на меня повлиял. Я внимательно наблюдал, как он общается с людьми, следил за манерой его разговора. Я впитывал те знания, которые получал в беседах с ним. На меня Святослав оказал большое влияние. Он во многом для меня был и остается примером.

Игорь Бэлза: Для большинства людей, которым известно имя Святослава Бэлзы, он ассоциируется с неким джентльменом в неизменном смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве, человеком с энциклопедическими знаниями и в беседе любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Вы недавно обмолвились о том, что вам повезло общаться с ним, как принято сейчас говорить, «без галстуков». Каким он был на сцене и в общении в более частной обстановке?

Александр Смагин: Он был всегда гармоничен в общении, и я завидовал этой его способности быть везде естественным. Святослав всегда оставался самим собою. И обращаясь к огромной аудитории, и в частном разговоре, как мне кажется, он был органичен и в каком-то смысле одинаков во всем. Бывает, что человек подчеркнуто изыскан, очень избирателен в своих речах, красив в жестах на сцене, а потом становится в другой обстановке развязным и пошлым. Может себе позволить то, что для него совсем не характерно. У Святослава этого никогда не было. Он всегда был джентльменом. Он всегда говорил содержательно. Речь его была великолепна и в простоте своей естественна.

Он никогда не притворялся. Не помню случая, чтобы у меня возникла мысль, что Святослав Бэлза рисуется или старается сыграть какую-то роль, ему не присущую. Такого никогда не происходило. Никогда и ни разу. И вот эта его естественность и органичность меня просто восхищали. Я помню эти приватные беседы, и даже тогда, когда разговор касался некоторых фривольных тем, никогда, ни в одном слове, ни в одной фразе в высказываниях у Святослава не было даже намека на вульгарность, на скабрезность. Он как-то умел все это деликатно обходить. Не было такого, что он был джентльменом на сцене и пошлым простаком в приватных ситуациях. Нет, он всегда был джентльменом, и это качество восхищало и восхищает меня до сих пор. И я уверен, что не только меня.

Игорь Бэлза: Возможно, вы вспомните один-два случая из вашего личного общения, свидетельствующих о человеческих качествах Святослава Игоревича?

Александр Смагин: Все разговоры с Бэлзой я старался запомнить и пытался даже в чем-то ему подражать. Он всегда говорил о людях очень по-доброму, уважительно, хотя у него, безусловно, были враги. Он мне даже некоторые случаи из своей жизни рассказывал. Особенно это касалось жизни в советские времена, когда существовала цензура и так далее, и все было очень непросто. Но меня и тогда поразило, что, даже рассказывая о людях, которые пытались принести ему вред, испортить ему карьеру, он говорил о них без злобы и ненависти. Он философски о них рассказывал, пытаясь понять и объяснить, почему они на это пошли. Ни один психолог не мог бы дать такое развернутое объяснение происшедшему. Слово у Святослава было очень острым, но беззлобным. Вот такая история.

Игорь Бэлза: В 2003 году состоялся первый Венский бал в Москве. Святослав Игоревич принимал в нем участие как ведущий. В дальнейшем принимал ли он в них какое-то участие?

Александр Смагин: Безусловно. К человеку с таким знанием классической музыки, как у Святослава Бэлзы, было бы глупо не прислушаться, не принять во внимание, что он говорил и советовал. Разумеется, мы с ним консультировались. И по поводу того, кого приглашать на наши оперные гала-концерты, которые, как вы знаете, проходили во время бала. Кого из дирижеров приглашать, какие музыкальные произведения включать в программу, а какие нет. Так что Святослав, конечно, оказал огромное влияние на само становление Венского бала в Москве как культурного мероприятия, но к этому следует прибавить и балы, которые у нас были за рубежом. Русские балы во Франции, в Германии, в Испании. Возвращаясь к этому вопросу, мне очень приятно сказать, и я даже считаю это своей заслугой, что мне хватило ума максимально привлечь Святослава к формированию содержания программ того или иного бала.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что отец – автор большого количества предисловий и послесловий к классикам мировой культуры? Общение с ним как-то повлияло на круг вашего чтения?

Александр Смагин: Да, конечно. Когда с ним беседовали, он всегда делал ссылки на того или иного автора. Некоторых я не знал, благодаря Святославу для себя открыл и с удовольствием потом приобщился к их творчеству.

Игорь Бэлза: А было ли что-то, чего Святослав Игоревич не знал, когда вы общались? Каких-то книг?

Александр Смагин: Был бы рад припомнить такой случай, но не могу. Не было такого, хотя без ложной скромности скажу, что я весьма начитанный человек, но не сравниться мне со Святославом Игоревичем никоим образом.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговоре с вами Святослав говорил о своей семье? Об отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне, ну и о нас, о детях?

Александр Смагин: Говорил. Святослав был очень деликатным человеком, и он так мягко спросил, может ли он пригласить своих детей на бал, и я, естественно, ответил: «С большим удовольствием их приглашаю». И тогда вот я с вами познакомился, а потом и с Федей. Он всегда говорил очень тепло о своих близких. Конечно, отец был для него величайшим авторитетом. Я вспоминаю, что он часто говорил о своем отце Игоре Федоровиче Бэлзе, и не просто уважительно. Его отец в своей области был корифеем и, без сомнения, относился к великим людям. Мы часто говорили о Моцарте. Игорь Федорович много писал о Моцарте, и мы обсуждали со Святославом его идеи. Отца он вспоминал особенно часто. О детях тоже всегда говорил с любовью. Чувствовалось, что у вас в семье очень хорошие и теплые отношения.

Игорь Бэлза: О маме, моей бабушке, он вспоминал?

Александр Смагин: О маме он тоже говорил, но гораздо реже, чем об отце. Образ отца Святослава у меня в воображении есть, я его четко представляю. Потом я видел его фотографии. Фотографии вашей бабушки я тоже видел, но в моей памяти ее образ достаточно расплывчатый.

Игорь Бэлза: О каких увлечениях отца вам известно? Возможно, у вас были общие пристрастия в музыке?

Александр Смагин: Разумеется, были. Я вам уже говорил о Моцарте. Святослав любил Моцарта, для меня это тоже самый любимый композитор. Мы часто затрагивали оперу, часто о ней говорили. Опера была любовью Святослава, и я очень люблю оперу. Так что да, были у нас, конечно, некие общие увлечения.

Игорь Бэлза: Можете вы выделить какие-то оперы, о которых ваши оценки совпадали?

Александр Смагин: Я бы сказал, что мы больше обсуждали не сами оперы, а оперные голоса.

Игорь Бэлза: А кого вы выделяли?

Александр Смагин: Мне особенно были интересны его мнения о людях, о певцах, которых он знал. Он часто рассказывал о Елене Образцовой, высоко ценил ее талант. Я тоже считаю, что у нее уникальный голос. Здесь мы абсолютно сходились. Он ее лично знал очень хорошо. Знал всякие тонкости и детали ее сценической жизни, особенности настроения. Я уже говорил вам, что всегда консультировался со Святославом в отношении тех оперных певцов, которые принимали участие в программе Венских балов. Всегда это было к месту.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся деятелей общественных, культуры – артистах, музыкантах или постановщиках – Святослав говорил с особым восхищением?

Александр Смагин: Я не помню, чтобы он говорил о ком-то из современников с особым придыханием. Я уже упомянул Елену Образцову. Мне кажется, что из певиц он ее особенно ценил. Ее голос, ее манеру петь, вообще, как человека. Я, честно говоря, не припомню кого-либо еще. Я бы сказал, что он был ровный ценитель и очень объективный. Мне кажется, он был в каком-то смысле даже непогрешимым, беспристрастным судьей. Его мнение о творческих личностях всегда было объективным. Часто бывает, что кому-то что-то нравится и все, а остальных и не существует. У него этого не было.

Игорь Бэлза: Когда вы встретились, вы уже были состоявшимися людьми. Общаясь с ним, не замечали ли вы, что на протяжении вашего, достаточно длительного, общения изменялось его восприятие жизни?

Александр Смагин: Святослава?

Игорь Бэлза: Да.

Александр Смагин: Я всегда смотрел на него как ученик на учителя, и это естественно. Поэтому для меня он всегда был как скала. Наверное, каждый человек как-то меняется, но не в моих силах оценить эти изменения.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись в последний раз? Может, вспомните и о чем вы говорили?

Александр Смагин: Мне кажется, что в последний раз мы виделись на даче у Галины Фоминой. Вспоминается, что я заезжал за Святославом, и мы ехали на моей машине и всю дорогу беседовали. Он рассказывал о своей журналистской работе в «Литературной газете» и другие истории из жизни. Как всегда, интересно было его слушать. Я заметил, что у него немного заострились черты лица, и еще подумал, не заболел ли он. Ведь я иногда слышал от него жалобы на боли в желудке. Даже он шутил: «Хорошо, что существует виски, ведь лучше его лекарства не найти». Святослав был, как всегда, в хорошем расположении духа, много шутил. Он был тогда не совсем обычно одет. Вместо неизменных пиджака и бабочки – свитер, который придавал ему домашний вид, что еще более с ним сближало. Мы долго, очень долго говорили.

Игорь Бэлза: В рассказах, которые вы слышали от него, не возникало ли у вас ощущение того, что Святослав мог быть современником Вольтера, Моцарта и других великих?

Александр Смагин: Было такое. Он настолько завладевал вниманием собеседника своими рассказами об этих великих людях, словно действительно знал их и общался с ними. В его голосе была какая-то магия. Настолько убедительно, настолько ярко он рассказывал о них.

Игорь Бэлза: Что лично для вас означает его уход?

Александр Смагин: Для меня это большая потеря. И для проекта «Венский бал». Он придавал ему значение культурного события европейского масштаба. Святослав знал огромное количество людей. Я всегда смотрел на него как на абсолютного для меня авторитета. Только сейчас понимаю, сколько я упустил нового, интересного, что мог бы от него узнать. Ощущаю как личную потерю отсутствие общения с ним. Ни с одним другим человеком у меня не было такого ощущения. Ни с кем другим я не испытывал такого удовольствия в совместной работе. Он никогда не давал почувствовать или намекнуть на разницу между нами. Это было общение равных людей. Потому что он всегда воспринимал тебя как абсолютно равного себе человека. И в то же время я понимал, что он для меня Учитель.

Игорь Бэлза: Большое спасибо за разговор.

Персонаж из лермонтовской прозы

Беседа с заслуженным художником России Никасом Степановичем Сафроновым

НИКАС САФРОНОВ:

«Может, я еще не созрел для написания портрета Бэлзы. Для всех других созрел, сорок четыре президента написал вместе с королями. Но Бэлза – особый формат. Духовный сгусток энергии, который нужно ощутить и передать красками, мазками на холсте. Я еще сделаю это!»

Игорь Бэлза: Никас, давайте с вами перенесемся мысленно в те далекие годы, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Будьте добры, расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

Никас Сафронов: Было начало девяностых. Меня представил Валентин Гафт. Мы общались, пили пиво. Валентин даже сигарку покуривал. Потом бросил, а Слава не помню, чтобы курил. Мы встречались на каких-то мероприятиях. Но я не могу сказать, что я был его близким другом. Часто встречались в консерватории. Мы пересеклись и в Германии, в нашем посольстве на «Дне русской культуры», где у меня была выставка. Денис Мацуев тогда играл.

Когда я переехал в центр Москвы в 2000 году, он стал постоянным моим посетителем, другом и, проходя мимо, идя в консерваторию, всегда заходил ко мне в гости. Перед приходом, естественно, звонил. Он ходил пешком и пренебрегал машиной, мог и на метро поехать. Эта улица была его, он ее знал хорошо. Я, имея свободное время, его приглашал. Мы пили чай, общались. Слава обаятельный человек и очень много мне дал в умении общаться с людьми. Он обладал чувством юмора, но не злобным, не саркастическим, а мягким, благожелательным. Никогда не вступал в конфликтные разговоры, где надо что-то доказывать и, как Жириновский, рубить сплеча. Этого не было, он интеллигент с хорошим вкусом, аристократ шекспировского времени. Такой же полузакрытый, не всех подпускал к себе.

Но как только мы стали друзьями, он ко мне относился трогательно. Был защитником моего творчества, не давал в обиду, говорил критикам, что вы не знаете, поэтому и говорите всякие глупости, а если вы ближе будете знать творчество Сафронова, будет другое восприятие его картин.

Это я слышал от людей, которые пересекались с ним, а потом мне говорили: «Как тебя Бэлза защищал!»

Когда человек известный, то возникает много, как говорится, о нем пересудов. Люди говорят абы что сказать.

Одна искусствоведка обо мне говорит и пишет в доброжелательном тоне, но берет какую-то случайную книжку – о туркменском искусстве или, скажем, азербайджанском, и несет всякую чушь: «Он с восточным уклоном!»

Слава был объективным человеком, но строгим в своих суждениях и в общении тоже. У нас многое совпадало во взглядах. Он воспринимал меня как собрата, коллегу, художника и радовался вместе со мной моим удачам. Когда мы встречались в Академии художеств, у нас было о чем поговорить. Нас сближал удивительно схожий жизненный путь: я родился в бараке, который построили немцы для рабочих автозавода, а он провел младенчество в Челябинске, тоже в таком же доме, который построили немцы для рабочих. Мы говорили о литературе. Я увлекался Александром Дюма, читал романы о пиратах, в злоключениях которых он неплохо разбирался. Я любил Ахматову, он ее обожал. Я живу в Брюсовом переулке, раньше он назывался Брюсовским. Слава знал всю подноготную Якова Вилимовича Брюса, он же Джеймс Дэниэл, сподвижника Петра Первого, первого губернатора Санкт-Петербурга, инженера, ученого и алхимика. Я раньше думал, что переулок назван в честь поэта Валерия Брюсова.

Слава много рассказывал и о Данте. Его было интересно слушать, а я в беседе иногда вставлял свои три копейки. Не хотелось выглядеть немым. Ему это нравилось, что я как бы не тот нувориш, который пришел сегодня из шоу-бизнеса, а что все-таки художник. У меня есть прошлое и творческое наследие.

Святослав Игоревич был свободным человеком и никогда не говорил плохо о людях. Он относился к тем интеллигентам, которые не ковыряют в носу даже тогда, когда бывают одни. Он всегда выглядел подтянутым, элегантным. И все это создавало в нем притягательность. Хотелось с ним общаться, быть его другом, находиться в одной компании.

Слава дал мне очень много. Он подсказывал названия для моих картин. Я напишу какую-нибудь картину, а сам не могу подыскать ей название. Уже было и «Венеция», и «Вечер в Венеции», и «Утро в Венеции»…

А он предлагал совершенно новый подход, как подобрать название, и находил его – четко и точечно. Так вот и Клод Моне определил стиль импрессионизма своей картиной «Впечатление. Восход солнца» и получил известность. А сначала она называлась скучно и обыденно: «Вид с набережной». Вот что значит правильно назвать свое произведение.

Правильное название картины выделяет ее среди многих других, делает значительным произведением, как это произошло с «Черным квадратом» Малевича. Название стало манифестом. Бэлза был единственным человеком, которого я хотел выслушать, когда подбирал название к своей сюрреалистической работе.

Мне сейчас его не хватает. Ваш отец был искусствоведом, музыковедом. Он разбирался в музыке. Музыка и живопись едины. Они символичны, созвучны, близки. Он неоднократно предлагал мне билеты на концерты. Я не такой уж большой любитель классической музыки. Но я ходил с ним с удовольствием в консерваторию. Он меня посвящал в язык музыки – все зависит от того, кто и насколько толково тебе его объясняет. Танец живота имеет тоже свой особый язык, а мы смотрим и видим, что какая-то тетка виляет задом.

Если знать историю балета и оперы в совершенстве, то открываются в их восприятии нюансы, тонкости. Иногда какая-нибудь история, анекдот помогают понять язык музыки. Живопись, как и музыка, музыкальна, а музыка живописна, поэтому нам было о чем поговорить.

Слава иногда подсказывал, как организовать интерьер. Я советовался с ним, как подобрать мебель, когда обустраивал квартиру.

Игорь Бэлза: У него было отменное чувство вкуса.

Никас Сафронов: Прирожденное. Вы же из польских аристократов и свою родословную ведете со времен крестовых походов. Он мог бы стать кем угодно. В нем было все: интеллект, эрудиция, тонкость восприятия, словоохотливость. Когда он рассказывал о своих женщинах и связанных с ними приключениях, я получал такое удовольствие, словно мне читали Александра Дюма. Его истории не были пошлыми, скорее трагическими, и в них отсутствовало вульгарное хвастовство какого-то красавчика. Это было всегда элегантно, такой вот образ Жоффрея де Пейрака из фильмов об Анжелике, и все женщины, разумеется, в него были влюблены.

Слава был по-настоящему красивым мужчиной с аристократической внешностью. Он привлекал внимание. Высокий рост, магический взгляд, невероятное обаяние. Вкус во всем: в еде, в одежде, в выборе музыки. В одежде были приоритеты – любил галстуки-бабочки.

Я еще тогда рисовал котов. У моей сестры много кошек, и я одно время возмущался, потом подумал: «Старая дева, никого у нее нет». И решил даже купить для ее котов соседнюю квартиру, которая продавалась. В советское время я изучал старых мастеров и сделал с их работ много-много копий. У меня скопились рулоны таких холстов. Со временем я стал дополнять их композицию котами и кошками. Бэлза часто подсказывал мне сюжеты, какого кота к какому портрету пристроить. Это были девяностые годы. Если Слава говорил: «Это вообще не похоже ни на кота, ни на кого из их кошачьей породы», тогда я заменял кота лисой, или бобром, или еще кем-то, хотя это было не в моих интересах. Так возникли серии «Люди – животные», «Люди – кошки», «Люди – собаки». Я нарисовал под его влиянием одну из самых таинственных кошачьих пород – мейн-куна. Я постоянно искал кота килограмм на пятьдесят. Он говорил: «Ты сам мейн-кун! Зачем тебе такой кот?» Я ему отвечал: «Я сделаю свой портрет в образе мейн-куна, который держит кисточку и палитру».

Так что ваш отец повлиял на мою творческую жизнь очень благотворно. Когда общаешься с Бэлзой, то не хочется общаться с тусовкой. Потому что она уже выглядит пошлой. Вокруг крутятся одни бузовы. Бэлза никогда не позволил бы себе опуститься до обсуждения кого-то на телевидении. Он всегда говорил со знанием темы, и это не было поверхностно, чувствовалось глубокое знание своего предмета. Любого предмета. Будь то проза или поэзия, Есенин или Пастернак. Он знал литературу основательно. У него была фантастическая память. Он был импровизатором, говорил легко и не попадал впросак. А многие из телевизионных ведущих попадали. Не буду называть фамилии.

Святослав был человек-энциклопедия. Если он писал бы книги, оставил бы после себя многотомное собрание сочинений. У меня была хорошая компания, все они дружили. Именно у меня в мастерской начали общаться Олег Табаков и Слава Говорухин. Такой вот был круг людей.

Бэлза много рассказывал о Паваротти и настолько меня вдохновил, что я поехал в Италию и написал портрет великого певца. И потом один набросок я подарил, по совету Славы, гостинице «Европейская» в Петербурге, где останавливался Паваротти. Теперь в ней мне бесплатно предоставляют тот же номер люкс.

К Бэлзе относились с восхищением и уважением. Как в сказке Шарля Перро «Золушка». «Королевства маловато, развернуться негде», – говорит Раневская, которая тоже была знакома со Славой.

Игорь Бэлза: Что вас объединяло?

Никас Сафронов: Он любил мое искусство, как ни странно. Ему нравились мои картины.

Игорь Бэлза: А вам что в нем нравилось?

Никас Сафронов: В нем? Все! Иметь такого друга, даже посоветоваться с ним или позвонить, – уже большая радость и удовольствие. А встречаться с ним, общаться… Не всегда оцениваешь, когда общаешься с таким человеком, его неординарность и талант, а когда его нет, вдруг понимаешь, что с ним ушла целая эпоха.

Мне кажется, благодаря Бэлзе состоялся Денис Мацуев. Он его активно поддерживал и настолько серьезно представлял, что все стали замечать. Вот в конце концов, кто-то лучше играет, кто-то хуже. Но пробиться в искусстве очень сложно. Например, Пикассо. Картина – подлинник, но у вас ее никто не купит, даже его родственники. Скажут, что это вовсе не Пикассо. Все будут считать ее копией. Чтобы доказать, что это настоящий Пикассо, нужно обладать даром красноречия и авторитетом известного искусствоведа.

Так же происходило с оценкой Святославом Бэлзой молодых музыкантов и певцов. Стоило ему во всеуслышание со сцены или с телевизионного экрана аргументированно заявить, что некто в музыке не лыком шит, как этот некто незамедлительно обретал имя. Он дружил с Юрием Башметом, с Николаем Петровым, из молодых – с Николаем Цискаридзе. Его добрые слова в адрес кого-то из музыкантов или певцов можно сравнить с получением красного диплома.

Игорь Бэлза: Знак качества.

Никас Сафронов: Красный диплом или знак качества – это не так существенно. Важно, что этот человек был признан находящимся на другом, более высоком уровне профессионального мастерства. Мне кажется, Бэлза был из тех людей, кто пытался сделать достоянием масс мировую музыкальную классику и все значительное и талантливое, что существует в современной музыке. Я очень горжусь дружбой с вашим отцом. Для меня его уход – травма, невосполнимая потеря. Был на Ваганьковском, возложил цветы. Чувствую, что надо опять его навестить.

Игорь Бэлза: Вы оба родились в апреле. При общении вы наблюдали друг в друге какие-то общие черты или привычки?

Никас Сафронов: Мы оба коты. Мы по жизни такие вот, никому не принадлежащие, не выгуливаемые кем-то коты, а коты, существующие сами по себе. Потом апрель – такой знак очень привлекательный. Апрель – первый божественный месяц в гороскопе. Заклание агнца Божьего. Апрель – это когда март заканчивается, снег сходит. Начинается первое пробуждение настоящей весны, когда все цветет. Радость, внутреннее наполнение, позитив, надежда, уверенность – это все было в нем и во мне. Мне кажется, мы могли бы невольно приходить на те же самые места, где поют соловьи. Потому что это звуки ликующей жизни. Он был жизнелюб, я тоже жизнелюб; он позитивный, я тоже. Он всегда рассматривал все с позиции «хорошо», а не с позиции «плохо». Плохое легко увидеть, а может, в каком-то плохом человеке и что-то хорошее есть. И все-таки мы мало общались из-за моей занятости и его.

Игорь Бэлза: Вы рисовали картины по заказу отца или его портреты?

Никас Сафронов: Я сделал набросок. Покажу его вам. Это, надеюсь, превратится в портрет законченный, большой. Когда пишешь по заказу, много работ делаешь и получаешь за это деньги. Но он не вмещается в этот объем, его нельзя с ходу писать, чтобы получить, заработать. Он должен остаться, может быть, даже неоконченным, как у Серова «Николай II». Но он должен быть вечным. Запоминающимся, импульсивным, необычным. Для этого портрета надо другой холст, его нельзя писать, как Монику Беллуччи. Его надо писать по-другому. Он человек, которого надо угадать. Просто написать знакомое лицо или узнаваемое – это одна история. Ему нужен Микеланджело, нужен художник, который должен почувствовать его изнутри, почувствовать всю его глубину. Может быть, я даже не созрел для написания портрета Бэлзы. Для всех других созрел, сорок четыре президента написал вместе с королями. Но Бэлза – это особый формат, духовный сгусток энергии, который нужно ощутить и передать красками, мазками на холсте. Я еще сделаю это!

Игорь Бэлза: Отец был талантливым рассказчиком. В одном интервью Сергей Александрович Соловьев, наш знаменитый режиссер, сказал, что Бэлза был замечательным сплетником, его сплетни касались великих людей из давно ушедших эпох. Скажите, Никас, его рассказы вдохновляли вас как художника?

Никас Сафронов: Его рассказы перешли в мои рассказы, которые потом я рассказывал другим от своего имени. Он знал анекдоты о художниках. Вот, например. Репин идет зимой по снегу в Пенатах с Корнеем Ивановичем Чуковским. Корней Иванович видит на снегу след от собаки. И ногой машинально закидывает снегом этот след. И вдруг Илья Ефимович хватается за голову и говорит: «Что вы наделали! Я третий день хожу наблюдать за этим уникальным янтарным цветом!» Такие вот истории – сочные, вкусные, живые. Или в тех же Пенатах… Эта история сейчас где-то в интернете ходит. Пенаты, лето, Илья Ефимович ждет гостей. Приходят три нувориша из Петербурга и говорят: «Илья Ефимович, можно к вам обратиться? У нас есть ваша работа». Он отвечает: «Что вы говорите? Покажите!» Они открывают, и он видит там «Бурлаков» с каким-то ужасающим фиолетовым фоном. Потом портрет казака с синей бородой, пишущего письмо турецкому султану. Но с сине-зеленой бородой, тоже ужасающей. И с открытки рыночной – «Лев Николаевич Толстой». Он спрашивает: «Где вы это взяли?» Они называют. «Триглоты, идиоты!» – начинает ругаться Репин. Те сворачивают холсты и говорят: «Зря, Илья Ефимович, отказываетесь от своих картин. Они совсем не плохие!»

Бэлза рассказывал много подобных интересных историй. Например, в Лондон приехал как-то Ренуар и встретил там коллекционера-нувориша. Он говорит: «Вы знаете, у меня есть Руссо». Тот говорит: «Что вы говорите!» – «Да, у меня есть Руссо, хотите, покажу?» Тот говорит: «С удовольствием, конечно!» Он его привозит к себе домой, на цыпочках проходит в залу. Заворачивает занавесочку с мольберта. И тот видит, что это отнюдь не Руссо, а его, Ренуара, работа, но в черных тонах. И говорит: «А не много ли черной краски в этой работе?» – «Что вы, молодой человек, это же Руссо, это же великий художник!» Ренуар продолжает: «Это, вообще-то, я рисовал». – «Что вы говорите? Вот скоты! Вместо Руссо подсунули мне какое-то ничтожество, бездарного молодого мазилу».

Слава, конечно, по-другому эти истории рассказывал, они были вкусные, понимаете? Бэлза – герой прозы Михаила Лермонтова. Кстати, его отец с Андрониковым дружил. Это великий чтец! Это общение и Славу тоже напитывало. Бэлза – особый мир в нашем обычном мире, это особый человек, который украсил, обогатил и не осуществил себя даже на четверть, а мог бы и написать огромную серьезную книгу. Потому что нужно было зарабатывать, крутиться, вертеться. Иногда мы не можем сосредоточиться на чем-то нужном и важном, а все мелочимся и себя растрачиваем.

Игорь Бэлза: Вы видели его и на сцене, и в неформальной обстановке, как принято говорить, «без галстуков». Замечали ли вы в нем какие-то изменения?

Никас Сафронов: Он не менялся. Я же сказал, это человек настолько интеллигентный, что не ковыряет в носу, даже когда остается один. Он другой. Он не опустится в бане до мата-перемата. Ты всегда будешь при нем стесняться выругаться, не будешь с ним материться, говорить какую-то похабщину, рассказывать истории, которые недостойны его уха. Ничего такого ты при нем себе не позволишь. Не захочешь в его глазах выглядеть мелкой шантрапой. Он был совершенно другим человеком. Он сам по себе личность настолько яркая и масштабная, что если занимался бы только музыкой – стал бы величайшим композитором, если занимался бы живописью – стал великим художником.

Игорь Бэлза: Уверен, вы знаете, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики. Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Никас Сафронов: Я вернулся снова к Александру Дюма.

Игорь Бэлза: А ведь отец был автором предисловия к полному собранию сочинений Дюма, которое вышло, когда еще существовал СССР.

Никас Сафронов: Я под его влиянием снова вернулся и к Александру Дюма, и к Артуру Конан Дойлю, и к Эдгару По… Он рассказывал, и я вдруг понял, что забыл о том, что было для меня интересным чтением в детстве, на чем я рос и воспитывался. И я начал перечитывать эти книги, открывать их для себя заново через его рассказы о них. Он вернул меня в детство, хорошее, фантазийное, мечтательное, когда я зарывался в сугроб и мечтал стать капитаном Бладом или летчиком. Бэлза был романтиком, и все, кто с ним общался, становились тоже романтиками. Я не стал исключением.

Игорь Бэлза: О ком из выдающихся музыкантов, постановщиков, артистов, поэтов, художников он говорил с особым восхищением?

Никас Сафронов: Римский-Корсаков для него был особенной личностью. Пастернак. Он очень любил Евтушенко, дружил с ним. У нас было совпадение оценки творчества Уильяма Тёрнера, британского художника, акварелиста, которого он тоже любил. Это был также Валентин Серов. Он любил все, что было изысканно, все, что было исторично и не случайно. Он не очень принимал перформансы, инсталляции. Понимал, что такое «Черный квадрат». Бэлза, например, открыл для меня, что в 1617 году Роберт Фладд, врач и оккультист, изобразил точно такой же черный квадрат, но назвал его «Великая тьма». То же самое сделал в 1881 году изобретатель монохромной живописи, эксцентричный писатель и журналист Альфонс Алле. И назвал свою композицию «Драка негров в подвале». И всех их мне открыл Бэлза.

Я понял, что Малевич не первичен, а вторичен, даже третичен. Что, назвав свое творение манифестом, он в нужное время попал в самую точку. Бэлза с почтением относился к Малевичу и очень любил Кандинского. Но больше его привлекала готика, эпоха Возрождения, восемнадцатый век, то есть Ватто, барочные писатели, художники, музыканты. Он был одиноким романтиком, не осуществившим себя до конца.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним, не заметили ли вы изменений в его отношении к жизни?

Никас Сафронов: Знаете, даже когда он болел, он не показывал этого, он был не нудный. Он – это праздник: всегда улыбался. Что у него там на душе было, что там происходило с его здоровьем, этого никто не знал. Он никогда не декларировал, что болеет. Не нудил, не жаловался. Об этом никто не знал. Наложил табу – говорить о своем здоровье. Исключал в разговоре эту тему.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись последний раз, может быть, вспомните, о чем говорили? И что это была за встреча?

Никас Сафронов: Он был на моем дне рождения, и в том же году его не стало. Это произошло…

Игорь Бэлза: 3 июня.

Никас Сафронов: Он был у меня на дне рождения 8 апреля.

Игорь Бэлза: 2014 года.

Никас Сафронов: Мы обсуждали с ним варианты, кого пригласить. Он предложил пригласить Софи Лорен, поскольку я с ней дружу. Я сказал, что приглашу. Слава хотел с ней встретиться. То ли он зашел ко мне, то ли мы пересеклись в консерватории. Потом он куда-то исчез, пропал. Я иногда уезжаю в Европу или в Азию, и меня нет месяцами. Знаете, например, Николай Николаевич Дроздов похудел. Ездил специально на острова, чтобы ограничить себя в еде. Он весил сто два килограмма, а сейчас – семьдесят четыре. Все решили, что он больной, умирающий, что он при смерти. Но уход вашего отца был неожиданностью. Слава Бэлза был в полном расцвете сил, молодой, красивый, спортивный.

Игорь Бэлза: И последний вопрос, что лично означал для вас его уход?

Никас Сафронов: Потеря духовной, энергетической составляющей, которая навсегда ушла. И с ней из меня тоже что-то ушло, понимаете? Ощущение чего-то недостающего. Например, я хочу позвонить, спросить, как назвать эту картину, и уже не могу. Я, например, хочу позвонить, пригласить его, а его нет.

Я спрашивал Говорухина о том, как он отнесся к смерти вашего отца. Он ответил, что уже почти не с кем общаться. Время пришло другое, неинтересно стало жить. Когда уходят такие люди, как Святослав Бэлза, как Олег Табаков с присущей ему сердечностью и тот же Станислав Говорухин, жизнь становится тусклой. Уходят лучшие граждане мира.

Игорь Бэлза: Большое спасибо.

Интеллектуал без всякой фанаберии

Беседа с доктором юридических наук, профессором, генерал-полковником, председателем Православного Палестинского общества Сергеем Вадимовичем Степашиным

СЕРГЕЙ СТЕПАШИН:

«Он был естественным человеком. Это поражало. Вторая неотъемлемая особенность его личности – потрясающая образованность»

Игорь Бэлза: Сергей Вадимович, перенесемся в те далекие времена, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, когда это было, при каких обстоятельствах? Может быть, вспомните, о чем разговаривали?

Сергей Степашин: Сначала я Святослава Бэлзу увидел по телевизору, как, наверное, большинство людей моего поколения в Советском Союзе. Ваш отец – человек очень широкого формата. Он и сам прекрасный словесник, если так можно сказать. Высокоинтеллектуальный человек. Познакомились мы очень давно – после записи передачи «Романтика романса». Хотя и до этого мы пересекались на разных мероприятиях. Перекидывались друг с другом репликами. А здесь зашли чайку попить и разговорились. И, как ни странно, беседа получилась, и было ощущение, что мы с давних пор знакомы. Говорили о книгах, о литературе, о культуре, о поэзии и ни слова о политике.

Игорь Бэлза: Это правильно.

Сергей Степашин: Он всегда эту тему деликатно обходил и, наверное, правильно делал. А затем встречались уже довольно часто. У нас была удивительная поездка в Таганрог в 2010 году на 150-летний юбилей Антона Павловича Чехова. Мы летели вместе с Зурабом Соткилавой. Святослав вел концерт. Я прочитал рассказ «Смерть чиновника». И там, собственно, мы подружились. Потом встречались достаточно часто на концертах. Он даже вел мой юбилейный вечер.

Когда мне исполнилось 60 лет, я его пригласил к себе на день рождения, и он тоже там выступал, как условный тамада, шутил, рассказывал всякие побасенки из прошлых лет. Вот так у нас сложились отношения. Последний мой звонок ему был за несколько дней до его кончины, когда он уже находился в Германии. Но в его голосе звучали оптимистические нотки. Часто бывают люди, которые внешне – одни, а внутри, как правило, – другие, а у него внешнее и внутреннее совпадало. Это был Святослав Бэлза.

Игорь Бэлза: Скажите, пожалуйста, а что для вас лично значил Бэлза?

Сергей Степашин: В советское и в наше время, давайте будем откровенны, очень не хватает людей, вписывающихся в общее представление тогда о советском, а сейчас о русском человеке. Ваш отец напоминал встречи моей бабушки с ее подругами. Она у меня была коренная петербуржка, еще с тех, что называется, царских времен. Деликатность в ней – удивительная, русский язык – потрясающий. Мне повезло, я в Ленинграде учился в хорошей школе, поэтому ценю литературный язык. Поэтому я так ценил личное общение со Святославом. Конечно, умение вести беседу у него было. Он мог влюбить в себя. Он располагал к себе, это было не наигранно. Он был естественным человеком, вы это, как сын, хорошо знаете. Это поражало. Вторая неотъемлемая особенность его личности – потрясающая образованность. Он был великим импровизатором. Он вел конферанс, рассказывал, называл многие имена, особенно когда представлял со сцены и телеэкрана классическую музыку. А тут, конечно, важна образованность. Человек действительно жил в двадцать первом веке.

Игорь Бэлза: Мне некоторые папины товарищи говорили, что отец рассказывал о событиях прошлого с такими подробностями, как будто был их свидетелем. В беседах с ним у вас возникало такое ощущение или, может, какое-то другое?

