Лиана Мориарти

Яблоки не падают никогда

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Издательство Иностранка®

* * *

Моей матери с любовью

Пролог

На обочине дороги под серым дубом лежал велосипед, руль вывернут под странным углом, будто хозяин со злости швырнул своего железного коня что было силы.

Раннее утро субботы, пятый день сильнейшей жары. Больше сорока пожаров в буше полыхали по всему штату в разных местах. В шести районных центрах было объявлено предупреждение: «Немедленная эвакуация», но здесь, в пригороде Сиднея, опасности подвергались только астматики, которым рекомендовали не выходить из дому. Город накрыла зловещая желто-серая дымка, густая, как лондонский туман.

На пустынных улицах тихо, слышен лишь громкий стрекот цикад, доносящийся словно из-под земли. После беспокойных жарких ночей, проведенных в тревожной полудреме, большинство людей спали; одни лишь ранние пташки, позевывая, листали большими пальцами странички на экранах своих телефонов.

Брошенный велосипед был новехонький, в рекламе про такие пишут «винтажный дамский»: мятно-зеленый, семь скоростей, светло-коричневое кожаное сиденье и белая плетеная корзина. При виде подобного велика сразу воображаешь, что катишь на нем прохладным утром по европейской горной деревушке, на голове – берет вместо защитного шлема, а под мышкой – ароматный свежий багет с хрустящей корочкой.

На выжженной солнцем траве лежали четыре зеленых яблока, которые, видимо, выкатились из опрокинувшейся велосипедной корзинки.

Семейство черных мясных мух заняло места на серебристых спицах велосипеда, насекомые сидели абсолютно неподвижно, словно мертвые.

Машина, «Холден V8 Коммодор», подрагивающая в ритме рока восьмидесятых, подъехала со стороны перекрестка на неуместно большой по меркам этой тихой семейной округи скорости.

Моргнули стоп-огни, и автомобиль задним ходом, скрипя шинами, подкатил к велосипеду и остановился. Музыка стихла. Вылез водитель с сигаретой в зубах. Худой, босой и с голой грудью, из одежды на нем – одни синие футбольные трусы. Оставив дверь открытой, он с отработанной балетной грацией на цыпочках дошел по уже горячему асфальту до травы, где присел на корточки, чтобы осмотреть велосипед. Погладил проколотую шину на переднем колесе, будто лапу раненого зверя. Мухи зажужжали, вдруг ожив и забеспокоившись.

Мужчина бросил взгляд в обе стороны вдоль пустой улицы; прищурившись, затянулся сигаретой, пожал плечами, после чего одной рукой подхватил велик и встал. Он подошел к машине и, ловко отцепив переднее колесо велосипеда с помощью специального рычажка, чтобы поместился, положил велосипед в багажник, как покупку.

Потом сел обратно в машину, захлопнул дверь и уехал, довольный собой, отстукивая на руле ритм песни «Highway to Hell» группы AC/DC. Вчера был День святого Валентина, и он, очевидно не веря в это капиталистическое дерьмо, собирался подарить находку своей жене со словами: «С прошедшим Днем святого Валентина, малышка», – и подмигнуть иронично, и это помогло бы исправить случившееся накануне, и были шансы, что сегодня вечером ему повезет.

Ему не повезло. Тотально. Через двадцать минут он был мертв, умер мгновенно после лобового столкновения. Водитель трейлера, съезжавшего с шоссе, не заметил знака «Стоп», скрытого разросшимся амбровым деревом. Местные жители уже много месяцев жаловались на этот знак. Тут непременно случится авария, говорили они, так и вышло.

На жаре яблоки сгнили быстро.

Глава 1

Двое мужчин и две женщины сидели в дальнем углу кафе под фотографией в рамке – подсолнухи на рассвете в Тоскане. Рослые, как баскетболисты, они опирались локтями на круглую мозаичную столешницу и наклонялись друг к другу, так что почти тыкались лбами. Говорили они тихими, напряженными голосами, будто речь шла о международном шпионаже, что совершенно не соответствовало атмосфере приятного летнего субботнего утра и обстановке этого маленького загородного кафе, где воздух напоен ароматом свежеиспеченного грушево-бананового хлеба, а из стереосистемы лениво выплывают звуки мягкого рока под аккомпанемент промышленного шипения и скрежета помола, издаваемых кофемашиной.

– По-моему, они братья и сестры, – сказала официантка боссу; сама она была единственным ребенком в семье, а потому чужие братья и сестры вызывали в ней жгучий интерес и компания за столиком ее заинтриговала. – Они и правда все очень похожи.

– Все болтают и болтают, видно, заказа от них не дождешься, – проворчал босс, который был одним из восьми детей и не находил ничего интересного в братьях и сестрах.

После страшнейшего ливня с градом на прошлой неделе и всю эту шли благословенные дожди. Пожары локализовали, дым рассеялся, одновременно просветлели и лица людей, в кафе снова появились посетители с наличными, так что им нужно было быстро приспосабливаться к новой ситуации.

– Они говорят, что не успели посмотреть меню.

– Спроси их еще раз.

Официантка снова приблизилась к столику, заметив, что вся компания сидит в одной и той же позе – обхватив ногами передние ножки стульев, словно для того, чтобы не съехать с сидений.

– Извините?

Они ее не услышали. Все говорили одновременно, голоса перемешивались. Эти люди явно родственники. Даже их голоса звучали похоже: низкие, глубокие, хрипловатые, будто у всех больное горло и нездоровые тайны.

– Фактически она не пропала. Она прислала нам сообщение.

– Отец говорил, что исчез ее новый велосипед.

– Что? Это странно.

– Значит… она просто уехала по улице прямо в закат?

– Но она не взяла шлем. По-моему, это очень странно.

– Думаю, пора заявить о ее исчезновении.

– Прошло больше недели. Это слишком долго.

– Как я говорил, фактически она не…

– Она по всем признакам пропавшая, так как мы не знаем, где она.

Официантка повысила голос до такой степени, что он оказался в опасной близости к грубому:

– Вы готовы сделать заказ?

Они ее не услышали.

– Кто-нибудь уже заходил домой?

– Папа сказал, пожалуйста, не приходи. Говорит, он очень занят.

– Очень занят? Чем же это?

Официантка прошаркала мимо них между стульями и стеной, чтобы кто-нибудь ее заметил.

– Знаете, что может случиться, если мы заявим о ее исчезновении? – проговорил тот из двоих мужчин, что выглядел получше. На нем была льняная рубашка с закатанными до локтя длинными рукавами, шорты и ботинки без носков. Ему едва перевалило за тридцать, предположила официантка, бородка клинышком и этакий низкопробный харизматический шарм звезды из реалити-шоу или агента по недвижимости. – Подозрение падет на отца.

– Подозрение в чем? – поинтересовался другой мужчина, потрепанная, урезанная ввысь и растянутая вширь, более дешевая версия первого. Бородки у него не было, он просто нуждался в бритье.

– Что он… понимаешь… – Хорошо одетый брат провел пальцем по шее.

Официантка притихла. Это был самый увлекательный разговор из всех, что она слышала за время работы в кафе.

– Боже, Трой! – воскликнул плохо одетый брат. – Это не смешно.

Первый пожал плечами:

– Полиция спросит, не ссорились ли они. Отец ответит, что ссорились.

– Но ведь…

– Может быть, папа и правда имеет к этому какое-то отношение, – сказала самая младшая из четверых женщина в коротком оранжевом платье в белую ромашку, надетом поверх завязанного на шее купальника, и в шлепанцах. Волосы у нее были выкрашены в голубой (официантка мечтала именно о таком оттенке) и закручены в мокрый липкий неряшливый узел на затылке над самой шеей. Руки у нее блестели, намазанные кремом от загара, будто она только что с пляжа, хотя отсюда до побережья было не меньше сорока минут езды. – Может, он сорвался. Может, он наконец сорвался.

– Прекратите, вы оба! – потребовала вторая женщина, в которой официантка опознала постоянную посетительницу: самый большой, самый горячий кофе с соевым молоком.

Ее звали Бруки. Бруки – с «и» на конце. Они писали имена клиентов на крышечках стаканов, и однажды эта женщина заметила застенчивым, но твердым тоном, как будто не могла удержаться, что на конце ее имени нужно ставить «и». Она была вежливой, но неразговорчивой и обычно немного на взводе, как будто уже знала, что день у нее не задался. Она расплачивалась пятидолларовыми банкнотами и всегда оставляла монету в пятьдесят центов в кружке для чаевых. Каждый день на ней были темно-синяя рубашка поло, шорты и кроссовки с носками. Сегодня она оделась как для выходного дня – в юбку и топ, но все равно была похожа на военнослужащую в увольнении или на учительницу физкультуры, которая не купится на твои отговорки, мол, у меня живот скрутило.

– Отец никогда не поднял бы руку на маму, – сказала она своей сестре. – Никогда!

– О боже мой, конечно нет! Я пошутила! – Девушка с голубыми волосами всплеснула руками.

Официантка приметила морщины у нее вокруг глаз и у рта и поняла, что эта женщина вовсе не юная, просто одевается по-молодежному. Дама средних лет в маскировочном костюме. Издалека ей можно дать лет двадцать, а вблизи – все сорок. Вот так фокус.

– У мамы и папы был по-настоящему крепкий брак, – сказала Бруки с «и».

Что-то в ее голосе – какая-то обиженно-почтительная интонация натолкнула официантку на мысль: несмотря на строгость в одежде, она, вероятно, самая младшая из всех.

Хорошо одетый брат вопросительно взглянул на нее:

– Мы росли в одном доме?

– Я не знаю. А мы росли? Потому что я никогда не видела никаких признаков насилия… то есть… Господи!

– Ну я тоже этого не предполагаю. Я только говорю, что другие люди могут предположить.

Женщина с голубыми волосами подняла глаза и заметила официантку.

– О, простите! Мы все еще не определились! – Она взяла в руки заламинированное меню.

– Ничего, – ответила официантка, ей хотелось услышать побольше.

– Хотя мы все немного рассеянны. Наша мать пропала.

– Да что вы! Это… так тревожит вас? – Официантка не могла толком сообразить, как ей реагировать.