Сергей Степашин: Святослав действительно был реальным свидетелем многих событий, общался лично с великими деятелями культуры. Ему, я считаю, повезло по жизни, хотя он жаловался на судьбу. Он говорил о том, что, вместо того чтобы играть в футбол и бегать по двору, его постоянно водили играть в консерваторию. Ему отбили интерес стать самому композитором, так он, по крайней мере, говорил. Но все-таки благодаря своему отцу, вашему дедушке, круг общения был у него потрясающий. Пастернак, Ахматова… Поэты со своей позицией и с тем представлением о достоинстве и чести, что было в том самом девятнадцатом веке. Поэтому ваш отец, что называется, оставался самим собой, а не играл. Это была его внутренняя жизнь. Давайте откровенно говорить: порода есть порода, ее не переделаешь. Общаться с ним было просто в кайф. Он сидел напротив меня, мы с ним чаи гоняли и разговаривали. Есть такие люди: придет человек, высосет у тебя все. Думаешь: «Поскорее бы ушел, как же ты меня достал». А с ним – счастье. И похоже, у меня с ним была психологическая и нравственная совместимость. Тем более мы читали одни и те же книги, разница в возрасте у нас не очень большая – десять лет. Он сорок второго года, а я пятьдесят второго. У него – Москва, у меня – Петербург. И было счастье, когда мы могли поговорить обо всем на свете, кроме опять же политики. Хотя, я думаю, ему очень иногда хотелось у меня кое-что спросить. Но когда я прочитал рассказ «Смерть чиновника», он, наверное, все понял.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциировался с джентльменом в неизменном смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком…

Сергей Степашин: И французским, насколько я знаю.

Игорь Бэлза: В данном случае да, он владел многими языками: чешским и польским; французским не очень, английским лучше. Он прекрасно разбирался в искусстве, был человеком энциклопедических знаний и любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Вы общались с ним не только на официальных мероприятиях, но и, как сейчас принято говорить, на мероприятиях «без галстуков». Каким он был на сцене и каким, скажем так, в более свободном общении? Менялись ли его поведение, манеры?

Сергей Степашин: Да, потому что все-таки на сцене – это на сцене. Ты же работаешь, выступаешь перед публикой. Нельзя же матом ругаться и выходить полупьяным на эту сцену, как делают некоторые артисты. Кстати, неплохие артисты, как они себя представляют.

Мне повезло, потому что мы друг друга понимали и чувствовали. Я не знаю, как относились к нему другие. Между нами не было никакой фанаберии, а вместо лица не возникала маска. Я тоже люблю иногда подколоть, и, может, в этом мы сошлись, обладая чувством юмора на грани сатиры, которым иногда может обидеть человека. Но при этом ему была свойственна удивительная деликатность. Он очень легко входил с человеком в контакт, в разговор. Тем более что мы не только «без галстуков» общались, а могли и по стопочке пропустить, поговорить, пошутить. И таких встреч, к счастью, было достаточно много, особенно в последнее время.

Я уже рассказывал о своем юбилее. И на его юбилее тоже побывать удалось. Он где-то когда-то высказался, что ему действительно пришлось общаться с большими людьми. Его мудрое высказывание было о том, что чем человек глубже, сильнее и умнее, тем он доступней и проще. Как правило, пытаются надувать щеки, становятся важными, закрытыми люди мелкие, подонистые, трусливые, которых начальник поставил на какую-то чиновничью ступеньку.

А он никогда не был начальником, ему повезло в жизни. Он был свободным человеком в не очень свободной стране.

Игорь Бэлза: Ему предлагали в свое время быть заместителем министра культуры, но он сказал, что не готов, он привык жить свободно.

Сергей Степашин: С одним министром культуры уже была интересная история. С Юрием Соломиным. Я тогда был депутатом Верховного Совета, членом Президиума, когда мы проголосовали за него как за министра культуры. Он вступил в должность, а через три месяца ушел. Я думаю, Бэлза ушел бы через неделю.

Игорь Бэлза: Возможно, вы вспомните какой-то сюжет, который мог бы проиллюстрировать его человеческие качества?

Сергей Степашин: Пожалуй, случай с Марией Максаковой. Она очень переживала, что не стала заслуженной актрисой. Они же вместе вели передачу, вы помните. Он за Марию очень переживал, может быть понимая, что, все-таки это не высший класс, не великая оперная певица. Это была первая в его жизни даже не просьба ко мне, а такое легкое обращение: «Нельзя ли все-таки… Может быть…» Этот эпизод мне запомнился. И также его скромность. Когда мы захотели наградить его международным общественным орденом «Золотой Сокол», он мне сказал: «Ну зачем?»

Я ему показал список тех, кто награжден этим орденом: «Это не чиновничий орден, тут не надо писать разные справки о том, достоин ты или не достоин, и проверять полученную информацию». – «Да не надо». Я говорю: «Ну, давайте, все-таки это общественное признание».

Сейчас же, чтобы орден получить, столько справок надо собрать. Я к чему это говорю? Я просто знаю очень многих артистов, вот если мимо него какой-то орден пролетел – все!

Игорь Бэлза: Обида?

Сергей Степашин: Даже не обида, это – все… Руки опускаются. А здесь – нет. Все-таки, я еще раз говорю, ваш отец был с понятием чувства собственного достоинства в жизни и на сцене. Но самое главное – в жизни.

Игорь Бэлза: У меня будет следующий вопрос относительно ордена «Золотой Сокол». Награждение было в 2012 году, накануне юбилея отца. Расскажите, пожалуйста, как вообще появилась идея создания этого ордена и награждения им отца? За какие заслуги?

Сергей Степашин: Идея родилась очень давно. Инициатива принадлежала достаточно большому количеству общественных деятелей. В начале 90-х годов произошел переход от советских орденов, их просто не стало. И только начали возрождаться российские. И эта инициатива принадлежала многим деятелям культуры. Чтобы людей отмечать не с точки зрения правительственного, государственного, а общественного признания. По сути дела, это такая общественная Нобелевская премия, я назвал бы так, только не материальная. А что касается награждения, то решение принимал соответствующий Совет, куда входило несколько известных людей. Елена Образцова, Чингиз Айтматов, Евгений Максимович Примаков… Я могу назвать очень много фамилий. Вручали его людям, которые внесли свой вклад не только в государственные дела, но и в развитие искусства, литературы, культуры. И Станислав Игоревич в полной мере этому ордену соответствовал.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий и послесловий к шедеврам мировой классики? Общение с ним как-то повлияло на круг вашего чтения?

Сергей Степашин: Опять же, мне просто повезло. Я читать начал многие книги раньше, чем он написал к ним предисловия. Я знаю, сколько он прочитал книг. Немерено. У него одна из самых больших личных библиотек в Москве, насколько я знаю. Большую часть своих денег он тратил на книги. Я думаю, что то, что мы читали одни и те же книги и могли к ним возвращаться в наших разговорах, нас тоже сближало. Он выдающийся исследователь, шекспировед, глубочайший знаток литературы. Все это помогало понять друг друга. Тема литературы, конечно, нас больше всего и сближала. Я ведь президент Российского книжного союза, который возглавляю восемнадцать лет.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговоре с вами отец говорил о своем отце, моем дедушке, Игоре Федоровиче и о своей маме, моей бабушке, Зое Константиновне, о нас – его детях?

Сергей Степашин: Мы этой темы не касались. Я знал, кто у него родители. Он вспоминал чаще отца. Очень любил своих детей, хотя вы знаете, у него было два брака, вы как раз, по-моему, младший сын.

Игорь Бэлза: Я старший.

Сергей Степашин: Он любил детей, это абсолютно очевидно. Всегда говорил о доме, о семье. У нас как сейчас принято: один брак сменяет другой. Бывает, что у кого-то по пять, шесть браков. Сердцу, как говорят, не прикажешь. У Бэлзы этого не было. Вам видней, конечно. На мой взгляд, семьянин-то он был хороший. И уж если любил, так любил. Может, что-то не сложилось. Но я не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь скажет, что он забыл о своих детях. Ведь не было такого? Правда?

Игорь Бэлза: Могу вас разочаровать. У нас был период, когда мы десять лет не общались. Родители развелись, когда мне было семь лет. И возобновили мы общение, когда я был на втором курсе института.

Сергей Степашин: А кому принадлежала инициатива? Отцу?

Игорь Бэлза: Произошло все достаточно странно, на мой взгляд. После того как мои родители развелись, мама второй раз вышла замуж. У нас с отцом были заведены дни свиданий, когда мы с ним встречались и ходили в Центральный Дом литераторов, там были замечательные детские утренники. Потом ходили либо в кафе, в кино, либо гуляли по городу. Мобильных телефонов тогда еще не было. Я садился в автобус, потом спускался в метро, доезжал до папиной станции. И вот после того, как мы с ним однажды договорились о встрече, отец не пришел и потом не перезвонил. Так повторилось несколько раз. Как-то оно само собой получилось, что мы перестали видеться. Он не звонил, я не звонил. И вот таким образом произошел разлад.

Сергей Степашин: Я понимаю, конечно, что проблема большая. Поэтому так глубоко и не погружался он в эту тему. Хотя для семилетнего мальчишки это, наверное, это была трагедия.

Игорь Бэлза: Для меня трагедия, потому что по большому счету произошел разрыв. Поток, в котором он жил, украл у меня отца.

Сергей Степашин: Десять лет – большой срок. Он совпал с периодом формирования вашей личности.

Игорь Бэлза: И потом, когда мы с ним возобновили общение…

Сергей Степашин: Уже по-другому было.

Игорь Бэлза: Вы же понимаете, что после того как люди долго не видятся, достаточно сложно возобновить общение, обрести друг к другу доверие. И когда общение возобновилось, то… Отец был очень занятым человеком и не мог общаться, как хотелось бы. Вот такие дела… Давайте поговорим о хобби Святослава Игоревича. Знаете ли вы, какие хобби у него были? Может быть, у вас нашлись какие-то общие, совместные интересы?

Сергей Степашин: Я знаю, что кроме литературы и искусства он любил машины, автомобили. Водил здорово, шикарно. Но меня не возил. Хотя это было бы очень интересно. Вы знаете, нас все-таки больше литература объединяла.

Игорь: Почему литература?

Сергей Степашин: Я люблю читать и слушать рассуждения о новых книгах и вообще о литературе. Это как быть в свободном плавании. Может, это тоже было хобби? Хотя чтение литературы я бы и хобби не назвал. Это жизнь.

Игорь Бэлза: Это жизнь, конечно. Это опыт. О ком из выдающихся общественных деятелей, артистов, музыкантов, деятелей культуры отец говорил с особым восхищением и почему?

Сергей Степашин: Кого он знал и с кем дружил, теми и восхищался. И меня подружил с Зурабом Соткилавой, Еленой Образцовой. На самом деле это разные люди, в том числе и с ним. Зураб – это такой боевой грузин, динамовец, футболист, настоящий орел. Пожить и попить. Образцова – великая примадонна, оперная певица, дива. Интеллигент Бэлза и Образцова… С ее матерком. Как запустит. И все складывается. Вроде совершенно разные характеры, но были вместе. Но, во-первых, талант, а во-вторых, открытость и готовность быть с людьми. Вот что их объединяло.

Игорь Бэлза: Образцова могла себе позволить крепкое словцо, но, насколько я знаю, это никогда не выглядело вульгарным.

Сергей Степашин: Это было такое искусство.

Игорь Бэлза: Такой вот да, штрих.

Сергей Степашин: Штрих, да. Подчеркивающий характер и свободу.

Игорь Бэлза: В течение вашего общения с моим отцом, оно длилось как минимум лет пятнадцать-двадцать, не замечали ли вы каких-то изменений в нем? Может быть, в суждениях, в принципах?

Сергей Степашин: Сразу вспоминается последний концерт, который я видел с его участием. Не помню точно чей, оперные певцы выступали. Мы тогда с женой переглянулись, и она говорит: «Ой, смотри, Сереж…» Я говорю: «М-м-м, приболел». Он вышел похудевший, но говорил как всегда блестяще.

На протяжении всего концерта я думал только о Бэлзе, видел его глаза. Мы потом встретились, чайку выпили. Я первый раз увидел такую усталость в нем, он вроде как прощался. Потом Святослав уехал в Германию, там и умер.

Многие известные артисты меняются в зависимости от политической конъюнктуры, писатели тоже. Я сейчас закончил читать книжку Сережи Шаргунова, если будет время – почитайте. Как он описывает весь этот писательский бомонд того времени. Кто под Сталиным, кто под Хрущевым, кто под Брежневым. Вот почему Бэлза останется для всех Бэлзой. Великолепно одет, подчеркнуто, как джентльмен, человек, знающий свое дело, искусство, культуру. Он таким и остался. Для меня он почти не менялся. Мы виделись очень часто, поэтому я не замечал, что он старел или что-то еще с ним не то происходило.

Игорь Бэлза: А как часто вы виделись?

Сергей Степашин: Раз в месяц, а иногда и чаще. То на концерте, то на встрече. Спроси у Славы Воронцова, он нас часто видел. Он хороший, живой парень, умеющий объединять.

Игорь Бэлза: Конечно, Вячеслава Ивановича я очень хорошо знаю.

Сергей Степашин: Мы с ним служили вместе с 1973 года.

Игорь Бэлза: А вот концерт, о котором вы говорили, когда он был?

Сергей Степашин: Это было буквально за полтора-два месяца до смерти. Выступали известные оперные певцы.

Игорь Бэлза: Наверное, апрель 2014 года.

Сергей Степашин: Точно не помню. Мы премии Ассоциации юристов вручали, такой хороший концертный зал был. Дщ у нас еще проводят концерты?

Игорь Бэлза: «Новая опера»?

Сергей Степашин: «Новая опера». Да. В «Новой опере» это и было. Потом внизу, в буфете чай пили. И он уехал в Германию. Я ему позвонил в его день рождения в апреле. Он умер после дня рождения?

Игорь Бэлза: Да.

Сергей Степашин: Я его поздравил с днем рождения. А голос его был: ту-ту-ту-ту. Я понимал уже, что плохо совсем. И потом пришло печальное известие.

Игорь Бэлза: Да, я с ним был. Что лично для вас означает его уход?

Сергей Степашин: Уход близкого человека – это потеря, которую не восполнишь ничем, никогда. И потом, в наше крутое время, как это сейчас принято говорить, нахрапистое, жесткое, бескомпромиссное, не хватает, конечно, лучезарности. Он цветочек, лучезарный человек, я его так бы назвал. Вот этого не хватает. Чайку сейчас бы попили, за жизнь поговорили, обсудили, может, того же Серегу Шаргунова. Съездили бы на вручение премии Распутина, которую мы возродили. Просто не хватает хорошего, теплого человека.

Игорь Бэлза: Большое спасибо.

Узнаваемые люди

Беседа Александра Сенкевича с заслуженным деятелем искусств России, композитором Александром Борисовичем Журбиным

АЛЕКСАНДР ЖУРБИН:

«Я обратил внимание, что он с удовольствием подхватывает любую тему Это был легкий в общении человек. Абсолютно светский.

Пожалуй, самый светский человек в России»

Александр Сенкевич: Александр Борисович, может быть, начнем с того, что вы расскажете, как познакомились с Игорем Федоровичем Бэлзой, отцом Святослава. Ведь Игорь Федорович был не только выдающимся филологом, специалистом по Данте, известнейшим музыковедом, но и композитором.

Александр Журбин: Вы правы. Наверное, надо начать вспоминать о моем друге Святославе с того, что я имел счастье общаться с его отцом Игорем Федоровичем Бэлзой. Я хорошо помню, что познакомились мы в Доме творчества Союза композиторов. Атмосфера существующих в СССР двух Домов композитора содействовала сближению композиторов, дирижеров, музыкантов разных поколений. Ведь я тогда был молодым начинающим композитором, а Игорь Федорович – маститым мэтром. Один из этих Домов находился в Рузе под Москвой, а другой – в Репино, уютном пригороде Петербурга на берегу Финского залива. В Репино я познакомился с Игорем Федоровичем Бэлзой, а также с другими совершенно потрясающими людьми – с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем, Евгением Александровичем Мравинским, Арамом Ильичом Хачатуряном. Кто там только не бывал! Я не могу сказать, что был близко знаком с Игорем Федоровичем, но хорошо помню, как они с женой гуляли по дорожкам на территории Дома композиторов. Там мы нередко встречались и очень мило общались. Даже несколько раз, прогуливаясь вместе, довольно подолгу беседовали. Он меня буквально потрясал своей немыслимой эрудицией.

Славу я тогда, как ни странно, еще не знал. А чуть позднее произошло с ним знакомство. Он не был ни композитором, ни музыкантом. Вместе с тем Святослав был знатоком музыки, великолепным, невероятным интеллектуалом, эрудитом и так далее, но музыкантом он не был. Вот почему в Домах творчества композиторов я его никогда не встречал. Познакомились мы с ним в Коктебеле. В знаменитом писательском Доме творчества. Вы, конечно, знаете, что он был писателем, литературоведом, эссеистом, автором предисловий и послесловий ко многим шедеврам зарубежных классиков. В общем, литературным человеком. Он имел полное право там находиться. У меня даже сохранилась фотография, на которой совсем молодой Слава Бэлза стоит со своими двумя сыновьями – Игорем и Федором. Ему было лет сорок, молодой красавец. Кажется, к этому времени он развелся со своей женой и состоял в романтической связи с Ольгой Глебовой, дочерью известного артиста Петра Глебова.

Александр Сенкевич: Александр Борисович, точнее будет сказать – в гражданском браке с Ольгой Петровной, матерью младшего сына Федора. В зарегистрированном в ЗАГСе браке Святослав состоял всего лишь один раз – с Ниной Федоровной, матерью старшего сына Игоря.

Александр Журбин: Да? Ну, я не в курсе. Я вспоминаю, что он говорил, что тогдашней его дамой сердца была Ольга Глебова. Помню ее – красивая женщина. Я должен еще уточнить одно обстоятельство. Моя жена Ирена Львовна Гинзбург, она же Гинзбург-Журбина, тоже человек литературный. К тому же ее отец Лев Владимирович Гинзбург – известный переводчик и публицист. Он автор классических переводов с немецкого языка – народных песен и баллад, поэзии вагантов, поэтов ХУП века. Естественно, среда, в которой выросла моя жена, была литературной, и она знала Славу задолго до меня. Также она была хорошо знакома с друзьями своего отца – Юрием Трифоновым и Евгением Винокуровым. Все это был один круг, и она в нем неплохо ориентировалась. Я был все-таки родом не из Москвы и не из Ленинграда. Родился в Ташкенте и молодые годы провел там же, вдалеке от центров российской цивилизации. Затем приехал в Ленинград, а уже из него перебрался в Москву. Надо сказать, я быстро освоился и за короткое время вошел во все эти культурные круги, посещаемые моей женой. В конце концов с ее помощью произошло мое знакомство и со Святославом Бэлзой. Он меня уже тогда поразил какой-то удивительной доброжелательностью. Я сказал бы, что доброжелательность была одним из основных качеств его натуры. Как только я с ним познакомился, он меня засыпал вопросами, что я написал, и при этом рассказал много о себе. Я обратил внимание, что он с удовольствием подхватывает любую тему.

Это был удивительный собеседник, легкий в общении человек. Абсолютно светский. Пожалуй, самый светский человек в России. Это я сразу в нем оценил. И продолжал ценить сорок лет с момента нашего знакомства. До самого его ухода из жизни. Почему я запомнил эту цифру? Я сорок лет женат на своей жене. В этом году у нас юбилей. Мое знакомство со Славой Бэлзой состоялось вскоре после нашей женитьбы. И с тех пор где мы только с ним ни встречались. Все его знавшие отмечали в нем необыкновенную элегантность. Он был всегда прекрасно одет. Более того, даже на пляже в плавках выглядел эффектно. Когда мы появлялись в ресторане или заходили куда-то выпить, Слава всегда оказывался в центре внимания и при этом умел держать с малознакомыми людьми дистанцию. Он особо ни с кем не сближался. Может, с вами он был откровенен, но в большинстве случаев его отношения с людьми отличались аккуратностью, аристократичностью. Ни к кому он в душу не лез и ни перед кем особенно не раскрывался. Вот такое у меня осталось впечатление от общения с ним. Долгое время мы встречались только на концертах и на спектаклях. Он не пропускал ни одного интересного концерта. Я уже не говорю о концертах, которые он вел. Слава не пропускал ни одного значительного музыкального события. Будь то опера в Большом театре или в Театре Станиславского и Немировича-Данченко. Или в Мариинском театре в Петербурге. Я тоже старался не пропускать такие события. И почти всегда встречал там Славу Бэлзу. Ведь я всегда интересовался оперой и театром и другими интересными подобными культурными событиями. Будь это даже вернисаж работ какого-то крупного художника или открытие выставки в Музее изобразительных искусств имени Александра Сергеевича Пушкина. Как я знаю, Слава дружил с его директором Ириной Александровной Антоновой.

Мы часто встречались во многих подобных местах. Мне всегда радостно было его видеть. Он постоянно находился в курсе того, что происходит в нашей тусовке, и с удовольствием рассказывал какие-нибудь свежие сплетни. В этом смысле он был живой, не чопорный человек, без всяких там предубеждений и завихрений. Он был как мы все. Любил исторические анекдоты, знал их в большом количестве. Сам всегда их рассказывал и также с удовольствием слушал и запоминал. Наше светское по характеру знакомство продолжалось довольно долго. Затем неожиданно произошло резкое сближение. Расскажу, с чем оно было связано. Мы с моей женой Иреной купили квартиру в писательском поселке «Красновидово». Там у Славы в доме на последнем этаже было что-то вроде пентхауса, небольшая квартира на двух уровнях. Я несколько раз у него бывал. Когда мы купили эту квартиру, он очень обрадовался. Мы стали чаще общаться, заходили друг к другу в гости. Нередко гуляли по тропинке к реке и обратно. Говорили на самые разные темы. Он был по своим интересам книжником. Не удивительно, что в книгах он разбирался, ведь его специальностью было литературоведение.

Вспоминаю один наш разговор. Мы решили продать квартиру в «Красновидово». Я пришел с нему посоветоваться по поводу покупки более шикарной дачи. Слава начал меня всячески отговаривать. Он сказал: «Ни в коем случае не продавайте квартиру. Мы должны сохранять здесь вот этот созданный нами микроклимат, атмосферу интеллигентных людей!» И мы действительно не продали квартиру. Она до сих пор в нашей собственности. Хотя мы в ней бываем крайне редко, но тем не менее она осталась. «Красновидово» нас так по-дружески связало, что видеться мы стали намного чаще. А дальше… я очень горжусь, что у меня был концерт, который вел Станислав Бэлза. У меня в общем-то в жизни было много концертов, но этот концерт особенный. Он остался, к счастью, на пленке. Слава когда-то мне сказал: «Понимаешь, ведущий концерта – это какая-то странная профессия. Я хочу так сделать, чтобы те концерты, которые я веду, были концертами наивысшего качества. Чтобы все знали, что если ведущий Бэлза, то это не просто очередной филармонический концерт, а именно концерт особенный, значительное культурное событие». И поэтому-то я попросил Святослава один раз в жизни вести мой юбилейный концерт, и он согласился.

Мне исполнилось тогда 60 лет. Концерт проходил в Светлановском зале Дома музыки. Слава очень любил этот зал, он там часто выступал. Это был первый случай, когда я впервые с ним встретился по конкретному делу, касающемуся лично меня. До этого мы были просто друзьями и болтали на разные темы о чем попало. И я могу сказать, какой же он был удивительный профессионал. Конечно, он подготовился, что-то обо мне прочитал, нашел что-то в интернете, что-то посмотрел в видеозаписи. Хотя я не думаю, что он много взял из интернета. Он все-таки, как человек традиции, больше тяготел к книге.

Перед концертом мы встретились. Я спросил: «Слава, ты хоть представляешь, что будешь говорить?» Он в ответ просил меня не волноваться и изложить свое видение того, как будет проходить концерт. Я ему объяснил, что за чем последует. Когда прозвучит моя симфония, а когда – три части концерта для скрипки с оркестром. Я все это ему излагаю, а он, смотрю, ничего не записывает. Когда же Святослав вышел на сцену, он сказал в десять раз лучше, чем я. Все, что я ему рассказал, запомнил и не ошибся ни в одной детали. Я был восхищен его памятью и профессионализмом.

Этот концерт назывался «Пять юбилеев Александра Журбина». Не так было просто запомнить, с чем связаны мои пять юбилеев. Первый юбилей заключался в том, что я родился шестьдесят лет назад. Второй юбилей – в том, что я первую свою ноту написал в десять лет. Это было мое первое музыкальное сочинение. Потом – юбилей моей оперы, которую я написал в двадцать пять лет. Потом был юбилей моей первой киномузыки, а чему был посвящен пятый юбилей, я уже сам забыл. Святослав все это запомнил и точно рассказал публике, какие пять юбилеев отмечает Александр Журбин. Короче говоря, его вступительное слово было информативным, убедительным, очень теплым и добрым. Он сказал обо мне много хорошего. Может быть, я этого не заслуживал. Я был ему признателен. Больше с подобными просьбами я к нему не обращался, потому что понимал, что он, если можно так сказать, правительственный ведущий. В этом нет ничего обидного. Я это говорю в положительном смысле. Ведь он был ведущим главных концертов России. Он практически не вел концерты эстрадные, сборные, он этим очень редко занимался. Но вот в области классической музыки Святослав Бэлза был главным российским ведущим. И все наши главные концерты, где участвовали наши главные музыкальные деятели, будь то Валерий Гергиев, или Денис Мацуев, или Юрий Темирканов, или Владимир Спиваков, или Юрий Башмет… Кто будет ведущим? Конечно, Святослав Бэлза!

Кстати говоря, сейчас это место пустует, и я не знаю, будет ли оно когда-нибудь кем-то заполнено. То есть, конечно, есть какие-то ведущие, есть люди, которые умеют говорить и много знают, – музыкальные историки и музыковеды и так далее. Таких людей много, но сочетать в себе глубокую музыкальную эрудицию, впечатляющую внешность, яркий и образный язык, прекрасное знание английского – все это было важно. К тому же и свободное владение польским языком, но говорящим по-польски я его никогда не слышал. Я умею читать по-польски, но на нем не говорю. Я читал польские музыкальные журналы по современной музыке. Тогда таких журналов на русском языке не существовало. Мы несколько раз сидели с ним в жюри. Как-то нам обоим предложили что-то сказать по-английски. Я сказал по-английски, и он сказал. Хотя до этого я двадцать лет жил в США, его английский был лучше.

Александр Сенкевич: Он окончил известную московскую английскую школу № 1 в Сокольниках.

Александр Журбин: Понятно. Видно, что у него английский отличался всякими сложными грамматическими оборотами, которые мне были не под силу. Он владел литературным английским, а я говорю на беглом, уличном, как говорят американцы – street smart. Я вообще никогда не учил английский, ни одного дня. В школе я учил немецкий, а английский выучил в США.

Александр Сенкевич: Как говорят специалисты, у Святослава Бэлзы были в хорошем состоянии литературный русский и польский языки. Это был редкий случай, когда говорят на лексически богатом литературном языке без слов-паразитов. С каждым годом в нашей стране ухудшается знание родного языка. Он же говорил на языке Александра Сергеевича Пушкина и Ивана Алексеевича Бунина. Его отец Игорь Федорович владел многими иностранными языками. Он делал доклады на русском, польском, чешском, английском, французском, немецком, итальянском языках и даже на латинском.

Александр Журбин: Кстати, я вспомнил еще одну деталь, относящуюся к семье Святослава Бэлзы. Игорь Федорович в то время уже ушел из жизни. Я вел программу на радио «Маяк». В то время радио «Маяк» было прогрессивным. На нем существовали авторские программы. Слава ко мне приходил, я его интервьюировал, и он рассказал среди прочего о своем батюшке. Я услышал совершенно уникальную новость. Оказывается, фактически первым композитором России, написавшим музыку специально для фильма, был именно Игорь Федорович. Это произошло в Киеве. Музыка была написана к фильму Александра Довженко «Арсенал». После него уже были Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович и многие другие. Но самым первым был Игорь Федорович Бэлза. И об этом мы с ним долго беседовали. У меня есть фотография, когда Слава был моим собеседником на радио. Хотя я также был несколько раз его собеседником в передаче «Музыка в эфире».

Александр Сенкевич: Впервые Бэлза появился на телевидении в 1972 году. Его пригласил в программу «Клуб путешественников» Юрий Сенкевич, который в дальнейшем предложил ему сделать литературное приложение к своей программе. Это были телевизионные очерки Святослава: «Париж глазами Андре Моруа», «Замки Луары глазами экспрессионистов» и многие другие.

Александр Журбин: Этого я, к сожалению, не помню, но бесспорно то, что Святослав Бэлза, вне всякого сомнения, относился к уникальным телевизионным персонажам. Он был просто создан для телевидения, обладая необходимой впечатляющей внешностью, элегантностью и интеллигентностью.

Александр Сенкевич: Особенно на меня производила впечатление его передача «В вашем доме», которая велась из гостиницы «Марриотт».

Александр Журбин: Согласен с вами. В этой гостинице «Марриотт» Святослав интервьюировал всю мою семью. Участвовали в ней я, моя жена и мой сын. Мой сын – замечательный музыкант, уже давно живущий в США. Он композитор и артист и так далее. Мы вместе пели, играли… В общем, получилось, как мне кажется, зрелищно и интересно. Телевидение вообще-то страшная вещь. Ты становишься узнаваем в общественном транспорте, на улице. К тебе подходят незнакомые люди и хотят общаться.

Александр Сенкевич: Я наблюдал, как Святослав становился известным. Мы с ним стояли на улице Миклухо-Маклая, неподалеку от моего дома. К нам подошел молодой человек из какой-то африканской страны и сказал, обращаясь к Славе: «Я вас знаю, я вас видел по телевизору». Только началась программа «В вашем доме». Я тогда предупредил: «Слава, все только начинается. Будь осторожен».

Александр Журбин: Телевидение – страшная вещь. Я сам часто оказываюсь жертвой, когда меня узнают на улице. Это же очень приятно, говорят люди, это же здорово. Я отвечаю, что все зависит от того, где это происходит. Когда меня узнают на каком-то фестивале, и я иду по красной дорожке, а вокруг аплодируют люди – это радует. Там меня должны узнавать. Когда же утром я бегу за кефиром в свою лавку и меня там узнает какой-то идиот и тут же начинает выпрашивать автограф или хочет, чтобы я с ним сфотографировался, вот эта встреча вызывает совершенно другие чувства. Мне совершенно не до него, мне не хочется, чтобы он меня узнавал. В этом смысле быть знаменитым совсем не приятно. Однако в жизненных ситуациях популярность среди людей иногда помогает. Существует такое совершенно нормальное выражение «торговать лицом». Однажды в нашем поселке «Красновидово» местные власти решили вырубить лес и на этом месте что-то возвести. И тогда Слава сказал: «Мы с Радзинским пойдем торговать лицом, поскольку узнаваемые люди». Они поперлись в какой-то райсовет и добились своего. Лес не тронули. Конечно, когда такие люди приходят, ну кто им может возражать. Что же касается его самого, он умел с девушками обращаться.

Александр Сенкевич: Он ближе к своему семидесятилетию незнакомых девушек остерегался. На книжных ярмарках к нему красавицы подходили и что-то невнятное, но приятное нашептывали. А он с ними в разговоре был деликатен, но абсолютно холоден.

Александр Журбин: Понимаю его. Некоторые настырные девушки вроде ядовитого плода. На вид он прекрасный и ароматный. А откусишь и тут же попадаешь в какую-то жуткую историю. А зачем это в нашем возрасте?

Александр Сенкевич: Согласен с вами. Как говорил Михаил Булгаков, любимый писатель Святослава: «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится».

Белая ворона голубого экрана

Беседа с народным артистом России, актером, режиссером, художественным руководителем Московского театра сатиры Александром Анатольевичем Ширвиндтом

АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ:

«Вся эта приблатненность, в которой мы живем или же при ней присутствуем, поглотила все настоящие чувства и благородные манеры, а Слава выглядел на этом фоне белой вороной. И всегда, когда эта приблатненная действительность натыкалась на него, она вздрагивала от неожиданности и пугалась»

Игорь Бэлза: Сегодня мы вспоминаем моего отца, народного артиста России Святослава Бэлзу, беседуя с народным артистом России, актером, режиссером, художественным руководителем Московского театра сатиры Александром Анатольевичем Ширвиндтом. Запись беседы сделана 7 февраля 2019 года в кабинете маэстро. Александр Анатольевич, давайте с вами перенесемся в те времена, когда вы в первый раз увидели Святослава Игоревича. Расскажите, пожалуйста, какие это были времена, при каких обстоятельствах вы познакомились со Святославом Игоревичем?

Александр Ширвиндт: Понимаешь, я же еще прекрасно помню твоего дедушку.

Игорь Бэлза: Игоря Федоровича.

Александр Ширвиндт: Игоря Федоровича. Интеллигентнейший, тончайший человек, и они очень дружили с моей мамой.

Игорь Бэлза: Да что вы говорите?

Александр Ширвиндт: Они были большие друзья.

Игорь Бэлза: Я этого не знал.

Александр Ширвиндт: А теперь знай. Они были друзья, и, когда мать работала в филармонии, они плотно общались. А твой папа же младше меня. Сколько папе лет?

Игорь Бэлза: Он 1942 года рождения.

Александр Ширвиндт: 1942 года. Конечно, он пацан. А я 1934 года. Это сейчас одно и то же, а когда были посвежее и помоложе, разница существовала между нами огромная. Я уже был в этакой театрально-богемной тусовке, а твой папа еще был пацан, а потом уже мы часто встречались в Доме актера.

Игорь Бэлза: Это который на Арбате, да?

Александр Ширвиндт: Который сгорел и находился на площади Пушкина, угол Пушкина и Горького. Был знаменитый Дом актера с Царёвым и Жаровым. И там мы безумствовали. Потом мы решили, что надо быть еще и интеллигентными, и стали ходить в консерваторию, в зал Чайковского, в Дом композитора. Сейчас это не те пристанища для творческой интеллигенции, что были прежде, – так называемые Дома творчества. Сейчас мы бьемся с этим Домом актера, что на Арбате. То выгоняют, то денег нет, но основная суть в том, что исчезла атмосфера клубности. Ее заменила беготня, эсэмэски, селфи и так далее. А раньше это были действительно очаги общения. Дом композитора, кстати, к ним также относился. Директором в нем был Луковников. Сейчас его никто не помнит. Замечательный, интеллигентнейший был человек. Твой папа туда тоже часто заходил.

Игорь Бэлза: Через связи дедушки туда, вероятно, попадал.

Александр Ширвиндт: Там была своя молодежная тусовка. В Доме композитора особенно хорошая. Вот тогда мы и стали как-то общаться. Это, наверное, началось с середины 60-х годов. Значит, твой папа был совсем молодым. Я был не такой свежий, но еще мог перебежать из Дома актера в другой Дом. И так вот покатилось по накатанной дороге. Вообще, у меня твой отец всегда ассоциировался с журналистами. Я всегда их боялся, постоянно гонял этих интервьюеров.

Я стал уже каким-то Пименом. Все же друзья перемерли. Я превратился в атрибут ритуальных услуг. Ужас. А в данном случае я не могу тебе отказать и не вспомнить твоего отца. Он был штучная фигура. Яркая индивидуальность – это всегда дефицит. Твой отец был уникален по всем параметрам. И где бы мы ни встречались, всегда были рады друг другу. Приходилось общаться и в Английском клубе. Раньше, лет двадцать пять назад, там еще была какая-то интеллигентская прослойка, потом все разбежались. Когда в Английском клубе появлялся твой отец со своей вечной бабочкой, это придавало особый аристократический лоск всему нашему сборищу. К тому же он был энциклопедически образованным человеком, особенно в музыкальном отношении. Прелесть состояла в том, что у него был плохой музыкальный слух. Ты это знаешь?

Игорь Бэлза: Знаю. Зато у меня музыкальный слух абсолютный.

Александр Ширвиндт: Это вообще анекдот. Я никогда не забуду, как мы от Английского клуба кого-то решили поздравить. Нас было четверо.

Игорь Бэлза: Петь на каком-то мероприятии, да?