Они не выглядели очень уж сильно встревоженными. Все эти люди с виду гораздо старше ее, значит их мать совсем пожилая дама? Старушка? Как могла пропасть старушка? Деменция?

Бруки с «и» поморщилась и сказала сестре:

– Не болтай об этом.

– Извините. Наша мать, вероятно, пропала, – исправилась голубовласка. – Мы временно потеряли свою мать.

– Вам нужно произвести обратный отсчет, – с улыбкой предложила официантка. – Где вы видели ее в последний раз?

Последовала неловкая пауза. Все четверо взглянули на нее одинаковыми влажными карими глазами, очень серьезно. У всех были такие густые ресницы, что казалось, будто они подкрашены.

– А знаете, вы правы. Именно это нам и нужно сделать. – Женщина с голубыми волосами медленно кивнула, как будто всерьез обдумывала это легкомысленное замечание. – Произвести обратный отсчет.

– Мы все будем яблочный крамбл со сливками, – перебил ее хорошо одетый брат. – А потом поделимся с вами впечатлениями.

– Отлично. – Плохо одетый брат постучал краем своего меню по торцу столешницы.

– На завтрак? – поинтересовалась Бруки, но при этом криво усмехнулась, как будто с яблочным крамблом была связана какая-то только им понятная шутка, после чего все с облегчением, мол, «ну вот, с этим определились», отдали официантке меню, радуясь, что наконец от нее отделались.

Официантка нацарапала в блокнотике: «4 × яб. крам.» – и сбила меню рукой в аккуратную стопку.

– Слушайте, а кто-нибудь звонил ей? – спросил плохо одетый брат.

– Кофе? – спросила официантка.

– Мы все будем большой черный, – ответил хорошо одетый брат.

Официантка встретилась глазами с Бруки с «и», чтобы дать той возможность сказать: «Нет, вообще-то, я такой кофе не пью, я всегда беру самый большой и самый горячий с соевым молоком», – но та была занята – давала отповедь брату:

– Разумеется, мы звонили ей. Миллион раз. Я посылала ей эсэмэски. Письма по электронке. А вы нет?

– Значит, четыре больших черных.

– Не маме. Ей. – Плохо одетый брат поставил локти на стол и надавил пальцами на виски. – Саванна. Кто-нибудь пытался связаться с ней?

У официантки не осталось предлогов, чтобы нависать над ними и подслушивать.

Саванна – еще одна сестра? Почему ее нет здесь сегодня? Или она – семейный изгой? Дочь-мотовка? Поэтому ее имя приземлилось между ними столь зловеще? Так звонил ей кто-нибудь?

Официантка подошла к стойке, ударила по звонку ладонью и припечатала к столешнице листочек с заказом.

Глава 2

Прошлый сентябрь

Был ветреный вечер вторника, около одиннадцати часов. Трепетали и вихрились вместе с ветками бледно-розовые цветы сливы. Такси медленно ехало мимо домов эпохи реновации, перед каждым на подъездной дорожке – хороший седан среднего класса, а у обочины – аккуратное трио разноцветных мусорных баков на колесиках. Кольцехвостый поссум, захваченный светом фар, просеменил по изгороди из песчаника, тявкнула разок и умолкла какая-то маленькая собачка. В воздухе пахло древесным дымом, скошенной травой и томящимся на огне ягненком. Свет в большинстве домов не горел, за исключением бдительно мигавших огоньков камер безопасности.

Джой Делэйни, из дома номер девять, задала работу посудомоечной машине, слушая в новомодных беспроводных наушниках, подаренных ей сыном на день рождения, последний подкаст, выложенный в сеть Парнем-с-Мигренью.

Джой – миниатюрная, ухоженная, энергичная женщина с блестящими, совершенно белыми волосами длиной до плеч. Она никак не может вспомнить, сколько ей – шестьдесят восемь или шестьдесят девять, иногда даже допускает, что, может быть, шестьдесят семь. (Ей шестьдесят девять.) В данный момент на ней джинсы, черный кардиган поверх полосатой футболки и шерстяные носки. Предполагается, что она выглядит «круто для своего возраста». Молодняк в магазинах часто говорит ей так. Но Джой всегда хочется ответить им: «Вы понятия не имеете, сколько мне лет, милые идиоты, так откуда вам знать, круто ли я выгляжу для своего возраста?»

Ее муж, Стэн Делэйни, сидит в кресле-качалке в гостиной с пакетом льда на каждом колене и смотрит документальный фильм о самых больших мостах, приканчивая упаковку сладких крекеров с перцем чили, которые макает в баночку со сливочным кремом.

Их старая стаффордширская терьериха Штеффи, названная в честь Штеффи Граф, так как щенком она очень быстро бегала, устроилась на полу рядом с Джой и тайком жевала кусок газеты. За последний год Штеффи стала одержима поисками и уничтожением любой попадавшей в дом периодики; очевидно, это какое-то особое психологическое состояние у собак, вероятно вызванное стрессом, правда, никто не знал, что могло бы вызвать такой стресс у Штеффи.

По крайней мере, привычка старой псины жевать бумагу была более приемлемой, чем повадки Отиса, кота их соседки Каро, который начал таскать одежду из домов и уносить ее в глухой проулок, включая – о ужас! – нижнее белье, которое Каро стыдилась возвращать всем, за исключением Джой, разумеется.

Джой знала, что гигантские наушники делают ее похожей на инопланетянку, но ей было плевать. Долгие годы она молила своих детей вести себя потише и теперь не выносила тишины. Тишина завывала в ее так называемом опустевшем гнезде. Гнездо пустовало уже много лет, так что Джой могла бы привыкнуть, но в прошлом году они продали свой бизнес, и возникло ощущение, что на этом закончилось все, содрогнулось в последний раз и замерло навеки. В поисках шума Джой пристрастилась к подкастам. Часто она даже спать ложилась в наушниках, чтобы ее усыпила колыбельная неумолчного повелительного голоса.

Сама она мигренями не страдала, а вот ее младшая дочь была им подвержена, и Джой слушала Парня-с-Мигренью, собирая полезные советы, которые могла бы передать Бруки, а также в качестве своего рода покаяния. В последние годы она начала испытывать доводящее до тошноты сожаление о том, с каким нетерпеливым безразличием сперва отмахнулась от детских головных болей Бруки, как они это тогда называли.

«Сожаление могло бы стать основным мотивом моих мемуаров», – подумала Джой, пытаясь запихнуть терку для сыра в посудомойку рядом со сковородой. «Жизнь, полная сожалений» Джой Делэйни.

Вчера она посетила первое занятие курса «Итак, вы хотите написать мемуары» в местном вечернем колледже. Джой этого не хотела, она просто составляла Каро компанию. Каро овдовела, была очень робкой и не хотела ходить одна. Джой поможет ей завести знакомства (она уже присмотрела кое-кого подходящего), а потом бросит занятия. Преподаватель объяснил им, что мемуары начинают писать с выбора темы, а дальше дело только за тем, чтобы подобрать истории, которые поддержат эту тему.

– Может быть, вы возьметесь за такую: «Я рос не на той стороне дороги, но взгляните на меня теперь», – сказал он, и все дамы в сшитых на заказ брюках и серьгах с жемчугом важно закивали и записали в своих новехоньких тетрадях: «Не та сторона дороги».

– Ну, по крайней мере, тема твоих мемуаров очевидна, – сказала Каро Джой по дороге к дому.

– Правда? – удивилась Джой.

– Это теннис. Твоя тема – теннис.

– Это не тема, – возразила Джой. – Темой может быть «месть», или «успех вопреки всему», или…

– Ты можешь назвать их «Гейм, сет и матч. История семьи теннисистов».

– Но… мы ведь не звезды тенниса. Мы просто организовали теннисную школу и местный клуб тенниса. Мы не семья Уильямс. – Почему-то комментарии Каро раздражали Джой, даже огорчали.

Каро крайне изумилась:

– О чем ты говоришь?! Теннис – страсть вашей семьи. Следуй своей страсти! А я про себя думаю: «Вот если бы у меня была страсть, как у Джой».

Джой сменила тему.

Сейчас она подняла взгляд от нутра посудомоечной машины и вспомнила Троя, когда тот был мальчиком, как он стоял на этой самой кухне, держа в руке ракетку как оружие, с порозовевшим от злости лицом, глазами, полными обвинений и слез, которым он не давал пролиться, и кричал:

– Я ненавижу теннис!

– Ох, какое самопожертвование! – воскликнула Эми, ее роль как старшей из детей в семье состояла в том, чтобы комментировать каждую семейную ссору и использовать напыщенные слова, которых остальные дети не понимали, тогда как Бруки, все еще маленькая и обожаемая, бросилась в неизбежные слезы, а лицо Логана стало тупым до идиотизма.

– Ты не ненавидишь теннис, – произнесла Джой.

Это был приказ. Она имела в виду: ты не можешь ненавидеть теннис, Трой. Она говорила: «У меня нет ни времени, ни сил, чтобы позволить тебе ненавидеть теннис».

Джой встряхнула головой, желая прогнать воспоминание, и попыталась вернуть внимание к подкасту.

– «…Зигзагообразные линии, которые проплывают по вашему полю зрения, мерцающие точки или звездочки… Люди, у которых наблюдаются симптомы ауры мигрени, говорят, что…»

Трой на самом деле не ненавидел теннис. Некоторые из лучших семейных воспоминаний были связаны у них с кортом. Большинство. Самых счастливых воспоминаний. Но и некоторые из худших тоже, ну да ладно. Трой и сейчас играет. Если бы он действительно ненавидел теннис, то не брал бы в руки ракетку, ведь ему уже за тридцать.

Был ли теннис темой ее жизни?

Может, Каро права. Они со Стэном могли бы вообще не встретиться, если бы не теннис.

Больше полувека назад. Вечеринка по случаю дня рождения в маленьком, набитом людьми доме. Головы раскачивались в такт с песней «Popcorn» группы Hot Butter. Восемнадцатилетняя Джой обхватила пальцами толстую зеленую ножку винного бокала, наполненного до краев теплым мозельским.

– Где Джой? Тебе нужно познакомиться с Джой. Она только что выиграла большой турнир.

Эти слова разомкнули тесный полукруг людей, обступивших парня, который стоял, прислонившись спиной к стене. Он был гигант, чудовищно высокий и широкоплечий, с густыми длинными кудрявыми волосами, завязанными сзади в хвост, в одной руке – сигарета, в другой – банка пива. В семидесятые парни-спортсмены могли дымить как паровозы. У него были ямочки на щеках, но появились они, только когда он увидел Джой.

– Нам нужно как-нибудь постучать ракетками, – сказал гигант.

Она никогда еще не слышала такого низкого тягучего голоса, по крайней мере у парня своего возраста. Люди даже посмеивались и пытались передразнивать его. Шутили, мол, у Стэна голос как у Джонни Кэша. Он не подражал ему. Просто у него была такая манера речи. Говорил он мало, зато, что бы ни сказал, все звучало значительно.

Они были не единственными теннисистами на той вечеринке, но единственными чемпионами. Их свела судьба, неотвратимая, как в волшебной сказке. Если бы они не встретились в тот вечер, это все равно когда-нибудь случилось бы. Теннисный мир тесен.

На выходных они сыграли свой первый матч. Джой уступила 6–4, 6–4, после чего сразу отдала ему и свою девственность, несмотря на то что мать предупреждала ее о важности воздерживаться от секса, если ей когда-нибудь понравится мальчик: «Зачем покупать корову, когда молоко можно получить бесплатно?» Услышав эту фразу, ее дочери взвизгнули.

Джой сказала Стэну, что легла с ним в постель только из-за его подачи. Это была великолепная подача. Джой до сих пор восхищалась ею, ожидая той доли секунды, когда время замирает и Стэн превращается в скульптуру теннисиста, занесшего ракетку над головой, а потом… жах!

Стэн ответил, что лег с ней в постель только из-за ее обманного удара с лёта, а потом добавил своим низким тягучим голосом прямо в ухо: «Нет, это неправда, тебе еще нужно поработать над ударом с лёта, ты слишком набегаешь на сетку. Я лег с тобой в постель, потому что, как только увидел твои ножки, захотел, чтобы они обвились вокруг моей спины», – и Джой впала в экстаз, это прозвучало на ее вкус так дико и поэтично, хотя критику своего удара с лёта она не оценила.

– «…это ведет к высвобождению нейротрансмиттеров…»

Джой взглянула на терку с приставшими к зубцам кусочками моркови – посудомойка с этим не справится. Сполоснула ее в раковине.

– Почему я выполняю за тебя твою работу? – упрекнула Джой машину и вспомнила себя в те годы, когда таких механизмов еще не было и она стояла у мойки, опустив руки в резиновых перчатках в горячую мыльную воду, а сбоку – небоскреб из грязных тарелок.

В последнее время ее прошлое все чаще натыкалось на настоящее. Вчера она очнулась от дремоты в панике, с мыслью, что забыла забрать из школы одного из детей. Ей потребовалась добрая минута, чтобы вспомнить: все ее дети уже взрослые – взрослые с морщинами и ипотекой, степенями и планами путешествий.

Джой задумалась: не признаки ли это старческого слабоумия? Ее подруга Линда, работавшая в доме престарелых, говорила, что каждый день в то время, когда детей забирают из школы, по их заведению прокатывается волна беспокойства: пожилые дамы начинают волноваться, убежденные, что им нужно успеть за давно уже выросшими детьми. От этого рассказа Джой прослезилась, и теперь почти то же самое происходило с ней.

– Вероятно, мой высокий интеллект маскирует симптомы деменции, – сказала Джой Стэну.

– Не могу утверждать, что я это заметил, – отозвался тот.

– Симптомы моей деменции? Или мой высокий интеллект?

– Ну сам-то я всегда отличался слабым умом, – буркнул он и ушел, вероятно, забраться на лестницу, потому как сыновья предупредили его, что в семьдесят лет уже не стоит лазать по лесенкам, после чего Стэн старательно находил предлоги, чтобы делать это как можно чаще.

Накануне вечером Джой слушала очень информативный подкаст под названием «Жизнь с деменцией».

Терка для сыра отказывалась помещаться рядом со сковородой в посудомоечную машину. Джой внимательно рассмотрела оба предмета. Казалось, эту задачку она в состоянии решить.

– «…запускают изменения в размере кровяных сосудов…» – сказал Парень-с-Мигренью.

Что? Придется перемотать назад этот подкаст и начать с начала.

Она слышала, что уход на пенсию приводит к быстрому угасанию функций мозга. Может, именно это с ней и происходит? Атрофия лобной доли.

Они думали, что готовы отойти от дел. Продажа теннисной школы казалась очевидным и неизбежным следующим шагом в их жизни. Не могли же они тренировать вечно, и ни один из их детей не пожелал взять семейное дело в свои руки. К сожалению, все они до обидного не интересовались этим. Стэн годами лелеял дикую мечту, что Логан купит долю в фирме Делэйни: это старомодная идея, что старший сын станет гордым продолжателем его дела. «Логан был отличным тренером, – бормотал он. – В нем есть это. Правда есть».

Бедняга Логан пришел в неописуемый ужас, когда Стэн робко предположил, что его, вероятно, заинтересует покупка бизнеса. «Он не слишком увлечен этим, да?» – заметил Стэн в разговоре с Джой, и та рявкнула на него, так как не выносила, когда кто-то критиковал ее детей, особенно если критика была обоснованной.

Поэтому они продали свою школу. Хорошим людям за приличные деньги. Джой не предполагала, что будет испытывать чувство утраты. Она не осознавала, насколько сильно определяла их самих и всю их жизнь Теннисная академия Делэйни. Кто они теперь? Еще одна пара кенгуру?

Хвала Господу за их теннис! Самый последний трофей стоял, тяжелый и гордый, на серванте, готовый показаться, когда все соберутся вместе в День отца. Колени Стэна сейчас расплачивались за него, но то была чистая победа над двумя технически совершенными игроками: Джой и Стэн держали сетку, атаковали по центру и не теряли самообладания. Оно у них еще имелось.

Вдобавок к турнирам они продолжали по пятницам играть на вечерних клубных соревнованиях, которые много лет назад организовала Джой, хотя в последнее время эти мини-турниры стали невеселыми, так как люди один за другим покидали сей мир. Шесть месяцев назад прямо на корте умер Деннис Кристос. Со своей женой Дебби он играл против Джой и Стэна, и это было ужасно. Джой считала, что сердце Денниса не выдержало возбуждения от мысли, что он вот-вот возьмет подачу Стэна. Втайне она винила мужа за то, что он позволил Денни загореться такой мыслью. Стэн намеренно довел гейм до счета 40-0 ради собственного удовольствия. Джой потребовалось собрать всю силу воли, чтобы не сказать ему: «Стэн, ты убил Денниса Кристоса».

Правда состояла в том, что они со Стэном не годились для жизни на пенсии. Шестинедельный отпуск мечты в Европе превратился в катастрофу. Даже Уимблдон. Особенно Уимблдон. Когда самолет приземлился в Сиднее, они оба испытали головокружительное чувство облегчения и не признались в нем никому – ни друзьям, ни детям, ни даже друг другу.

Иногда они пытались делать то же, что и другие их приятели-пенсионеры, например проводили «приятный день на пляже». В результате Джой сильно порезала ступню об устричную раковину, и они получили штраф за неправильную парковку. Это напомнило ей о тех случаях, когда они со Стэном загорались абсурдной идеей вывезти детей на пикник, и она старалась делать вид, будто они очень мило проводят время на природе, но что-нибудь неизбежно шло наперекосяк: кто-то обязательно был не в духе, или они сбивались с пути, или начинался дождь, как только они добирались до места, и дорога домой проходила в угрюмом молчании, прерываемом лишь регулярными всхлипами того ребенка, который считал, что его несправедливо за что-нибудь отругали.

– Вообще, мы на пенсии стали такими романтичными, – сказала ей одна чересчур трескучая подруга, отчего Джой едва не стошнило, однако на следующей неделе она в качестве забавного жеста купила в фуд-корте торгового центра два банановых молочных коктейля, так как они со Стэном брали такие на завтрак в молочных барах разных мелких городишек, когда в ранние годы брака разъезжали по региональным турнирам. На мотелях они экономили и спали в машине, а любовью занимались на заднем сиденье.

Однако было очевидно, что Стэн вообще не помнит никаких банановых молочных коктейлей, а по пути домой он, без необходимости драматизируя ситуацию, ударил по тормозам, когда кто-то выскочил перед ними на дорогу, и коктейль вылетел из рук Джой, так что теперь в их машине постоянно отвратительно пахло прокисшим молоком – тухлый запах неудачи. Стэн говорил, что ничего не чувствует.

Нужно быть другими людьми, чтобы уйти на пенсию с достоинством и пафосом, как сделали их друзья. Поменьше ворчать, особенно Стэну, иметь более широкие интересы и разнообразные хобби, помимо тенниса. Или хотя бы внуков.

Внуки.

Одно это слово наполняло Джой какими-то необъятным и очень сложным по составу эмоций чувством, зарезервированным для молодых: желание, злость и, самое худшее, ядовитая, горькая зависть.

Джой понимала, что одного маленького внука или внучки хватило бы, чтобы прекратить рев тишины, чтобы ее дни заклокотали и пузыристо потекли обратно к жизни, но нельзя же просить своих детей о внуках. Как унизительно! Как банально! Джой считала себя человеком более интересным и искушенным в жизни, чтобы опускаться до такого. Она была феминисткой. Спортсменкой. Успешным предпринимателем. Она отказывалась следовать общепринятым клише.

Это случится. Нужно только терпеливо ждать. У нее четверо детей. Четыре лотерейных билетика, хотя двое из четверых ее отпрысков были одиноки, так что, вероятно, в настоящий момент их нельзя рассматривать в качестве билетиков. Но двое других состояли в прочных, многолетних отношениях. Логан и его девушка Индира жили вместе уже пять лет. Они не были женаты, но какое это имеет значение. Индира восхитительна, и в последний раз, когда Джой ее видела, у нее точно был какой-то загадочный и таинственный вид, словно она хотела сообщить о чем-то, но сдерживалась: может, ждала двенадцати недель?