Александр Ширвиндт: Поздравлять куплетами. Куплеты незамысловатые. Слава говорит: «Я петь не буду». Я удивился: «Как это не будешь?» Оказывается, у него нет музыкального слуха. Это было для меня потрясением. Слух у него был замечательный. Вкус, слух и так далее. У него отсутствовала возможность воспроизвести мелодию. Но это ничего не значит. Он человек трогательный и внимательный. Показателен один случай. Был какой-то концерт в Большом зале консерватории. Кажется, это был концерт, связанный с Владимиром Васильевым и его женой Катей Максимовой. Слава его вел. Я был там с супругой, и мне в этот день дали орден. Ну орден и орден. И вот он ведет концерт и вдруг говорит: «Ой, кстати, не забыть бы. Я хочу сегодня поздравить Александра Ширвиндта с правительственной наградой – орденом „За заслуги перед Отечеством“. Он находится сейчас в зале». Ну зачем все это?!

Игорь Бэлза: Чтобы уважить мэтра.

Александр Ширвиндт: Вот это у него проявлялось во всем. Такая настоятельная доброжелательность, причем не напускная, а абсолютно органичная. Он иначе не мог. Слава обязательно должен был оставаться внимательным к друзьям и по-джентльменски вежливым к окружающим. Где бы он ни появлялся – в Английском клубе или в Академии искусств. Вспомню про Академию искусств. Эта Академия сделана немыслимыми усилиями покойного Николая Петрова. Потрясающая была личность. Он и внешне напоминал танк, идущий вперед и сокрушающий преграды на своем пути. Именно он пробил эту академию, до сих пор существующую на птичьих правах. Ну, одна из многих академий в Москве. И в ней все-таки собрались талантливые и хорошие люди. Их, кстати, очень мало. Тем более что половина из этого малого числа уже покойники. И один из первых академиков был твой отец. Это вполне логично, потому что весь его облик, внутренний и внешний, действительно был академическим. Вся эта приблатненность, в которой мы живем или же при ней присутствуем, поглотила все настоящие чувства и благородные манеры, а твой отец выглядел на этом фоне белой вороной. И всегда, когда эта приблатненная действительность натыкалась на него, она вздрагивала от неожиданности и пугалась. Слава – это необыкновенная индивидуальность, непохожесть ни на кого. Глобальная эрудиция, доброжелательность, изящество, вкус, шарм.

Игорь Бэлза: Я знаю, вас связывало много мест. Среди них и поселок «Красновидово», и Московский Английский клуб, вы его уже упомянули. И Академия искусств, и Союз театральных деятелей. Вспомните пожалуйста, как часто вы с папой встречались и какие темы наиболее часто обсуждали?

Александр Ширвиндт: Какие темы? Хорошее застолье или будет ли хорошим застолье. Хорошее общество и сопутствующие ему шикарные женщины. В «Красновидово» мы редко встречались, потому что мы редко там бывали, но иной раз гуляли в окрестностях.

Игорь Бэлза: Рядом с Истрой.

Александр Ширвиндт: По-над речкой, конечно, гуляли. Говорили не о Дебюсси и не о консерватории, а только о бабах и о друзьях и еще о том, куда бы на недельку рвануть.

Игорь Бэлза: Понятно. Мне всегда казалось, что отец, как пылесос, всасывает в себя от всех, с кем общается, новые знания. У меня техническое образование, и он внимательно слушал, когда я рассказывал ему о том, какие покрышки лучше покупать или почему вот этот телефон лучше, а вот этот компьютер хуже. Я заметил, что такое любопытство проявляется в нем не только при общении со мной. Вот он мог разговориться после концерта с бабушкой-уборщицей или с гримером, и целый час они могли общаться. И сам он что-то вещал, пытался просветить людей, а потом еще слушал, что ему рассказывали, и запоминал.

Александр Ширвиндт: Он общительный и любознательный был человек. Да. Это вот такая черта. Такой же, помню, был Зиновий Гердт, наш Зямочка. Он постоянно хотел обнаружить что-нибудь очень интересное. Через секунду он понимал, что это ерунда, а иногда что-то обнаруживал и это прятал в запасник. Пригодится. Твой отец такой же.

Игорь Бэлза: И жили они в одном доме?

Александр Ширвиндт: Да, да, да, а потом замечательно, твой отец вел цыганский образ жизни. При нем всегда был, я помню, такой чемоданчик…

Игорь Бэлза: Портплед.

Александр Ширвиндт: Да, портплед, и там лакированные ботинки и еще чего-то. Утром он в Новосибирске, вечером в Душанбе.

Игорь Бэлза: Да, да, да.

Александр Ширвиндт: Это мотание было круглосуточное.

Игорь Бэлза: К сожалению, это так. С одной стороны, я рад, что у отца сложилась так судьба, а с другой стороны, его востребованность и увлеченность привели его к преждевременной смерти. Лишили меня отца.

Александр Ширвиндт: Да… А у тебя же есть еще брат.

Игорь Бэлза: Да, да.

Александр Ширвиндт: Сколько вас?

Игорь Бэлза: Двое.

Александр Ширвиндт: Вас двое?

Игорь Бэлза: Мы единокровные братья, и у нас разница 10 лет.

Александр Ширвиндт: Он старше?

Игорь Бэлза: Он младше.

Александр Ширвиндт: Как его зовут?

Игорь Бэлза: Федор. Александр Анатольевич, у вас с моим отцом было много общего в представлении о человеческой жизни. Чарли Чаплин говорил, что жизнь – штука прекрасная и величественная даже для медузы. А вот в чем вы с моим отцом решительно не сходились? Ваш скепсис иногда зашкаливает, чего нельзя было сказать о моем отце, он обходился иронией и, как правило, не шел дальше. Может быть, я ошибаюсь?

Александр Ширвиндт: Нет, не ошибаешься. Дело в том, что некая его восторженность, я думаю, была на пятьдесят процентов органична, а на пятьдесят процентов придуманная, вот такая немножечко масочка. Он придумал себе, что он милый, интеллигентный, ни разу не посылал никого куда подальше, что постоянно делаю я. Вот в чем наше различие. Что такое жизнь? Хрестоматийные, милые, талантливые слова: «Жизнь пройти – не поле перейти». Не так ли?

Игорь Бэлза: Да.

Александр Ширвиндт: Надо жизнь пройти так, чтобы не было мучительно больно…

Игорь Бэлза: Больно, да.

Александр Ширвиндт: А недавно запомнил замечательную мысль Даниила Гранина. Перед смертью он сказал, сейчас ее уже все тиражируют: «Жизнь слишком коротка, чтобы быть в ней несчастным». Потрясающая мысль! Твой отец меня тоже иногда удивлял неожиданными откровениями.

Игорь Бэлза: Скажите, пожалуйста, у вас с отцом были ли общие литературные пристрастия? Я знаю, что он любил поэзию, да и прозу Серебряного века. И наверное, это ему передалось от дедушки, который дружил с Анной Ахматовой и много с кем еще. У папы было такое литературное романтическое увлечение «Тремя мушкетерами» Александра Дюма. Оно повлияло на его желание заняться фехтованием. У вас какие-то литературные пристрастия совпадали?

Александр Ширвиндт: Да, мы оба любили Сашу Черного и друг другу иногда его читали.

Игорь Бэлза: Мой отец в одном из своих интервью, когда ему задали вопрос, какую музыку он любит слушать, сказал, что слушает разную музыку. Это может быть и джаз, и популярная музыка, и рок, и классическая. Однако в своей машине, если ему нужно было успокоиться, слушает Фредерика Шопена в исполнении Владимира Горовица. Ваши музыкальные пристрастия совпадают с его выбором?

Александр Ширвиндт: Это я боюсь сказать, он все-таки профессионал, а я дилетант, хотя у меня тоже есть минимальное музыкальное образование. К тому же меня выгнали из шестого класса музыкальной школы.

Игорь Бэлза: А у папы не было музыкального образования.

Александр Ширвиндт: Не важно. Образования не было, но его биография и профессия связаны с музыкой. А вот у меня шестиклассное музыкальное образование и абсолютно никакого отношения к музыке. Наши встречи проходили так: он на сцене, например, зала Чайковского, а я в зале.

Игорь Бэлза: Может, вспомните о каком-нибудь особо ярком событии в ваших взаимоотношениях с отцом.

Александр Ширвиндт: Трудно сказать, все это связано с какими-то праздниками. Или встречи за кулисами, легкие подтрунивания, его переодевания, успевание на поезд прямо со сцены. Вспоминаю застолья, аппетитно ели, всегда пили. Это было замечательно.

Игорь Бэлза: Александр Анатольевич, вы написали несколько замечательных книг о своей жизни, чего не успел, к сожалению, сделать мой отец. В общении с вами он когда-нибудь вспоминал эпизоды своего житья-бытья?

Александр Ширвиндт: Абсолютно был закрыт. Не помню, чтобы он когда-нибудь называл имя, фамилию, развод, приобретение. Только один флер.

Игорь Бэлза: Понятно.

Александр Ширвиндт: Никогда никакой информации о личных делах.

Игорь Бэлза: Какой из его телевизионных проектов вы, как режиссер и писатель, назвали бы самым зрелищным и значительным? Это «Музыка в эфире», программа, которая шла по Первому каналу до и после программы «Время», а позже – на канале «Культура» – «В вашем доме», «Новые имена», «Романтика романса», «Большая опера» и «Большой балет»…

Александр Ширвиндт: Думаю, что «Романтика романса».

Игорь Бэлза: «Романтика романса» вам нравилась, понятно. А почему именно она?

Александр Ширвиндт: Потому что в этой передаче чувствовалась какая-то индивидуальность Славы. В ее основе была идея обратить внимание на уходящий, совершенно прелестный жанр.

Игорь Бэлза: А в чем, на ваш взгляд, состоит самобытность, неповторимость и оригинальность Святослава Бэлзы как телевизионного ведущего?

Александр Ширвиндт: Наверное, некоторое интеллигентное отрешенное пижонство, но всегда основанное на знании. Слава никогда не был зажат. Все естественно, органично, и это видно сразу – и на сцене, и на экране, и в этом ящике тоже.

Игорь Бэлза: Согласен с вами. Общаясь с ним, вы не замечали какие-то изменения в его восприятии жизни, в суждениях?

Александр Ширвиндт: Было ощущение, что он стал уставать, не физически, а как-то вообще…

Игорь Бэлза: Эмоционально, да?

Александр Ширвиндт: Да. Он же всегда был абсолютно светлый и куда-то стремящийся, и вдруг как-то осунулся и похудел.

Игорь Бэлза: Примерно года за три-четыре до его ухода, будучи у него дома, мне показалось, что у отца грустные глаза. Я его спросил: «Папа, ты одинок?» Он ответил: «Нет, у меня два прекрасных сына». Несмотря на внешнюю бодрость, в его взгляде появилось разочарование, словно он разгадал сущность бытия и понял, что все идет не так, как ему хотелось бы. Даже в последние дни он постоянно подтрунивал над собой и над окружающими. В Мюнхене у него был лечащий врач по фамилии Шёнберг, и он тут же вспомнил композитора Арнольда Шёнберга. Помню, как он сказал, что его везде окружает музыка. Когда его навестила Маша Максакова, он сочинил эпиграмму: «Мария Максакова полюбит не всякого». Когда вы виделись с ним в последний раз?

Александр Ширвиндт: Не помню, Игорек, просто не помню. Так неожиданно для меня он ушел. По-моему, когда ему вот давали премию правительства Российской Федерации в 2013 году.

Игорь Бэлза: А в 2014-м его не стало. Спасибо вам, Александр Анатольевич, за встречу.

Александр Ширвиндт: Ну что ты, я был рад вспомнить твоего папу.

Игорь Бэлза: Спасибо большое.

Демонстрация силы

Беседа со скрипачом, дирижером, народным артистом России Максимом Викторовичем Федотовым и его женой – пианисткой, заслуженной артисткой России Галиной Евгеньевной Петровой

МАКСИМ ФЕДОТОВ:

«Святослав Игоревич настолько хорошо знал каждого исполнителя, что чувствовал его и умел к нему расположить публику»

ГАЛИНА ПЕТРОВА:

«Святослав Бэлза был душа-человек. Яркий, артистичный. Любое его появление вызывало восторг. Особенно у женщин»

Игорь Бэлза: Максим Викторович, вы выросли в семье выдающегося дирижера санкт-петербургского Мариинского театра, народного артиста России, профессора Виктора Андреевича Федотова. Галина, а ваш отец Евгений Иванович Исаков, тоже народный артист, но Казахской ССР, который на протяжении тридцати лет был ведущим басом Алма-Атинской оперы. Ваша мама Аида Петровна Исакова, замечательный композитор, пианистка, педагог, также в течение тридцати лет была профессором Консерватории имени Курмангазы. Мой отец Святослав Игоревич Бэлза, как вы знаете, тоже из музыкальной семьи. Хотя в отличие от вас, музыкантом не стал. Его отец Игорь Федорович Бэлза, мой дедушка, композитор, автор музыки к фильму, кстати, великого Довженко, «Арсенал», известный профессор, читавший лекции на латыни и говорящий практически на всех европейских языках. К тому же он был литературоведом и музыковедом, автором многочисленных книг о творчестве Моцарта, Шопена, Дворжака, Бородина, Скрябина и других композиторов. Мать моего отца Зоя Константиновна Бэлза, моя бабушка, также музыковед, хотя по образованию она была медицинским работником. Знали ли вы Игоря Федоровича?

Максим Федотов: Мы не могли общаться непосредственно с Игорем Федоровичем и Зоей Константиновной. Но со Святославом Игоревичем у нас много общего, и, безусловно, нас роднит история наших музыкальных семей и родословных, в которых музыканты занимают не последнее место. Ваш отец удивительно тепло говорил о своих родителях. Нас это восхищало.

Галина Петрова: Я училась в школе, когда на экране появилась потрясающая передача «Музыка в эфире». Когда она начиналась, останавливалось движение: все музыканты, не музыканты, люди искусства, не искусства, бросали свои дела и садились у телевизоров. И моя мама, когда увидела ведущего Святослава Игоревича Бэлзу, сказала: «Боже мой, так это же сын того великого Игоря Бэлзы!» Она закончила Московскую консерваторию как композитор, как пианистка. Для них, композиторов, было такое счастье попасть на лекции Игоря Бэлзы. И моя матушка не пропускала ни одной его лекции. А когда Святослав Игоревич приходил к нам домой, они с мамой уединялись и долго разговаривали. Темы были музыкальные. Конечно, это были выдающиеся люди, отец и сын. Счастье, что моя мать знала старшего Бэлзу.

Я познакомилась с вашим отцом через телевизионный экран и тогда предположить не могла, что когда-то окажусь в стенах Московской консерватории и выйду на сцену. А еще через некоторое время буду в гостях у великого Святослава Игоревича Бэлзы.

Это, конечно, щедрый подарок судьбы – мощнейшая генетическая основа вашего рода. Святослав Бэлза был душа-человек, яркий, артистичный. Любое его появление вызывало восторг, особенно у женщин. Он говорил о музыке как профессиональный теоретик – с пониманием ее величия и со знанием дела. Он боготворил исполнителей, которых представлял. Восхищался музыкой, любил ее по-настоящему, как говорят, всеми фибрами своей души. Мы благодарны судьбе, что познакомились с ним и с вашей потрясающей семьей.

Максим Федотов: Мне довелось побывать у Святослава Игоревича на Ленинском проспекте. Это была мимолетная встреча, я был один. Святослав Игоревич в коридоре мне говорит: «Это комната абсолютно неприкосновенная – комната моих родителей». И он мне открыл дверь, а там была оставлена вся прежняя обстановка. Я, честно говоря, не знал, что сказать. В этой комнате существовал какой-то свой мир. Я это почувствовал.

Галина Петрова: Но еще был великий кот Святослава Игоревича.

Игорь Бэлза: Бастик Второй.

Максим Федотов: Да.

Игорь Бэлза: А обсуждали вы, как он рос в своей семье, как он духовно развивался и как его воспитывали мои дедушка с бабушкой?

Максим Федотов: Святослав Игоревич рассказал нам много всего о своих родителях.

Игорь Бэлза: Вы сошлись с ним в общих взглядах на влияние семьи?

Максим Федотов: Да, было много общего.

Игорь Бэлза: Что означает родиться в такой семье, как ваша или у моего отца?

Максим Федотов: Прежде всего это огромная ответственность и определенные обязательства перед семьей и перед профессией. Не ударить в грязь лицом, сохранить и развить, что уже есть. В этом мы со Святославом Игоревичем во взглядах сходились.

Галина Петрова: Чем больше облако, тем больше тень значимости и таланта твоих родителей. И тем больше ответственность под этой тенью. За тобой наблюдают не только твои друзья, но и друзья твоих родителей, и коллеги, и почитатели, и, может быть, совсем не почитатели. Ответственность огромная и тяжелая, и ты должен постоянно об этом помнить.

Святослав Игоревич всегда говорил о вас, своих сыновьях, с любовью: «У меня два сына, два замечательных парня, Игорь и Федор!» Он рассказывал, что вы вместе посещаете презентации. Вместе появляетесь на обложках журналов. И все в один голос говорили: «Какие красавцы!»

Игорь Бэлза: Спасибо, но о нас давайте…

Галина Петрова:…Какие красавцы, какая у них родословная!

Игорь Бэлза: Давайте поговорим о нас попозже. А вот теперь у меня вопрос к вам, Галина и Максим. Когда вы познакомились с моим отцом и при каких обстоятельствах? С какого времени вы плотно общались друг с другом? Что-то неординарное способствовало вашему знакомству?

Максим Федотов: Первым познакомился со Святославом Игоревичем я, поскольку моя артистическая жизнь началась раньше, чем наша совместная с Галей. Но мы выросли на его передачах, мечтали соприкоснуться с миром, который олицетворял и продвигал Святослав Игоревич на экране и в концертах. Сначала были концерты в Большом зале консерватории, которые вел ваш отец. Был гала-концерт с Владимиром Ивановичем Федосеевым. Во всех этих концертах я участвовал. Была поездка в Тольятти в конце 80-х годов. Там собрались серьезные люди, высокое общество: Владимир Васильев с Екатериной Максимовой, Владислав Александрович Чернушенко, питерский профессор по дирижированию. А вечером отдых. Мы со Святославом Игоревичем залезли ночью в супербаню, а потом в пруду поплавали. Это был конец октября, снег, лед, но мы плавали наперегонки. Обсуждали какие-то темы. Это было совершенно уникально! И возник творческий контакт, а несколько позже началось наше творческое сотрудничество.

Игорь Бэлза: Теперь вы, Галина! Вы познакомились сначала через «Музыку в эфире». А когда состоялась личная встреча?

Галина Петрова: Меня познакомил Максим в фойе Большого зала консерватории.

Игорь Бэлза: Когда это было?

Галина Петрова: Двадцать три года назад. Да, Максим?

Максим Федотов: Это было в начале 90-х годов.

Галина Петрова: Мы были приглашены на участие «Дней культуры» в Эстонии. Святослав Игоревич, конечно, этому тоже очень способствовал. Не постесняюсь сказать, что он был нашим поклонником и очень любил именно транскрипцию моей матери. Всегда просил: «Ребята, поставьте что-нибудь из Аиды Исаковой».

Очень хорошо помню ситуацию того времени именно в Эстонии. Год точно не назову, но осталось в памяти, что тот год был политически нестабильным.

Везде массовые демонстрации с транспарантами и плакатами. Дескать, устали мы от России, как бы нам без нее обойтись. И на этом фоне проходил гала-концерт деятелей культуры в театре Таллинна. Мы вышли с Максимом, исполнили «Смерть Изольды» Вагнера. Святослав Игоревич, когда появлялся на сцене, мог любую ситуацию подправить просто своим обаянием, интеллектом. В зале не только одни русские, но много и эстонцев. Обстановка очень напряженная. Но он умел расположить к себе аудиторию. После нашего выступления зал взорвался бурными аплодисментами. Мы закончили и покинули сцену. Выходит Святослав Игоревич и говорит: «Объявляю следующий номер. Мы продолжаем демонстрацию силы».

Представляете, в той обстановке такое сказать. А зал: «Браво! Брависсимо!» Политическое напряжение в зале схлынуло, концерт приобрел обстановку рок-концерта, как на стадионе. Так пошутить, чтобы аудитория почувствовала к нам еще большую симпатию, народ полюбил еще больше, – это был по тем временам очень сильный ход. Об этом все только и говорили. Святослав Игоревич именно эту фразу сказал после исполнения музыки Вагнера. Вы представляете себе?

Максим Федотов: Я, кстати говоря, помню, что вышла фотография в центральной эстонской газете, где Святослав Игоревич, мы с тобой и Полина Осетинская на фоне демонстрантов с транспарантами в руках, окруживших плотным кольцом филармонию.

Галина Петрова: Убирайтесь из Эстонии, убирайтесь из Эстонии!

Максим Федотов: Концерт эту ситуацию совершенно переломил.

Галина Петрова: Да, было очень смело – объявить со сцены наэлектризованному и битком набитому залу: «Продолжаем демонстрацию силы». И при этом вызвать овацию. Всей той атмосферы словами не передать! На тех «Днях культуры» мы еще теснее познакомились со Святославом Игоревичем. Встречи, совместные обеды, ужины.

Максим Федотов: Перед началом этих «Дней» прошло несколько встреч в посольствах «Большой восьмерки». До этого еще были концерты, потом мы ездили в 1997–1998 годах в Берлин. У нас сложилась компания: Святослав Игоревич, Денис Мацуев, только что выигравший конкурс Чайковского. Звезда! Это был тысяча девятьсот девяносто восьмой год…

Галина Петрова: Ты еще забыл назвать Никаса Сафронова.

Максим Федотов: Да, Никас Сафронов и еще мы с тобой. Мы с Денисом играли в концерте одно отделение.

Галина Петрова: А в антракте была выставка картин Никаса Сафронова.

Максим Федотов: Все это нас основательно объединяло.

Галина Петрова: Святослав Игоревич был не просто ведущим, а художественно действующим лицом концерта. Он выходил заранее и готовил публику к появлению исполнителя. Святослав Игоревич настолько хорошо знал каждого исполнителя, что чувствовал его и умел к нему расположить публику.

Максим Федотов: Святослав Игоревич всегда был тем медиумом, который все эти компоненты психологического воздействия на зрительный зал великолепно использовал.

Галина Петрова: Феноменальное знание языков! Он мог свободно, элегантно вести концерт и на английском, и на польском. Мы участвовали в мероприятиях в Польше. Сколько мы с Максимом проехали стран! Святослав как-то спросил: «Галочка, вы когда-нибудь были в Париже?» Я говорю: «Нет». – «Надо же…»

Вдруг он звонит и говорит: «Я вам хочу, Галочка, открыть и показать Париж». Максим-то уже бывал в Париже. Так и случилось. Он нас вдвоем с мужем привез в Париж. Был такой модный концерт, при участии великих потомков Трубецких, Шереметевых, Наполеонов. Концерт состоялся в резиденции нашего посла Александра Алексеевича Авдеева. Концерт прошел хорошо благодаря Святославу Игоревичу. Он мог создать дружественную обстановку. Исполнителям с ним легко игралось. Они могли творчески раскрыться. Святослав Игоревич нам сказал: «Ребята, боюсь, что вы здесь уже будете не в последний раз». И мы еще несколько раз ездили в Париж, играли свои сольные концерты.

Максим Федотов: Это было и со Святославом Игоревичем, и без него, когда он не мог с нами ехать.

Галина Петрова: Но именно нас, как дуэт, привез туда Святослав Игоревич.

Игорь Бэлза: А после знакомства со Святославом Игоревичем вы часто пересекались? Что это были за встречи, и где они проходили?

Максим Федотов: Можно перечислять бесконечно.

Игорь Бэлза: Нужно.

Максим Федотов: Началась целая серия «Дней культуры России», которая не проходила с советских времен. И одним из действующих лиц был Святослав Игоревич. Он набирал команду. У нас сложился коллектив. Обычно ездил ансамбль «Березка» с Мирой Кольцовой, оркестр Эдуарда Грача, Денис Мацуев, Георгий Романович, Георгий Гаранян, с которым Святослав Игоревич очень дружил. Это были «Дни культуры» в Монголии, в Сербии, в Хорватии. В бывших странах СНГ: в Киргизии, Казахстане.

Галина Петрова: Василий Лановой был?

Максим Федотов: В некоторых поездках принимал участие и Василий Семенович.

Галина Петрова: Вот интересный факт. Возраст многих из тобой названных лиц был приблизительно тот же, что и наших родителей, но общались мы все друг с другом как ровесники.

Максим Федотов: Я добавлю к проведенным нами концертам еще ежегодные фестивали в Ялте, с 2000 по 2009 год. В Ялте был большой фестиваль «Звезды планеты». Их постоянно вел Святослав Игоревич Бэлза. В них не раз принимали участие и Николай Арнольдович Петров, и Денис Мацуев, и Владимир Маторин, и мы с Галей. Но общения в поездках и в концертной жизни всем явно стало недоставать. В 1999 или 2000 году у нас образовалась тесная компания. Мы этим обязаны Георгию Гараняну и Нелли Закировой. Они тогда жили у Триумфальной арки на Кутузовском проспекте. И впервые мы встретились у них: Святослав Игоревич, Денис Мацуев и мы с Галей.

Галина Петрова: В домашней московской обстановке.

Максим Федотов: Это стало у нас традицией. Встречались или у Жоры с Нелей, или у нас в Крекшино. Или дома у нас в кунцевской квартире.

Галина Петрова: Количество гастролей, поездок, завтраков, обедов и ужинов привело к тому, что мы скучали друг по другу в московской жизни. И при первой же возможности, когда мы все, волею случая, оказывались в Москве, находили возможность вместе посидеть и пообщаться.

Максим Федотов: Бывали ситуации, когда Святослав Игоревич к нам подъезжал в Крекшино. Георгий Гаранян летел с гастролей, а Нелли у нас уже сидела. Святослав Игоревич, приехав и глядя в небо на пролетающий самолет, обычно говорил: «Это точно самолет Жоры».

Галина Петрова: Жора приезжал к нам прямо из Внуково.

Игорь Бэлза: Я знаю, что отец бывал в вашем загородном доме и даже иногда оставался у вас ночевать. После вашей общей чудовищной нагрузки (ведь гастрольный график как у вас, так и у отца был расписан по дням, часам и минутам) как вы отдыхали? Разговоры разговаривали? Шутки шутили и анекдоты травили? Или импровизировали, как музыканты?

Максим Федотов: Было все. Когда собираются остроумные и, прямо скажем, талантливые люди, всегда есть о чем поговорить и чем друг друга потешить. Мы ведь были не какими-то собутыльниками, а собеседниками. Это был тот счастливый случай, когда представлялась возможность общаться со Святославом Игоревичем за общим столом, немного выпить и закусить. Никогда никто из нас не был пьяным, прошу заметить. Шел остроумный, аристократический разговор. Слава говорил, что пил, пью и буду пить, но только с талантами. Иными словами, он пил с талантливыми личностями.

При таком застолье в дружеской атмосфере непринужденного общения появлялась потребность поговорить по душам. Тогда-то само собой возникало желание перевести разговор на более серьезную тему. Наболевшее зачастую облекалось в форму дружеских и слегка ироничных диалогов. Каким бы серьезным ни был разговор, он всегда проходил непринужденно, талантливо, остроумно. Для меня и Гали это была бесценная школа.

Игорь Бэлза: Школа злословия?

Максим Федотов: Что вы! Школа, в которой каждый овладевает мастерством общения с другим человеком, репетируя в камерном «театре всех действий жизни», который закаляет человека и приучает его быстро принимать решение.

Галина Петрова: Снимать бы передачи именно в такой обстановке. Там драматургия и режиссура сами собой выстраиваются. А про актеров и говорить нечего. Каждый представляет ярчайшую индивидуальность. Мы говорили до пяти утра и не замечали, как проходит время.

Максим Федотов: Как он говорил про нашу Аиду, что она одной рукой…

Галина Петрова: Моя мама к его приходу готовила пельмени или блинчики с мясом, которые он очень любил. Он говорил: «Кто мог бы подумать, что Аиде, одной рукой лепя пельмень, а другой отталкивая внука, который хочет поиграть с ней, удается создавать такие шедевры!»

Игорь Бэлза: А как вы полагаете, ваше знакомство и дружба как-то сказались на вашей судьбе или на судьбе отца? Вы предполагаете возможность такого взаимного влияния?

Максим Федотов: Святослав Игоревич повлиял на процесс сохранения музыкального наследия в России. Есть такие личности, которые уже своим присутствием создают творческую атмосферу и сохраняют культурное пространство.

Галина Петрова: Как мы гордились, когда наши концерты представлял Бэлза!

Максим Федотов: Я могу провести аналогию. Один из моих кумиров и учителей, великий Леонид Борисович Коган, скрипач, к сожалению, рано ушел из жизни, в возрасте 58 лет. Он был очень строгим, жестким в своих профессиональных требованиях, суждениях и поведении. И он редко заходил в консерваторию. И на экзаменах он практически не сидел, только на технических зачетах. Мы знали, что Коган есть, он где-то здесь, он в Брюсовом переулке и в любой момент может появиться. Хотя понимали, что он, скорее всего, не появится. И все занимались, ходили на концерты мастеров в Большой зал консерватории. И там, уже сами играя в концертах, знали, что где-то рядом существует Коган. И вдруг его не стало. Это не только мое наблюдение и ощущение. Я встречался с коллегами, и у всех было одно впечатление, что скрипичный мир осиротел. И казалось, что все играют немножко хуже, чем прежде, – и мастера, и студенты.

Галина Петрова: Как изменился канал «Культура» без Святослава Бэлзы!

Максим Федотов: Вот я о том же.

Галина Петрова: Всегда будет не хватать его, он незаменим.

Максим Федотов: Был музыкальный мир со Святославом Бэлзой, а потом вдруг мир оказался без Святослава Бэлзы. И многое пошло немножечко не так. Его личность после его ухода для многих открылась заново, стала более значительной, даже великой.

Галина Петрова: Он подтягивал окружающих к лучшему. Все при нем хотели продемонстрировать лучшее. Он украшал любое мероприятие, придавал ему лоск, благородство и достоинство. Вспоминаю, когда на первый концерт памяти отца Святослав Игоревич приехал специально в Петербург и провел его в большом зале Петербургской филармонии.

Максим Федотов: Да, было такое.

Галина Петрова: Причем был очень занят, он отменил какие-то важные дела и специально приехал.

Максим Федотов: Благодарен Святославу Игоревичу за отношение к моему отцу, которое проявилось в конкретных вещах. Мы еще не знали, что отца не станет именно в тот, 2001 год. Получилось, что он пригласил всю нашу семью и отца на передачу в «Марриотт-отель». Есть даже удивительная фотография, где Святослав Игоревич, мой отец, а между ними, не помню у кого на руках, наш маленький Петя.

Остались удивительные воспоминания. Возник замечательный контакт. Творческий, профессиональный. Но вскоре моего отца не стало. И когда мы проводили концерты его памяти в Питере, я понимал, что Святослав Игоревич близкий и серьезный друг. Понимали, что он очень занятый. Я говорил: «Святослав Игоревич, дорогой, для нас было бы счастьем, если бы вы смогли…» – «О чем ты говоришь?» Я спрашивал: «Что нам сделать, чтобы вы…» – «Что ты говоришь! Ваш с Галей концерт сольный в Большом зале. Я приеду сам». И он прилетал. Я помню, что Питерская филармония была удивлена: «Неужели вам удалось вытащить к нам Бэлзу?»

Галина Петрова: Они что-то стали говорить про гонорар. Святослав Игоревич говорит: «Я даже не хочу слушать ни про какой гонорар».

Максим Федотов: Да. С его стороны это был дружеский, серьезный шаг.

Галина Петрова: Он был человеком с принципами. Не конъюнктурный. При его значимости в художественном мире он берег свое имя. Не было случая, чтобы он согласился вести что-то такое…

Максим Федотов: Что-то не то…

Галина Петрова:…непристойное. И использовать ситуацию. Незадолго до смерти Святослав Игоревич представил нашего сына публике. У нас есть запись. Это грандиозно! Нелли Закирова пригласила нашего Петю сыграть джазовую пьесу на фестивале с Гараняном. Вел концерт Святослав Игоревич Бэлза. Петя очень гордится: «Мама, невероятно, что вот меня маленького представил, на сцене…»

Максим Федотов: Он очень тепло сказал о нашем сыне.

Галина Петрова: Святослав Игоревич знал всю нашу семью, мою мать, отца и уже даже маленького нашего Петю. Сейчас Петя лауреат международных конкурсов, ему двадцать один год. Но тогда это было феноменальное событие для нашей семьи. Такая работа была у Святослава Игоревича – прославлять людей. Знаете, какая это ответственность! А ведь, когда тебя прославляют, ты же понимаешь, может, пусть тебя немножко недохвалят, тебе будет легче идти по жизни, понимаете. Гораздо хуже, когда тебя перехвалят и тебе нужно будет всю жизнь это доказывать: скакать за этой хвалой. Очень его не хватает.

Максим Федотов: Тогда уже было бесчисленное количество концертов, в которых мы вместе принимали участие. Святослав Игоревич представлял самых разных наших коллег. И я могу сказать, что он профессионально и честно подходил к такой роли. Он понимал, как лучше представить обществу того или иного исполнителя. Он понимал, кто чего стоит, у кого какие перспективы. В определенном смысле он готовил публику: вот кто стоит перед ней. На многих это действовало магически.

Галина Петрова: Как он умудрялся это делать?!

Максим Федотов: И на слушателей, и на самих исполнителей это действовало сногсшибательно.

Галина Петрова: Включишь экран: «Этот первый в мире…» Ему же удавалось похвалить человека не так прямо и грубо, а изящно и тонко.

Максим Федотов: Как-то совершенно иначе…

Галина Петрова: Элегантно, с какими-то шутками. И публика душевно располагалась к исполнителю. А можно выйти и так перехвалить, что публике уже противно: «Что-то слишком хвалят, ну-ка, посмотрим, что он нам сейчас выдаст после таких похвал?» Удивительное было в нем чувство меры и достоинства.

Максим Федотов: Святослав Игоревич был мудрым и авторитетным политиком в музыкальном мире целой эпохи.

Галина Петрова: В наших совместных поездках присутствовали не только пятизвездочные отели. Вспоминаю ситуацию в Монголии. У нас был пятичасовой переезд или даже больший из Улан-Батора в какой-то город, где была развита нефтяная промышленность. И автобус посреди степи застрял. Георгий Арамович Гаранян был с нами. Отопление выключилось. Было страшно. Вокруг степь. Ехать еще три часа. И никого вокруг.

Максим Федотов: Только стада верблюдов и табуны лошадей.

Галина Петрова: С нами был Василий Семенович Лановой. Весь цвет российской культуры, застрявший в степи. Появился синдром клаустрофобии.

Максим Федотов: Святослав Бэлза, Гаранян и я толкали автобус, который еле катился.

Галина Петрова: Он еще всех успокаивал. Холодный автобус, степь, метель, и мы стоим. Я думаю: «Я боюсь. А ведь есть люди старше меня. Например, Святослав Игоревич. Почему он не волнуется?» Он умел сохранять присутствие духа в разных ситуациях. С ним люди себя чувствовали как за каменной стеной. Если организаторы нас недостаточно хорошо селили, недостаточно кормили, он всегда находил возможность ситуацию исправить. Он, будучи ведущим концерта, вел себя как блестящий администратор. Одного его слова было достаточно, чтобы тут же переселиться в другой отель.

Максим Федотов: Да, бывали такие случаи.

Игорь Бэлза: Давайте сейчас вот о чем поговорим, Максим Викторович. Вы скрипач и дирижер, лауреат и победитель крупнейших международных конкурсов скрипачей в Токио, в Москве, в Генуе, на этом перечислении я остановлюсь. Как я знаю, вы гастролировали с огромным успехом более чем в пятидесяти странах. И европейская пресса назвала вас «русским Паганини». Важной частью вашего творчества является концертная деятельность в дуэте с вашей супругой, пианисткой Гклиной Петровой. Ваш дуэт известен как один из самых гармоничных ансамблей современности. А вот теперь я попрошу каждого из вас: вспомните, пожалуйста, какую-нибудь захватывающую историю, и, возможно, не одну.

Галина Петрова: Я подумать должна. Подскажи.

Максим Федотов: Нарва.

Галина Петрова: Дело было в Эстонии. Захватывающая ситуация, потому что мы играли концерт в монастыре.

Максим Федотов: Да.

Галина Петрова: Известное место, недалеко пограничный пост между Россией и Эстонией. Была тяжелая политическая обстановка: какие-то родственники могли пересекать границу, какие-то нет. На самом деле, место очень красивое. Мы закончили играть концерт, начались «бисы». А у нас был поезд, который отправлялся на Москву. И вдруг Святослав Игоревич за сценой смотрит на часы и говорит: «Ребята, у вас есть ровно сорок шесть секунд на „Китайский танец“ Чайковского». Мы были просто потрясены его феноменальной памятью. Когда он засек время? «Китайский танец» идет сорок шесть секунд.

Максим Федотов: Я могу добавить к тому, что сейчас сказала Галя. Для любого, наверное, артиста, и тем более для музыканта, – искусство и время на сцене крепко связаны. И это во время концерта надо чувствовать.

То и другое живое, живое… Живая ситуация – чувствовать дыхание зала, чувствовать дыхание времени. Что нужно сделать, а чего лучше не делать. Программа заканчивается, а нужно играть «бисы». Или выйти кланяться? Или подождать? Это неуловимые моменты могут иногда решить судьбу всего концерта. Святослав Игоревич эти моменты чувствовал.

Галина Петрова: Вот почему трудно вспомнить какой-то авральный случай.

Максим Федотов: Потому что их был миллион.

Галина Петрова: Оттого что он все мог предусмотреть, этого не происходило. Решал всегда как-то иронично, тактично, очень гибко.

Максим Федотов: Рядом со Святославом Игоревичем все складывалось очень хорошо. Потому что он улавливал дыхание зала.

Максим Федотов: Или мы начинаем кланяться, «бисы». А он: «Стоп, вот сейчас…»

Галина Петрова: Вот интересный момент, он стоит за сценой, да…

Максим Федотов: Подожди…

Галина Петрова:…хлопают. Мы идем. «Стоп!» И потом идем…

Максим Федотов: Сделать так, чтобы концерт шел на крещендо, он это мог.

Галина Петрова: Он всегда чувствовал и сцену, и зал. Это потрясающе!

Максим Федотов: Бесчисленные гала-концерты в разных странах и городах он цементировал, компоновал, вел нить, чтобы концерт постепенно развивался и приходил к апогею.

Галина Петрова: А какое у него было знание этикета! Обычно, когда за столом оказываются какие-то высокопоставленные люди, воцаряется непонятная тишина. Такая ситуация с Бэлзой была просто невозможна. Он умел наладить любой разговор, исправить конфузную ситуацию. Знаете, когда на столе по десяти предметов, по десять вилок с одной стороны, по десять ножей и ложек – с другой, мы внимательно смотрели на Бэлзу. За какой предмет он возьмется – мы сразу дружненько за ним повторяем.

Максим Федотов: Я могу сказать, что у нас на глазах Святослав Игоревич иногда поправлял и официальных высокопоставленных чинов, когда, например…

Галина Петрова: Когда, например, высокий чин позволял себе какую-то чрезмерную фамильярность, то Бэлза мог его вежливо осадить.

Максим Федотов: С юмором. И сразу – оп! Ситуация переворачивалась. Это бесценное, это дополнительный талант. Не всегда даже можно назвать те имена, которые…

Игорь Бэлза: Можно и не называть.

Максим Федотов: Не буду.

Игорь Бэлза: Мой отец очень дорожил дружбой, как я знаю, с вашей семьей. А что вас привлекало в нем? Или скажу точнее, что к нему притягивало?

Максим Федотов: Все, о чем мы сейчас говорим.

Галина Петрова: С ним уже другое настроение – радость разливается в душе. Настолько он был человек солнечный. Интеллектуальный, интересный, содержательный. Его личности хватало на всех нас, чтобы мы от него, как от батарейки, заряжались.

Никто никогда не знал, кстати говоря, что он себя плохо чувствует. Мы были в шоке, когда его не стало. Если бы он проходил лечебный курс в санаториях, ходил по врачам! Но это был человек-праздник, человек-фонтан. Профессия, видимо, не позволяла ему сосредоточиться и прислушаться к своему здоровью. Бэлза и болезнь – казалось, несоединимые вещи, настолько у него был мощный дух.

У него внешность интеллектуального голливудского актера с запоминающимся лицом. Как у Жана Габена или Жерара Филипа. Не случайно он отожествлял себя с мушкетерами. Иногда он выглядел испанским грандом. Когда он появлялся среди друзей, светил, как солнце. Человек-планета. И вокруг него перемещаются другие планеты. Сколько людей он вывел на сцену!

Максим Федотов: Я помню один из новогодних выпусков – предновогоднюю передачу на «Культуре». Ее подготовил и вел Святослав Игоревич. Столько присутствовало на ней выдающихся людей. Он всех объединил, нашел с ними общие точки соприкосновения. У каждого был свой номер. И царил дух аристократизма. Но тогда уже не было с нами Георгия Арамовича Гараняна.

Я помню наш последний разговор со Святославом Игоревичем весной, перед его отъездом в Италию. Я уже понимал, что он болеет. Он тогда сказал: «Я хочу, чтобы мы повидались, посидели, поговорили. Я обязательно к вам вернусь в начале июня. Макс, вы с Галой никогда не забывайте, чему мы вас с Жорой всю жизнь учили. После первой надо выпить несколько вторых». Шутка у него такая была.

Галина Петрова: Он был защитником всего хорошего.

Игорь Бэлза: Вы общались не только в официальной обстановке, но и, как сейчас говорят, «без галстуков». Вне сцены и телевизионных камер он был другим?

Галина Петрова: Он был такой же элегантный. Для него было естественно находиться на сцене. А в быту, может быть, он менял смокинг на модные шорты. Но и в таком виде сохранял свой стиль поведения и слог, почти тургеневский.

Максим Федотов: Своим обликом, стилем он учил тому, как должен выглядеть и вести себя в обществе человек культуры. Ему люди верили.

Галина Петрова: Он врать не любил. Иногда люди начинают изворачиваться, когда им задают неприятные вопросы. А он просто уйдет в другую сторону, не ответит. Но сказать то, что он не думает, ему было тяжело, он этого не делал. Просто не поддерживал тему.

Максим Федотов: Ему верили. Мало к кому из телевизионных ведущих есть доверие.

Галина Петрова: Мне кажется, если ему кто-то был совсем неприятен, он его не приглашал. Когда ему кого-то навязывали, он старался найти в этом человеке что-то позитивное. Благодаря позитиву все держалось и строилось. А сейчас ведущие ищут сумасшедший конфликт. И находят. И говорят, что на нем держится нерв передачи. Да, держится. Но не за счет же отсутствия интеллекта и остроумия.

Мир многомерен. У Бэлзы была определенная позиция. Он застал времена, когда очень многое в культуре изменилось. Сколько сейчас хамства на экране. Как мог Бэлза не погрустнеть, когда люди на экране ругаются, приходят в эфир и ругаются, какое-то бесконечное хамство.

Максим Федотов: Я вспоминаю его облик. Эталон благородства и ума. Понимаешь, почему он любил сцену. На ней, как говорил Оскар Уайльд, все гораздо правдивее, чем в жизни.

Игорь Бэлза: Спасибо за интересный разговор.

Профессионализм – основа успеха

Беседа с народным артистом России, ректором Академии русского балета имени А.Я. Вагановой Николаем Максимовичем Цискаридзе

НИКОЛАЙ ЦИСКАРИДЗЕ:

«Когда вел концерт Святослав Игоревич, все знали точно, что ничего не нужно перепроверять.

Он ничего не перепутает и ударения поставит там, где это необходимо»

Игорь Бэлза: Расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с моим отцом?

Николай Цискаридзе: Первый раз я увидел Святослава Игоревича «в телевизоре». Так мне кажется. Тогда еще не было много каналов, существовало только два канала. Познакомились мы с ним в году 1989-м или 1990-м, когда начались первые передачи «Новых имен». Мы были первыми детьми: Андрей Геров, Евгений Кисин, Денис Мацуев, Полина Осетинская, Вадим Репин, Борислав Струлёв и я – единственный из балета. Через какое-то время появилась Нина Копцова, она младше меня. Балетным, победителям «Новых имен» вручали премии в Большом театре гораздо позже. Это уже был год 1991-й, месяц декабрь. Нина танцевала куколку, а я танцевал капель. Есть даже видеозапись, в ложе сидят Владимир Михайлович Коконин, директор Большого театра, Иветта Николаевна Воронова, Софья Николаевна Головкина, и Святослав Игоревич с ними ведет беседу. Но мы встретились гораздо раньше. Детей среди участников было не очень много. Помню Дубовый зал на Кропоткинской. Все выглядело торжественно, красиво. Мы были все в пионерских галстуках. Тогда и познакомились. С нами, участниками программы «Новые имена», Бэлза общался очень благосклонно, вежливо, по-доброму. Отношение было как ко взрослым.

Следующая моя встреча со Святославом Игоревичем была в 1992 году, мы поехали на гастроли в Грецию. Танцевали в Акрополе. Концерт транслировался на Евровидении. Святослав Игоревич его вел. Но, так как я был, видимо, наиболее подающим надежды, он меня уже знал. И мы с ним очень много общались. Параллельно с нашим концертом проходили еще какие-то выступления с участием Маквалы Касрашвили, которые Святослав Игоревич тоже вел. Там был известный греческий композитор, который пригласил на ужин Святослава Игоревича и еще нескольких взрослых артистов. Из молодежи взяли только меня. Может быть, потому, что меня знал Святослав Игоревич, или потому, что я грузин. Он меня тогда представил Маквале Касрашвили. Я работал первый год в Большом театре. В январе 1993 года у нас были гастроли в Лондоне, в Альберт-холле, очень масштабные гастроли, с третьего января и до конца февраля. Мы в неделю танцевали по восемь спектаклей. Это были достаточно сложные годы для руководителя Юрия Григоровича, потому что под ним уже сильно расшатывали кресло, но официальная пропаганда еще работала на его имя. Святослав Игоревич приехал со съемочной группой в Лондон на две недели. Он много снимал. Я каждый день, в отличие от остальных солистов, выходил на сцену, потому что танцевал и сольные роли, и в кордебалете. Мне очень хотелось посмотреть, как я танцую. Святослав Игоревич договорился с операторами, что, когда сделают сюжет, они мне перегонят все записи на YHS. У меня есть эти записи, но все они ужасного качества. Столько лет прошло! Я их перевел в цифру. Есть о чем вспомнить.

В Лондоне мы много общались. Гуляли, бродили по центру. Святослав Игоревич, кроме меня, среди молодежи никого не знал. Меня он знал со времен «Новых имен». Он дружил с Людой Смирновой, она была ответственной со стороны «Госконцерта» за гастроли в Греции. Они были поражены, что я много читал, что есть о чем со мной поговорить. Я часто вспоминаю гастроли в Греции. Мы жили в очень красивом месте. Каждый день ходили на море. Счастливая пора юности, когда прощаешься со школой и у тебя впереди абсолютно другая жизнь. Там началось наше общение.

Игорь Бэлза: А в дальнейшем вы часто общались со Святославом Игоревичем? Это было на совместных выступлениях, концертах?

Николай Цискаридзе: В основном мы с ним встречались на концертах. Меня редко куда-то посылали, я в те годы большие спектакли танцевал. На концерты посылают либо очень юных, либо пенсионеров, а меня сразу бросили в обойму больших спектаклей и мною не разменивались на концерты. Если только это не были какие-то VIP-мероприятия. Один из таких концертов был здесь, в Петербурге, в 1995 году. Мы открывали фонтаны в Петергофе.

Игорь Бэлза: Я был на этом мероприятии. Там возродили бал, который проходил сто лет назад. Были приглашены потомки всех известных дворянских фамилий.

Николай Цискаридзе: Да, Петергоф был закрыт, это было 11 июня.

Игорь Бэлза: Я не мог вспомнить дату. Именно в этот день я познакомился с вами, с Нани Брегвадзе и еще со многими другими.

Николай Цискаридзе: Из балетных были только я и Людмила Семеняка, а также группа артистов Вячеслава Гордеева, но они станцевали и их увезли, а мы с Людмилой Семенякой были приглашены на этот бал. Там было очень много еды и очень много выпивки. Я первый раз в жизни видел такое количество еды. Я это всем люблю рассказывать. 1995 год, абсолютно изуродованный Петербург, в нищете, где нельзя было поесть и было страшно ходить по улицам. И вот такой бал в Петергофе – с фейерверками, с салютом, с царской семьей, с представителями романовской династии. Если вы помните, носили лебедей, как в мультике, осетров, фазанов. Там моя любимая Мария Борисовна Мульяш, директор зала Чайковского, была главным администратором. И когда мы оттуда уходили, оставалось такое количество выпивки и еды, что многие из представителей российского дворянства покидали бал, рассовав бутылки по карманам. Мне Людмила Семеняка говорит: «Возьми что-нибудь!» – я отвечаю: «Куда я засуну?» – а она говорит: «А мне вообще некуда!» Мы с Бэлзой вынесли по одной бутылке коньяка.

Игорь Бэлза: Я помню, что этот коньяк пили, когда попали на развод мостов.

Николай Цискаридзе: Разведенные мосты. Мы только подъехали на Дворцовую площадь, а мосты уже развели. Мы вышли и около сфинксов этот коньяк распивали. Было очень забавно и весело. Белые ночи и ощущение, что вся жизнь впереди. Этот контраст – между нищетой, которая нас окружала, и тем, что мы видели сейчас, – не казался случайным совпадением. Жили мы в отеле «Park Inn Прибалтийская». По тем временам гостиница была супер. Все было очень торжественно у этих сфинксов. Нас было пятеро: я, Мария Борисовна, Люда Семеняка и Святослав Игоревич с вами, Игорь. Мы хохотали до упаду и веселились, как могли.

Потом мы встречались часто на разных юбилеях. То на юбилее Махмуда Эсамбаева в гостинице «Россия», то там же на юбилее Вячеслава Гордеева. В общем, мы постоянно пересекались. Святослав Игоревич вел трансляции из Большого театра, а ведь во всех основных спектаклях танцевал я. По моей биографии вопросов у него не возникало. Святослав Игоревич говорил, что ему даже не надо готовиться, когда я танцую. Он выходил на сцену и рассказывал. В какой-то момент, это были 2002–2003 годы, руководство канала поделило программу «Шедевры мировой музыкальной культуры» на две части. Святослав Игоревич вел оперу, а я – балет. Мы постоянно встречались на канале «Культура». Мы стали коллегами, это было очень забавно. Я с первого момента начал настаивать, чтобы ко мне прикрепили суфлера, и надо сказать, что до сих пор у меня его нет. Мне говорили: «У нас только два ведущих, которые говорят текст наизусть. Это Бэлза и вы». Я им отвечал, что Святослав Игоревич может импровизировать, а я начинаю заикаться. Я все-таки артист не разговорного жанра… В общем, суфлера мне по сей день так и не дали. Когда Святослава Игоревича не стало, начали говорить, что теперь у нас только один артист, который может сказать текст без подсказок… На «Культуре» мы очень много общались. Сначала я участвовал в программах, которые вел Святослав Игоревич. У нас был один замечательный Новый год, который мы вели втроем: Святослав Бэлза, Денис Мацуев и я. До сих пор говорят, что это был самый рейтинговый новогодний эфир. В тот год на канале «Культура» не было средств, чтобы снять что-то отдельно, и было принято решение снять только подводки к номерам, а все остальное взять в записи из разных концертов. Мы снимали двое суток эти подводки. Это все была импровизация. У нас были только имена людей, которые должны были выступать, и мы должны были все придумать сами. Сидели смотрели, что это за человек, придумывали, а потом снимали. Многое из того, что мы сняли, не показали, потому что не прошло цензуру на канале. Приятно, что по сей день многие запомнили этот Новый год из-за наших вот этих дурачеств.

Игорь Бэлза: Николай, скажите, что для вас лично – Святослав Бэлза.

Николай Цискаридзе: Бэлза для меня был не только телеведущим, он был человеком, который связан с моими первыми шагами на сцене, первым успехом, первыми наградами. Это было очень важно, когда видишь родное лицо. И потом, Святослав Игоревич был добрый и хорошо ладил со всеми. Хотя на самом деле это было не совсем так. У него были любимчики и были люди, к которым он по долгу службы относился с уважением. Но было видно, что кого-то он особенно выделяет. Я как раз был из тех артистов, к которым он относился с каким-то трепетом. Даже когда он составлял свой юбилейный концерт, он мог бы очень многих пригласить. Его знали все. Он столкнулся с огромным количеством судеб. Люди, которых он пригласил на свой юбилей, были те, кого он хотел видеть. Это был момент для него, видимо, важный. Я потом понял, что Святослав Игоревич знал о своей болезни и был в этот вечер такой трогательный, пытался после концерта со всеми побольше поговорить. Тогда эта мысль у меня в голове и мелькнула.

Игорь Бэлза: Тогда он не был болен.

Николай Цискаридзе: Не был? А вот мне почему-то показалось, что был.

Игорь Бэлза: Ему этот юбилей дался достаточно тяжело, потому что изначально он не хотел делать никаких торжественных мероприятий. Его уговорил Дмитрий Самитов, продюсер. Отец с трудом на это согласился.

Николай Цискаридзе: Самое интересное, что все получилось лучше не бывает. Есть такой в жизни парадокс: когда чего-то остерегаешься делать, все получается наилучшим образом наперекор твоему нежеланию. Довольно часто бывало: приходишь на концерт, и тебе надо обязательно подойти к ведущему и ненавязчиво уточнить, что будет о тебе сказано. А когда вел концерт Святослав Игоревич, все знали точно, что ничего не надо перепроверять. Он ничего не перепутает и ударения поставит там, где это необходимо.

Мы были в Биаррице, не помню по какому поводу. Каждый день мы сначала вместе завтракали, потом гуляли, обменивались впечатлениями об увиденном, о концертах, о спектаклях, о положении дел в Большом театре. Тогда я уже был взрослым человеком, мне перевалило за тридцать, и, конечно, Святослав Игоревич со мной разговаривал уже совсем по-другому. Тогда я понял, как он неоднозначно относится к разным людям. Не было такого, что Святослав Игоревич одинаково был вежлив и добр со всеми. Понятно, что из-за своего статуса он никогда не переходил границы дозволенного…

Игорь Бэлза: Мы выяснили, что Святослав Игоревич пускай косвенно, но все-таки повлиял на вашу судьбу, а повлиял ли он на ваше отношение к жизни?

Николай Цискаридзе: На мои жизненные принципы – нет. Но он был одним из тех ориентиров, на которые я равнялся. Особенно когда сам стал вести разные программы. У меня есть свои кумиры, телевизионные ведущие. Те, кто работает вживую, а не произносит заученные тексты. Это очень сложно, и Святослав Игоревич это делал лучше, чем кто-либо другой. Леонид Парфенов – тоже один из моих авторитетнейших кумиров. Меня восхищает его интеллект и то, как он выстраивает свой монолог. Я уже упомянул, что часто Бэлза вел трансляцию концертов из Большого театра, в которых я участвовал. Я стою за кулисами и, как у нас говорят, разогреваюсь перед выходом на сцену. Спрашиваю у режиссера, сколько минут мне еще ждать. Он отвечает, что не больше трех. И сообщает об этом Бэлзе, у которого в ухе микронаушник. В мониторе Святослав Игоревич рассказывает очередную какую-то байку. А после нее он начинает другую историю. И вдруг режиссер сообщает ему в микронаушник, что осталось всего двадцать секунд. Ваш отец изящно заканчивает свой рассказ и объявляет, что начинается следующее отделение концерта.

Вот этот стремительный, но логически подготовленный переход от одного содержания к другому на меня сильно подействовал. Это самое сложное для телевизионных ведущих. Я всегда вспоминаю вашего отца с этим микронаушником в ухе и режиссерские уведомления о том, что осталось три минуты, потом двадцать секунд и надо быстрее закругляться. И, наконец, неожиданный призыв «заходить на коду», то есть на заключительную часть музыкального произведения. В нашем случае – музыкального действа. Святослава Игоревича очень часто «прикрепляли» в помощь к слабым ведущим, к неумехам, которым очень хотелось что-то вести в эфире, но они не были к этому подготовлены. Эти люди были заинтересованы в профессиональном партнере. Бэлза всегда помогал. Даже если его партнер в диалоге допускал ошибку, он ее тактично исправлял. Опыт у него был колоссальный. К тому же Бэлза себя не выпячивал. Он стоял на полшага сзади, но при этом всегда был на восемьдесят шагов впереди.

Что остается сказать: не надо лезть не в свое дело, если ты в нем полный профан. Все эти неумехи, которые составляли с ним пару, выглядели жутко беспомощно. Он своей деликатностью их уничтожал. На его примере я лишний раз убедился в том, что профессионализм в любом деле – основа успеха.

Игорь Бэлза: В фильме, снятом на канале «Культура» после смерти отца, который называется «Незаданные вопросы», Юрий Рост обратил внимание на интересный эффект, производимый на зрителя рассказами Бэлзы. Казалось, что он сидел чуть ли не рядом с Моцартом и наблюдал, как тот записывает нотными знаками свою музыку. Что он слушал, как виртуозно Паганини имитирует на скрипке пение птиц, мычание коровы и звуки флейты. Не было ли у вас такого же ощущения?

Николай Цискаридзе: Нет. Не возникало. И даже не могло быть. Хотя бы потому, что Святослав Игоревич не подавал себя публике по известному шаблону: я и Пушкин, я и Моцарт. Он сохранял, говоря о них, значительную дистанцию.

Например, в мой бенефис он мог бы обо мне порассказать много чего, зная меня с моего детства. Но как он говорил о Моцарте, так же он говорил и обо мне. С некоторой отстраненностью от наших дружеских отношений. В этом был его профессионализм. Он никогда не переходил за грань допустимого. Вот что было ему присуще. К сожалению, этому сложно научить. Даже невозможно. Это дается с рождения.

Игорь Бэлза: Согласен с вами. Чувство внутреннего такта, оно передается с генами.

Николай Цискаридзе: К сожалению, не всегда. Как говорила Раневская, «талант такая вещь – непонятно, на ком вскочит».

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с джентльменом в смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве. Человеком, обладающим энциклопедическими знаниями и любящим иронизировать не только над собой, но и над собеседником. Вы, как я знаю, общались с моим отцом не только на сцене, но и в непринужденной обстановке. Как говорят, «без галстуков». Каким он был в неформальной обстановке?

Николай Цискаридзе: Вообще, я даже не могу вспомнить, чтобы Святослав Игоревич был не в костюме, а в какой-то более вольной одежде. Без галстука – такое бывало, но чтобы не в костюме – такого не припомню. Мы веселились, могли посплетничать. Между нами сложились доверительные отношения. Не могу сказать, что он кого-то смешивал с грязью, однако его высказывания о ком-то часто были не без ехидства. Он знал цену каждому. Иногда, услышав от меня что-то хорошее о каком-то человеке, Святослав Игоревич спрашивал: «Ой, Коля я сам люблю этого человека, можно я ему передам, что ты о нем так высоко отозвался?» Естественно, я отвечал, что буду только рад. Представляете, насколько он был щепетилен! Удивляло также, что, проработав на канале «Культура» последние пятнадцать лет, он сумел установить определенную дистанцию между собой и телевизионным руководством. Многие люди, работающие на телевизионных каналах, не отличаются тактичностью и добродушным нравом. Но даже они себе не позволяли сказать что-то обидное в его адрес. Он их просто не услышал бы.

Игорь Бэлза: Возможно, вы вспомните что-то из вашего общения в неформальной обстановке?

Николай Цискаридзе: Мое самое яркое воспоминание – это 1995 год, время моей молодости. Как наконец-то вся наша компания проезжала Дворцовый мост и как до этого мы простояли всю ночь у сфинксов и там пили коньяк прямо из горла бутылки.

Игорь Бэлза: Да, по очереди. Я помню, что была какая-то еще закуска.

Николай Цискаридзе: Не помню, откуда эта закуска взялась. У меня ее не было, это точно. Что интересно, мы были по-летнему одеты, а ночью стало прохладно, потому-то пригодился коньяк. Одно из ярчайших впечатлений также – это многочасовая запись Нового года. Это была работа, но это, что подтвердит Денис Мацуев, не была работа в традиционном понимании этого слова. Это была работа в кайф. Вот уж мы тогда втроем кайфанули в полную силу. Сами получили удовольствие и телезрителям доставили. Мы многое и многих обсудили, совершенно забыв, что у нас микрофоны. Даже задели таких людей, которых не следовало бы обсуждать.

Игорь Бэлза: Я думаю, вы знаете, что Святослав Игоревич был автором большого количества предисловий, послесловий к шедеврам мировой классики. Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Николай Цискаридзе: Мы вместе с ним работали. Я у него учился и пытался ему соответствовать. Я должен был так же интересно рассказывать о балете, как он рассказывал об опере, музыке, романсе, композиторах и исполнителях. Сначала я делал кальку с того, что представлял он. Я слушал, что он говорил об опере, и в таком же духе рассказывал о балете. Святослав Игоревич появился на телевидении намного раньше, чем я. У вашего отца был значительный опыт, а я его только нарабатывал. Поначалу у него и у меня был большой хронометраж. Нам давали на вступительное слово каждому по пятнадцать минут. Мы же без рекламы тогда работали. Мне приходилось на первых порах много чего пересмотреть и перечитать. По тем давним временам я молотил по полтора часа, из которых в итоге делали пятнадцать минут. Сейчас я более опытный. Теперь знаю, что возьмут не больше одиннадцати минут. Так к чему мне лишнее болтать?!

Игорь Бэлза: А если говорить о классической литературе? Он на вас как-то повлиял?

Николай Цискаридзе: Дело в том, что я уже в юности много чего прочел. Святослав Игоревич вел еще и концерты. Ему нужно было знать гораздо больше, чем мне. Я больше читал для удовольствия и самообразования. Я не готовился к профессии ведущего. Так уж обстоятельства сложились. Мне предложили эту роль, и я не отказался. Кое-что я, конечно, знал о музыке и композиторах.

Игорь Бэлза: Часто ли в разговоре с вами он говорил о своей семье? Об отце Игоре Федоровиче, о маме Зое Константиновне и о нас, его детях?

Николай Цискаридзе: Нет. Никогда не рассказывал. Он вспоминал свою юность, не связанную ни с родителями, ни с семьей. Я с вашим братом знаком. Он снимался какое-то время в одной из передач вашего отца. Хотел его подготовить к профессии телевизионного ведущего. Чтобы пошел по его стопам. Не сложилось.

Игорь Бэлза: О каких его увлечениях вам известно?

Николай Цискаридзе: Ой, он что-то нам рассказывал, очень забавное. Но как-то не запомнилось. Знал бы, что так быстро не станет Святослава Игоревича, записал бы. Как у Михаила Булгакова в романе «Мастер и Маргарита»: «Плохо, что человек внезапно смертен».

Игорь Бэлза: Да, человек не может, к сожалению, планировать свою жизнь вперед, на какой-то определенный срок. О ком из выдающихся музыкантов, постановщиков, артистов, возможно, дирижеров он говорил с особым восхищением?

Николай Цискаридзе: Мы оба очень любили Елену Васильевну Образцову. И дружили с ней. Мы не раз встречались на ее концертах. Потом была еще ведущая филармонических концертов в Большом зале консерватории Анна Дмитриевна Чехова, которую мы все очень любили. На ее концертах, можно сказать, выросли. Мы часто ее вспоминали. Как ее не стало – и консерватория изменилась. Святослав Игоревич знал всех в музыкальном, оперном и хореографическом мире. Он много рассказывал о Галине Павловне Вишневской. У нас было несчетное количество тем для разговоров друг с другом. Как-то долго сидели в студии и вспоминали советское детство. Какие были потрясающие ансамбли: хореографический ансамбль русского танца «Березка» с его балетмейстером и хореографом Надеждой Сергеевной Надеждиной, ансамбль народного танца с его руководителем гениальным Игорем Александровичем Моисеевым и русский народный хор имени Митрофана Пятницкого. Какие это разные и талантливые коллективы! Меня что тогда поразило в Святославе Игоревиче? Доскональное знание вашим отцом всего их репертуара! Я, понятно, танцую, и мне легче все это запомнить. Но потом я понял, что он не раз их всех объявлял. Что его очень сильно отличало от многих других ведущих? Он не просто текст произносил, а знал, о чем говорит. Вот что очень сложно для ведущего. Особенно в те годы, когда в моде популярными становились сборные концерты. Их сейчас не так много, но лет пятнадцать назад их было не счесть. Ему приходилось вникать в то, что он говорит. Надо было знать, о чем говорить. Помню один концерт, хотя забыл, чей это был юбилей. Он появился на сцене с Элеонорой Валериановной Беляевой, легендой советского телевидения, которая вела на протяжении тридцати лет телепрограмму «Музыкальный киоск». Их дуэт на самом деле вызвал всеобщее восхищение! Красивый тембр их голосов сочетался с правильной, грамотной русской речью. Дружил Святослав Игоревич и с другой легендарной женщиной – Марией Борисовной Мульяш, умевшей в одном концерте объединить артистов эстрады, театра, кино, оперы и балета. Да еще артистов нескольких поколений! Это высший пилотаж. Мария Борисовна была главным редактором концертного зала «Россия». Она ушла из жизни через год после Святослава Игоревича.

Игорь Бэлза: Общаясь с ним на протяжении многих лет, замечали ли вы, что у Святослава Игоревича изменялись какие-то суждения о жизни?

Николай Цискаридзе: Ничего подобного не замечал. Святослав Игоревич с большим пиететом относился к Юрию Николаевичу Григоровичу и ко всем тем, кто был в его команде. Встречаясь в закулисье Большого театра, мы все понимали и видели, что в нем происходит. Мы не могли не заметить надвигающуюся катастрофу, но вынуждены были делать вид, что все хорошо. На нас, тех, кто любил Большой театр, эта ситуация не могла не отразиться. А на Святославе Игоревиче больше, чем на всех других. Оставалось только закатывать глаза и проходить мимо.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись с ним последний раз?

Николай Цискаридзе: Я пришел на съемку, а Святослав Игоревич уже отснял. Мы столкнулись с ним в гримерке. Поздоровались, на ходу быстро поболтали. Мне надо было гримироваться и идти в студию.

Я уже привык, что если перед концертом на сцене стоит микрофон, значит, Святослав Игоревич должен вот-вот выйти. В голову не приходит, что микрофон стоит, а он не выйдет. Я уже однажды испытал шок, когда на стенде, где вывешивалось наше расписание, увидел сообщение, что скончалась Галина Сергеевна Уланова и панихида состоится тогда-то. Я стоял около этого стенда с объявлением и думал: неужели больше не будет в афишах фамилии Улановой? Как это может быть? Есть такие ситуации, когда ты не хочешь понимать, что такое вообще возможно. Мне даже сейчас становится не по себе, когда на экране идет заставка «Шедевры музыкальной мировой культуры», а сразу за ней не появляется Святослав Игоревич. Кажется, что какой-то непорядок и этого не должно быть.

Игорь Бэлза: Что для вас лично означал его уход?

Николай Цискаридзе: К сожалению, не стало очень многих людей в моей жизни, начиная от самых близких и заканчивая почти всеми педагогами. Когда Святослава Игоревича не стало, и я узнал, что после такой болезни… можно только одно сказать: хорошо, что несильно человек мучился, недолго. Мне кажется, что если его жизнь продолжалась бы, но не было бы возможности работать, это было бы для него более трагично и невыносимо. Он относился как раз к тем людям, для которых творческая деятельность – это все. Хорошо хотя бы то, что передачи с ним можно посмотреть по телевизору.

Игорь Бэлза: До какого-то времени. Я пытался попросить на Первом канале (ОРТ) записи старых передач с участием отца, и оказалось, что половина из них стерта, а на канале «Культура» мне ответили, что у них нет технической возможности сделать мне дубль из-за отсутствия необходимой аппаратуры.

Николай Цискаридзе: Вы меня каналом «Культура» не удивили. Дело в том, что поменялась вся техническая группа канала, пришли более молодые люди. Они видят подачу информации по-другому.

Игорь Бэлза: Каким Святослав Игоревич вам запомнился?

Николай Цискаридзе: Прежде всего улыбчивым. Он всегда улыбался, когда видел меня. Наверное, потому, что нас связывало много лет знакомства.

И ко мне, и ко всем ребятам, которых он знал в «Новых именах», он относился по-другому. Мы были отчасти детьми, к которым он имел очень большое отношение, и надо сказать, что мы оправдали его надежды. И разумеется, затраченные на нас немалые финансовые средства.

Игорь Бэлза: Отец называл вас тогда «большие маленькие звезды». Николай, большое спасибо за воспоминания. Задам последний вопрос. А часто ли в повседневной жизни вы ловите себя на мысли, что вспоминаете его?

Николай Цискаридзе: Конечно. Я когда прихожу на канал «Культура», постоянно вспоминаю Святослава Игоревича, когда смотрю какие-то передачи. Мне когда-то Уланова сказала: «Коля, никогда не бойтесь обезьянничать. У вас никогда не получится так же, но вы в этом можете найти себя. Не стесняйтесь, ищите, просто тупо обезьянничайте». Вот я по этому примеру в своей танцевальной жизни очень много чего сделал. Если мне что-то нравилось, я сразу пытался это на себя примерить, и когда на телевидении стал делать свои первые шаги, очень активно этим пользовался. А тут такой пример – Святослав Игоревич. Есть что перенимать. Разумеется, я вспоминаю это время.

Игорь Бэлза: Спасибо за память.

Талисман для молодых музыкантов

Беседа с уникальным музыкантом, одним из немногих сольно концертирующих кларнетистов Игорем Петровичем Фёдоровым

ИГОРЬ ФЁДОРОВ:

«Мне кажется, что люди такого уникального масштаба просто обязаны оставлять после себя преемника и научить его всему тому, что знали сами»

Игорь Бэлза: Сегодня мы вспоминаем моего отца, Святослава Игоревича Бэлзу. Так давайте перенесемся с вами в те далекие годы, когда вы первый раз увидели Святослава Игоревича. Насколько мне известно, вы, Игорь, выпускник программы «Новые имена». Именно там познакомились со Святославом Игоревичем, или знакомство произошло ранее?

Игорь Фёдоров: Визуальное знакомство произошло намного раньше, в детстве, когда я начал смотреть музыкальные программы, вникать в то, что делают мои папа и мама. Родился я в музыкальной семье. Папа пел в Большом театре, мама – дирижер, пианистка, довольно известный журналист. Святослав Игоревич вел самые масштабные вещи, которые только возможны: конкурсы, крупные гастроли наших и западных солистов. Знакомство произошло на «Новых именах».