Бруки и Грант счастливы в браке, обзавелись благодаря кредитам приличным домом и семейным авто, к тому же Грант старше, значит скоро расклад может сойтись. Если бы только Бруки не взялась заниматься физиотерапевтической практикой. Это было достойно восхищения – Стэн заливался краской от гордости всякий раз, как кто-нибудь упоминал об этом, – но вести собственный бизнес непросто, а страдающие от мигреней должны контролировать уровень стресса. Бруки слишком упертая. Но конечно, скоро она захочет ребенка. Ей известны все новейшие медицинские советы, так что она не станет откладывать до последнего момента.

Втайне Джой надеялась, что дети придумают какой-нибудь необычный способ сообщить ей о беременности, как делают дети других людей на YouTube. Они могли бы, к примеру, красиво упаковать картинку с УЗИ, а потом заснять реакцию открывающей «подарок» матери: изумление, которое сменяется пониманием, рука зажимает рот, слезы и объятия. Они могли бы опубликовать это на своих страницах в соцсетях. Джой узнаёт, что скоро станет бабушкой! Видео может стать вирусным. Джой всегда старалась приодеться, когда дети приходили к ней – так, на всякий случай.

Своими фантазиями она не поделилась бы ни с кем. Даже с собакой.

Парень-с-Мигренью тоном искусителя вещал ей в уши:

– Давайте поговорим о магнезии.

– Отличная идея. Давай, – согласилась Джой.

Сковорода и терка никак не могли уместиться рядом. Решение не приходило. Терке придется пропустить помывку. Она и так чистая. Джой поднялась от посудомойки и обнаружила, что прямо перед ней стоит муж, будто успел мгновенно телепортироваться.

– О боже!.. Черт!.. Что за?!. – вскрикнула она, спустила наушники на шею и приложила руку к заколотившемуся сердцу. – Не пугай меня так!

– Почему кто-то стучит в дверь?

Губы у Стэна были оранжевые от крекеров с перцем. На коленках джинсов – влажные круги от пакетов с тающим льдом. Один вид его вызывал раздражение, так он еще смотрел на Джой сверху вниз с таким укоризненным выражением, будто это она виновата, что в дверь стучат.

Штеффи уселась рядом со Стэном, навострив уши, глаза у псины сияли от сладчайшего предвкушения прогулки.

Джой глянула на часы, висевшие на стене в кухне. Поздновато для доставки или маркетингового исследования. Поздновато для внезапного визита кого-нибудь из друзей или родных, тем более что теперь никто больше не заходил к ним без звонка.

Она окинула мужа взглядом. Может, это у него деменция. Из проведенного ею исследования Джой сделала вывод, что супруг больного должен быть терпеливым и снисходительным.

– Я ничего не слышала, – сказала она терпеливо и снисходительно.

Она будет заботиться о нем как можно лучше, хотя, вероятно, рано или поздно внесет его в лист ожидания какого-нибудь дома престарелых.

– Я слышал стук, – настаивал Стэн, и его челюсть двигалась взад-вперед, что выражало раздражение.

Но тут Джой тоже услышала: бам, бам, бам.

Будто кто-то колотил кулаком во входную дверь. Звонок у них не работал уже много лет, и люди, устав звонить, часто нетерпеливо стучали, но от этого возникало ощущение, что произошло какое-то несчастье.

Они со Стэном посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, двинулись к входной двери – не побежали, но пошли довольно быстрым шагом по длинному коридору – скорее, скорее, скорее. Штеффи потрусила за ними, высунув язык и часто дыша от восторга. Обутая в носки, Джой поскальзывалась на гладком дощатом полу и чувствовала, что они трое – мужчина, женщина и собака – заражены общим, придающим сил ощущением внезапной тревоги. Они кому-то нужны. Вероятно, случилось какое-то несчастье. Они помогут, так как, хотя в доме не было детей, ментальная установка сохранялась: «Мы взрослые. Мы все исправим».

Может быть, эта спешная прогулка к двери доставила им даже некоторое удовольствие, потому что давно уже никто из детей не просил у них ни денег, ни совета, ни даже подвезти в аэропорт.

Бам, бам, бам!

– Иду, иду! – крикнул Стэн.

Обрывки воспоминаний промелькнули в голове у Джой: Трой вернулся домой из школы, ему лет восемь или девять, он колотит в дверь и орет: «ФБР! Откройте!» Он делал так не один год и считал, что это забавно. А вот Эми отчаянно давит на звонок, когда он еще работал, поскольку опять потеряла ключи от дома или, как обычно, спешит в уборную.

Стэн добрался до цели первым. Щелкнул замком, ловко крутанув запястьем, и распахнул дверь.

Внутрь ввалилась плачущая молодая женщина, будто она опиралась лбом на створку, и упала прямо в руки Стэну, как дочь.

Глава 3

– Здрасте, – ошарашенно произнес Стэн и неловко погладил незнакомку по плечу.

На какую-то долю секунды Джой показалось, что это одна из дочерей, но женщина едва доходила Стэну до груди. Дети Джой все были высокие: мальчики ростом шесть футов четыре дюйма, Эми и Бруки – шесть футов один дюйм. Все широкоплечие, темноволосые, с оливковой кожей, румяные щеки с ямочками, как у отца. «Все твои дети похожи на здоровенных испанских матадоров», – бывало, с укоризной говорила ей мать, словно Джой сняла их с полки.

Эта девушка была маленькая, с нечесаными грязновато-белыми волосами и бледной веснушчатой кожей, сквозь которую светились синие вены.

– Простите. – Девушка отлепилась от Стэна, прерывисто вздохнула, шмыгнула носом и попыталась изобразить губами подобие улыбки. – Простите меня. Как стыдно!

У нее был свежий порез прямо под правой бровью. По лицу текли блестящие струйки крови.

– Ничего, дорогая. – Джой крепко взялась за худенькое плечо девушки, чтобы поддержать, если та вдруг упадет в обморок.

Она будет говорить ей «дорогая», пока не вспомнит имя. Стэн тут не помощник. Джой чувствовала, что он ищет ее взгляд, взывая о помощи: «Кто это, черт возьми, такая?!»

У девушки в крыло носа была вдета сережка размером с зернышко, а бледное предплечье обвивала зеленая татуировка в виде виноградной лозы. На ней была заношенная рубашка с длинным рукавом, на которой виднелись застарелые жирные пятна, и рваные голубые джинсы. На шее висел серебряный ключ. Босые ноги посинели от холода. Девушка была как-то смутно, расплывчато знакома Джой.

Хорошо бы она назвала свое имя, но молодые люди всегда считают себя незабываемыми. Такое случается постоянно. Юная незнакомка подлетает к ним стрелой, радостно машет: «Мистер и миссис Делэйни! Как вы? Прошло столько времени!» Джой приходится вилять во время разговора, одновременно прокручивая хранящуюся в голове базу данных: девочка из теннисной школы? Выросшая дочь члена клуба? Подруга кого-то из детей?

– Что с вами случилось? – Стэн указал на глаз девушки; он выглядел испуганным и как-то сразу постарел. – Там кто-то есть? – Поверх плеча незнакомки он выглянул на улицу.

Джой и в голову не пришло бы, что там может кто-нибудь прятаться.

– Там никого нет, – ответила девушка. – Я приехала на такси.

– Хорошо, дорогая, мы сейчас все исправим, – сказала Джой.

Это очень странно, но скоро все прояснится. Стэн всегда хотел разобраться во всем немедленно.

Джой предположила, что этой девушке, наверное, около тридцати, как Бруки, но она не похожа ни на одну из подруг ее младшей дочери. Все они были занятые и вежливые молодые женщины, очень себе на уме. Эта девушка выглядела распустехой и, наверное, понравилась бы Эми, значит, скорее уж, она из приятельниц Эми, что усложняло задачу, так как Эми вращалась в самых разных, весьма эклектических кругах. Может, их гостья из любительской театральной труппы, от которой Эми была без ума по крайней мере неделю? Университетская подруга? С первого неоконченного факультета? Со второго?

– Как ты поранилась? – спросила Джой.

– Поругалась со своим парнем. – Девушка покачнулась и прижала к окровавленному глазу ладонь. – Я просто выскочила из квартиры на улицу и запрыгнула в такси…

– Это с вами сделал ваш парень? – уточнил Стэн. – То есть он ударил вас?

– Вроде того.

– Вроде того? В смысле? – не понял Стэн. Мужчины иногда бывают жесткими, как наждак. – Так он ударил вас или нет?

– Трудно сказать.

– Ничего тут нет трудного. Если он вас ударил, мы вызовем полицию, – заявил Стэн.

– Нет! – Девушка дернулась, чтобы вырваться из захвата Джой. – Ни за что! Я не хочу вмешивать в это полицию.

– Ну и ладно, мы не будем ее вызывать, дорогая, если ты не хочешь, – сказала Джой. – Это твой выбор. Но ты заходи, садись.

Если девушка не хотела вмешательства полиции, и пусть. Джой сама не обрадовалась бы появлению здесь полицейских.

Когда они проходили под светильником в коридоре, Джой заметила, что девушка, пожалуй, старше, чем ей показалось сначала. Может, ей немного за тридцать? Думай, думай, думай.

Может, она одна из бывших подружек мальчиков? Несколько лет было трудно уследить за всеми девицами, которые появлялись в их доме. У обоих сложились долгие отношения с загорелыми блондинками в белых кроссовках, которых звали Трейси. Стэн никак не мог усвоить, какая Трейси чья. Обе истории закончились слезами за столом на кухне Джой, которые были пролиты в разные дни под утешительное бормотание и стук ножа резавшей лук хозяйки дома. Трейси Логана до сих пор присылала открытки к Рождеству.

Но эта девушка не напоминала ни одну из подружек мальчиков. Трой был падок на лощеных принцесс, а Логана тянуло к сексуальным библиотекаршам, но их незваная гостья явно не из этих категорий.

– Тогда я поняла, что у меня нет денег, – сказала девушка, когда они вошли в кухню.

Она остановилась и, запрокинув голову, уставилась на потолок, словно стояла в соборе. Джой проследила за ее взглядом, путешествовавшим по кухне: сначала он прошелся по буфету, набитому семейными фотографиями в рамках и сувенирами, включая пару ужасных ехидных китайских котиков, которые принадлежали матери Стэна; задержался на вазе со свежими фруктами, стоявшей на столе, – блестящие красные яблоки, ярко-желтые бананы. Вдруг девочка голодная? Пусть съест все бананы. Джой не знала, почему продолжает покупать их. Такое ощущение, что они просто украшали интерьер. Большинство превращались в кашу и чернели, после чего Джой, стыдясь за себя, выбрасывала их.