Тандем у Святослава Игоревича с «Новыми именами» был удивительный. Без вашего отца невозможно было представить концерты, крупные поездки. Мы тогда и познакомились. С детства он стал для меня талисманом. Когда концерт вел Бэлза, то создавал такую необыкновенную ауру, что захватывала и увлекала за собой. От него исходила такая могучая энергия, как от самоцветов на браслетах. Если сформулировать это ощущение, то у каждого из нас появлялось твердое намерение соответствовать тем словам, которые он произносил в наш адрес на сцене перед тем, как мы на ней появлялись. Невозможно было после этого сыграть спустя рукава. Я даже не говорю сыграть плохо, но даже чуть-чуть ниже, чем ты можешь. Он был настоящим талисманом и твердо вел нас к успеху. И каждый выступающий, и я в том числе, выкладывался полностью, до конца используя весь свой творческий потенциал. Поэтому, когда я уже стал взрослым и когда он продолжал вести концерты, где я играл, именно это ощущение не исчезало, а, наоборот, становилось более осознанным. Он владел этой магией придавать нам дополнительные силы. До самого последнего момента владел.

Я очень хорошо помню, как он неожиданным образом согласился, хотя мы даже не думали, что он согласится, провести концерт, посвященный юбилею Ивана Пантелеевича Мозговенко, моего профессора. Это было в Гессенской академии. Они много раз встречались с ним в Суздале, да и вообще в жизни их пути многократно пересекались.

И он пришел. Чудесно провел концерт, у всех присутствующих эмоции зашкаливали. Немногие знали, что это уже были буквально последние недели, может, месяцы его жизни. Я еще в Пскове почувствовал что-то неладное.

Игорь Бэлза: Псков когда был?

Игорь Фёдоров: Осенью.

Игорь Бэлза: Осенью 2013 года?

Игорь Фёдоров: Да.

Игорь Бэлза: А концерт, о котором мы говорим, памяти Ивана Пантелеевича Мозговенко?

Игорь Фёдоров: Он был, соответственно, в феврале.

Игорь Бэлза: В феврале четырнадцатого года.

Игорь Фёдоров: Наверное, да.

Игорь Бэлза: А как часто приходилось видеться после знакомства на «Новых именах»? Это были только «Новые имена»?

Игорь Фёдоров: Это были «Новые имена», но еще у кого-то были поездки. Большей частью я общался с вашим отцом в зале. Одна поездка произвела на меня удивительное впечатление. В ней находились Святослав Игоревич и несколько человек из молодежного фестиваля «Крещендо» в Пскове. Мы решили посмотреть Псково-Печерский монастырь. И там благодаря тому, что он был знаком с настоятелем этого монастыря, побывали в совершенно удивительных местах этого святого места. Мы разговаривали на темы совершенно другие, не связанные с музыкой. Потом присутствовали на монастырской трапезе. Это было удивительное для меня открытие – монастырская трапеза.

Игорь Бэлза: Если я правильно понял, воспитанники «Новых имен» вспоминали поездку в Магадан к Вадиму Алексеевичу Козину. Так, кажется?

Игорь Фёдоров: Меня там не было. Там был Денис.

Игорь Бэлза: Там был Денис Мацуев?

Игорь Фёдоров: Да.

Игорь Бэлза: Много верст исколесили вместе со Святославом Игоревичем? Какие это были поездки?

Игорь Фёдоров: Я больше ездил, когда появился молодежный музыкальный фестиваль «Крещендо».

Игорь Бэлза: То есть в Иркутск и Псков?

Игорь Фёдоров: Совершенно верно, это Иркутск, Псков, Питер. Потом еще был Ханты-Мансийск. Это без «Крещендо» и без «Новых имен».

Игорь Бэлза: Там, где ты был организатором фестиваля.

Игорь Фёдоров: Да. Но помимо этого фестиваля были потрясающие «Академии», на которых Святослав Игоревич вел круглые столы. Приезжали буквально все. Насколько я помню, там также снимались на видео концерты. И он комментировал то, что происходило. Ханты-Мансийск очень хорошо помню, – мы на корабле отправились к месту слияния Оби и Иртыша. Потрясающие виды природы, а от них переполняющие душу эмоции. А как Бэлза реагировал на природу! Надо сказать, компания подобралась уникальная. Как говорят, утопали в разговорах о музыке, да и не только о ней одной. Обстановка была теплая, располагающая к откровенности, вспоминали разные случаи из жизни.

Игорь Бэлза: Что для вас лично значит Бэлза?

Игорь Фёдоров: Не важно, что делал ваш отец: он мог вести концерт, мог его комментировать. Его участие уже означало качество происходящего на сцене или где-нибудь еще. Если он находился в какой-то компании, то люди, ее составляющие, были особенные, не случайные собеседники, а обязательно в чем-то необыкновенные. Он никогда не тратил время на общение с человеком серым и малоинтересным. Я его назвал бы человеком-талисманом. Талисмана больше нет и другого не будет. Помните поговорку: свято место пусто не бывает. Но, оказывается, бывает. Нет, не нашелся еще в нашей среде такой человек. Хотя бы приблизительно похожего на него масштаба. Нет. Никого не нашлось. И я думаю, что и не найдется. Очень жаль, что он не оставил наследника-ученика. Мне кажется, что люди такого уникального масштаба просто обязаны оставлять после себя преемника и научить его всему тому, что знали сами. Я думаю, найти такого человека и воспитать его можно было. Разумеется, не так-то просто, с большим трудом, но все-таки заприметить подающую надежды звездочку было в его силах. Но Святослав Игоревич этого не сделал. Не случилось такого из-за недостатка у него времени и большой нагрузки.

Игорь Бэлза: Как правило, в дискуссии рождаются истины, и от общения люди иногда меняют свое мировоззрение, по-иному ощущают происходящее вокруг них. Повлиял ли как-то Святослав Игоревич на ваше отношение к жизни?

Игорь Фёдоров: Вообще-то на меня повлияла та давняя поездка в Псков. У меня появилось ощущение, что Бэлза что-то предчувствует. Но тогда я ощутил святость этого места. Это повлекло за собой и появление другого взгляда на мир. Мы к чему-то приходим, от чего-то уходим, в чем-то сомневаемся. Эта поездка тогда дала мне ощущение присутствия Бога вокруг меня. И даже ощущение святости того, что я делаю. А именно – занимаюсь музыкой. А это дело в чем-то божественное. Мы никогда не знаем, что с нами будет происходить на сцене, и, конечно, когда ты на нее выходишь, ощущаешь общение с чем-то или с кем-то неземным.

Игорь Бэлза: Мое глубокое убеждение, что только люди, общающиеся с высшими силами, могут писать музыку. Им это дано. А вы – музыканты – являетесь проводниками этого всего.

Игорь Фёдоров: Мы все в какой-то мере проводники. И композиторы в особенности. И Моцарт, и Шостакович, и Бах – это все очевидные проводники. Любой человек, который будет сочинять и писать музыку, он просто не успеет столько сочинить. Они написали такое количество музыки, которое сочинить невозможно. У них не было времени на сочинение, у них было время только на запись. Просто поражаюсь!

Игорь Бэлза: Если брать Баха, орган. Для меня вообще загадка, как можно написать ту музыку, которая проникает в тебя, в самые глубины твоего сознания, в каждый уголочек твоей души.

Игорь Фёдоров: Я сейчас говорю даже не о качестве, а просто о количестве. О том, что они были явными проводниками. Чтобы сочинить, нужно сочинять, думать, сопоставлять, что-то зачеркивать, переделывать. Но на это не было времени. Там было время на то, чтобы просто записать.

Игорь Бэлза: Вы запомнили, как именно представлял вас Святослав Игоревич перед выступлением? С какими чувствами вы выходили на сцену? Его слова как-то меняли ваш настрой?

Игорь Фёдоров: Кстати, вот как он меня представлял. Что я один из немногих в мире кларнетистов, концертирующих как солист, – это именно он придумал, это была его подача меня публике. Я сомневался в этом, когда был еще маленьким. «Может быть, мне сесть в оркестр?» Он меня тогда и начал представлять подобным образом. И это во многом повлияло – я стал солистом. Именно солистом. Путь солиста очень труден и часто неблагодарен. Порой возникает такая мысль: «Почему бы не пойти работать куда-то, где ты будешь получать каждый месяц зарплату и точно знать, что у тебя будет завтра». Когда ты солист, ты не знаешь, что тебя ждет в будущем. Это скажут любые солисты, даже востребованные, потому что путь солиста – очень тяжелый путь. Но в любом случае я понимаю, что при всех плюсах и минусах я занимаюсь своим делом. Дело жизни, помимо денег, дохода, должно обязательно приносить радость и удовольствие.

Наверное, он был как раз тем человеком, который в этом не сомневался. Даже мы сейчас с тобой говорим, и я думаю над этим. Мне кажется, именно он внушил мне эту уверенность. Знаешь, можно ведь не говорить явно что-то, а возникает такое чувство, что ты каким-то образом осознал, переосмыслил, понял суть, скажем так, понял главное.

Игорь Бэлза: Для большинства людей Святослав Бэлза ассоциируется с джентльменом в смокинге и бабочке, виртуозно владеющим русским языком, прекрасно разбирающимся в искусстве. Человеком, обладающим энциклопедическими знаниями и любящим иронизировать. Вы же в ваших поездках общались с ним не только на сцене, но и вне ее. Какой он был на сцене, и какой он был в неформальной обстановке? Происходили ли в нем какие-нибудь изменения?

Игорь Фёдоров: Конечно, происходили, но, мне кажется, он сохранял в себе самое главное. Он оставлял в себе стержень, который не терял никогда: ни за столом, ни на банкете, ни сидя в самолете или машине. Прямой, несгибаемый стержень. Это пример такого благородства, которое человек несет в себе. Он никогда не мог позволить себе, во всяком случае в нашей компании, ничего сомнительного. Это была всегда статность и интеллигентность высшей пробы. Наверное, дома он был, конечно, другой. Все мы дома немного расслабляемся.

Игорь Бэлза: Можете вспомнить какой-нибудь сюжет из вашего общения, показывающий его человеческие качества?

Игорь Фёдоров: Например, он мог рассказать очень хороший анекдот.

Игорь Бэлза: Это были анекдоты или байки?

Игорь Фёдоров: Это могли быть даже немного неприличные анекдоты, но они никого не унижали. Я сейчас вспомнил один анекдот, но он, конечно, не для книжки. Это был последний анекдот, который я от него услышал.

Игорь Бэлза: Знаете ли вы, что Святослав Игоревич – автор большого количества предисловий, были и послесловия, к шедеврам мировой классики? Общение с ним как-то повлияло на ваш круг чтения?

Игорь Фёдоров: Я всегда увлекался чтением биографий. Мне очень нравится читать письма. Люблю это больше, чем художественную литературу. Мне кажется, что ему тоже это было интересно. Мы с ним редко, но разговаривали, делились прочитанным. Обсуждали и беллетристику, и нон-фикшн. Последний раз мы говорили о Мравинском. Тогда вышли его дневники.

Игорь Бэлза: Если мы затронули тему музыкантов, то о ком из них, а также режиссеров, актеров, постановщиков, артистов мой отец говорил с особым восхищением?

Игорь Фёдоров: Он об очень многих говорил с восхищением. У него на передачах было огромное количество великих людей. Я помню, что он с удивительным восхищением говорил о Плисецкой. Я это помню прямо визуально. Не могу кого-то особенно выделить. Вот Плисецкую я помню. Просто мы говорили об этом. Она была на эфире у него. Она восхищала невероятно. По-моему, мы говорили о том, что Щедрин, будучи великим композитором, смог удержать ее, стараясь оставаться в тени. Я очень хорошо помню ее юбилей. Когда он вышел, зал аплодировал стоя! Когда через двадцать секунд появлялась Плисецкая, зал начинал визжать. Был такой перекос в ее сторону, когда она выходила. Это действительно была какая-то абсолютная, совершенная магия. Пара, которая пример для всех на свете. Пример Любви. Пример того, как можно всю жизнь быть вместе таким разным людям и обожать друг друга.

Игорь Бэлза: Таких примеров немало в истории: Пахмутова и Добронравов, Ростропович и Вишневская.

Игорь Фёдоров: Ростропович и Вишневская… Я был свидетелем общения совершенно другого. Это очень странные отношения.

Игорь Бэлза: Когда вы виделись в последний раз? Что это была за встреча? Может, помните, о чем говорили?

Игорь Фёдоров: Я уже говорил – последний раз это было на юбилее Ивана Пантелеевича Мозговенко.

Игорь Бэлза: Это февраль.

Игорь Фёдоров: Да.

Игорь Бэлза: Как прошла эта встреча?

Игорь Фёдоров: Очень хорошо. Но он был исхудавший, ему было очень трудно держаться на сцене, но это не повлияло на ведения юбилея. Он ничего не забывал. Единственное, он в тот раз говорил с бумажкой в руках, что не любил. Обычно он говорил, никуда не заглядывая. И на нем были очки, что меня удивило. Уже в Пскове было ощущение какого-то изменения, чисто внешнего.

Игорь Бэлза: Каким он останется в вашей памяти?

Игорь Фёдоров: Без преувеличения – героем моей жизни, моей судьбы. У меня несколько героев: ваш отец, Ростропович, Гаранян. Из ушедших, я имею в виду. Мне жаль и даже обидно, что мы с ним не так много общались. Да и с Гараняном тоже. Так получилось, так сложилось. Тем не менее ощущение от этих людей осталось сильное. От общения со Святославом Игоревичем особенно. И оно не уходит, потому что ничего подобного нет и вряд ли будет. Никакой замены этим людям нет. Вот такие они – великие, известные, талантливые, веселые, щедрые и очень увлеченные своим делом.

С уходом Святослава Игоревича Бэлзы ушла какая-то частица меня, каждого из нас. Но надо, обязательно надо идти вперед, надо быть достойными таких, как Бэлза.

Игорь Бэлза: Спасибо.

Часть III

Воспоминания

Музыка жизни умолкнет, если оборвать струны воспоминаний.

Джером К. Джером

Игорь Волгин. Воспоминание о Славе

6 марта 2014 г. в музее Скрябина Святослав Бэлза вел вечер, посвященный Фазилю Искандеру. Я тоже родился в этот день (а также Маркес, Жванецкий и др.), и Слава, памятуя о дате, приветственно помахал мне рукой. Давно его не видавший, я подошел к нему – и был поражен тем, как резко он изменился. Всегда ухоженный, собранный, вальяжный, он выглядел постаревшим, усталым и, главное, неестественно худым. Скрывая тревогу, я попытался пошутить относительно пагубности допускаемых в нашем возрасте излишеств. Слава отвечал мне в том же – шутливом – тоне, но после в качестве дополнения заметил, что у него, возможно, намечаются проблемы с желудком. 3 июня, на Мальте, я открыл фейсбук и увидел сообщение, что Святослава Игоревича Бэлзы не стало…

…В начале 60-х гуманитарные факультеты МГУ обретались на Моховой. Местом схождения интеллектуальных, общественных, сексуальных и прочих энергий был так называемый психодром, сквер «у Герцена и Огарева», напротив «круглой» университетской читалки. В этой зоне относительной свободы быстро стирались межфакультетские перегородки. Я учился на историческом, Бэлза – на филологическом. Девушки нам нравились одни и те же (вернее, одна и та же).

Я знал (правда, понаслышке), что Славин отец, Игорь Федорович Бэлза, – знаменитый специалист по творчеству Данте («дантист», как это звучало на нашем ерническом сленге). И однажды, дабы подначить нового приятеля, небрежно произнес: «Зорю бьют // Из рук моих // Ветхий Данте выпадает…»

«На губах начатый стих // Недочитанный затих – // Дух далече улетает», – немедленно подхватил Бэлза пушкинскую строчку. И мы посмотрели друг на друга с истинным уважением.

Стихи были в ту пору тем тайным кодом, тем магическим знаком, по которому люди одного поколения опознавали: «свой – чужой». Слава, в отличие от большинства из нас, упивавшихся дерзновенными звуками шестидесятнических лир, отдавал предпочтение Серебряному веку. Впрочем, современных поэтов он тоже знал неплохо. Имея польские корни, с удовольствием повторял строки Б. Слуцкого – о русской поэзии как нашем общем деле, которое «как Польша, не сгинело, // Хоть выдержало три раздела». Он возрос на безразмерной отцовской библиотеке: и тогда, и позже она поражала меня своим фантастическим составом. Уже будучи в летах, Слава пополнял ее с не меньшей библиографической страстью, что и в молодые годы. При всей своей телевизионной, музыкальной, журналистской и прочей славе, он прежде всего оставался человеком литературы.

В середине 80-х мы нередко встречались в издательстве «Правда», для которого я готовил тогда предисловия к однотомникам Э. Багрицкого и Н. Заболоцкого. Что же касается Славы, то количество его текстов, созданных в этом жанре, приближалось к сотне: от Марка Твена и Оскара Уайльда до Станислава Лема и Агаты Кристи. «Хочешь быть впереди классиков, пиши к ним предисловия», – цитировал я ему «тоже поляка» Ежи Леца. Думаю, без этой мощной филологической основы не состоялась бы Славина телевизионная карьера.

Собственно, блистательное предварение и ведение им музыкальных, оперных, балетных и прочих программ были теми же предисловиями. В них Бэлза ухитрялся сформулировать главную мысль предстоящего действа, обозначить его смысл и намекнуть на подтекст. Он был как бы антисериалом в эпоху сериальных засилий, антигламуром в контексте гламурных торжеств. Его называли лицом канала «Культура»: скорее, он был ею самой. Ибо она, культура, была его единственной профессией, естественным состоянием его души. «Образ ведущего» слился с человеческой ипостасью: в искусстве это случается довольно редко.

В кукольном спектакле С. Образцова «Необыкновенный концерт» конферансье, разевая широкий рот, время от времени вопрошает почтеннейшую публику: «Не слишком ли я для вас культурен?» Конферансье в нашем театрально-эстрадном пространстве, как правило, заполняет паузы и по мере сил веселит зал. «Архетипическая» в этом смысле фигура – Жорж Бенгальский из «Мастера и Маргариты», которому кот Бегемот за его пошлые шуточки отрывает голову. Смеясь, мы со Славой нередко вспоминали этих опереточных персонажей. Его самого любили потому, что он был – личностью.

Не помню кто сказал, что если бы в Германии 30-х годов наличествовало телевидение, то Гитлер никогда бы не пришел к власти. Действительно, ТВ, как никакое другое искусство, способно обнажить фальшь, лицемерие, внутреннюю пустоту. Но, с другой стороны, именно ТВ раскручивает политических ничтожеств, штампует эстрадных и прочих кумиров, не обеспеченных никаким духовным ресурсом.

А милость телекамеры

Так ветрена, увы,

Как башня без фундамента,

Как слава без судьбы.

(В. Корнилов)

Слава Славы зиждилась не только на его абсолютной узнаваемости в эфире, но и на его несоответствии принятым телевизионным стандартам, на глубинной связи со старой русской интеллигенцией, поздним вестником которой ему суждено было стать. Его светскость и аристократизм обладали внятными демократическими чертами. Он говорил на равных с Галиной Вишневской и с театральной уборщицей. С ним было спокойно, весело, надежно.

Максимально востребованный, он, если просил старый товарищ, никогда не отказывал бескорыстно возглавить поэтические и прочие посиделки. Помню, как, открыв в консерватории выступление Чикагского оркестра, Бэлза, запыхавшись, прибежал на юбилейный вечер моей литературной студии – «Луч» в университете на Моховой, – и с его появлением все пошло как по маслу.

Его популярность отнюдь не кружила ему голову. Он любил повторять слова Грэма Грина: «Успех – это отложенный провал». Недавно я наткнулся в интернете на вопрос из кроссворда: что пили Грэм Грин и Бэлза? Правильный ответ: «Виски». Прямо как у Б. Пастернака: «Пока я с Байроном курил, // Пока я пил с Эдгаром По». Полагаю, что и в такой компании Святослав Бэлза был бы не лишним.

Муслим Магомаев: «Святослав Бэлза запоминает на всю жизнь. И его мозг хранит сведения про все на свете, а не только его любимые музыку и литературу»

(Отрывок из книги: Муслим Магомаев. Любовь – моя мелодия. М.: Вагриус. 1999. С. 282–284.)

После передач о Марио Ланца ко мне обратились из музыкальной редакции ТВ и предложили сделать то же самое, только для телевидения. Но поскольку я не люблю рассказывать, сидя перед камерой, как бы никому, а только этому неодушевленному предмету, то я сказал, что мне нужен собеседник. Мне нужно, чтобы во время разговора меня кто-то переспрашивал, даже перебивал – то есть чтобы была живая беседа. И предложил пригласить в передачу Святослава Бэлзу.

Мы сделали с ним целый цикл «В гостях у Муслима Магомаева». После двух передач о Марио Ланца, на которые пришло очень много благожелательных откликов, было решено продолжить эту работу. Договорились, что будем рассказывать и дальше о тех певцах, которые мне очень нравятся, о ком я могу говорить с особой любовью. Так вышли в эфир передачи о Марио Дель Монако, о Хосе Каррерасе, о Пласидо Доминго… А потом были сделаны передачи и о эстрадных певцах самого высокого уровня – Элвисе Пресли, Фрэнке Синатре, Барбре Стрейзанд, Лайзе Миннелли. Последней работой в этом цикле был рассказ о великом дирижере Артуро Тосканини. Но на телевидении наступили сложные времена, и подготовленная нами передача, кажется, не была даже смонтирована…

Работая со Святославом Бэлзой, я поразился его эрудиции, его невероятной памяти. Например, готовя передачу, я заранее выстраивал материал, что-то записывал, чтобы не забыть, а Слава за полчаса до эфира окинет этот материал глазом вскользь и потом выдает все чуть ли не наизусть. Вспоминает и за меня все события моей жизни, даты – где, в каком театре я пел, что пел… Компьютерная память!

Вот о моей памяти этого не скажешь: хроникер из меня неважный. И книга эта рождается стихийно – что вспомнилось, то вспомнилось. А если кого-то или о чем-то не упомянул – не обессудьте.

Это у меня с детства. Я уже рассказывал в начале книги, что мне в школе не лезла в голову математика. Вернее сказать, лезть-то она лезла, но сразу же обратно и вылезала. Видимо, уступала место музыке. И уже став взрослым, я не всегда помнил даже важные семейные даты. Как-то позвонил мне дядя Джамал и говорит: «Поздравляю тебя!» – «С чем?» – «С днем рождения твоего дяди…»

Память моя эмоциональна и избирательна. Например, я очень люблю смотреть по телевидению научно-популярные программы. Увлекаюсь, переживаю увиденное и услышанное. Но только минут десять после передачи, а потом – как и не было. Защита какая-то в моей натуре, что ли? Чего не надо запоминать надолго, то и не надо. А возможно, все эти познания переплавляются у меня во что-то другое… Существует память моторная, пластическая (на жесты, движения), есть зрительная, а есть эмоциональная: кольнуло, зацепило душу, чувства – запомнилось.

Есть люди, которые (как студент перед экзаменом) могут запомнить много – но на короткое время. Слава Бэлза запоминает на всю жизнь. И его мозг хранит сведения про все на свете, а не только про его любимые музыку и литературу. Он может не разбираться в тонкостях алгебры, но, просмотрев учебник, наверняка завтра сможет читать лекцию по этой «премудрой» дисциплине.

Почему Бэлзу приглашают на различные церемонии, фестивали, конкурсы, просят вести и комментировать оперные спектакли, симфонические циклы? Да, импозантная внешность, рост, усы, бабочка; да, природное джентльменство. Но ведь видных ведущих много, знающих – единицы. Даже если какой-то ловко актерствующий ведущий может выучить назубок текст и при случае козырнуть несколькими стихотворными строками или особой фразой, пыль пустить в глаза псевдоэрудицией, покрасоваться, то не всегда такому ловкачу удается удержаться на уровне высокой культуры, истинной интеллигентности.

Отсутствие общей культуры можно скрыть – к примеру, не оговориться, не запутаться в трудном слове или ударении, – а вот внутренней – нельзя. И разница между этими вещами очевидна. Человек внутренней культуры, как всякий живой человек, может ошибаться, но он, в отличие от человека просто образованного, знает, что ошибся. Более того, знает, как ошибку исправить. И тут же, не стыдясь этого, исправляет.

Андрей Максимов. Родной далекий человек

В моей телефонной книжке, или, как сейчас принято говорить – телефонной базе, не было телефона Святослава Игоревича Бэлзы.

Это я понял только тогда, когда его не стало.

Меня пригласили на какой-то телевизионный эфир, сказать о нем пару слов. И вот там, на эфире, я впервые увидел двух его сыновей, и узнал, что, оказывается, в конце жизни он жил совершенно один. И понял: как же мало я, в сущности, знаю об этом человеке, с которым был знаком ни один десяток лет.

И про телефонную книжку – базу осознал именно тогда.

Удивительное дело: мы столько раз встречались, столько выпили всякого разного во всяких разных городах и странах, и никогда не перезванивались!

Он не был мне близким человеком, скорее – далеким. Но при этом – человеком родным.

Как такое может быть?

Поверьте: бывает. Родным по мировосприятию, по ощущению жизни, по тому, что и как он делал.

Святослава Игоревича я сначала увидел, причем, не на экране, а в неформальной, как говорится, обстановке. А потом уж, через много лет, познакомился.

И такое может быть?

Может.

Я был в ту пору совсем молодым журналистом, и меня отправили брать интервью у Игоря Федоровича Бэлзы. Отец знаменитого телеведущего был известный музыковед, но не это было в нем главным. Все журналисты середины 80-х годов прошлого века знали, что Игорь Федорович, что называется, «энциклопедически развитый человек», обязательно расскажет какие-нибудь истории, байки, и особенно умничать, выказывая свои знания, не будет.

Честно говорю, не помню точно о чем было интервью, по-моему, про «Трех мушкетеров» Дюма, но, может, и нет. Все-таки уйма лет с тех пор прошло.

Более всего мне, молодому совсем человеку, запомнилось, как строго беседовал Игорь Федорович со своим сыном. Может, это, в принципе, для них было не характерно, но Бэлза-старший говорил Бэлзе-младшему суровые слова суровым тоном, а Бэлза-младший слушал не подобострастно, но внимательно.

Стоял на пороге комнаты и внимал. В том, как он это делал, читалось огромное уважение к своему отцу. Прощаясь со мной, Белза-младший едва поклонился одной головой – и это тоже запомнилось, уж больно было не характерной жест для Советской эпохи.

Познакомившись с сыновьями Святослава Игоревича и внуками Игоря Федоровича, я понял: как им нелегко. Уж больно высоко поднята планка фамилии. На примере Бэлзы четко видно, что такое династия: это ведь не передача профессиональных навыков, точнее – это именно передача профессиональных навыков в главной нашей профессии – человек. Это передача серьезного, несуетного отношения к миру. Это передача безусловного уважения к каждому человеку просто на основании того, что это – человек.

Носить бабочки вместо галстука – дело, конечно, важное. Но не потерять такое отношение к миру, куда значимей. И, мне кажется, детям Святослава Игоревича это удается.

Я, как и все зрители, принадлежащие к вечно вымирающему, но почему-то выживающему классу интеллигенции поражался Бэлзе-телеведущему. Бэлза всегда говорил на понятном, но, одновременно, не уличном, а глубоком русском языке.

И еще. Каждый человек, которого он представлял, или с которым беседовал – был Святославу Игоревичу чрезвычайно интересен. Именно так: интересен до чрезвычайности.

Есть телеведущие, которые возвышаются за счет своих собеседников. Бэлза умел возвышать тех, с кем разговаривал. Для меня это, может быть, один из главных его уроков, и, в этом смысле, я хотел бы считать его своим учителем.

Хотя, когда я говорил ему это при наших многочисленных встречах, Святослав Игоревич только улыбался и тут же рассказывал какую-нибудь историческую байку к случаю. Он совершенно не хотел быть великим и значительным. Он хотел быть живым – и это удавалось ему на всех – советских и после советских – телеэкранах, и на самых высоких приемах.

А когда я уже сам стал вести телепередачи, я начал вглядываться к нему пристальней, чтобы понять: как он это делает?

Думаю, для большинства зрителей не секрет, что телеведущие, как правило, работают с суфлером – это такой экранчик над камерой, на котором написан текст. Парный конферанс – это всегда суфлер, а Бэлза немало программ вел вдвоем.

Я никогда не работаю ни с суфлером, ни с «ухом» (такой специальный микрофончик, который вставляется в ухо, чтобы через него редактор мог сообщить ведущему любую информацию). Мне кажется, это особое искусство: читать текст так, чтобы рождалось ощущение, будто он рождается здесь и сейчас.

Но суфлер – это все равно рамки. А Белзу ни в какие рамки вставить было невозможно. И внимательно наблюдая за его ведением, я много раз убеждался: Бэлза уходит от заданного текста! Не может просто повторять написанное! Вдруг рассказывает какую-то историю, байку, делает неожиданный вывод. У него, как правило, были хорошие соведущие – и они подхватывали импровизацию.

Вот это, собственно говоря, и есть живой ведущий. Для которого «здесь и сейчас» важнее, нежели любая заданность.

Своим студентам я всегда советую внимательно смотреть на то, как работает Святослав Игоревич в кадре – благо, найти записи его программ сегодня не представляет труда. Это очень серьезная и очень настоящая школа.

У Бэлзы была феноменальная память. Помню, после одного концерта я подошел к нему, потрясенный тем, что он наизусть произносит все эти сложнейшие названия музыкальных произведений: вроде, «сюита ля мажор, сочинение № 18, часть первая……. Но Святослав Игоревич был недоволен собой: из десятка названий он все-таки одно подсмотрел в бумажку…

Но дело, разумеется, не только в памяти. Иногда рождалось абсолютно реальное, хоть и мистическое ощущение, что он, на самом деле, был знаком со всеми великими, о ком рассказывал: и с Моцартом, и с Шопеном, и с Шостаковичем был «на дружеской ноге».

Так получалось, что более всего мы общались в разных поездках, и на всех застольях Бэлза рассказывал о гениях прошлого так, словно это были его друзья. Он переживал за людей ушедших веков! Они были для него не памятники, но живые, страдающие, нуждающиеся в нашем понимании люди.

Нельзя сказать, что он оживлял прошедшие эпохи. Нет! Он просто в них жил. Мы же не можем сказать о себе, что оживляем нынешнюю эпоху, правда?

Просто, оказывается, есть такие люди, которые в прошлом чувствуют себя также комфортно и естественно, как мы в настоящем.

В детстве и юности мне посчастливилось ни раз сидеть за одним столом с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым. Мне он казался очень старым человеком, и я был абсолютно убежден, что Андроников знал Лермонтова лично. Ну, не мог просто литературовед с таким жаром рассказывать о человеке, с которым он не был знаком!

Святослав Игоревич был из этой плеяды людей, соединяющих века.

В поездках все хотели оказаться с Бэлзой за одним столом, потому что знали: скучно не будет. Сейчас, вспоминая эти разговоры, я понимаю, что Святослав Игоревич не любил пустопорожнего трепа. Что на экране, что в жизни он относился к беседе с уважением, понимая: разговор – это не просто возможность провести время (время не проведешь!), а повод узнать что-то новое и важное.

Где бы и на какую бы сцену не выходил Святослав Игоревич его всегда встречали не только овацией, но и улыбками. На мой взгляд, улыбка зрителя – это высшая оценка аудитории. Так встречают только своих.

А стать своим для миллионов – это невероятный талант. Для этого мало постоянно мелькать на экране. Для этого надо, чтобы зритель тебя полюбил.

Любовь зрителя всегда ответна: если ты любишь зрителя, есть шанс, что и он полюбит тебя. Не знаю, любил ли Святослав Игоревич людей, но знаю, что они всегда были для него интересны и важны.

Он много раз был гостем разных моих программ, но у меня не сохранилось ни одной нашей совместной фотографии. Кроме той, где я стою у его гроба.

Именно, когда он ушел, появилось ощущение, сколь много он значил лично для меня. Да – для всей нашей культуры, для телевидения – все так. Но лично для меня.

Человек, с которым я ни разу в жизни не созвонился. Учитель, который меня никогда впрямую не учил. Пример, за которым надо тянуться.

Многолетний сосед по жизни, который ушел, а место соседское осталось пустым.

И это место не заполнится уже никогда и никем.

Алексей Чагин. Слава Бэлза – начало пути

Около сорока лет Слава Бэлза проработал в Институте мировой литературы Российской академии наук. В ИМЛИ он пришел сразу после окончания Московского университета. Имлийские годы – это было очень важное время для Славы, время духовного становления и развития, время общения с выдающимися учеными, которые работали здесь же, рядом. И конечно, Слава с его тонким чувством юмора, безошибочным ощущением художественного слова, с его обаянием был в институте всеобщим любимцем. Разумеется, он был в центре внимания женского населения ИМЛИ – высокий, стройный, с аристократическими чертами лица, добрыми глазами и с копной черных волос a la Анджела Дэвис (для молодых напомню, что была такая, очень популярная в те годы, воительница за гражданские права афроамериканцев в США).

Видимо, именно поэтому – не в силу каких-то особенных организаторских талантов, а потому, что никто не мог отказать ему ни в чем – он довольно скоро стал ученым секретарем одного из крупнейших отделов в институте – отдела зарубежных литератур. Но дело не только в этом. Это было золотое перо, это был автор более трехсот опубликованных работ, имя его уже в те годы было известно читателю.

Слава – и по своему университетскому образованию – был специалистом по славянским литературам, но с самого начала своего профессионального пути он был шире этой узкой специализации. Среди его работ были и чисто академические исследования, такие, как работа о польских связях Вяземского, как «Брюсов и Данте», «Брюсов и Польша», «Данте и русская поэзия первой четверти 20-го века», «Дон Кихот в русской поэзии», «Пушкин и культурная общность славянских народов», «Розанов и его читатели» – и т. д., работы это рода можно перечислять. Он свободно ориентировался в огромном пространстве мировой литературы, культуры и, как видно по его работам тех лет, его особенно интересовали те писатели, которые творчеством своим соединяли культуры, соединяли народы. Но уже в те годы дала знать о себе та черта творческого почерка Славы Бэлзы, которая потом стала очевидной и во многом определила его судьбу. Я помню, как много лет назад на одном из годовых отчетов отдела тогдашний директор нашего института Г.П. Бердников, задумчиво рассматривая отчет о работе Славы, сказал: «А все-таки когда же наш Бэлза защитится?» И Слава, как будто ждавший этого вопроса, тут же ответил: «Георгий Петрович, вы четвертый директор, который задает мне этот вопрос».

Примерно о том же зашла речь в одной из бесед в Риге, где мы были на всесоюзном семинаре по проблемам литератур нашей страны (кажется, в конце 70-х). Возвращаясь с одного из заседаний семинара в гостиницу, мы говорили о будущих защитах, о больших и малых победах, проблемах на этом пути. Слава слушал нас отстраненно, молчал, а потом сказал задумчиво: «А я всегда хотел жить интересно». Думаю, не надо доказывать, что это ему в полной мере удалось.

И в те, далекие уже, годы было очевидно, что академические штудии, да и вообще академический путь никогда особенно не вдохновляли его. Уже тогда он все увереннее и откровеннее совершал в своем творчестве поворот к широкой читательской аудитории. Это была масса статей в газетах и журналах, это была масса написанных Славой предисловий к изданиям классиков мировой литературы – от Данте и Шекспира до Дюма, которого он всю жизнь любил, и до Чарлза Сноу и Грэма Грина, которых он хорошо знал лично.