– У меня вообще ничего не было при себе. Ни сумочки, ни телефона, ни денег – ничегошеньки.

– Сядь, дорогая, – предложила Джой и выдвинула стул из-за кухонного стола.

Стэн прекратил допрос, слава богу, и молча достал аптечку из шкафчика над холодильником, куда Джой могла добраться, только встав на табуретку. Он положил коробку на стол и открыл крышку, потому что Джой всегда мучилась с ее тугими защелками. Затем Стэн подошел к раковине и налил девушке стакан воды.

– Давай-ка посмотрим, что там у тебя. – Джой надела очки. – Очень больно?

– Да не, не очень. У меня высокий болевой порог. – Девушка дрожащей рукой взяла стакан и начала пить.

Ногти у нее были неровные. Обкусанные. Эми раньше ужасно грызла ногти. От кожи девушки веяло вечерней прохладой, пока Джой обрабатывала ей рану антисептиком.

– Значит, ты поняла, что у тебя нет с собой сумочки, – напомнила Джой, а Стэн вытащил стул, поставил локти на стол, сцепил пальцы и потерся носом о костяшки, сильно хмурясь.

– Да, и я испугалась, подумала, как же я расплачусь за поездку, и таксист был не из таких, знаете, дружелюбных парней, нет. Я сразу поняла по его виду, что он неприятный тип, может, даже агрессивный. Так вот мы с ним и ехали неизвестно куда, и…

– Неизвестно куда? – перебил ее Стэн. – Но какое место назначения вы назвали таксисту, сев в машину?

Джой стрельнула в него взглядом. Иногда он совсем не понимал, как нужно обращаться с людьми.

– Я не назвала ему адрес. Как-то не подумала. Сказала, поезжайте на север. Пыталась выгадать время, пока не решу, куда мне податься.

– И таксист не заметил, что ты ранена? – спросила Джой. – Он должен был отвезти тебя в больницу, не взяв ни цента!

– Если и заметил, то виду не подал.

Джой горестно покачала головой. Что за люди теперь.

– Но как бы там ни было, я почему-то, сама не знаю, что меня заставило, сунула руку в карман джинсов, и… Я не могла в это поверить! Вытащила оттуда двадцатидолларовую бумажку! Это было так неожиданно! Я никогда не нахожу денег случайно!

Лицо девушки при воспоминании о моменте находки осветилось чисто детской радостью.

– Кто-то позаботился о вас, – сказала Джой, отрезая кусочек марли от бинта.

– Да, я знаю. Когда стоимость поездки начала приближаться к двадцати долларам, я стала говорить водителю, что в голову придет: «Поверните налево. Второй поворот направо». Всякое такое. Я была немного не в себе. Меня как будто вел нос. Погодите. Что это я такое говорю? Вел нос. Это звучит как-то смешно. Разве может нос куда-нибудь вести? – Девушка посмотрела на Джой.

– Нет, все верно, – сказала та и похлопала себя пальцем по носу. – Нос тут как внутреннее чутье, оно может нас вести.

Джой глянула на Стэна – тот выпячивал нижнюю губу, словно не одобрял чего-то. Он никогда и никуда не следовал за своим носом. «Тебе нужен план игры, малыш. Нельзя просто бить по мячу и рассчитывать на победу, планируй, как ты выиграешь».

– Как только счетчик отщелкал двадцать долларов, я крикнула: «Стоп!» И вылезла из машины. Сегодня вечером так похолодало, я не подумала! – Девушку пробила неудержимая дрожь. – Я была босая. – Она приподняла грязную ступню и указала на свои пальцы. – Я наступила в канаву. Нога у меня как кусок льда. И я подумала: «Ты идиотка, тупица, тупая идиотка! И что теперь?» А потом у меня закружилась голова, я посмотрела на дома, и ваш показался мне самым дружелюбным, свет в окнах горел, так вот… – Она потянула рукава рубашки. – Я и оказалась здесь.

Джой помолчала, рука с марлей зависла в воздухе.

– То есть… но… значит, ты говоришь, мы не… ты не… – Она пыталась найти как можно более изящный способ выразить свою мысль, но не могла. – Значит, ты нас не знаешь?

Теперь Джой видела, что обманывала себя, думая, будто эта девушка ей знакома. Она была ей знакома, но только в том смысле, как все выглядят знакомыми в наши дни. Они просто пустили в дом совершенно чужого человека.

Джой поискала в их гостье признаки криминальных наклонностей и ничего не обнаружила, хотя не была вполне уверена, как именно должны проявляться эти наклонности. Сережка в носу? Но она выглядела довольно симпатично. Несколько лет назад Эми проколола себе губу, и это было ужасно, так что сережка в носу не слишком взволновала Джой. Татуировка в виде виноградной лозы тоже не выглядела особенно устрашающей. Казалось, девушка вполне приличная. Немного чудаковатая, может быть. Но милая. Она не может быть опасной. Слишком маленькая. Не страшнее мыши.

– У вас нет ни друзей, ни родных, к которым вы могли бы пойти? – спросил Стэн.

Джой еще раз строго глянула на него. Ей, правда, и самой хотелось задать тот же вопрос, но должен же быть какой-то более мягкий способ сделать это.

– Мы только что переехали сюда из Голд-Коста, – ответила девушка. – Я никого не знаю в Сиднее.

«Представьте, – подумала Джой, – вы оказываетесь одни, без денег, в незнакомом городе и не можете вернуться домой, что вам остается, кроме как отдаться на милость чужаков?» Себя она в такой ситуации представить не могла. Ей люди всегда подстилали соломку.

Тут голос подал Стэн:

– Вы… может быть, вы хотите позвонить кому-нибудь? Вашим родным?

– Ну, вообще-то, никого нет… кому можно позвонить прямо сейчас. – Девушка опустила голову, и Джой увидела жалкую, беззащитную тонкую белую шею в просвете между прядями слипшихся волос.

– Посмотри на меня, дорогая. – Джой приложила марлевый тампон к порезу. – Держи пальцем. – Она подвела руку девушки к марле, а потом прилепила тампон пластырем и удовлетворенно вздохнула. – Ну вот. Все исправлено.

– Спасибо. – Девушка посмотрела на Джой ясными бледно-зелеными глазами, обрамленными самыми светлыми ресницами, какие той доводилось видеть. Они были словно припорошены золотом.

Все дети Джой унаследовали темные матадорские ресницы отца. Сама Джой имела совершенно обыкновенные.

Теперь, когда кровь была смыта с лица, девушка оказалась неожиданно симпатичной. Такой милой, исхудалой и уставшей, что Джой ощутила непреодолимое желание накормить ее, наполнить для нее ванну и уложить в постель.

– Я Саванна, – сказала девушка и протянула руку Джой.

– Саванна. Какое хорошее имя, – отозвалась Джой. – У меня есть подруга по имени Ханна. Очень похоже! Ну не очень. Саванна. Откуда мне известно это имя? Знаю, по-моему, у принцессы Анны есть внучка Саванна. Она маленькая милашка, немного злобная! Не думаю, что она принцесса Саванна. Наверное, у нее вообще нет титула. Тебе все это вряд ли интересно. Меня просто всегда занимала жизнь королевской семьи. Я слежу за ними в Instagram.

Кажется, она не могла остановиться. Это случалось, когда Джой чувствовала себя расстроенной или пребывала в шоке, и она поняла, что действительно немного расстроена и шокирована кровью и только что услышанной историей о домашнем насилии. Заметив, что все еще держит маленькую ледяную руку девушки, Джой слегка пожала ее, как бы в утешение, и отпустила.

– Есть, по-моему, еще одна Саванна, кроме той, из королевской семьи, я уверена… О, знаю! У моей младшей дочери Бруки есть подруга, которая только что родила ребенка, и я на девяносто процентов уверена, что девочку назвали Саванной или, может быть, Самантой.

Тут Джой вспомнила, что малышке на самом деле дали имя Поппи, а оно не имело ничего общего с Саванной или Самантой. Как стыдно, но упоминать об этом ни к чему.

– Сама Бруки пока не готова заводить ребенка, потому что начала собственную физиотерапевтическую практику, а это восхитительно.

Ничего восхитительного, скорее уж действует на нервы, но, как говорил дедушка Джой: «Не порти хорошую историю фактами».

– Она вся сосредоточена на этом. Фирма называется «Физиотерапия Делэйни». У меня где-то есть карточка. Она и правда очень хорошая. Бруки, я имею в виду. Моя дочь. Очень спокойная и терпеливая. Это интересно, потому что мы никогда не думали…

– Джой, – оборвал ее Стэн. – Передохни.

– Мы никогда не думали, что в нашей семье будет медик. – Джой замолчала, приложила руку к шее и наткнулась на наушники, которые так и висели там гигантским говорящим ожерельем. – Я слушаю подкаст, – объяснила она, как дура.

– Мне нравятся подкасты, – сказала Саванна.

– Мы до сих пор не представились! Я Джой. – Она сняла наушники и положила их на стол. – А это – мой сварливый муж Стэн.

– Спасибо, что починили меня, Джой. – Саванна указала на свою заклеенную бровь. – Хоть у вас и не семья медиков, думаю, вы все сделали тип-топ.

Тип-топ. Какое смешное словечко. Будто прошлым дохнуло.

– О, что ты, спасибо тебе, – сказала Джой. – Я никогда… ну… – Она заставила себя остановиться.

– Мне понравился этот дом. – Саванна огляделась. – Как только я его увидела. Он кажется очень теплым и безопасным.

– Тут безопасно, – подтвердила Джой, избегая смотреть на своего супруга. – Хочешь есть, Саванна? Ты голодна? Возьми банан! Или я могу подогреть тебе остатки нашего обеда. – Не давая девушке возможности принять одно предложение, Джой тут же выпаливала новое. – А потом ты, конечно, останешься на ночь.

Хорошо, что сегодня приходила уборщица, старая добрая Барб, и они вместе пропылесосили бывшую спальню Эми.