Уже в те, имлийские годы он стал еще и спецкором «Литературной газеты». Его имя стало известным, в его статьях академическая основательность всегда соединялась с увлекательностью и внутренней свободой разговора, обращенного к широкому читателю. И нередко те образы, к которым Слава обращался в своих публикациях, в читательском сознании сближались с его образом. Я уже говорил о любви Славы к Дюма – но ведь не случайно, вспоминая Славу, мы частенько соединяем его образ с образом мушкетера (об этом говорили и многие, знавшие его, в горький день прощания). Действительно, было в нем нечто мушкетерское, недаром в студенческие годы он занимался фехтованием, даже участвовал в чемпионатах Москвы. Мало кто знает, что у этого общепризнанного красавца не было переднего зуба – он был выбит рапирой в одном из фехтовальных боев тех лет. И я бы никогда об этом не узнал, если бы Слава сам не рассказал мне об этой боевой отметине, роднящей его с героями Дюма. Добавлю, что Слава Бэлза был кавалером медали Казановы, которую ему торжественно вручили в Италии за серию его статей об этом удивительном персонаже европейской истории. И иногда, в минуты отдыха от всяческих институтских заседаний и обсуждений, он, наблюдая, с высоты своего безусловного первенства, за нашими попытками покрасоваться друг перед другом своими мужскими приключениями, не без удовольствия ставил нас на место: «Вы, пижоны, хотя бы видели когда-нибудь медаль Казановы?»

Конечно, его успех у читательской публики имел под собой очень прочное и серьезное основание – огромную культуру и огромную эрудицию, которые были свойственны Славе. Не забудем о том, в какой замечательной семье он вырос. Ведь отец его, Игорь Федорович Бэлза, был известным, талантливейшим музыковедом, композитором, литературоведом. Он, кстати, был председателем Дантовского общества в Академии наук. Помню, как в Индии, где мы со Славой (и, как всегда, с Сашей – Александром Николаевичем Сенкевичем) участвовали в конференции, собравшей литературоведов разных стран, он со сдержанной радостью слушал доклад индийской аспирантки, рассказывавшей о булгаковских исследованиях Игоря Федоровича. Конечно, в этом доме всегда царил дух высокой культуры. Крупнейшие композиторы, музыканты были своими людьми в этом доме. Слава иногда говаривал: «Я вырос на коленях у Мясковского».

Огромнейшая домашняя библиотека у них была полна книг с дарственными надписями от известнейших писателей, ученых, критиков. Но надо вспомнить и о том, что сам Слава Бэлза был потрясающим книгочеем. Не случайно он был одним из главных создателей замечательной хрестоматии «Homo legens» («Человек читающий») – он и сам был этим Homo legens, и до конца жизни оставался страстным библиофилом. Везде, где он оказывался, он покупал книги, мимо него не проходило ни одно интересное издание. Не могу не вспомнить, как я однажды похвастался перед друзьями только что вышедшей, подготовленной мною, книгой Виктора Гофмана, «последнего русского символиста», как называли его современники. И Слава, улыбаясь, заметил: «А она у меня уже есть». Не случайно в его квартире на улице Строителей главной подробностью интерьера были именно книги, которые стояли везде: на полках, на полу, на подоконниках. Это и было тем прочнейшим фундаментом, на котором выросло то замечательное явление нашей культуры, каким стал Святослав Бэлза.

В ИМЛИ возникла наша дружба, но должен сказать, что в полной мере его сердечность, доброжелательность, неизменное, часто спасительное чувство юмора и столь же неизменное, непоказное благородство открывались нам в совместных поездках по стране и далее, в которые мы – Слава, Саша Сенкевич и я, их младший собрат, – с радостью отправлялись, пользуясь возможностями могущественного тогда общества «Знание». Для меня прологом к этим увлекательным путешествиям стала встреча в Тбилиси, городе моего детства, куда мы со Славой были приглашены однажды для участия в круглом столе по проблемам современной литературы. После моего выступления, в перерыве между заседаниями, Слава подвел меня (молодого тогда сотрудника ИМЛИ) к тбилисским участникам, которые его, конечно, знали и обожали, и, положив руку мне на плечо, сказал, улыбаясь: «Пора выводить мальчугана на большую аудиторию!» В словах этих была не столько оценка того, что я излагал только что перед собравшимися, сколько желание поддержать, поощрить младшего собрата. Будущее, надо сказать, подтвердило его предположение, поездок у нас было немало.

И на этих наших путях не раз давала знать о себе неизменная готовность Славы поддержать друга, его удивительная, естественная, ничем не подчеркиваемая скромность. Одна из поездок наших была особенно долгой и памятной, мы с нашими лекциями проехали всю приенисейскую Сибирь, выступали в самых разных аудиториях. Особенно мы любили выступать в книжных магазинах, – потому что после лекции благодарные работники магазина открывали перед нами все свои закрома, и мы имели возможность купить те книги, которые в те годы крайне трудно было найти в Москве.

Поездка эта началась с Красноярска; мы втроем жили в огромном номере, где время от времени раздавался телефонный звонок, и кого-нибудь из нас вызывали на очередную лекцию. У телефона всегда сидел на диванчике наш Слава, и, когда раздавался звонок, он брал трубку и кратко говорил: «Смольный!» На том конце трубки воцарялось долгое молчание, а потом далекий голос осторожно спрашивал, не с Сенкевичем ли он разговаривает (или с Бэлзой, или с Чагиным). Суть вопроса мы понимали из ответов Славы, который, выслушав вопрос, отчеканивал: «Нет, это не Чагин, это его литературный секретарь». Помню, как после такой «подачи» меня торжественно принимали в местной тюрьме, где я выступал перед персоналом, – и после этого «приключения» Слава встретил меня словами: «Мой уголовный друг».

Тема выступлений у каждого из нас была своя: Слава обычно рассказывал о своих встречах с Чарлзом Сноу и с Грэмом Грином; Саша Сенкевич описывал свои впечатления о пребывании в Англии в разгар Фолклендского кризиса; а я говорил о современной поэзии, читал стихи о любви, а посему имел немалый успех в медицинских и педагогических техникумах. Частенько мы со своими темами выступали втроем перед большими аудиториями – и такие групповые «вылазки» тоже приветствовались слушателями. Время от времени к нам в гостиницу наведывался кто-либо из поклонников (в первую очередь, конечно, все шли «на Бэлзу»). Помню, как один из этих энтузиастов пришел к нам в гости, угощал нас копченой рыбой, выловленной им в Енисее, – мы с удовольствием уплетали эти янтарные кусочки и дружно хвалили его чудовищные стихи, которые он читал нам «под рыбу».

В один из таких сюжетов я смог оценить великодушие Славы. Одним из телефонных звонков я был вызван на очередную лекцию. У гостиницы меня уже ждала «Волга», и, когда мы поехали, я, просто чтобы поддержать разговор, спросил у сопровождавшей меня девушки, знают ли они тему моей лекции. «Конечно, – ответила она. – „Литература и идеологическая борьба“». (Под такой прямолинейной, как оглобля, «райкомовской» рубрикой «проходили», видимо, тогда в каких-то ведомствах увлекательные рассказы обоих моих сотоварищей о необыкновенных людях и ситуациях, с которыми они встречались.) Я похолодел, понимая, что произошло недоразумение и что я попал в переплет. Серьезность ситуации я осознал еще больше, когда меня привезли на место, в большой машиностроительный комбинат, и я вышел в огромный зал, полный народа. Я смотрел на этих крепких ребят, создателей то ли комбайнов, то ли тракторов, и понимал, что вся моя поэзия не слишком их вдохновит. Вместе с тем ясно было, что бежать уже некуда. И я стал рассказывать о «своих встречах» с Чарлзом Сноу и с Грэмом Грином, о своем пребывании в Англии в разгар Фолклендского кризиса. Успех был полный, после лекции собравшиеся провожали меня на улицу. И когда я, вернувшись в гостиницу, рассказал друзьям о том, что со мной приключилось, Слава, совершенно не задетый тем, что я «присвоил» себе сюжет, принадлежавший ему и только ему, одобрительно похлопал меня по плечу и сказал: «Молодец, не растерялся!»

Вообще на этих наших путях-дорогах, где люди открываются полнее, мы не раз имели возможность видеть, что Славу не особенно заботила демонстрация своей значимости, хотя цену он себе, конечно, знал. В одной из поездок по Дальнему Востоку мы оказались на берегу Уссури, а потом полдня бродили по уссурийской тайге под руководством инженера Володи, начальника местной ПМК (походно-механизированной колонны – короче, лесорубов), который до того на берегу прекрасной реки Уссури щедро угощал нас, вместе со своими лесорубами, дарами этой земли – от рыбы, выловленной здесь же, до мяса изюбра, подстреленного в тайге («Вот, ребята, – сказал Володя, когда на столе появились эмалированные тазы с кусками мяса, – одолжил в местной тюрьме автомат и три дня ходил по тайге, чтобы найти для вас изюбра»).

Во время нашей прогулки по тайге Володя вдруг узнал, что фамилия одного из нас – Сенкевич. Он подошел к Саше и, зачарованно глядя на него, спросил: «А кто тебе Юрий Сенкевич?» (Имя этого ученого, писателя, путешественника, ведущего телевизионного «Клуба кинопутешественников» было тогда необычайно популярным.) «Брат», – не дрогнув, ответил Саша и, на всякий случай, добавил: «Двоюродный». А потом, когда мы вышли из тайги, Володя повез нас к себе домой, но подходя к дому, сказал, что сначала надо зайти в магазин, куда привезли узбекские арбузы. В магазине был перерыв, но Володя постучал в окно и крикнул: «Девушки, здесь московские писатели!» Дверь тут же открылась, мы вошли, и Володя, взяв самый огромный арбуз, повернулся к продавщицам и, указав им на Сашу Сенкевича, сказал: «Девушки, вот это – двоюродный брат Юрия Сенкевича!» А потом, довольно критично посмотрев на Славу и на меня, добавил: «Ну, а это – тоже хорошие ребята». Долго потом мы со Славой посмеивались, вспоминая эту мизансцену.

Лишь дважды я видел Славу не то чтобы обиженным, – но обескураженным. В первый раз это было в имлийские времена, когда имя Славы Бэлзы начало становиться известным (он уже был членом Союза писателей, спецкором «Литгазеты»). Перед каким-то очередным писательским съездом ему поручили написать доклад для одного из секретарей правления Союза писателей. Слава все написал, передал текст куда надо – а на следующий день его вызвал к себе этот секретарь правления, и разговор был такой: «Ну, Слава, доклад ты написал хороший. Но не выдержан мой стиль». Надо было видеть лицо Славы, поведавшего нам об этой чиновной наглости.

А второй случай произошел позже, когда мы втроем уже много ездили вместе под крылом благословенного «Знания» (спасибо «Знанию», благодаря которому мы изъездили полстраны, узнали многих замечательных людей и увидели те красивейшие уголки земли, которые никогда бы, может, при других обстоятельствах не увидели). Однажды Слава в составе делегации этого общества поехал на Мальту, где проходили Дни русской культуры. Вернувшись, он рассказывал о поездке, и мы, заметив, что в чем-то он нам «не признается», стали спрашивать, что же еще там приключилось. И Слава, не скрывая улыбки, рассказал: «Представляете, идет заключительное выступление нашей делегации – стадион, масса народа. Я выступаю, успех огромный, гром оваций – и под этом гром аплодисментов выходит вперед руководитель нашей делегации, зампред общества „Знание“, и, широким жестом показывая на меня, радостно говорит в микрофон: „И вот таких у нас восемнадцать тысяч!“»

Конечно, «таких у нас» был один Слава Бэлза; и все, что им было сделано на этой земле (и писания его, и выступления), имело свой стиль, несло на себе печать его личности, в которой естественно соединялись огромная культура, доброжелательность и невероятное обаяние.

Ренэ Герра (Франция). Собеседник с аристократическими манерами

Познакомился я со Святославом Игоревичем Бэлзой в апреле 1995 года в Третьяковской галерее на вернисаже выставки картин художников-эмигрантов из моего собрания «Они унесли с собой Россию…». Я был поражен его осанкой, благородным видом и манерой говорить. Это была наша первая и, к счастью, не последняя встреча.

Несколько лет спустя мы снова встретились и смогли побеседовать, на сей раз в Париже, в особняке постоянного представительства РФ при ЮНЕСКО на ул. Прони, недалеко от парка Монсо, куда он был приглашен в качестве ведущего на литературно-музыкальном вечере в честь выдающегося дирижера Геннадия Рождественского. Позже в этом же особняке я не раз общался со Святославом Бэлзой на концертах и встречах, например, с известным театральным режиссером Романом Виктюком.

В один из этих приездов в 2001 году я пригласил его к себе в пригород Парижа Исси-ле-Мулино и показал свою библиотеку и картины художников-мирискусников (А. Бенуа, М. Добужинский, К. Сомов, Л. Бакст, И. Билибин, С. Чехонин и др.), а он мне передал от Г. Рождественского книгу «Треугольники» с трогательной дарственной надписью.

Снова встречались, и не раз, в Подмосковье, в музее-усадьбе «Остафьево», куда я первый раз поехал с нашим общим другом поэтом и писателем А.Н. Сенкевичем, который меня и познакомил с директором А.С. Коршиковым.

14 ноября 2010 года в доме-музее М. Цветаевой я имел честь вместе со Святославом Бэлзой вести творческий вечер Александра Сенкевича «50 лет в поэзии».

5 сентября 2012 года мы не случайно были опять втроем на Книжной ярмарке на ВДНХ, а затем поехали на Никитский бульвар в Музей Востока на выставку Михаила Шемякина «Рисунки в стиле Дзен».

Об этой незабываемой встрече осталась красноречивая надпись в моем альбоме: «Дорогой и высокочтимый Ренэ, прекрасно, что в век мерзких гаджетов и дивайсов Вы завели себе старомодный альбом в духе Золотого и Серебряного веков нашей культуры. Испытываю к Вам почтение как к знатоку и собирателю реликвий русского искусства и словесности. Да здравствует благородная старомодность и одержимость коллекционера! Святослав Бэлза 5/6 IX 2012 Москва».

Книги действительно имели в его жизни большое значение.

Несколько раз мы встречались и беседовали в дружеской обстановке у Александра Сенкевича и у гостеприимной Лилии Белой. Эти встречи проходили за праздничным столом в ее гостиной, за которым собирались художники и поэты. Святослав Бэлза в общении с нами напомнил мне своей деликатностью и добродушием русских интеллигентов старой России, появившихся во Франции в первые годы после Октябрьского переворота. В нем существовало при всей его бытовой непритязательности нечто значительное. В его внешности и присущей ему манере беседы проявлялся аристократический шарм. Такие люди в старые времена встречались в определенной среде сплошь и рядом, а теперь их днем с огнем не сыскать. Увы, в массе своей русская творческая интеллигенция за годы советской власти основательно потускнела. И не только внешне.

Святослав Бэлза был хорошо начитан в литературе, запрещенной в СССР. Например, он неплохо знал сочинения Абдурахмана Авторханова, такие как «Технология власти» и «Ленин в судьбах России», а также книгу Станислава Свяневича «В тени Катыни» о расстреле польских офицеров, интернированных в советских лагерях вблизи Катынского леса. Бэлза не отличался прекраснодушием, но в бытовых делах был все-таки доверчивым человеком, в чем я не раз убеждался. Среди некоторых его приятелей и даже друзей находились малосимпатичные персоны.

Наша последняя встреча состоялась в июне 2013 года в Ницце в рамках Первого российского кинофестиваля. Я был очень рад его пригласить в свой дом-музей, в котором показывал не только картины, но и книги великих изгнанников – представителей Серебряного века, который благодаря им продолжался в Париже еще тридцать лет. Зная, что нас объединяет «одна, но пламенная страсть» – любовь к книге, я с большой радостью показывал Святославу Игоревичу книги с автографами знаковых фигур Серебряного века: А. Блока, Н. Гумилева, М. Кузмина, М. Цветаевой, Г. Иванова, Вяч. Иванова, К. Бальмонта, И. Бунина, А. Ремизова, Б. Зайцева, Д. Мережковского, 3. Гиппиус… После показа попросил дорогого гостя увековечить нашу встречу надписью в моей Золотой книге: «Высокочтимый мэтр Ренэ, в полной мере разделяя Вашу страсть к автографам и „высокую болезнь“ библиофильства, я всегда восхищался Вашей эрудицией, беспредельной и подлинной любовью к русской литературе и живописи. Имея некоторое представление о Вашей знаменитой парижской коллекции, я имел удовольствие теперь познакомиться и с сокровищами Вашего собрания раритетов в Ницце. Все это ошеломляет и вызывает огромное уважение к Вашему собирательству и исследовательской работе. Честь Вам и слава! Святослав Бэлза 13/14 VI 2013 Ницца».

Как я убедился на протяжении нашего долгого знакомства, он был лишен всякого апломба, обладая даром отменного художественного вкуса.

Мне очень нравилась его передача «Романтика романса». Я всегда с большой радостью слушал Святослава Игоревича и восхищался его профессионализмом неординарного телеведущего. Его очередное появление на телеэкране уже было гарантией того, что зритель не впадет в тяжкое уныние. И уж во всяком случае не бросится в прямом эфире с кулаками на своего оппонента. Он безусловно выделялся на фоне своих современников эрудицией и изысканным литературным русским языком.

Маргарита Сосницкая (Италия). Мистификация рыцаря дамы

Бархатная весна

Тоскана дала ведущих представителей почти во всех сферах человеческой деятельности: Леонардо, Рафаэля, Галилея, Америго Веспуччи, Лоренцо Великолепного,

Данте Алигьери, а это не только светоч (luce [луч(е)] по-итальянски) всемирной поэзии, но и точка отсчета существующего на Апеннинском полуострове литературного языка. Тоскана по своей плодовитости гениями сравнима со среднерусской полосой.

Тема международного симпозиума, на который мы ехали в столицу Тосканы с миланским профессором Эридано Баццарелли в апреле 1989 года, по-своему включала в себя все эти сферы: «Союз коммунизма и христианства». Почему он проходил именно во Флоренции? Может, потому, что в 1439 году там был подписан договор об объединении Православной и Католической церквей, или же Флорентийская уния. Теперь к ней по идее присоединялся коммунизм. Прошло-то всего 550 лет. Профессору Эридано Баццарелли, заведующему Институтом языков и литератур Восточной Европы МГУ – Миланского государственного университета, одному из ведущих славистов классической плеяды, за свое славянофильство и коммунистические пристрастия побывавшему в концлагере Маутхаузен на австрийском Дунае, тема была жизненно близкая. Однако предмет нашего диалога в пути составляло творчество Даниила Андреева. В Европе о нем не слыхали, а в моем багаже из Москвы прибыла стопудовая «Роза мира» и поэтический сборник; из искры возгорелось пламя увлечения кружевной словесностью Д.Л. Андреева, мы говорили о метафизике «Розы мира» и «Божественной комедии» – ехали ведь на родину создателя последней. Профессор в то время стал всячески пропагандировать творчество новооткрытого поэта, писал о нем статьи, читал доклады на вечерах журнала «Сердце и критика». Я вела в его МГУ лекторат по русскому языку.

За обедом, куда я попала, когда уже все были в сборе, мое место оказалось почти напротив молодого человека с копной черных волос, совсем не выглядевший как ученый, а скорее как некий денди на даче. Это и был Святослав Бэлза, сын известного дантоведа (или дантиста), музыковеда кн. И.Ф. Бэлзы, приехавший из Москвы в составе группы литературоведов из ИМЛИ им. А.М. Горького, в которую входили П.В. Палиевский и Р.И. Хлодовский.

С этой троицей мы потом открывали Флоренцию. Она казалась надгробным памятником столетий в сиянии хрустального солнечного дня, дико было заходить в холодные крипты, полуподвалы усыпальниц, где запрещалось фотографировать. В базилике Санта-Кроче (Св. Креста) Святослав Бэлза попросил запечатлеть его на фоне мраморного памятника на месте захоронения Россини рядом с могилами Микеланджело и Галилея; сюда останки композитора были перевезены с кладбища Пер-Лашез в Париже. Святославу тогда еще не минуло и полвека, он был в отличной форме вечного вундеркинда, сыпал остротами и афоризмами. Выходили из усыпальницы на улицу, будто возвращались из царства Аида, шли на мост Вздохов над рекою Арно, струившейся под ним живым потоком, отмеченным солнечными бликами и белыми треуголками парусников. «Тече Арно, тече гарно», – меня понимали без переводчика. Три человека-энциклопедии рядом – это лучше трех Александрийских библиотек. В библиотеках надо рыться, глотать пуды пыли в поисках ответов на свои вопросы. А ученые их щелкали, как орешки. Меня назвали «беззаконной кометой в тени бесчувственных светил», у Пушкина – «в кругу расчисленном».

Со Славой расставались на вокзале Санта-Мария-Новелла, обменявшись адресами, в уверенности, будто знакомы тысячу лет. Он был мрачен:

– …прочь стремим свой бег: от солнца снова в ночь…

– Что?

– Нет, ничего. Любимый поэт. Corona astralis. Законы слова в силе… Вдаль, по путям парабол безвозвратных…

Тем флорентийским прогулкам я обязана стихотворением:

Флоренция, мой город роковой,

Ты целовал меня устами твоих холмов,

В неверности мне клялся твоим Буонарроти.

Не возражала я: ты мне мил любой,

На спаде и на взлете.

Флоренция, меня на ключ закрой

В твоей секретной келье

Молиться за тебя, с тобой,

Рифмуя Никколо Макиавелли

С запретом католической постели.

Флоренция, ты – маленькая Греция,

Европы пуп и темный, и тугой.

Хочу в тебя, как в шкуру льва, одеться

И в степи увезти с собой.

Шива на Капри

В конце 1989 года второй съезд международного симпозиума по той же теме, что и во Флоренции, проходил на Капри. В нем принимали участие итальянские русисты, а также падре Эджидио Гуидубальди, легендарный монах-иезуит, доктор философии, филологии и психологии, доказывавший, что отсчет революционной эры в России следует вести не со взятия Зимнего, а с убийства императора Александра II 1 марта 1881 года. С российской стороны прибыла команда из Института мировой литературы: его замдиректора, классик советского литературоведения П.В. Палиевский, научные сотрудники – знаменитый идеолог, критик В.В. Кожинов, автор книги серии ЖЗЛ «Бортнянский» К.П. Ковалев, в дальнейшем видный деятель в разных сферах культуры, а также вездесущий мастер предисловия С.И. Бэлза и др.

С моей стороны был подготовлен доклад по творчеству Велимира Хлебникова. Без футуристов нет будущего ни у христианства, ни у коммунизма, ни у буддизма. Люди будущего – футуристы. Азъ Будду Веди.

Туристы – это константа переменного состава, населяющая Капри – остров-торт на лазурном блюде Тирренского моря. А чтобы отведать этот торт, нужно заглянуть в его бухты, гроты, утопающие в цветах уголки. Чем все и занимались в нерабочее время. Мы со Святославом не были исключением. Тропинка вилась по гористому побережью, внизу из воды возвышались скалы Фаральони, заставляющие замереть в ожидании, когда же они сдвинутся? «Работой на небе старинной, // Созвездий битвой занят бог, // А ты меж Сциллой и Харибдой // Пройди в сверкающий чертог».

Мы рассуждали о том, что ведь недаром существует поверье: кто проплывет между этими скалами, тот станет любимцем Фортуны. Проплыть – это уже удача смелого. А смелого все уважают, даже сильные мира сего, хотят общаться с ним – в этом и состоит удача. Пытаться проплыть, правда, мы не стали – не было ладьи, а вот в виде лодки предоставляли ее для посещения Голубых гротов. Мы думали со Славой, что вплываем через арку в скале в Голубые гроты, а попали в царство сверкающих аквамариновых самоцветов, чьи отражения играли, вспыхивали, колыхались не только на лазурной поверхности воды, но и на стенах и сводах скалы. Зрелищам природы нет равных на рукотворных подмостках. Красота ее приводит в такой же восторг, как вдохновение, подаренное музой, а оно сильнее любых наркотиков; вероятно, священный напиток древности сома так же окрылял душу и просветлял рассудок.

Тропа вдоль побережья шла мимо входов в пещеры. Я стала делать то, что не рекомендуется делать туристам в Индии: принимать позы индийских богов. В литинститутовские годы я посещала курс классического индийского танца бхаратанатьям при МГУ на Воробьевых горах, выступала с коллективом на концертах в его клубе, а с его неоспоримой звездой Еленой Добровольской, основавшей потом студию «Сарасвати» в Москве, с парными танцами в нескольких ДК столицы на концертах для призывников.

Капри – юг, но и на юге бывает зима. Пальто мешало, пришлось сбросить, чтобы принимать позы Шивы, Натараджи, Будды.

Весь бхаратанатьям – это танец танцев, повествующий о жизни богов, фактически является чередой, моментами молниеносной, их поз, с логичным и гармоничным переходом от одной к другой. Его называют йогой в движении. Да и йога в основе своей динамична, основа «га» обозначает движение: нога, дорога, телега, бродяга, gegangen, gate, go, gamba, Ганг, Волга.

Святослав приговаривал: «Шива приехал на Капри». «Жива сам Бох», – шутила я, перелаживая на русский название индийского танца Bho Shambo. Бхаратанатьям – танец танцев, послание богов, панацея от всех болезней, творец телесной пластики, инструмент достижения абсолютной гармонии, когда человек пребывает в состоянии полного счастья в его высшей форме – беспричинной эйфории. Если хотите, летает наяву. А как говорил махатма Ганди, человек приходит в мир для счастья.

Фотографию еще можно назвать моментографией: благодаря ей сохранилась память о том, что мы еще проходили мимо виллы, далеко непролетарской, на которой семь лет жил Максим Горький с супругой, о чем и сообщала мемориальная доска на ограде. А в гостях у Горького побывал цвет нашей культуры и истории тех лет, от Ленина до Бунина.

Вечером все участники и слушатели симпозиума собрались на террасе, шло самое живое общение, смеялись, зазвучала музыка. Это Вадим Валерианович Кожинов взял в руки гитару и начал петь свои песни. Сейчас его назвали бы бардом. Но тогда это слово не было в ходу. И хотя вид у барда был замученный: может, еще не отдохнул с дороги, но пел он и играл – заслушаешься. Допеть ему, однако, не дали итальянские горячие парни, статисты, недавно снявшиеся в последнем фильме Феллини и жаждавшие внимания, они тоже ударили по струнам и запели, вернее, затрубили молодыми крепкими глотками. Но когда они закончили, снова запел поэт русского простора. Казалось, установился своеобразный музыкальный диалог. В песне был сюжет, он интригующе развивался, но после пары куплетов Кожинова снова прервали молодые глотки: никого, кроме себя, они не хотели слушать. Его пение – откровение русской души на красочном, праздничном и праздном острове – звучало неожиданно и волнующе, вызывая призрак степи, бескрайнего простора.

Потом мы гуляли при луне вдоль берега. Декабрь, а ночь майская. Святослав искупался, я только прошлась босиком по воде, о чем сильно пожалела: сильно прихватило горло и периодически прихватывало в течение двух лет. А Святослава ночное купание в декабрьском море взбодрило: здоровье у него было луженое. Два дня на Капри, с 30 ноября по 1 декабря 1989-го, пролетели в мановение ока. Уезжала я, не повидав других красот сказочного острова: садов императора Августа или церкви Св. Стефано на фундаменте древнего храма, как и почти все христианские церкви, о чем иногда гласят их названия, например, Сан-Джованни на Венере в Абруццо.

Сейчас, занимаясь раскопками в памяти, перебирала архив и наткнулась на забытое вольностишие от 14 декабря 1998 года.

С. Б

Вы были Катуллом,

помните?

Мы гуляли на берегу бухты,

Палочкой от дикого шиповника

Вы на песке выводили буквы.

А еще, помните, пощечину

в глубине парка?

Вы сказали: «Очень

от объяснений таких жарко»

И поймали обожженную руку,

Приложили прохладные губы.

Помните, факелом пылала луна?

Я пыталась читать на песке буквы,

Но их слизывала волна.

Я вбежала в комнату,

Открыла в нимбе лунном тетрадь

И рукой обожженной стала писать —

Поцелуй горел, как раскаленная печать

Или как

Огненный мак.

Помните?

Впрочем, вы остались во глубине парка

На берегу бухты далекой,

Теперь туда летят думы и строки.

Долгое время до этой поездки я пребывала в тупом, полумертвом, довольном собой и своим обедом косноязычии, не могла сложить трех слов. Но там пробудилась. Как назывался симпозиум?

Гарда, Гарда, Гардарика

В начале апреля 1990 года в Италии на озере Гарда состоялась конференция по творчеству В.В. Розанова (02.05.1856-05.02.1919), знаменательная тем, что она была в числе первых после семи десятилетий забвения его имени в России, с 1919 по 1989 год. Знали о нем только специалисты. Одним из них был самый загадочный на свете человек, апостол Петр, который, сам того не ведая, своим авторитетом и знаниями мог предоставить ключи от дверей судьбы, например, распределив Святослава сопровождать Грэма Грина в поездке по СССР. Но это и неудивительно для человека, родившегося на Вальпургиеву ночь. Он-то, писатель, доктор филологии Петр Васильевич Палиевский, увлекавшийся В.В. Розановым, и сподвигнул профессора Эридано Баццарелли, кроме прочего, переводчика и популяризатора русской литературы в Италии, организовать конференцию, посвященную наследию и судьбе этого органичного русской природе мыслителя, домашнего для нас философа. Домашнего в том смысле, что, например, «Опавшие листья» его построены в виде высказываний, будто оброненных между делом, за чаепитием, у самовара.

Святослав попал на конференцию по схеме с корабля на бал: кто-то из коллег заболел, он прибыл из какой-то очередной командировки и заступил на его место с легкой задержкой. Нужно было его встретить отдельно. И вот мы ехали на автомобиле вдоль озера Гарда с его конфетно-открыточными видами, от которых каждый день кажется воскресеньем. Святослав был в ударе:

«Все меня считают большим специалистом, литературоведом, а мне все это только мешает наслаждаться жизнью. Нет, я, конечно, хочу все знать, это мой конек, но мне совсем не в удовольствие сидеть в Ленинке, рыться в архивах. Нет, это не для меня! По жизни надо идти легко, получать от нее удовольствие, да я и иду по верхушкам! Только надо уметь делать это легко, виртуозно, чтоб тебя принимали за знатока, аса высшего пилотажа… А я никакой не ас, ни в чем, ни в литературе, ни в искусствоведении. Я просто великий, если хочешь, гениальный дилетант. Знаешь, кто мой любимый писатель?.. Оскар Уайльд! Он говорил, свой гений я вкладываю в жизнь, в литературу только талант».

Примерно так звучало его откровение. Сие была самая великая исповедь, которой исповедуется дилетант. Уничижение паче гордости.

– Кстати, дай полистать свой доклад по русскому Ницше, – перелистнул страницу исповеди Святослав.

– У меня не доклад.

– А что?!

– Диалог с Розановым. Он как бы беседует с читателем. Бишь, читательницей.

– То есть сплошные цитаты?

– Ну да. Кстати, «цитаты» – от слова «читати». Возьми в сумке.

– Так это то, что надо! У меня-то доклад в голове. Осталось на бумаге запечатлеть. А вот цитат наизусть, увы, не помню.

Так из моего экзерсиса «Диалог с философом» чуть ли не у меня на глазах появилась статья «Розанов и читатель». Автор ее показал себя ловким пловцом в море словесности. Опытным профессионалом, а не ветреным дилетантом. Впрочем, единство противоположностей усиливает их полярность.

Вот несколько цитат из его статьи, доказывающих это: «Розанов обрушивается на признанные авторитеты литературы, врывается беззаконной кометой в галактику Гутенберга, существуя в ней, подчиняясь ее законам притяжения и отталкивания, и одновременно отрицая ее…»; вот образный ряд, популярный для второго десятилетия XXI века: «У российской словесности есть свой Гиппократ – Пушкин, есть решительные хирурги и деликатные гомеопаты, мощные костоправы и тончайшие психоаналитики, есть свои шаманы, знахари, экстрасенсы. Розанов – сторонник шоковой терапии, или, точнее, шокирующей»; «Древнейший жанр философии – диалог. И писатель-философ Розанов хочет вести диалог со своим читателем… вынудить его к диалогу, стряхнуть с него сонливость». С.И. Бэлза великолепно жонглирует цитатами, приводя их из В. Ерофеева о том, что «розановское письмо – это зона высокой провокационной активности», из К.Н. Леонтьева и самого Василия Васильевича. Ловким жонглером цитатами и афоризмами Святослав был по жизни. Кто-то называл Розанова «Монтенем с авоськой». Монтень – один из любимых авторов Святослава.

Та весна была моей минутой СЛАВЫ с большой и маленькой буквы. Вышла моя повесть «Званый обед» («Pranzo di Gala») в легендарном издательстве Фельтринелли, первым опубликовавшем «Доктора Живаго» и роман Лампедузы «Гепард», по которому был снят фильм с К. Кардинале и Аленом Делоном. Основоположник издательства Джанджакомо Фельтринелли, коммунист и партизан, погиб от взрывного устройства, которое подкладывал в миланском аэропорту Линате весной 1972 года.

О «Званом обеде» положительно отозвался в своей статье известный писатель Антонио Табукки для Corriere della sera, газеты, равнозначной «Известиям». По центральному телевидению передавали интервью, в котором я рассказывала о своей книге, о самостоятельном переводе ее на итальянский и минимальной правке издательским редактором. В фонде известного скульптора Марко Мантовани (1921–2005) на виа Падова в Милане по повести был поставлен литературно-музыкальный спектакль, в котором актрисы читали текст с пюпитра, а балерина из Ла Скала анимировала их импровизированным танцем. Слава шутил по этому поводу: я чуть ли не каждый день на экране, меня вся страна, od morza do morza знает, ты одна про меня не слыхала, раз в жизни попала в эфир, и вот я снимаю шляпу!

И озеро Гарда, в прозрачной воде которого с порога виллы Фельтринелли (переданной университету) можно было видеть резвящихся форелей, на какой-то миг казалось уголком древней Руси Гардарики. Быть может, дух тех дней живет в строках барда Юрия Лореса:

Танцует женщина, а Бог

В лесу играет на свирели.

И в речке плещутся форели,

Как сорванцы у ваших ног.

Какой блистательный пролог,

Танцует женщина беспечно,

И мир зеленый, юный, вечный

Наполнен, будто винный рог.

Песню на эти слова исполняла под гитару рано покинувшая мир актриса Анжелика (Анастасия?) Пряхина, с которой мы были дружны. Говорила, что сама сочинила музыку Ей посвящена многословная страница на сайте Э. Радзинского. Память о ней, о ее погубленной жизни и даровании требует уравновешенной сдержанности.

Материалы этого симпозиума были опубликованы в 1993 году в Праге под опекой Житки Кресалковой. Открывает сборник в силу алфавитного порядка статья Святослава Бэлзы; многие работы в нем интересно и полезно перечитывать и спустя десятилетия: «Розанов и „Дневник писателя“ Достоевского» Н. Каприольо, «Италия Розанова» РИ. Хлодовского, «О выходе Розанова из Религиозно-философского общества» Е.В. Ивановой, «Розанов и „Записки из подполья“» М. Иовановича, «Розанов о русской публицистике» Л. Ниновой, «В.В. Розанов 1856–1918» П.В. Палиевского, «Взгляд с Востока» Кальпаны Сахни, «Розанов и русский антироман» Б.М. Сарнова, «О религиозной проблематике личности Розанова» В.Г. Сукача, «Отречение Розанова» профессора Удинского университета А.Н. Иванова (1920, Ростов-на-Дону – 1998, Удине), автора книги «Розанов меж Дьяволом и капризом» 1974 года.

В 1871 году дед А.Н. Иванова из Фриули уехал в Россию строить железные дороги, уже у его внучки родился сын Николая Иванова, скончавшегося до появления ребенка на свет. Мать в 1921 году бежала на историческую родину с маленьким Сашей, который потом всю жизнь задвигал на ночь двери шкафом даже в гостиницах, т. к. это делала она в страхе, что за ними придут красные. А.Н. Иванов написал книги «Сказки Салтыкова-Щедрина», «К.Н. Леонтьев. Мысль, человек и судьба», «Казаки, пропавшие между Фриули и СССР. 1941-45» и др. Постскриптумом к ней он взял цитату из «Апокалипсиса нашего времени» В.В. Розанова: «Да уж если это скучное дело, то это – „падение Руси“. Задуло свечку. Да это и не Бог, а… шла пьяная баба, спотыкнулась и растянулась. Глупо. Мерзко».

Предисловие к сборнику материалов конференции составил Э. Баццарелли. Мой «Контрапункт с философом» нашел отклик белградского профессора Миливое Иовановича (или Ёвановича): умозрительно он представил его как спектакль. Но и мне он виделся как сцена чаепития на даче в духе чеховского МХТ. Под названием «Чаепитие с философом» он вошел в сборник нижеподписавшейся «Трава под снегом» изд. «Советский писатель», Москва, 2004.

Куда ведут все пути

На церемонии в Ватикане в связи с наступающим двойным юбилеем С.В. Рахманинова: 120-летием рождения и полувеком смерти, был передан в дар Ватиканскому музею портрет юбиляра кисти московской художницы Н.В. Марковой, занимавшейся благотворительностью для талантливых детей, у которой притчей во языцех было имя Иветты Вороновой, основательницы фонда «Новые имена». Все присутствующие, не сговариваясь, оделись в черное, у Святослава на шее была бабочка ручной работы, у меня – колье, чья легенда дороже бриллиантов.

Папа Иоанн Павел II во время церемонии проходил со свитой в нескольких шагах от нас. Он был мертвенно-бледен, на лицо будто легла восковая маска, но и сквозь нее проступала доброта и усталость.

По тому же случаю в посольстве России состоялся прием. Святослав, разумеется, был халифом внимания; такова была его жизненная позиция: он точка, вокруг которой вращается мироздание, и все, что происходит в судьбах замечательных людей, с какими ему довелось встречаться, изначально было нацелено на главное событие их жизни – встречу со Святославом, когда он блеснул удачной фразой. После приветственной речи российского посла А.Л. Адамишина и выступления официальных лиц дали слово «русско-итальянской писательнице и поэтессе», и поэтесса в черном прочитала пару стихотворений.

Нельзя стать литературоведом, если ты не литературоман, и как литературоманы мы не могли не посетить Античное «Кафе Греко», своего рода пантеон знаменитостей, а их со времени его открытия во второй половине XVIII века побывало здесь около ста человек, среди них Байрон, Шелли, Аполлинер, Шопенгауэр, Э.Т. Гофман, Лист, Вагнер, Россини, Григ, Берлиоз, Бизе, Гете, король Баварии Людвиг II, Андерсен, Казанова, Стендаль, Шатобриан, Генрих Сенкевич, Леопарди, д’Аннунцио, Марк Твен, из наших Н.В. Гоголь, И.С. Тургенев. Но наверняка здесь бывал и Михаил Осоргин, и Вячеслав Иванович Иванов, жившие в Риме, и все знаменитые путешественники из России, тот же Святослав Бэлза, которые не значатся в золотом списке культового кафе. Но в стену славы заведения заложен труп утопленника в Тибре: это был немецкий художник Карл Филипп Фор, остались его эскизы для картины, запечатлевшие встречу его знаменитых друзей в этом кафе не в узких улочках Рима, а на виа Кондотти. Прекрасный художник, рисовальщик уровня Обри Бердслея; ему было всего 23 года; по трагичности судьбы и силе дарования он сравним с Марией Башкирцевой. Стихотворение В.В. Набокова «Незнакомка в Сене», написанное в Берлине, можно перефразировать в адрес немца К.Ф. Фора, только «незнакомец в Тибре» был не только красив, но и гениален.

«Кафе Греко» – крупнейшая частная коллекция искусства, открытая для публики. Здесь вмурованы медальоны в барельефной рамке барокко с изображением своих прославленных завсегдатаев. Мы со Славой терялись в выборе имен и места, устали, сели наобум уже в глубине зала – и батюшки-светы! – над столиком портрет Николая Гоголя; довольно миниатюрный, потемневший от времени, который можно рассмотреть лишь вблизи. «Гоголь нас позвал!» Мы в компании этого гурмана, мастера вкусно описывать застолье, пили коварно-ароматный кофе с булочками, называемыми у нас рогаликами, а у итальянцев бриошь; но лучше рогалик – рог изобилия к достатку. А что закажешь, то и подадут.

В «Кафе Греко» Н.В. Гоголь ходил пешком, вероятно, в котелке и с тростью, т. к. снимал квартиру рядом, на улице Систина, о чем сообщает мемориальная доска на доме. Туда-то мы и направились после кофепития: места эти были известны мне ранее и описаны в повести «Званый обед».

Побывали мы в базилике Санта-Мария-Маджоре, это собор-город, тоже возведенный на месте древнего храма в IV веке и называемый еще базиликой Снежной Мадонны, которую чествуют 5 августа. Базилика эта – великое чудо, чей вид, пожалуй, более потрясает под сводами, чем снаружи. Свод ее – своего рода взлетная полоса над головой, украшен рядами лепных (или резных?) позолоченных маргариток, это один из основных элементов архитектурного декора.

Святослав объявил, что здесь и сейчас родился новый жанр словесности – «маргаритизм», нечто среднее между хокку и танка, а он «первый из маргаританцев» и «МСС своею кровью начертал он на щите». Слава был литературоведом и словотворцем, мир воспринимал сквозь магический кристалл изящной словесности.

Среди красот архитектурных, состязающихся между собой в непревзойденности, из которых состоит гиперимперский по размаху центр Рима, врезалась в память базилика Сан-Витале. На первый взгляд неброская, выпадающая из общего ряда; своего рода летучий голландец среди соборов и храмов caput mundi – конца мира. Она стоит почти в центре на улице Национале, точнее, под улицей, между двух белокаменных зданий, будто в яме, крыша ее – не купол – находится на уровне тротуара, с которого надо спуститься по лестнице, чтобы попасть под ее своды. Запомнилась балюстрада в базилике, у органа над дверью напротив алтарной части. Перила ее были полуразрушены, надкушены, будто претерпели какое-то вмешательство, возможно, воды.

Уезжала я с железнодорожного вокзала Термини. «…не радость встреч дана, а темные восторги расставанья», – будто реквием, произносил Святослав строки из венка сонетов Corona astralis поклонника Черубины, вызвавшего на дуэль конквистадора, весело преследовавшего звезду.

Святослав за окном вагона тронулся вместе с перроном и поехал назад, хотя оставался неподвижен, а уносилась я.

На посещение Колизея и Капитолийской волчицы нам не хватило времени. Однако,

…нет, не Рим – Москва, ты, – вечный город,

Зовущий мой, заветный Китеж-град,

Москва, твои проулки и просторы

Непредсказуемо манят.

Эпистолярный роман

Цементировала блоки этих маленьких жизней переписка. Она не сохранилась. Отголоски ее остались в стихах.

Золотыми звеня перстенями —

Изумруды, алмаз, жемчуг, —

Я беседую мысленно с вами,

Вам письмо среди ночи пишу.

Обмакнула перо в чернила

И с улыбкой Джоконды шепчу:

«Вы клялись мне до гроба… чем милы»,

Но об этом не напишу.

Напишу, до чего ж уютно

В этом старом парижском бистро,

А в блины, наше кровное блюдо,

Льют французы ликер и сироп.

Между нами эфирные нити —

Невидимочные провода —

Тоньше, кстати… А вы молчите

Дни и месяцы, как года.

Или, может, вы втайне довольны,

Что от долгих мне пауз больней?!..

Пусть вам снится, как звон колокольный,

Звон моих золотых перстеней.

(1991 г., из цикла «Колыма или Париж – один финиш».)

Но полное название сего дружелюбного романа собратьев по перу – эпистолярно-светский. Потому что в России Святослав ритуально, или, как истинный маргаританец, маргаритуально, приглашал меня на светские раунды бомонда. На них предоставлялась возможность познакомиться со всевозможными телелюдьми, и многие из них – это выдающиеся и замечательные люди, которых невозможно сразу не полюбить. Еще потому что они уже давно были любимы.

Это Николай Николаевич Дроздов, ведущий передачи «В мире животных». Стало понятно, почему его любят животные, звери, даже змеи. Его нельзя не любить! С первой минуты возникло ощущение, будто это родной, близкий человек. Он проявлял задушевное участие в разговоре, вопросы его не были праздными или формальными. Таким, наверное, был мой дед, Иван Ильич Горб, не вернувшийся из-под Канева в 1943-м, чем сделавшей меня дочерью сироты военных лет. Я обожала бы деда, как Дроздова в тот день. Я тогда поняла, что значит иметь дедушку и какая трагическая незаживающая рана – разрыв поколений. Другим событием было знакомство с Ириной Константиновной Архиповой. Еще в скитальческие доинститутские, доммоделевские годы, это конец семидесятых, я посещала вечера, устраиваемые великой певицей в музее-квартире А.В. Неждановой. Она опекала молодые таланты и появлялась всегда Хозяйкой Скрипичного ключа, в длинном черном платье с высоким кружевным воротником, как у испанских инфант. Ее величественная осанка, манеры были эталоном нормы человеческого достоинства, о такой, как Ирина Константиновна, говорят «венец творенья». В 1997 году в серии «Мой 20 век» вышла книга об Ирине Архиповой «Музыка жизни», которую она подарила мне с посвящением в Милане, куда приезжала в сопровождении своего рыцаря и коллеги Владислава Пьявко. Автором блестящего афористического предисловия к ее книге был незаменимый Святослав Бэлза; так что он позиционирован не только впереди классиков литературы, но и впереди меццо-сопрано с мировым именем.

Еще яркий след оставило знакомство с рано ушедшей актрисой Любовью Полищук. Поразила ее доброта и удивительно чистые голубые глаза; они с мужем были идеальной парой на главные роли для «Красавицы и чудовища».

Своей простотой и легкостью общения запомнился Дмитрий Крылов, ведущий передачи «Непутевые заметки»; в его обществе мы ездили в Киев поездом в августе 1991-го на какие-то съемки, где мелькали в массовке.

Празднование юбилея государственного деятеля Осетии Александра Борисовича Татоонова – столетия на двоих с супругой (50+50) – запомнилось широтой и размахом. Он является исполнительным директором «Общества друзей Гайто Газданова», членом которого остаюсь по сей день. Праздничный банкет был в разгаре, а мы даже не дождались главного – десерта: у Славы в кармане шептало приглашение на день рождения его приятеля Никаса Сафронова. С бала мы сбежали на бал, который проходил в клубе на Смоленке, в более камерном формате, но с не меньшим своеобразием; на стенах висели сновидческие картины Никаса, гостям он дарил свой альбом «Символизм» с автографом, дата 7 апреля 2007 года.

Однажды Святослав обратил мое внимание на любопытную газетную заметку о махинациях из серии нарочно не придумаешь. И несколько лет спустя история эта стала фактологическим остовом моей почти философской пьесы «Горбун и Венера, или На всякого подлеца довольно красоты».

Святослав помогал составлять мои первые поэтические сборники, что было совсем не просто, т. к. темы живут по принципу концентрических окружностей и проявляются периодически в новом образе. Но в каком порядке выстраивать сборник? Хронологическом, тематическом, смешанном? Идеальной классификации, вероятно, можно было бы достичь на дискообразной плите или металлическом диске, но это из области преданий. Слава подсказал взять для обложки мою фотографию из журнала мод, это был № 2 1978 года с новой летней коллекцией Славы Зайцева. На сборник возлагались большие надежды, но он канул в лихости девяностых, а вот журнал мод до сих пор остается самым большим тиражом плодов моей деятельности: он расходился по Советскому Союзу тиражом 551 000 экземпляров. Тираж моего романа «София и жизнь», изд. ACT, 2003, был 5000. Столько же – упоминавшейся повести в Италии.

Рыцарь Дамы

Для объяснения смысла той или иной карты колоды Таро ее жрецы – тарологи иногда приводят какое-либо историческое лицо: например, для Королевы Кубков – Елену Троянскую (Прекрасную), Короля мечей – маршала Г.К. Жукова. Но для простоты понимания в своем персональном мирообразе к старшим арканам и придворным картам младших лучше привязывать кого-либо из знакомых людей. В театре (а колода – это театр) Таро Антлантиды С.Б., в прошлом отважный фехтовальщик, предстал моим очам в портале аркана Императрицы. Он опустился на колено пред этой рогатой амазонкой, одетой в синий плащ, и обоеручно подносит ей меч; и только им двоим известно, что в рукоятке меча скрыто самопишущее перо. Существует колода Нео Таро, без героев, но с изображением их интерьерного окружения: там срабатывает эффект пустоты, в которую добавлено немного личного воображения, эффект, создающий зрительно-визуальное эхо в виде проявления на пустующем троне образа вашего Императора или Королевы Чаш. По этому же правилу 20 лет тому была написана маслом моя картина «Она ушла»: на плечиках висит длинное бледно-алое платье, рядом брошена чернобурка и длинная нить жемчуга. Зритель должен умозрительно, в прямом смысле своими глазами увидеть и дорисовать свой идеал Вечной женственности. Прекрасной незнакомки. Пустота порождает образ. Как строку белый лист.

В случае с арканом Императрицы пустота аукнулась проявлением в рукояти меча самопишущего пера, ибо оно имело место быть в самом деле. А строка, испытанная лакмусовой бумагой времени, проявляется как пророческая:

Так всех поэтов страстные слова

Мне отравили сердце, мозг и печень,

Но в головах того, кто их шептал,

Уже, сгорая, убывают свечи.

Людмила Полозова. Семья – это всё

«Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет» – так отозвался Федор Тютчев на трагическую гибель А.С. Пушкина. Этими строками поэта Святослав Бэлза не раз начинал вечера памяти великих мыслителей страны. Почти полувековая дружба со Славой, его родителями – Зоей Константиновной и Игорем Федоровичем, обязывает меня поделиться воспоминаниями о них.

Его величество случай, как любил говорить Святослав, предоставил возможность встретиться нам, трем молодым людям, в Таллинне 4 августа 1966 года на улице Харью в доме № 1. По этому адресу находился Дом писателей, где я любила бывать, когда приезжала на каникулы в Таллин к своим родственникам. В тот день до начала творческого вечера я зашла в книжный магазин, что расположился на первом этаже знаменитого особняка. Миловидная эстонка – консультант отдела поэзии, заинтересованно беседовала с двумя красивыми высокими брюнетами. Я услышала, как они выражали радость от удачи оказаться рядом с миром книг, сняв жилье именно на этой улице. Мне пришлось прервать их разговор, попросив сборник стихов Эдуардаса Межелайтиса, добавив, что иду на встречу с поэтами Прибалтики и он будет среди них, чем вызвала неподдельный интерес у молодых людей. Через несколько минут мы уже втроем с книгами поднимались в Белый зал.

В Доме писателей Таллинна встречи всегда проходили ярко. То было время огромного интереса к книге, науке, космосу, мировой культуре. Особенность писательского клуба Эстонии – свобода в выборе темы дискуссии после официальной части. Мой гость, оценив эту свободу, галантно обратился к поэтам с похвалой их стихам и добавил: «Разрешите представиться – Слава Бэлза, москвич, первый день отпуска после первого трудового года в Институте мировой литературы. Выпускник МГУ. Пока известен только папой, благодаря которому мне выпало счастье познакомиться с друзьями отца – Анной Ахматовой, Борисом Пастернаком, Константином Паустовским…» Его красноречие, эрудиция, юмор вызвали к нему огромный интерес. Никто не хотел расходиться. Обменивались автографами, пили кофе. Организаторы благодарили меня за гостя (правда, тогда я не призналась в случайной встрече). Славу осыпали комплиментами, но он поспешил представить и своего друга: «Константин Полозов. Почитатель книг. Работает у Николая Пилюгина. Выпускник МАИ».

Весь отпуск прошел, как первый день встречи. Посетив исторические места Таллинна, отдохнув в Пирито, настало время возвращаться домой. Слава знал, что его отец из командировок всегда привозил им с мамой оригинальные подарки. И когда мы зашли в сувенирный магазин, он увидел деревянную фигурку кота и приобрел ее в подарок отцу Она и послужила началом его уникальной коллекции котов.

В ноябре того же года я приехала в столицу на студенческую творческую олимпиаду, где задержалась, так как была приглашена Славой и Костей в Дом дружбы. Волшебный замок стал местом моего знакомства с родителями Святослава. В Большом зале Игорь Федорович проводил тогда открытое заседание Дантовской комиссии, собрав знаменитых литераторов. В следующем году, когда я уже жила в Москве, выйдя замуж за Костю, Игорь Федорович увлек меня интересной деятельностью различных Обществ дружбы с народами зарубежных стран. Спустя время я создала Школьно-молодежную комиссию при Доме дружбы, получив одобрение Игоря Федоровича, и он, будучи во главе Общества советско-польской дружбы, помогал нам налаживать контакты с университетами Польши.

Но самое захватывающее общение с ученым-энциклопедистом состоялось, когда родилась наша дочь Екатерина. У Игоря Федоровича тот год выдался очень напряженным из-за чрезмерной занятости по выпуску сборника его статей, научных работ, зарубежных поездок, и Зоя Константиновна, как врач, настаивала на ежедневных прогулках мужа, чему он изрядно противился. Однако, когда получалось уговорить, Игорь Федорович, выйдя во двор и увидев нас, подходил ко мне и советовал: «Вы с Катенькой разговаривайте, разговаривайте!» Как-то раз, заметив нас во дворе, он попросил меня: «Людочка, вы сегодня вечером непременно к нам приходите. Есть повод. Зоя Константиновна связала мне свитер. Надо ее похвалить». Такая забота и внимание в доме царили постоянно, а наши, как их шутя называл Слава, «дворовые» встречи продолжались. Игорь Федорович был из тех аристократов, про которых говорят: «величие в простоте». Он мог остановиться и поговорить с дворничихой Надей, поприветствовать старушек на лавочке. Была у нас и злободневная тема – таинственное исчезновение дубовых резных входных дверей Красных домов. Игорь Федорович придумывал разные варианты поиска сокровищ, но тщетно. Их заменили на ширпотреб.

Как-то раз я возвращалась с работы и увидела Игоря Федоровича, медленно прогуливающегося по двору. «Посмотрите какая красота!» – сказал он, любуясь величественными деревьями, сквозь которые просматривались фонтан и цветочные клумбы. И он вспомнил историю их переезда из центра Москвы в отдаленный по тем временам район столицы в 1954 году. Тогда на пустыре, кроме здания МГУ, возвышались еще две конструкции – Дом преподавателей и Красные дома на улице Строителей. На новоселье из центра города приехали друзья и коллеги Игоря Федоровича и, пробираясь к Красным домам, перепачканные в глине, вошли в квартиру с каким-то рулоном. Увидев среди собравшихся юных Славу и Костю, поручили им развернуть плакат:

«Строители культуры да здравствуют!

На улице Строителей пусть здравствуют!»

Так шутили ученые, а семья Бэлзы всю жизнь служила культуре, возвышающей человека, не возвышаясь при этом над другими.

Мама Славы, Зоя Константиновна, была человеком уникальным, поражавшим всех многогранностью своих талантов. Она изысканно готовила, искусно шила, вязала, занималась убранством дома, когда требовалось – врачевала, устраивала великолепные домашние приемы, а по сути – литературно-музыкальные салоны, печатала рукописи на машинке, писала статьи, книги и при этом оставалась всегда красивой и элегантной. Зоя Константиновна сопровождала Игоря Федоровича на творческие встречи и рабочие заседания. Она была центром семьи, музой мужа, воспитателем сына. Ее магнетизм ощущали все – соседи, друзья, коллеги по творчеству. Я счастлива, что наша жизнь была связана тесной дружбой.

Дом Бэлзы славился своим гостеприимством. Большие званые приемы устраивались три раза в год – на Новый год, в день рождения Игоря Федоровича 8 февраля и в честь рождения Славы 26 апреля. Но уже после его совершеннолетия этот день отмечали в тесном семейном кругу, а вечер он проводил с друзьями в Домах творчества. Свой же день рождения Зоя Константиновна отмечала очень скромно. С жизнью московских Домов творчества Славу с детства познакомили родители, где Игорь Федорович проводил просветительские мероприятия: в Доме ученых, в Доме композиторов, в Доме дружбы, в ЦДРИ. Когда я вошла в компанию так называемой золотой молодежи в хорошем смысле этого слова, нашим любимым местом встречи стал ЦДЛ, где мы проводили время чаще, чем в других Домах, так как директор ЦДЛ, Борис Михайлович Филиппов, которого между собой называли «домовым», нас любил, давая возможность ближе познакомиться с известными писателями и поэтами. Они впоследствии приглашали Славу быть ведущим своих творческих вечеров.

Однажды я взяла на себя ответственность в рамках деятельности Общественного проекта «Будущее России» провести день памяти Игоря Федоровича Бэлзы в год его 95-летия. Вечер состоялся в Доме дружбы в 1999 году при поддержке Российской ассоциации международного сотрудничества (РАМС). К собравшимся в зале со словом о юбиляре обратился член президиума РАМС, ведущий сотрудник Института мировой литературы РАН, доктор филологических наук А.Н. Сенкевич, друг Славы. Трогательно и с большой любовью говорила о своем муже Зоя Константиновна, поразив журналистов эрудицией и ораторским искусством. Это было последнее ее выступление. Большие планы по увековечиванию трудов мужа она не успела завершить. 9 мая ее не стало. Боль утраты еще больше объединила нас. «Мы с вами как семья», – говорил Слава, и по вечерам мы все чаще собирались на ужин дома.

После ухода моего мужа из жизни в 2005 году я показала Славе авторские патенты и многочисленные награды, включая правительственные и международные, врученные Косте за важные изобретения и большой вклад в развитие космической промышленности. Слава с горечью заметил: «Как жаль, что он не хотел, чтобы я упоминал о нем в моих интервью, но какое счастье быть его другом 50 лет».

В моих воспоминаниях о Славе я воспеваю оду славы его родителям, которых он безмерно и преданно любил. Рожденный в такой благородной, образованной, интеллигентной семье, Слава закономерно продолжил фамильную династию, став просветителем и проповедником культуры, чистоты русского языка, человека воспитанного и читающего.

Екатерина Полозова. «Дядя Слава»

Святослав Бэлза любил цитировать Ильфа и Петрова: «Дети, будьте осторожны в выборе родителей», – и с гордостью добавлял: «Я сделал правильный выбор». Это можно отнести и к дружбе. Читатель, вам интересно знать, как Святослав Бэлза умел дружить?

Счастлива, что он выбрал моего папу, Константина Полозова, своим самым близким другом. Они всю жизнь обитали в одном подъезде и были по-настоящему неразлучны – вместе отмечали дни рождения, Новый год и даже старый, выбирали общие хобби и увлечения. В молодости Святослав и Константин были, как братья, похожи – высокие, статные, темноволосые. Лучшим подарком для любого торжества Бэлза считал книгу, особенно если она начиналась с его всегда выдающегося предисловия, как, например, к роману Дюма. «В гости к Косте юбилять, на всю Строителей гулять», – подписал Святослав одну из таких книг моему папе, на тот момент уже титулованному изобретателю в области космоса. По случаю очередного папиного дня рождения томик «Homo legens. Человек читающий» он вручил с подписью «Косте Полозову – другу книг и моему самому близкому другу. Слава», а сборник романов «Олимпийский диск» об истории Олимпийских игр и «Петрарка» подарил со словами: «Боевому другу детства, юности, а теперь уже и зрелости – с самыми теплыми чувствами».

Нас с мамой Святослав, а для меня с детства просто «дядя Слава», тоже любил баловать своими изящными и остроумными поздравлениями:

«Тебе и Маме словесный букет

В день, когда каждый мужчина – поэт».

С.Б.

О том, как мы отмечали дни рождения, следует рассказать подробнее. Например, 10 ноября родилась моя мама, и мы традиционно собирались у нас дома. Помню, как «дядя Слава» приходил с Зоей Константиновной и первым делом осыпал всех приятными комплиментами: папу поздравлял с очередной наградой, маме вручал сразу два букета – живой и обязательно «словесный», а также внимательно интересовался моими успехами. Конечно, он всегда находился в центре внимания, будучи искусным оратором и мастером воодушевленных рассказов о своих поездках и встречах с уникальными людьми. Никогда не забуду, как «дядя Слава» эмоционально описывал свой визит в Магадан к легендарному советскому певцу и композитору Вадиму Козину, фантастически популярному в 30-е годы и во время войны и неожиданно исчезнувшему из эфира в 45-м. «Дядя Слава» навещал Вадима Козина в его однокомнатной квартирке, забитой книгами, пластинками и рукописями. Слезы текли, когда он завершал свой монолог о поездке к Маэстро тем, что певцу много раз предлагали переехать из Магадана, но место ссылки стало для него родным домом, которому он остался предан до конца своих дней. Такие содержательные, познавательные беседы превращали любые наши домашние застолья в интеллектуальные творческие вечера. Святослав всегда крайне увлеченно рассказывал о людях, с которыми в силу профессии ему доводилось общаться, брать интервью, представлять в телевизионном эфире и на большой сцене, и при этом про каждого он деликатно добавлял какой-то пикантный шуточный элемент, как, например, про Изабеллу Юрьеву, повторяя ее же собственное восклицание: «Я из тех старушек, которые, выходя на улицу, могут забыть валидол, но никогда не забудут губную помаду».

И только один раз ужин по случаю маминых именин прошел без него, потому что 10 ноября 1982 года умер Леонид Ильич Брежнев. «Дядя Слава» в этот день находился в Улан-Удэ в командировке от общества «Знание». Но все равно появился у нас с поздравлениями, как только прилетел в Москву.

Однажды, отмечая уже мой день рождения, за дружеским ужином в Центральном Доме литераторов с участием известных деятелей культуры, мы устроили презентацию творческих союзов «Театр», «Кино», «Музыка», «Телевидение» и др. Святослав возглавил наш театральный союз и с радостью согласился исполнить роль автора в инсценированной басне И.А. Крылова «Квартет». Возможно, именно поэтому единственная «приличная» роль – медведя – вместе с соответствующей маской досталась тогда его сыну Федору. Надо сказать, что ЦДЛ для нас был постоянным местом встреч. Совсем еще маленьких «дядя Слава» и папа водили нас с Игорем на детские «капустники» и творческие вечера именитых писателей, поэтов и композиторов, ведущим которых он был.

«Дядя Слава» мгновенно «заразил» меня любовью к гуманитарным наукам, и когда встал вопрос о выборе вуза, я поступила, как и он, на филологический факультет МГУ, а когда закончила МГИМО и Римский университет, он произнес тост: «Ты теперь у нас самая дипломированная студентка».

На протяжении многих лет, с момента создания нашей общественной организации «Центр духовно-нравственного единения „Будущее“» и до конца его жизни, он был ведущим мероприятий «Будущее России» и любил напоминать, чтобы я присылала ему статьи по итогам этих событий. Я же подолгу коллекционировала материалы и спустя время высылала сразу большой архив. «Катенька, благодарю тебя за присланную летопись твоих подвигов во славу будущего России и русско-итальянских культурных связей. Целуй счастливую Маму. Ваш „дядя Слава“». (Папы на тот момент уже не стало.) Речь тогда шла о форуме и общенациональном фестивале-ассамблее «Будущее России» с участием детей-сирот из большинства регионов страны, где мы вместе дарили надежду воспитанникам детских домов, давая им путевку в жизнь, приглашая в удивительный мир искусства и науки. Позднее проект поддержал и сын Святослава, Игорь Бэлза.

Однажды меня попросили выступить соавтором сборника «Россия – Италия в лицах», приуроченного к открытию Перекрестного года культур России и Италии. Мы летели вместе из Рима, и в самолете я предложила «дяде Славе» дать интервью для этого проекта, и он согласился. На вопрос «Интерес к Италии у вас от родителей?» он ответил: «Любовь к Италии я унаследовал от отца, который был среди прочего председателем Дантовской комиссии при научном совете по истории мировой культуры Академии наук. Он великолепно знал итальянскую историю, литературу, музыку, живопись – имена великих итальянцев были на слуху у меня с детства. Впервые побывать в Италии мне довелось в 1976 году в составе молодежной делегации. Я к тому времени уже окончил филологический факультет МГУ и работал в Институте мировой литературы АН СССР. Поездка в Италию произвела неизгладимое впечатление, и я понял, почему мой старший коллега Руф Игоревич Хлодовский, автор монографий о Данте, Петрарке, Боккаччо, говорил, что у него есть проверенное средство от всех болезней – „италотерапия“».

И надо сказать, Бэлза часто пользовался этим чудодейственным средством. Некоторые из таких поездок считал особенно знаменательными. Навсегда ему запомнился концерт, который он вел в Ватикане в присутствии папы Иоанна Павла II. Перед ним выступал тогда Российский национальный оркестр под управлением Михаила Плетнева. Побывал Святослав в Риме и когда происходила беатификация Иоанна Павла II.

Этот сборник интервью известных людей об Италии мы презентовали в итальянском посольстве в день, когда мне вручали орден «За заслуги перед Итальянской Республикой».

Вообще, наше личное пространство и общественное тесно переплетались. Он приглашал нас на значимые культурно-просветительские мероприятия, где всегда блистал на сцене и был во главе наших событий, проводимых под эгидой проекта «Будущее России». А в свободное от общественной жизни время мы собирались на ужин дома.

Традиции домашних посиделок давали возможность послушать эрудированного, теплого, благожелательного человека, с энциклопедическими знаниями и безупречными манерами. При этом не было персоны остроумнее за столом. Все, что оставалось за кадром его телевизионных эфиров, он смело доверял нам, своим близким друзьям. Вне сомнения, Святослав Бэлза сыграл в нашей жизни большую роль.

Александр Сенкевич. Вспышки памяти

В разговоре с Натальей Сёминой, главным редактором журнала Никиты Михалкова «Свой», на ее вопрос, кто мои друзья (по принципу: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты), я ответил: «Мой самый близкий друг – это Слава Бэлза. Во-первых, он очень образованный человек, во-вторых, совершенно бесконфликтный. В дружеском кругу, да и не только в дружеском, он не создает проблем, у него нет спеси, к тому же он гениальный психотерапевт, пользующийся не медицинскими, а художественными средствами. Его появление в обществе моментально оказывает на людей утешительное, успокоительное воздействие».

Это интервью было опубликовано одиннадцать лет назад в сдвоенном майско-июньском номере журнала за 2008 год. Уже пять лет как ушел из жизни мой друг.

У Беллы Ахмадулиной сборник «Струна» издания 1962 года начинается со стихотворения «Светофоры». Его первая строфа посвящена двадцатиоднолетнему Святославу Бэлзе: «Светофоры. И я перед ними // становлюсь, отступая назад. // Светофор. Это странное имя. // Светофор, Святослав. Светозар».

Не правда ли загадочное стихотворение? Оно одновременно представляет автопортрет автора и портрет другого человека.

Тут надо пояснить, что в пору нашего со Славой студенчества западавшие на него девушки называли его Светиком. Так же обращалась к нему его мама. В нем, высоком, куртуазном человеке со слегка раскосыми глазами, с аристократической польско-мадьярской внешностью, как и в стихотворении Беллы Ахмадулиной: «О, извечно гудел и сливался, // о, извечно бесчинствовал спор: // этот добрый рассудок славянский // и косой азиатский напор». И дальше уже совсем полное с ним совпадение: «Видно, выход – в движенье, в движенье, // в голове, наклоненной к рулю, // в бесшабашном головокруженье // у обочины на краю». Последняя строфа вообще беспощадна по предвидению будущего каждого из них, автора и Святослава-Светозара: «И, откидываясь на сиденье, // говорю себе: „Погоди“. // Отдаю себя на съеденье // этой скорости впереди».

Со времени работы Славы на телевидении скорость его жизни еще больше возросла в прямом и переносном смыслах, приближаясь к сверхзвуковой. И на каком-то резком повороте произошла катастрофа. Четырьмя годами раньше не стало Беллы Ахмадулиной.

Когда мы стали часто общаться? С 1970 года, когда я был принят на работу младшим научным сотрудником в Отдел зарубежных литератур Института мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР. В этом отделе Святослав Бэлза был бессменным ученым секретарем, каким-никаким, но все-таки моим начальником. Через два года востоковеды образовали независимый отдел. Мы часто встречались на обсуждении коллективных трудов и авторских монографий. А шапочно были знакомы с 1961 года, со времен нашей студенческой юности. Филологический факультет МГУ, на котором учился Святослав, и мой Институт восточных языков (ИВЯ) при МГУ находились на проспекте Карла Маркса (ныне Моховой) и располагались в двух флигелях одного здания напротив друг друга, а между ними был общий дворик, так называемый психодром. В нем не только водили совместные хороводы девушки и юноши, но и происходили интеллектуально-любовные сближения между свободомыслящими студентами и студентками. Последние перемещались в кафешку в гостинице «Москва», где беседовали о своих чувствах и высоких материях и где продавали кофе, а также недорогой алкогольный напиток «Рябина на коньяке». Вот там-то, в этом кафе, мы впервые и встретились. Я приметил его в окружении симпатичных девушек с филфака, среди которых находилась красавица из моего института, на два курса моложе меня и его. Она-то нас и познакомила.

Надо сказать, что в ИВЯ в конце 50-х – начале 60-х годов девушки составляли меньшинство от общего числа студентов, а среди них смазливых и спортивных было по пальцам сосчитать. Похищение Славой Бэлзой прекрасной сабинянки войны не вызвало. Разве что пересуды в коридорах моего института. Науку страсти нежной, которой у Александра Пушкина безукоризненно владел Евгений Онегин, Святославу Бэлзе изучать не пришлось. Она в его сознании как основной инстинкт существовала со дня рождения. В него без памяти влюблялись девочки, начиная с детского сада. Это мое утверждение не гипотетическое, а основанное на признании известной художницы-шестидесятницы Татьяны Киселевой, которая находилась в одной детсадовской группе со Святославом.

Ему пришлось, как ни прискорбно мне это признать, из-под палки им же созданных обстоятельств упорно и на протяжении всей своей жизни изучать науку другую – науку расставания и в ней постоянно совершенствоваться.

Не могу сказать, что подобное легкомысленное поведение находило поддержку у его родителей. Предположу, что он долгое время маскировал от мамы и папы непреодолимую тягу к женскому полу и скрывал свои амурные похождения. Потому-то особых претензий к нему со стороны родителей не было. От учебы Святослав не отлынивал. Учился прилежно и проявлял особый интерес к гуманитарным наукам, особенно к литературе и истории. Конечно, ему трудно было сравниться со своим отцом, который обладал феноменальными познаниями в литературе, истории музыки и в культурных связях между западнославянскими народами. Не угнаться ему было за ним и во владении иностранными языками. Игорь Федорович знал их великое множество. По крайней мере, доклады делал на шести живых иностранных языках и на одном мертвом – латинском.

Так уж сложилось, что Святослав в детстве не был склонен к занятиям музыкой. Он почувствовал радость и облегчение, когда его родители наконец-то отступили от своего желания научить его игре на фортепьяно. Однако от этой утопической родительской затеи была и некоторая польза – приобщение его к миру музыки. Ему в конце концов понравилось ходить на концерты в Большой зал консерватории.

Святослав Бэлза окончил знаменитую среднюю специальную школу № 1 в Сокольниках, так называемую первую английскую, с углубленным изучением английского языка. Отмечу, что география, литература, анатомия преподавались в ней на английском языке. Остальным предметам школьной программы придавалось не менее серьезное значение, хотя уроки по ним велись на русском языке. Школу открыли с одобрения Сталина в 1949 году. Первых преподавателей в нее набирали из учителей с опытом работы в школах при советских миссиях за границей. Послевоенное время потребовало подготовки специалистов с безукоризненным знанием иностранных языков.