– О… – произнесла Саванна и неуверенно перевела взгляд со Стэна на Джой. – Я не знаю. Я могла бы только…

Но было ясно, что в такое время идти ей некуда, да и Джой ни при каких условиях не выставила бы эту босую девушку на холод.

Глава 4

Сейчас

Мы пытаемся отыскать следы той девушки, что жила у мамы и папы в прошлом году.

Косметолог, одетая во все безупречно белое, встала на колени у гигантских ступней своего клиента и мягко опустила их в ножную ванну, наполненную ароматной теплой водой с плавающими на поверхности розовыми лепестками и с гладкими овальными камушками, имитирующими дно горного потока.

– Она объявилась на пороге их дома. Однажды вечером.

Клиент, для которого заказали СПА-люкс-педикюр, «роскошный опыт для занятых руководителей», потер ступни о камушки и продолжил разговор – к счастью, на приемлемой громкости. Он даже вежливо поинтересовался, не возражает ли она, если он сделает несколько звонков во время процедуры. Большинство людей просто начинают безостановочно трезвонить и орать.

– Она, вероятно, тут вовсе ни при чем, – сказал он. – Просто мы обзваниваем всех знакомых мамы.

Телефон лежал у клиента в нагрудном кармане не очень свежей белой рубашки, а в уши были вставлены беспроводные наушники. Отец педикюрши говорил, что люди, которые носят такие, похожи на орешки арахиса. Ее отцу недавно исполнилось пятьдесят, и было забавно наблюдать, что он до сих пор считал свои замечания ценными. Клиент вовсе не походил на арахис. Но был очень симпатичный.

– Просто это странно для мамы – так долго не выходить на связь. Обычно она перезванивает мне через две минуты, запыхавшись и переживая, что пропустила мой звонок.

Педикюрша энергичными круговыми движениями терла пятку правой ноги клиента отшелушивающим средством из абрикосовых косточек.

– Я знаю, но она раньше не исчезала, не сказав ни слова. Она прислала нам всем эсэмэски на День святого Валентина. – Он помолчал. – Я скажу тебе точно, что в них говорилось. Подожди секунду. – Он стал листать сообщения в телефоне большим пальцем. – Вот оно. – Он громко прочел: – «Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго! Я дума анаграмма Хорьки 21 дом кто бы прикончить лаком тетек. Подпоите коня! Люблю, мама». Сердечко-эмодзи. Бабочка-эмодзи. Цветочек-эмодзи. «ИЗ СЕТИ» прописными буквами.

Мама педикюрши тоже использовала в сообщениях много эмодзи. Мамы любят эмодзи. Женщина задумалась: что может означать этот конь, которого зачем-то нужно подпоить?

– Это просто означает, что она набирала текст без очков, – сказал клиент тому, с кем разговаривал по телефону и кто, вероятно, заинтересовался тем же. – Ее эсэмэски всегда полны странных, случайных фраз.

Педикюрша попыталась массировать его икроножную мышцу – все равно что мять гранит. Наверное, он бегун.

– Ага, – сказал клиент, – теперь я собираюсь поехать туда и поговорить с отцом, вдруг удастся выяснить что-нибудь еще, хотя едва ли он мне скажет…

В этот момент в его ступне возник внезапный спазм, пальцы растопырились под странными углами.

– Судорога! – крикнул клиент.

Педикюрша едва успела отвернуть голову.

Глава 5

Прошлый сентябрь

Джой прикрыла дверь их супружеской спальни с тихим, извиняющимся щелчком, словно Саванна могла услышать и решить, будто они делают это, потому что она здесь. Всю свою совместную жизнь они со Стэном спали с распахнутой настежь дверью, чтобы беспокойные маленькие дети могли залететь прямо к ним в постель после ночного кошмара, чтобы сами они услышали подростков, вваливающихся в дом навеселе, но, слава богу, живыми, чтобы могли кинуться и оказать медицинскую помощь, дать совет, утешить, чтобы подскочить с кровати утром и сразу ринуться в свою деятельную, важную жизнь.

Раньше закрытие двери было сигналом, что кто-то считает секс неплохой идеей. Теперь это было сигналом, что у них гости.

Нежданная гостья.

Будем надеяться, Саванне тепло и уютно в старой спальне Эми и в ее же старой пижаме. Эми – их старшая, их «вольный дух», как нравилось называть ее Джой, их «проблемный ребенок», как нравилось называть ее Стэну. В следующем году ей стукнет сорок, и она формально не жила в этом доме уже два десятка лет, но продолжала использовать свою спальню как постоянное хранилище, потому что никогда не могла задержаться по одному адресу на достаточно долгий срок, чтобы перевезти туда все свои вещи. По общему мнению, это довольно странное поведение для женщины в возрасте под сорок, и было время, когда Джой и Стэн обсуждали, не пора ли им топнуть ногой, и друзья советовали сделать это, как будто волевого усилия родителей достаточно для того, чтобы превратить Эми в обычного человека. Эми есть Эми, но в данный момент у нее была работа и номер телефона, ногти, как правило, чистые, а волосы, пусть и голубые, не выглядят так, будто в них кишат вши. Джой только этого от нее и добивалась, хотя было бы приятно, если бы Эми иногда их расчесывала.

– Она легла? – спросил Стэн, выходя из ванной в боксерах и белой футболке с V-образным вырезом, из которого выпрыгивали белесые волоски на груди.

Он до сих пор оставался крупным, мускулистым, представительным мужчиной, но в пижаме всегда казался Джой таким уязвимым.

– Думаю, да, – ответила она. – Девочка была совсем сонная после ванны.

Джой настояла на том, что сама приготовит ее для Саванны. Вентили у крана уж больно хитро устроены. Она добавила в воду немного персиковой пены, подаренной ей кем-то на День матери, и достала два самых пушистых гостевых полотенца, какие сумела найти. И как же приятно было видеть выходящую из ванной Саванну, розовощекую и зевающую, с мокрыми кончиками волос и в халате Эми, волочившемся за ней по полу.

Джой слышала округлые нотки счастливого удовлетворения в ее голосе. И испытала давнишнее первобытное удовольствие, как от кормления и купания голодного усталого ребенка с последующим укладыванием чистенького, одетого в пижаму малыша прямо в постель.

– Халат Эми был ей слишком длинен… – Джой замолчала. Какого черта?! У нее отпала челюсть. – Ну и ну… Что за дурь?

Куча всевозможных предметов в беспорядке была навалена на комод: древний ноутбук Стэна, который, Джой почти не сомневалась, был сломан; ее айпад, к которому она ни разу не прикасалась; их настольный компьютер с монитором; их телевизор, которому было уже лет десять; калькулятор; старая банка с двадцатицентовыми монетами, в которой накопилось, наверное, долларов двадцать.

– Я просто проявил осторожность, – стал защищаться Стэн. – Мы ничего о ней не знаем. Она может обокрасть нас среди ночи, и мы будем выглядеть идиотами, когда утром вызовем полицию. «Да, верно, сержант, мы накормили ее обедом, приготовили ей ванну, уложили в постель, а утром проснулись – глядь, а наши вещички-то, все, что нажито, – тю-тю!»

– Не могу поверить, что ты крался по дому и отключал от розеток все то, «что нажито». – Джой провела пальцами по спутанным пыльным проводам, которые свешивались с комода.

О бог мой! Тут был и его бесценный ламинатор, подаренный Троем на прошлое Рождество. С этого началась одержимость Стэна ламинированием всего подряд: инструкций по пользованию пультами от телевизора (допустим, это небесполезно), статей из местной газеты о продаже фирмы Делэйни, вдохновляющих цитат о спорте, которые он распечатывал из Интернета и хотел запомнить. Он бы закатал в пленку и саму Джой, если бы ему выпал шанс.

– Погоди, это что, DVD-плеер? Стэн, она не взяла бы DVD-плеер. Никто уже не пользуется DVD-плеерами.

– Мы пользуемся, – сказал Стэн.

– Люди ее возраста не смотрят DVD, – возразила Джой. – Они все стримят.

– Ты даже не знаешь, что такое стриминг.

– Знаю, – заявила Джой и пошла в ванную чистить зубы. – Это просто смотреть «Нетфликс» по телевизору, разве нет? Или стриминг – это что-то другое?

Стэн не имел права изображать, будто лучше ее разбирается в технологиях. У него даже мобильника не было, из принципа и упрямой гордости. Ему нравилось, когда люди испытывали шок, узнав, что он никогда не пользовался мобильным телефоном и не собирается этого делать. Стэн искренне верил, что это дает ему моральное превосходство, чем просто бесил Джой, потому что, извините, но это не так. Когда Стэн говорил о своем отношении к мобильным телефонам, можно было подумать, он единственный человек в толпе, не поднимавший руку в нацистском приветствии.

До того как они отошли от дел, Стэн гордо заявлял всем и каждому: «Мне не нужен телефон, я тренер по теннису, а не хирург. В теннисе не бывает срочных вызовов». Но они были, и Джой не один раз в году страшно злилась, когда не могла связаться с ним и оказывалась в сложных ситуациях, которые легко могли бы разрешиться, будь у него мобильник. Впрочем, принципы ничуть не мешали Стэну пользоваться проводным телефоном и звонить Джой на ее мобильный, когда она ходила по магазинам, спрашивать, долго ли еще ее ждать, и говорить: «Купи, пожалуйста, еще крекеров с перцем чили». Но когда Стэн уходил куда-нибудь, то уж он уходил, и если Джой слишком много думала об этом и возникала угроза не на шутку разъяриться, она просто не думала.

Вот в чем секрет счастливого брака – избегать вспышек ярости.

Джой надела свою самую красивую пижаму, раз уж в доме гости, и нырнула в постель рядом со Стэном. Ее движения выглядели несколько театральными, словно за ней кто-то наблюдал. Они немного полежали молча, на спинах, зажав стеганое одеяло под локтями, как хорошие дети в ожидании сказки на ночь. Верхний свет был потушен, но лампы у кровати горели. На тумбочке со стороны Джой стояла свадебная фотография в рамке. Обычно Джой смотрела на нее, не замечая, как на мебель, но иногда, без предупреждения, при взгляде на снимок вдруг оказывалась в том самом моменте, когда он был сделан: ощущала легкое царапанье кружева на вырезе платья, руку Стэна, намеренно низко лежавшую у нее на спине, и невольное трепетное ожидание того, что это дикое счастье будет всегда и по первому требованию доступно, потому что она получила этого парня – парня с низким голосом и мощной подачей, а скоро последуют и призы: дети, пикники и дорогие рестораны по особым случаям, может быть, собака. Все в то время рябило сексом: теннис, тренировки, еда, даже облака в небе.

Годами она испытывала смущение, слыша, как люди говорят, что они знают день, когда был зачат их ребенок. Откуда им это известно? Сама она блаженно и восторженно верила, что все супружеские пары занимаются любовью каждый день.

Но в какой именно день они зачали младшую дочь, она знала.

И тогда поняла.

Джой ждала, что Стэн возьмет в руки книгу, или включит радио, или погасит свет, но он ничего этого не делал, и она решила, что он хочет поговорить.

– Хорошо, что у нас осталась запеканка из курицы. Было чем накормить ее. Она выглядела совсем голодной.

Саванна ела, как беженка времен войны. Посреди еды она вдруг заплакала, даже разрыдалась, но продолжала совать в рот кусок за куском, хотя по щекам ее лились слезы. Смотреть на это было неловко и грустно. А потом она запихнула в себя не один, а два банана!

– Запеканка не особенно удалась. В ней не хватало… пряностей, полагаю. – Джой всегда слишком долго готовила курицу. Из ужаса перед сальмонеллой. – У меня и еще осталось – дать Штеффи на завтрак.

Джой предпочитала не ставить Штеффи в неловкое положение, предлагая ей собачью еду, так как Штеффи, похоже, не считала себя собакой. Каждое утро после завтрака Штеффи подолгу разговаривала с Джой, издавая странные, протяжные, скулящие звуки, которые хозяйка с горечью принимала за невнятные попытки собаки имитировать английский. Единственный раз они попытались отвести Штеффи в местный собачий парк, но псина пришла в ужас и сидела у ног хозяев с застывшим на морде высокомерным выражением, как светская дама, попавшая в «Макдоналдс».

Стэн взбил подушку и положил ее себе под голову:

– Штеффи предпочла бы на завтрак экземпляр «Сидней морнинг геральд».

– Она напомнила мне одну маленькую девочку.

– Штеффи?

– Нет, Саванна.

Немного помолчав, Стэн спросил:

– О какой маленькой девочке ты говоришь? Из теннисной школы? Она хорошо играла?

Джой фыркнула:

– Из сказки о девочке, которая пыталась продавать спички морозной ночью. Мама читала мне. Кажется, в конце девочка замерзла насмерть.

– Похоже на твою мать – выбрать сказку с трупом в развязке.

– Мне нравилась эта история.

Стэн потянулся за очками и книгой. Он не особенно любил чтение, но пытался одолеть роман, подаренный ему Эми на Рождество, потому что она все спрашивала: «Папа, тебе понравилась книга?» Жене Стэн признался, что был вынужден начать с начала, поскольку ничего не понял.

– Ужасно думать, как поступил с ней ее парень, – сказала Джой. – Просто ужасно. Представь, что это была бы одна из наших девочек.

Стэн не ответил, и она мысленно обругала себя за то, что предложила мужу представить их дочерей в подобной ситуации. В четырнадцать лет Стэн видел, как его отец толкнул мать и та, отлетев на другой конец комнаты, ударилась головой и потеряла сознание. Это был, предположительно, первый и единственный раз, когда его отец совершил нечто подобное, но, вероятно, на четырнадцатилетнего мальчика сцена произвела ужасное впечатление. Стэн отказывался говорить о своем отце. Если дети задавали вопросы про дедушку, он отвечал: «Я не помню», и со временем они перестали спрашивать.

– Наши девочки – спортсменки и росли с братьями. Они не потерпели бы такого.

– Не думаю, что все так просто, – возразила Джой. – Начинается с мелочей. Сперва ты миришься с мелкими обидами, а потом… мелочи постепенно начинают укрупняться.

Стэн молчал, и ее слова слишком долго висели над их постелью.

Сперва ты миришься с мелкими обидами, а потом… мелочи постепенно начинают укрупняться.

– Как лягушка, которую сварили заживо, – произнес Стэн.

– Что? – Джой услышала, что ее голос прозвучал немного скрипуче.

Стэн глядел в книгу. Он перевернул лист не в том направлении, и у Джой мелькнула мысль, что муж не собирается отвечать ей, но потом он сказал, не отрывая глаз от страницы:

– Ты же знаешь эту теорию: если положить лягушку в теплую воду и постепенно увеличивать нагрев, она не выскочит наружу, так как не осознает, что ее медленно варят.

– Я уверена, это городской миф. Сейчас загуглю. – Джой потянулась за своим телефоном и очками.

– Гугли молча. Мне нужно сосредоточиться. Этот тип только что на трех страницах рассусоливал о своих воспоминаниях про чью-то улыбку.

– Дай мне прочесть, – попросила Джой. – Я подведу итог. И объясню тебе суть.

– Так нечестно, – ответил Стэн.

– Это не тест, – вздохнула Джой, но Стэн, похоже, считал это тестом, устроенным Эми, и хотел доказать ей свою любовь.

Эми не раз устраивала им тесты, проверяя на прочность их родительские чувства.

Джой не стала утруждать себя поисками в Интернете сведений о бедной вареной лягушке. Она просмотрела сообщения и подумала, не послать ли эсэмэску кому-нибудь из детей или всем им о приблудившейся к ним девушке, которая поздно вечером оказалась на пороге их дома, но почувствовала, что эта новость может быть встречена с неодобрением или даже с испугом. С тех пор как они продали теннисную школу, дети все громче и настоятельнее стали советовать родителям, какую жизнь им теперь следует вести. Они предлагали туристические поездки, жизнь в деревне, круизы, мультивитамины и судоку. Джой терпела эти интервенции, хотя ни разу не упомянула об очевидной нехватке в ее жизни внуков.

Одно сообщение вечером пришло от Каро:

Ты выполнила домашнее задание?

Имелся в виду курс по написанию мемуаров. Они должны были осуществить «спуск на лифте», то есть описать свою жизнь вкратце, всего в нескольких абзацах. Придется заняться этим, хотя она и не собиралась заканчивать курс. Джой не хотела задевать маленькие бодрые чувства маленького бодрого учителя.

Отвечать Каро сейчас нет смысла, она спит. Саванна ни за что не выбрала бы дом Каро как безопасную гавань, потому что свет в нем каждый вечер гасили ровно в девять.

Вместо этого Джой кликнула по ссылке на статью, которая, как предсказывал телефон, заинтересует ее: «Сорок счастливых моментов между отцом и сыном, принцем Уильямом и принцем Джорджем».

Она добралась до семнадцатого счастливого момента между принцами Уильямом и Джорджем, когда Стэн с тяжелым вздохом отложил книгу и взялся за свой айпад, который несколько месяцев назад подарил ему на день рождения Трой.

Все считали, что Стэн из принципа не станет им пользоваться, ведь айпад – это почти то же самое, что айфон? Очевидно, нет. Стэн полюбил свой айпад так же, как ламинатор. Он каждый день читал на нем новости, так как мог укрупнить размер шрифта, чего нельзя сделать с газетой. Трой безмерно обрадовался, что угодил отцу с подарком. Для него было важно всегда выходить победителем в конкурсе на лучший презент.

Джой поглядела через плечо Стэна – что он там читает? – зашла на тот же сайт и прокрутила подборку новостей, чтобы ознакомиться с той же статьей и быть готовой поправить его, когда он попытается поправить ее в споре по этом вопросу.

«Хватит нудить, папа», – сказала однажды Эми за семейным обедом, когда за столом возникла подобная принципиальная дискуссия между отцом и матерью. «Он не нудит, а стэндит», – переиначила слова дочери Джой, и это вызвало дружный смех.

Ее большой палец остановился.

Характерное сочетание букв было таким знакомым, что выпрыгнуло с экрана, как ее собственное имя: Гарри Хаддад.

Джой подождала. Это тянулось вечность. Она подумала: неужели Стэн пропустит? Но вот наконец его тело замерло.

– Ты видишь это? – Он приподнял айпад. – О Гарри?

– Да, – бесстрастно ответила Джой. Важно было притвориться, что их бывший звездный ученик Гарри Хаддад – не болезненная тема для разговора, вовсе нет, и что она не пытается сменить ее или, не дай бог, утешить или выразить сочувствие. – Я видела.

– Я знал, – сказал Стэн, – знал, что этот день наступит. Я знал, что это еще не конец.

– Да? – Если это правда, в чем Джой сомневалась, то он никогда об этом не упоминал, но она не стала ничего говорить. – Ну что ж… Это будет очень… интересно.

Выждав момент, Джой осторожно положила телефон вниз экраном на прикроватную тумбочку рядом с наушниками. Блестящий металлический чехол мобильника, тоже подарок Троя, мерцал под лампой, как зеркальный шар.

Джой зевнула. Начал со лжи, а закончил искренностью. Она закинула руки за голову. Стэн выключил айпад и снял очки.

– Интересно, когда проснется Саванна? – Джой выключила лампу и повернулась на бок. Слава богу, эта бедная девушка постучалась именно в их дверь и именно сегодня вечером. Она отвлечет их от чертова Гарри Хаддада. – Как тебе кажется, она жаворонок?

Стэн ничего не сказал. Он положил свой айпад, выключил лампу и перекатился на бок, как обычно утягивая за собой одеяло. Джой, как обычно, вытащила его обратно. Теплая спина Стэна давала ощущение покоя, однако Джой чувствовала охватившее мужа напряжение.

Наконец он произнес:

– Джой, я не знаю, ранняя она пташка или нет.

А в другом конце коридора их нежданная гостья лежала на спине на аккуратно застеленной узкой постели, сложив руки на груди, как у трупа или как хорошая маленькая девочка, дверь ее спальни была широко открыта, словно для того, чтобы показать – скрывать ей нечего и не от кого.

Глава 6

Сейчас

Барб Макмэхон беспощадно стерла пыль со свадебной фотографии Джой и Стэна Делэйни, подумав про себя, какой же красивой парой они были. Замуж Джой выходила в платье с высоким вырезом и пышными рукавами. Стэн был одет в рубашку с жабо и широким отложным воротником и фиолетовые брюки клеш.