Атмосфера в английской школе, когда в ней учился Святослав, была лучше не представить. Между учениками и преподавателями царило взаимное уважение. Школьную жизнь разнообразили театральные спектакли на английском языке, поставленные учениками вместе с преподавателями. В школе происходили встречи с известными писателями, музыкантами, актерами и режиссерами. Более всего воображение Святослава захватывала таинственная жизнь бойцов невидимого фронта. Ведь сама английская школа была создана по инициативе А.Я. Вышинского, руководителя Комитета информации при Министерстве иностранных дел СССР. Так называлась служба внешней разведки в 1947–1949 годах. Помимо английской существовала еще и французская школа в Марьиной Роще имени Ромена Роллана под номером два.

Я вспоминаю небольшой диалог между Святославом и другим моим товарищем, таким же востоковедом, окончившим французскую среднюю школу в Марьиной Роще, а затем уже упомянутый мною Институт восточных языков при МГУ. Ко дню сегодняшнему мой коллега стал звездой в лингвистическом мире, как Бэлза в музыкальном. По знанию живых иностранных языков он почти равен Игорю Федоровичу, отцу Славы, а вот по мертвым – даже его превосходит. Меня так и тянет назвать имя моего друга, но данное ему обещание не раскрывать его инкогнито заставляет прикусить язык.

Разговор о двух школах с углубленным изучением иностранных языков возник спонтанно в доме очаровательной Лилии Белой, бизнес-леди, еще лет шесть до этой встречи управляющей небольшим рыболовецким флотом. Слава любил бывать в этом доме. Мы нередко с ним туда наведывались, захватывая с собой нашего друга-полиглота. За часа три перед приходом Слава обычно звонил Лилии и задавал два вопроса: «Что нам приготовила хозяюшка?» и «Можно я приду без бабочки?». Иногда он приходил прямо с концерта в смокинге и при бабочке, но всегда с огромным букетом царственных цветов, только не лилий. Лилии обычно преподносил хозяйке наш друг-имярек.

В тот раз, придя втроем, мы оказались в Лилином доме не одни. Кроме ее брата Михаила и его жены Олеси, в квартире находились приехавший в Москву из Ниццы известный русист профессор Ренэ Герра, хранитель книжных сокровищ русских писателей-изгнанников, и авангардный художник Михаил Крунов, любимый нами за его ни на кого не похожую медитативную живопись. Между разговорами мы отдавали должное яствам, приготовленным хлебосольной хозяйкой и в изобилии расставленным на столе. Еда была на любой вкус, а по случаю приезда Ренэ Герра даже более изысканной и разнообразной, чем обычно. Лобстеры и красная икра соседствовали с олениной и еще… Тут я остановлюсь, чтобы не показаться гастрономическим маньяком и ненасытным гурманом. Понятное дело, что вся наша компания всю эту снедь уминала под хорошие итальянские и французские вина. Еда едой, но все же всем нам хотелось вдоволь наговориться, ведь общались мы друг с другом не так уж часто.

Извечное соперничество между республиканской Францией и монархической Англией дало о себя знать в возникшем споре, чья школа лучше.

Слава пустился в воспоминания о своей колыбели учености. Он говорил о ней с таким восторгом, словно еще вчера в ней пребывал. Особенно выделил встречи с легендами советской разведки. «Представляете, – говорил он, – к нам приходил сам…» Имя, им названное, я не запомнил, поскольку впервые его услышал. «И еще, – добавил Слава, – мы читали в оригинале Диккенса!»

Наш друг, окончивший французскую школу, зевнул и нарочито меланхолично заметил: «А к нам, Слава, на вечера приходили девочки из Марьиной Рощи, и читали мы в оригинале „Жульетту“ маркиза, – тут он оживился и словно выдохнул, произнося почти нараспев, – Де-на-сье-на Альфо нса Франсуа де Сада и много чего другого из фривольной французской литературы. Например, „Ужасных детей“ Жана Кокто. А с Мопассаном в дореволюционных кожаных переплетах у нас в школьном коридоре стоял огромный шкаф». После чего он заговорил по-французски, обращаясь к Ренэ Герра и что-то добавляя к своей ремарке, а вот что – я не понял по причине незнания этого языка. Наш друг-востоковед вовсе не был эротоманом. Просто он принадлежал к редким в наши дни вольтерьянцам и монархию в образе Англии особенно не жаловал.

Помню, с каким недоумением посмотрел на него Бэлза. Словно во время исполнения на органе фуги Иоганна Себастьяна Баха кто-то из случайно забредших в храм неожиданно заиграл на шарманке. И тут все мы дружно расхохотались. Слава относился к тем людям, которым, как писал Оскар Уайльд в романе «Портрет Дориана Грея», «следует время от времени появляться в обществе, хотя бы для того, чтобы показать людям, что мы не дикари».

Особую индивидуальность Лилиной гостиной придавали буддийские скульптуры на полу и авангардные картины на стенах, принадлежавшие кисти Вильяма Бруя и Михаила Крунова. Запад и Восток сошлись здесь вместе и призывали пришедших гостей присоединиться к этому неотвратимому прообразу будущего мира. Городские пейзажи Александра Лабаса слегка смягчали западно-восточный декор интерьера.

Слава любил бывать в этом доме, где, без сомнения, отдыхал от трудов тяжких. К тому же эти встречи вносили в его жизнь некоторое разнообразие и отвлекали от мыслей ежедневно думать о хлебе насущном. Исключительно по своей воле он оказался участником практически безостановочного многолетнего марафона, дающего немалые деньги, а взамен ненавязчиво, незаметно и вежливо отбирающего жизнь. Это движение по кругу выглядело со стороны как нескончаемый праздник, но по сути своей напоминало ритуальный танец дикаря перед костром, на котором в свой черед соплеменники зажарят его самого. А ведь его роль в жизни, как я только что отметил, была иной – отвращать нас от дикарских привычек и приобщать к цивилизованному образу жизни.

Ничто так растлевающе не действует на человека, как создаваемый публикой его культ, провозглашение его кумиром. Слава был крепкий орешек, и он устоял, но что-то, конечно, его царапнуло. Его устраивала работа ведущего концерты и телевизионные передачи, связанные с миром музыки. Ведь он не поступился своими убеждениями и тем более не шел против своей совести. Жертва, которую принес Слава на алтарь публичного успеха, была несоизмеримо большей – он перестал вообще что-либо писать. Все, что за последние годы появлялось в печати, было переизданием прежних его предисловий и послесловий к книгам классиков мировой литературы.

Святослав Бэлза из зарубежных писателей обожал Оскара Уайльда. Помню, как, приехав из Парижа, куда через два дня улетал я, он посоветовал мне купить на улице Риволи в магазине книг на английском языке, что находится напротив сада Ткшльри, сочинение Френни Мойле «Констанс. Трагическая и ужасная жизнь жены Оскара Уайльда».

Как-то, еще при советской власти, в конце 70-х годов, мы за бутылкой армянского коньяка обсуждали мысль великого англичанина о том, что необходимо сделать, чтобы красота проявила самое себя. Так и сяк, с разных сторон рассматривали уайльдовское наблюдение, что за прекрасным всегда скрыта какая-нибудь трагедия. И еще более категоричное и дерзкое даже по нашим временам его заявление, что миры должны претерпеть родовые муки, чтобы на полянке расцвел самый скромный цветочек. Мы сопоставили эти перлы мудрости английского аристократа с нашей посконной формулой, оправдывающей жестокость к невинным людям, однако честно обобщившей повседневную советскую жизнь, которую мы застали в нашем младенчестве и раннем детстве: «Лес рубят – щепки летят».

Само собой возникла, как тема разговора, история наших семей. Я вспомнил своих пращуров: прадеда-поляка и деда-литовца. Слава – своих. Буквально незадолго до этой встречи мы от общества «Знание» читали лекции во Львове и посетили местное старое кладбище. Там я увидел могильные плиты с барельефами похороненных людей, очень похожими на моего друга. Я припомнил тогда Славе слова его отца Игоря Федоровича, которые услышал, находясь у них в гостях, о том, что высшей Божьей милостью он почел бы не иметь собственной могилы, как его отец, сгинувший непонятно где во время Великой смуты. Уже одного этого признания мне хватило, чтобы понять трагедию Славиной высококультурной и работящей семьи. При всей своей закрытости и понимании, куда занесла их род судьба, его отец не эмигрировал. Верой и правдой ради сохранения культуры служил новому государству рабочих и крестьян. Недаром в статье «Генеалогия „Мастера и Маргариты“», опубликованной в сборнике литературно-теоретических исследований «Контекст. 1978», Игорь Федорович Бэлза, рассуждая о письме М.А. Булгакова, посланном И.В. Сталину, написал: «Булгаков не оправдывался в этом письме, а обращался за защитой к людям, к которым в том же приснопамятном 1930 г. обратился, уходя из жизни, Маяковский с письмом, начинавшимся словами: „Товарищ правительство…“ И слова из „Баллады о синем пакете“ Николая Тихонова: „Но люди в Кремле никогда не спят“ (а людям этим русские писатели крепко верили) – невольно вспоминаются, когда читаешь записанный Е.С. Булгаковой со слов писателя его разговор с И.В. Сталиным, позвонившим Булгакову через три недели после того, как письмо было отправлено».

Когда вера «этим людям» иссякла в самом Игоре Федоровиче Бэлзе, мне хронологически трудно определить. Что касается Славы, могу сказать более-менее точно. Я вспоминаю его реакцию на смерть Леонида Ильича Брежнева 10 ноября 1982 года. В тот день мы прилетели с лекциями в Улан-Удэ. В связи с трауром наши лекции были отменены. Было холодно. Мы сидели в номере гостиницы и выпивали. Я предложил выпить за упокой души преставившегося, как моего друга вдруг взорвало. Что я услышал от Славы в адрес Генерального секретаря, лучше не цитировать. Все-таки у Л.И. Брежнева остались внуки и правнуки. Скажу только, что такой ругани в его адрес и созданной им системы «ты – мне, я – тебе» больше я от своего друга никогда не слышал. А ведь Леонид Ильич был самый благодушный человек из всех советских вождей и призывал нас зажить по-человечески. Беда, вероятно, состояла в том, что некоторые люди понятие «жить по-человечески» воспринимали тогда и воспринимают сейчас по-особому: жить, исходя из своих шкурнических интересов.

Позже, в 1989 году, я написал о нас стихотворение, назвав его «Карма». И посвятил его Святославу Бэлзе:

За разговором между чаем на эту тему и на ту

я в этих людях ощущаю затягивающую пустоту.

Вокруг шустрят шуты и нежить, толпятся жадно у клоак.

Они хотят себя утешить хоть чем-нибудь, хоть кое-как.

Они хотят отведать славы, отнять, что было у других.

И как их пакостны забавы, и как опасен сговор их,

злодейский, подлый и неправый… Людей не ставит ни во грош

вся обнаглевшая орава болотистых и ржавых рож!

Гогочет, бродит, куролесит, рычит поганый зоосад.

И почему к ним в стаю лезем, входя в неистовый азарт?

Какое нас гнетет возмездье, за что нас наказал Господь?

Но тянемся быть с ними вместе, единую почуяв плоть.

Все наши прадеды и предки – ханжи, распутники, врали,

как хищники в железной клетке, навечно заперты в крови,

не чьей-нибудь, а нашей, нашей, которая течет едва.

И с этой тягостной поклажей идти вперед не год, не два,

а вечность, не теряя разум, – какая силища нужна!

А жизнь пропащая нежна… Нас воскрешает раз за разом.

Общность политических взглядов, несмотря на их относительность в перспективе времен, людей сближает. Но дальнейшая судьба нашей страны еще только готовила нам сюрпризы. Некоторые знамения, предвещавшие грядущие перемены, были нами зафиксированы в той же столице Бурятии – Улан-Удэ. Именно по приезде в этот город меня и Славы с лекциями от общества «Знание» тут же уходили в лучший мир последующие Генеральные секретари КПСС: Ю.В. Андропов 9 февраля 1984 года и Константин Устинович Черненко 10 марта 1985 года. Эти закономерные случайности заставили нас призадуматься. Все-таки Бурятия край не простой, с буддийскими святынями. По отдельности мы в Улан-Удэ появлялись, но вместе – больше никогда! К тому же началась «перестройка». А жизнь Михаила Сергеевича Горбачева мы берегли, как свою собственную. Никто из нас в то время и подумать не мог, что вскоре появится недоношенный капитализм, зачатый недоразвитым социализмом.

Славу еще со школьных времен интересовали всякие феномены и необъяснимые явления. Меня тоже. В его библиотеке находилось много книг об искусстве и литературе позднего Средневековья и Возрождения. Символика оккультизма получила значительное распространение в творениях Иеронима Босха, Питера Брейгеля Старшего, Альбрехта Дюрера, Алигьери Данте, Франсуа Рабле. Во время наших совместных поездок мы делились друг с другом своими познаниями о тайной доктрине Раккоци, именуемого графом Сен-Жерменом, об Алессандро Калиостро, он же Джузеппе Балсамо, о сподвижнике Петра Первого Якове Вилимовиче Брюсе (он же Джеймс Дэниэл), о Елене Петровне Блаватской. А уж историю рыцарей ордена тамплиеров, розенкрейцеров, франкмасонов и крестовых походов мы с ним знали не хуже чем историю родной страны. В каком-то смысле, несмотря на не совсем молодой возраст, из него и меня не исчез романтический и авантюрный дух нашей юности. Ветры суровой действительности его из нас не выдули.

На девятый день после ухода Святослава из жизни его друзья, среди которых были и те, о ком я уже рассказывал, посетили его последний приют на Ваганьковском кладбище. Когда мы уже уходили, сильный порыв ветра буквально сдул с соседней могилы букет цветов и бросил его к ногам Лилии Белой. Так Слава в последний раз воздал дань уважения хозяйке гостеприимного дома, в котором мы провели немало счастливых часов.

Иллюстрации

Святослав Бэлза, 1947 год

С мамой Зоей Константиновной, Москва, 1947 год

Святослав Бэлза, 1948 год

Церемония бракосочетания Святослава Игоревича и Нины Федоровны (мамы Игоря Бэлзы).

В окружении родителей и друзей.

Москва, 1969 год

Святослав Бэлза,

Ужгород, 1970 год

Игорь Федорович, Святослав Игоревич и Игорь Святославович – три поколения семьи Бэлза. Москва, 1973 год

С супругой Ниной Федоровной и старшим сыном Игорем, Москва, 1974 год

Со старшим сыном Игорем, Москва, 1974 год

С младшим сыном Федором, Москва, 1990 год

С отцом Игорем Федоровичем, Куйбышев, 1980 год

С родителями Игорем Федоровичем и Зоей Константиновной, Куйбышев, 1980 год

С любимым котом Бастиком II, Москва, 2008 год

Родители Святослава Бэлзы – Игорь Федорович и Зоя Константиновна, 1991 год

С Григорием Гориным, Зиновием Гердтом, Владимиром Спиваковым

С Грэмом Грином

У стен епископского замка, где родился Игорь Федорович Бэлза, г. Кельце, Польша, 1996 год

На лестнице загородной квартиры в поселке писателей «Красновидово», 2009 год

С Михаилом Козаковым

С Вилли Токаревым, 1994 год

Святослав Бэлза и Галина Уланова

С Николаем Цискаридзе, 1999 год

С Георгием Гараняном в окружении юных звезд – Дениса Мацуева, Игоря Фёдорова, Борислава Струлёва, Екатерины Мечетиной, Андрея Иванова

С Аркадием Аркановым, 2005 год

С Михаилом и Раисой Горбачёвыми

С Игорем Квашой, Михаилом Швыдким и Ильей Резником в дубовом зале Центрального Дома литераторов

С Аркадием Ининым, Центральный Дом литераторов, Москва, 2009 год

С Василием Лановым

С Галиной Петровой и Максимом Федотовым

С Ириной Архиповой

С Евгением Богатырёвым

С Еленой Образцовой, Абхазия, 2006 год

На сцене, 2008 год

На «Киношоке», Анапа, 2003 год

С Владимиром и Сати Спиваковыми на вручении Государственной премии РФ, Москва, Кремль, 2012 год

С Юрием Башметом и Денисом Мацуевым на вручении Государственной премии РФ, Москва, Кремль, 2012 год

С Екатериной и Людмилой Полозовыми

За дружеской беседой с режиссером Марком Розовским и поэтом Геннадием Красниковым

После награждения орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени, Москва, Кремль, 2012 год

С.И. Бэлза и В.В. Путин на вручении Государственной премии РФ, Москва, Кремль, 2012 год

С.И. Бэлза и Д.А. Медведев на церемонии награждения орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени, Москва, Кремль, 2012 год

С Владимиром Васильевым

С Юрием Григоровичем

С Родионом Щедриным и Денисом Мацуевым

С Георгием Гараняном и Президентом Московского Английского клуба Олегом Матвеевым

С Майей Плисецкой

С маленькими большими звездами – Варварой Кутузовой и Анастасией Кобекиной

С Александром Сенкевичем, Ренэ Герра и Михаилом Шемякиным

С Игорем Волгиным

С Марией Максаковой на записи программы «Романтика романса»

Святослав Бэлза и Сергей Степашин

С Владиславом Третьяком и Никасом Сафроновым

С Ренэ Герра, Ницца, Франция, 2013 год

С Дмитрием Бертманом, Маквалой Касрашвили и Натальей Игнатенко

У нулевой версты, Челябинск, 2012 год

В храме города Белгорода, 2013 год

Около памятника Петру Ильичу Чайковскому в усадьбе композитора возле Челябинска, 2012 год

Перед концертом в Большом театре в Москве

С Владимиром Федосеевым

С Бориславом Струлёвым

С Екатериной Андреевой

С Кшиштофом Пендерецким на записи программы «В вашем доме»

С.И. Бэлза и О.Ю. Голодец на церемонии вручения Премии Правительства РФ в области культуры, Москва, Кремль, декабрь 2013 года

Святослав Бэлза готовится к выступлению, Москва, 2014 год

С Еленой Образцовой, Натальей Игнатенко и Бориславом Струлёвым, Белгород, 2014 год

С графом Петром Шереметевым, Монтекатини-Терме, Италия, 2014 год

Медальон, размещенный на центральной улице г. Монтекатини-Терме в память о Святославе Бэлзе

С сыновьями Игорем и Федором на церемонии награждения орденом «Золотой Сокол»

У камина в загородной квартире в поселке писателей «Красновидово»

Святослав Бэлза

Фотография Екатерины Рождественской по мотивам картины Питера Пауля Рубенса «Автопортрет»

«Венецианский карнавал».

Портрет Святослава Бэлзы работы Василия Нестеренко

В студии телеканала «Культура», апрель 2014 года

Со старшим сыном Игорем в студии телеканала «Культура», апрель 2014 года

Игорь Бэлза с супругой Александрой Отиевой и сыном Мирославом

Федор Бэлза с сыном Сергеем

Памятник Святославу Бэлзе работы скульптора Андрея Ковальчука, установленный на его могиле на Ваганьковском кладбище

Примечания

1

А.П. Сумарокову, кстати, русский читатель обязан также первой встречей с Именем Шекспира. Сю: Алексеев М.П. «Первое знакомство с Шекспиром в России. – В кн.: «Шекспир и русская культура». М., Л., 1965 г. С. 18

2

Карамзин Н.М. Избр. соч. в 2-х томах, т. 2. М. – Л., 1964. С. 64–65.

3

Радищев А.Н. Стихотворения. Л., 1953. С. 151.

4

Крылов И.А. Поли. собр. соч. Т. 1. М., 1944. С. 101. Интересно, что в одном из писем Крылова, которое датируется 1789 г., содержится следующая фраза: «Простите мне, милостивый государь, что я, как Санхо-Пансо, вмешиваю пословицы, причиною тому, что у меня на уме глупый Дон-Кишот…» (Там же. Т. 3. М., 1946. С. 335).

5

Гоголь Н.В. О Литературе. М., 1952. С. 229.

6

Белинский В.Г. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. М., 1948. С. 739.

7

Державин К.Н. Сервантес. М., 1958. С. 608.

8

Сборник на 1838 год. СПб., 1838. С. 89–106.

9

См.: Мордовченко НИ. «Дон Кихот» в оценке Белинского. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. Л., 1948. С. 32–43.

10

Белинский В.Г. Поли. собр. соч. Т. 6. М., 1955. С. 34. Слова Белинского о том, что «каждый человек есть немножко Дон Кихот», невольно вызывают в памяти стихотворение Я.П. Полонского «Последний вывод» (1853):

Все прежние мечты, все страсти, все желанья,

Все равнодушие к тому, чего уж нет, —

Все вместе, как одно всецелое страданье,

Могло б в сердцах людей найти себе ответ…

Но я не жду его, я не прошу ответа;

И все, что скажут мне, я знаю наперед:

«Мы так же, как и ты, похожи на Гамлета;

Ты так же, как и мы, немножко Дон Кихот».

(Цит. по кн.: Полонский Я.П. Стихотворения. Л., 1957. С. 150).

11

А.В. Луначарскому принадлежит одна из наиболее глубоких в литературоведении характеристик творчества Сервантеса (см.: Луначарский А.В. История западноевропейской литературы в ее важнейших моментах. Ч. 1. М., 1924. С. 175–180). Луначарский подчеркивал, в частности, то, о чем забывают многие, – что своим романом испанский писатель «хоронил феодализм, но он хоронил его не просто. Он хохотал над этим феодализмом, но он и оплакивал его в его лучших чертах – в лучших рыцарских заветах». Луначарский является также автором пьесы «Освобожденный Дон Кихот» (1922) – первой драматургической трактовки романа Сервантеса в советскую эпоху (наиболее ранние известные русские драматургические произведения по мотивам «Дон Кихота» датируются еще началом XIX в. См.: Державин К.Н. «Дон Кихот» в русской драматургии. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. С. 124–148). Из числа более поздних пьес советских авторов, посвященных похождениям ламанчского рыцаря, наибольший интерес представляет «Дон Кихот» М.А. Булгакова. В настоящей работе заслуживает упоминания шедшая в 30-х годах нашего века трагикомедия Г. Чулкова «Дон Кихот», где для разграничения поэтического и прозаического планов действия пьесы автором был применен формальный прием: пользование стихотворной и обычной речью (см.: Чулков Г. Дон Кихот. Трагикомедия в четырех актах. М., 1935. 2-е изд., М. – Л., 1937).

12

Прийма Ф.Я. К «Заметкам С.-Петербургского Дон Кихота» Д.Д. Минаева. В сб.: Сервантес. Статьи и материалы. С. 209. Использование образа Дон Кихота в стихотворной публицистике встречается и в наши дни. См., наир.: Евтушенко Евг. Дон Кихот. В сб.: Взмах руки. М., 1962. С. 30–32.

13

Роллан Р. Собр. соч. в 14 томах. Т. 2. М., 1954. С. 11.

14

Цит. по кн.: Державин К.Н. Сервантес. М., 1958. С. 622 (курсив мой. – С. Б.).

15

Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 10 томах. Т. 6. М., 1957. С. 726.

16

Вспомним, кстати, что именно так – «новым Дон Кихотом» имел основания Белинский назвать и Чацкого в статье о «ГЪре от ума». См.: Белинский В.Г. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 1. М., 1948. С. 512.

17

Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 10 томах. Т. 6. М., 1957. С. 215.

18

Там же. С. 282–283.

19

Интересно, что у Эллиса (Л.Л. Кобылинского) имеется большое стихотворение «Рыцарь бедный», написанное, очевидно, под впечатлением баллады Пушкина (см.: Эллис. Арго. М., 1914. С. 147). Там есть такие слова:

и слезы Дон Кихота

не твой ли удел?

20

Тургенев И.С. Поли. собр. соч. и писем. Сочинения. Т. 8. М. – Л., 1964. С. 173.

21

Помимо стихотворений, упоминаемых далее в тексте работы, можно назвать появившиеся в этот период «Дон Кихоту» Г. Сазонова (в кн.: Отраженные лилии. Пенза, 1911. С. 23) и «Дон Кихот» Н. Черкасова (в кн.: В ряды. СПб., 1914. С. 30), не отличающиеся, впрочем, художественными достоинствами.

22

Цит. по кн.: Поэты 1880-1890-х годов. М. – Л., 1964. С. 520–521.

23

Мережковский Д.С. Сервантес. В кн.: Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. СПб., 1897. С. 184–185.

24

Иванов Вяч. По звездам. СПб., 1909. С. 91, 102.

25

Сологуб Ф. Демоны поэтов. В кн.: Сологуб Ф. Собр. соч. Т. 10. СПб.: Шиповник [б.д.]. С. 174–175. См. также ст.: Мечта Дон Кихота (С. 159–163).

26

Сологуб Ф. Стихотворения. М., 1939. С. 346.

27

Там же. М., 1939. С. 346.

28

О журнале Ларисы Рейснер см.: Соловей Э. «Рудин» // Нева. 1966. № 3. С. 183–185.

29

БлокА. Собр. соч. в восьми томах. Т. 1. М. С. 521. Высказывания Блока о Сервантесе см.: Т. 6. С. 367; Т. 7. С. 104; Т. 8. С. 392.

30

Горький М. О литературе. М., 1953. С. 521.

31

Самарская газета. 1897. 6 декабря. Цит. по ст.: Петрова М.Г. В школе Горького (О творчестве Скитальца). В кн.: Горьковские чтения 1964–1965. Вып. 9. М., 1966. Там же см. об очерке-аллегории Скитальца «Дон Кихот» («Рыцарь»).

32

Державин Г.Р. Стихотворения. М., 1958. С. 19. См. также: Алексеев М.П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв. Л., 1964. С. 70.

33

Басню И.И. Дмитриева см. в кн.: Собрание образцовых русских сочинений и переводов в стихах. Ч. 3. СПб., 1815. С. 307–309. Приводимый отрывок из стихотворения Батюшкова цит. по кн.: Батюшков К.Н. Поли. собр. стихотворений. М. – Л., 1964. С. 144.

34

Однако даже после выступлений Белинского еще длительное время необходимо было вести борьбу с упрощенными толкованиями этого понятия. «Слово „донкихотство“ у нас равносильно со словом „нелепость“, – вынужден был, к примеру, констатировать в своей речи Тургенев, – между тем как в донкихотстве нам следовало бы признать высокое начало самопожертвования, только схваченное с комической стороны» (Тургенев И.С. Поли. собр. соч. и писем. Т. 8. С. 172).

С этой тургеневской трактовкой Дон Кихота перекликается стихотворение А.Н. Майкова «Мы выросли в суровой школе…» (1890):

Поэт той школы и закала,

Во всеоружии всегда,

В сей век Астарты и Ваала

Порой смешон, быть может… Да!

Его коня – равняют с клячей

И с Дон Кихотом – самого,

Но он в святой своей задаче

Уж не уступит ничего!

И пусть для всех погаснет небо,

И в тьме приволье все найдут,

И ради похоти и хлеба На все святое посягнут, —

Один он – с поднятым забралом —

На площади – пред всей толпой —

Швырнет Астартам и Ваалам

Перчатку с вызовом на бой.

(Цит. по кн.: Майков А.Н. Избр. произведения. Л., 1957. С. 256).

35

Цит. по кн.: Аполлон Григорьев. Стихотворения. Собрал и примечаниями снабдил Александр Блок. М., 1916. С. 435.

36

Фофанов К.М. Стихотворения и поэмы. М. – Л., 1962. С. 2.

37

Цит. по сб.: День поэзии. М., 1964. С. 21.

38

Чичибабин Б. Молодость. Стихи. М., 1963. С. 33.

39

Он пишет об этом в автобиографии «Я сам». См.: Маяковский В.В. Поли. собр. соч. Т. 1.М., 1955. С. 12.

40

Маяковский В.В. Избр. произведения. Т. 1. М.; Л., 1963. С. 106.

41

Маяковский В.В. Избр. произведения. Т. 1. М.; Л., 1963. С. 579.

42

Брюсов В. Неизданные стихи. М.; Л., 1928. С. 114.

43

Эренбург И. Трагедия Испании // Новый мир. 1947. № 12. С. 16.

44

Элъснер В. Вечер в деревне // Страны и люди. Тбилиси, 1957. С. 84.

45

Светлов М. Избр. произведения в 2-х томах. Т. 1. М., 1965. С. 1.

46

Они публиковались в «Известиях», «Литературной газете», «Ленинской правде», в журнале «30 дней». Интермедии «Говорит Война» и «Говорит Испания» вошли позже в книгу Н. Тихонова «Стихи и проза» (М., 1945. С. 77–82).

47

См.: Арго (А.М. Гольденберг). Осуждение Дон Кихота // Красная новь. 1938. № 2. С. 211–212.

48

Асеев Н. Наша профессия. В сб.: Лад. М., 1961. С. 48–49.

49

Перечислим названия некоторых наиболее интересных стихотворений о Дон Кихоте, появившихся только за последние годы: Астафьева Н. Ты моя Дульцинея… (В сб. «Кумачовый платок». М., 1965. С. 28–29); Поляков В. Дон Кихоты устриц не глотали… (Подъем. 1965. № 2); Бурсов И. Дон Кихот (В сб. творческих работ студентов Литин-ститута им. М. Горького «Голоса молодых». № 2 (8). С. 15); Сидоров В. Песня. По поводу самокритики (В сб. М., 1966. С. 55, 66); Григорьева Н. Дон Кихот. Дульцинея (В сб. «Планета». М., 1967. С. 48–50).

50

Ахматова А. Бег времени. М. – Л., 1965. С. 321.

51

Багрицкий Э. Собр. соч. в двух томах. Т. 1. М. – Л., 1938. С. 468.

52

Светлов М. Избр. произведения в 2-х томах. Т. 1. М., 1965. С. 99–101.

53

Маршак С. Дон Кихот. В сб.: Избранная лирика. М., 1962. С. 38–39.

54

Друнина Ю. Кто говорит, что умер Дон Кихот? В сб.: Ты – рядом. М., 1964. С. 14.

55

Окуджава Б. Баллада о донкихотах. В сб.: Острова. С. 33.

56

Антокольский 77. Дон Кихот. В сб.: Мастерская. М., 1958. С. 81. Интересно, что «Дон Кихот» Антокольского, напечатанный в сб. «Мастерская», является переработанным вариантом одноименного стихотворения, вошедшего еще в «Третью книгу» (М., 1927) поэта, где концепция образа была совершенно иной. В «Мастерской» Антокольский возвращается к стихотворению «Дон Кихот», впервые напечатанному тридцать лет назад. В сущности, он пишет его заново, сохраняя лишь стихотворный размер и несколько старых строк. Но любопытно, что теперь в образе Дон Кихота то, чего не видел прежде: мужество, энергия, деятельное стремление к правде. «Только одно напоследок осталось мужество у ветерана» – недаром дважды повторяются в новой редакции стихотворения. Но особенно любопытно другое. В старой редакции читаем: «Кончился отдых. Пора балаганить. Странствовать. Верить в неправду». В новой: «Будет герой бушевать, балаганить, странствовать, драться за правду». «Раньше Дон Кихот у Антокольского был во власти прекраснодушно-лживых представлений о том, что видел вокруг себя. Теперь он готов к борьбе за «торжество правды», – пишет Л. Левин в ст. «Четыре жизни» (К 70-летию со дня рождения П.Г. Антокольского). – Новый мир. 1966. № 6. С. 231. О творческой истории стихотворения «Дон Кихот» см. также высказывания самого П. Антокольского в журнале «Вопросы литературы». 1967. № 2. С. 117.

57

Вспоминаются строки Георгия Шенгели, прекрасного поэта и переводчика: И вдруг цирюльник подает мне тазик,

Свинцовый тазик с выемчатым краем,

Точь-в-точь такой, как Дон Кихот когда-то Взял вместо шлема в площадной цирюльне…

(Шенгели Г. Изразец. Четвертая книга стихов. Одесса, 1921. С. 29).

58

Верн Ж. Собр. соч. Т. 12. М., 1957. С. 660–661.

59

Моруа А. Три Дюма. М., 1962. С. 200.

60

Брандис Е. Жюль Верн. Жизнь и творчество. Л., 1968. С. 169.

61

Циолковский К. Труды по ракетной технике. М., 1947. С. 103.

62

Уоррен Р.П. Как работает поэт. М., 1988. С. 394.

63

Мироведение». 1928. № 3. С. 131.

64

Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978. С. 247.

65

Ходасевич В. Державин. М., 1988. С. 30.

66

Жюль-Верн Жан. Цит. кн. С. 403.

67

Бодлер Ш. Об искусстве. М. 1986. С. 304–305.

68

Цит. по: Montgomery Hyde Н. Oscar Wilde. A biography. London. 1976. P. 89.

69

Уайльд О. Полное собр. соч., т. IV. Спб. 1912, С. 140.

70

Вопросы литературы. 1987. № 1. С. 220–223.

71

Стендаль. Собр, соч. в 15 томах. Т, VII. М. 1959. С. 317.

72

Фицджеральд Ф. С. Портрет в документах. М. 1984. С. 154.

73

Уайльд О. Полное собр. соч. Т. II. Спб. 1912. С. 309–340.

74

Бальмонт К. Д. Избранное. М. 1980. С. 596–597.

75

Цит. по: Писатели Франции о литературе. М, 1978, С, 123-124

76

Манн Т. Художник и общество. Статьи и письма. М. 1986. С. 179.

Content

Судьба благоволит волящему. Святослав Бэлза
Составление, подготовка текстов Игоря Бэлзы, Александра Сенкевича

Слово Игоря Бэлзы об отце

Долгая и трудная дорога к отцу

Часть I Сочинения Святослава Бэлзы

Человек пишущий и человек читающий

Человеческая трагедия

Вдохновенный друг Шекспира

За пушкинской строкой

О Железной Маске

Ах, правда ли, Сальери?.

Знаменитый адмирал

Романтика подвига и дружбы

Дон Кихот в русской поэзии

Под черным флагом

Властелин мира

Человечная романтика детектива

Том и Гек не состарятся никогда

Роман жизни Оскара Уайльда

Киплинговые боги азбучных истин

В поисках «сути дела»

Часть II Интервью

1. Прижизненные интервью

Звездочет. Святослав Бэлза: «Я люблю великих стариков» Наталья Дардыкина

Старомодный поклонник Галактики Гутенберга Мария Топаз

Я унаследовал «высокую болезнь» Сергей Бирюков

«Я и сыновья – три мушкетера!» Елена Грибкова

Воспитывать духовность Сергей Карпачев

2. Прощальные интервью друзей

Второй дом Святослава Бэлзы Игорь Бэлза

Проповедник музыки, возвышающей сознание

Слава – сын Игоря Бэлзы

Эрудит и златоуст, который сеял разумное, доброе, вечное

Гений общения и гарант справедливости

Ищите и обрящете!

Личность, единственная в своем роде

Идущий по скрипучей лестнице

«Моральный кодекс» и Святослав Бэлза

Человек, всегда остававшийся самим совой

Магия, сотворенная Святославом Бэлзой

Концертный марафон со Святославом Бэлзой

Харизматик, сторонящийся зауми

Персонаж из лермонтовской прозы

Интеллектуал без всякой фанаберии

Узнаваемые люди

Белая ворона голубого экрана

Демонстрация силы

Профессионализм – основа успеха

Талисман для молодых музыкантов

Часть III Воспоминания

Игорь Волгин. Воспоминание о Славе

Муслим Магомаев: «Святослав Бэлза запоминает на всю жизнь. И его мозг хранит сведения про все на свете, а не только его любимые музыку и литературу»

Андрей Максимов. Родной далекий человек

Алексей Чагин. Слава Бэлза – начало пути

Ренэ Герра (Франция). Собеседник с аристократическими манерами

Маргарита Сосницкая (Италия). Мистификация рыцаря дамы

Бархатная весна

Шива на Капри

С. Б

Гарда, Гарда, Гардарика

Куда ведут все пути

Эпистолярный роман

Рыцарь Дамы

Людмила Полозова. Семья – это всё

Екатерина Полозова. «Дядя Слава»

Александр Сенкевич. Вспышки памяти

Иллюстрации

Примечания