Барб присутствовала на их свадьбе. Проходила она шумно. Некоторые гости считали жениха и невесту странной парой: Стэн – огромный длинноволосый детина и Джой – хрупкая блондинка, принцесса из сказки. Но Барб полагала, что эти злые языки, вероятно, просто завидуют очевидной сексуальной химии между ними, заметной до неприличия, бьющей в глаза. Разумеется, в то время никто не называл это химией. Барб была почти уверена, что выражение это изобрели издатели журнала «Холостяк».

Через год после этой свадьбы сама Барб вышла замуж за Даррина, и особой химии она не помнила – одни только серьезные разговоры о целях для накоплений. Когда десять лет назад Даррин умер от удара, Барб для приработка начала заниматься уборкой. Она убирала только в домах друзей, вроде Джой, и других людей своего круга и поколения. Дочь считала Барб странной. Мама, неужели тебе приятно этим заниматься? А почему ей должно быть неприятно? Барб нравилось делать уборку для друзей и друзей друзей – женщин, у которых никогда не было прислуги и которые смущались, считая это невероятной роскошью, а потому с радостью брались за дело вместе с ней, болтали за работой, и Барб получала от этого удовольствие, поскольку время пролетало незаметно.

Но сегодня Джой не было, и время не летело.

– Она уехала, – сообщил Стэн.

Выглядел он ужасно. Еще бы, раз Джой не присматривает за ним. Он, наверное, и яйцо себе сварить не умеет. Подбородок зарос снежно-белой щетиной, а на щеке – две длинные царапины вроде железнодорожных путей.

– Уехала? – (Джой ни разу не уезжала. Да и куда ей ехать?) – А когда?

По словам Стэна – в День святого Валентина. Восемь дней назад.

– Она не упоминала, что куда-то собирается, – сказала Барб.

– Решилась в последний момент, – сухо ответил Стэн, как будто Джой было свойственно принимать решения в последний момент.

Очень странно.

Со вздохом сожаления Барб поставила фотографию на место, включила в розетку пылесос и попыталась вспомнить, собирались ли они пылесосить под кроватью? Давно ли они делали это? Джой нравилось, чтобы они отодвигали кровать в сторону и хорошенько все вычищали под ней по крайней мере раз в месяц.

Встав на четвереньки, Барб заглянула под кровать. Пыли не много. Подождем возвращения Джой. Барб собиралась уже подняться на ноги, как вдруг ее глаз зацепился за что-то. Блестящее.

Барб распласталась на животе и дотянулась до заинтересовавшего ее предмета кончиками пальцев. Она хорошо дотягивается до мячей. Джой говорила так, когда Барб играла на вечерних женских теннисных турнирах. Она подтолкнула вещицу к себе. Это был мобильный телефон Джой. Барб сразу его узнала из-за блестящего чехла, похожего на театральные сумочки из мелких металлических пластинок, которые все любили в семидесятые.

Поднявшись на ноги, Барб села на кровать Джой и Стэна. От затраченных усилий она немного запыхалась. Телефон разрядился.

Выходит, Джой уехала без своего телефона? Барб слегка затошнило.

Она пошла на кухню, где сидели за столом Стэн и его сын Трой. Они разговаривали, но были похожи на двух незнакомцев, случайно оказавшихся за одним столиком в столовой, хотя перед ними не стояло ни чашек, ни тарелок с едой.

Трой держал наушники Джой, которые были ей так дороги. Барб испытала странное чувство, ее будто холодом обдало. Это было так интимно, словно бы Трой взял в руки что-то безраздельно принадлежавшее его матери – парик или зубной протез.

– Привет, Барб, – бодро произнес Трой. – Давно не виделись. Симпатичная прическа. Как…

– Я только что нашла телефон твоей матери. – Она показала его.

Улыбка исчезла с лица Троя мгновенно, словно Барб дала ему пощечину. Взгляд переметнулся на отца.

Стэн молчал. Ни словечка. Он даже не выглядел удивленным. Просто встал и тупо протянул руку за телефоном.

«Должна сказать, реакция Стэна показалась мне необычной, – позже говорила Барб знакомым, потом делала паузу и тяжело вздыхала, отчего щеки у нее опадали, отягченные ужасающим грузом ее внутреннего знания. – Даже, можно сказать, подозрительной».

Глава 7

Трой только что звонил, сказал, что Барб нашла мамин телефон под кроватью.

Голос физиотерапевта доносился до того места, где сидела пациентка, читавшая журнал о здоровом образе жизни. Это был ее третий визит на реабилитацию после хирургической операции по поводу разрыва передней связки, ставшего следствием неудачного падения во время пробежки. Явившись на пятнадцать минут раньше, пациентка не стала жать на звонок в приемной на тот случай, если Бруки – так звали физиотерапевта, очень милую, заботливую и спокойную женщину, – занята с другим больным.

Ей хотелось быть полезной, так как Бруки только недавно открыла свой кабинет и у нее пока не было администратора.

Во время первой консультации они сошлись на том, что обе имеют опыт изнурительных мигреней.

Бруки Делэйни объяснила, что решила стать физиотерапевтом, пообщавшись с таким врачом в детстве. «Он сказал, что, вероятно, сможет помочь мне с мигренью, если она вызвана напряжением в верхнем шейном отделе, – поделилась воспоминанием Бруки. – Моя шея не была виновницей, но я до сих пор думаю, что он был одним из немногих медиков, которые восприняли меня всерьез. Знаете, люди часто считают, что другие преувеличивают свою боль? Особенно маленькие девочки».

Ох, пациентке это было прекрасно известно.

Она перевернула страницу и попыталась не слушать явно личный разговор.

– Это объясняет, почему мама не отвечает на звонки. – Голос Бруки звучал свободнее, громче и как будто моложе, чем тот утешительный, тщательно выверенный тон, каким она разговаривала с пациентами. – Просто мы считаем, что дело может быть более серьезным, чем нам сперва показалось.

О боже! Пациентка закрыла журнал. Теперь она уже жалела, что не позвонила в звонок.

– Я знаю. Вне Сети – значит вне Сети, но просто это на нее не похоже – оставить телефон дома.

Пауза.

– Конечно, но помнишь, ты сказал, что вы с мамой поссорились, когда разговаривали в последний раз.

Пауза.

– Да-да, я знаю, папа, просто подумала… Я подумала, была ли это нехорошая ссора?

Слово «нехорошая» сопровождалось сейсмическим тремором эмоций.

Пациентка встала. Бросила журнал в корзину. Такой разговор точно нельзя подслушивать. У всех есть свои секреты. У пациентки, порвавшей связку во время пробежки, их, вообще-то, не было. Она в жизни не бегала. А выпала из такси после двух бокалов шампанского и трех мартини, выпитых на обеде по случаю ее пятидесятилетия. Женщина подозревала, что Бруки Делэйни догадывается: никакого бега трусцой не было. И ценила, как деликатно та не затрагивала лишний раз эту тему.

Пациентка быстро встала и вышла из приемной. Она вернется через пятнадцать минут. Ей ни к чему узнавать, предположительно, ужасные семейные тайны своего милого физиотерапевта.

Глава 8

Прошлый сентябрь

В понедельник утром Бруки Делэйни ехала на работу в машине с тихо мурлычущим радио и опущенными солнцезащитными козырьками. Время от времени она негромко постанывала, эффекта ради. Для кого она старалась, и сама не знала. Вероятно, для себя. На ней были поляризационные очки от солнца, но утренние яркие лучи, лившиеся в салон сквозь тонированные стекла, все равно причиняли боль какого-то неопределенного свойства, как легкая обида, нанесенная незнакомцем.

Бруки остановилась у пешеходного перехода, чтобы пропустить маленькую девочку-школьницу. Та благодарно помахала ей рукой, как взрослая, и торопливо перешла на другую сторону. У нее плоскостопие. Сердце Бруки заныло. «Ты в порядке, – сказала она самой себе и надавила на газ, при этом ее глаза наполнились слезами. – Ты чувствуешь себя странно, тебе хочется плакать, ты вот-вот развалишься, все вокруг сюрреально, но ты в порядке».

Она потрогала свой лоб.

Боль – это лишь воспоминание о боли, а не сама боль.

Мигрень атаковала ее зверским ударом в правый глаз рано утром в субботу. Она была готова к этому. Знала, что пытка приближается, а потому в предчувствии худшего отменила все, что было запланировано. И провела выходные одна в своей спальне с закрытыми жалюзи и холодным полотенцем на лбу. Никого – только она и мигрень.

Это был первый приступ с тех пор, как Грант уехал от нее шесть недель назад. Никого, кто принес бы лед или стакан холодной воды, никого, кто заглянул бы к ней, проявил бы заботу или положил бы ей на лоб крепкую руку. Но она и сама справится. Мигрень – не роды. Хотя она читала одно исследование, в котором говорилось, что женщины, испытавшие и то и другое, ставили боль при мигрени выше родильной, что странным образом вселяло бодрость.

Бруки помнила рассказ своей подруги Инес о том, что после развода она сама собрала стол из «ИКЕА» под песню «I’m woman» Хелен Редди, но, когда закончила сборку, ей хотелось одного – позвонить своему бывшему и рассказать об этом.

Такое же желание испытывала и Бруки – позвонить Гранту и рассказать ему, что она справилась с мигренью одна. Глупо и смешно! Ее мигрени ему больше не интересны. А может, никогда и не были.

«У тебя постдром[1], моя дорогая?» – сказала бы мать, если бы увидела ее сегодня утром, потому что теперь благодаря своему подкасту она легко распознавала симптомы мигрени и с небрежной легкостью пользовалась профессиональным жаргоном.

В таких случаях Бруки хотелось рявкнуть: «Не пользуйся медицинским сленгом, мама, если у тебя никогда не было мигрени!»

Но ее мать так полна раскаяния, что это просто невыносимо. Бруки знала о желании своей родительницы искупить вину и не думала, что намеренно отказывает ей в этом, но, определенно, не давала матери того, в чем та нуждалась.

– Понимаешь, – говорила Джой, – в том году, когда у тебя начались головные боли, то есть мигрень, я была так занята, это был действительно плохой год для нашей семьи, наш annus horribilis, как сказала бы королева. Может быть, я неправильно произношу эти слова – мой старый ворчливый учитель латыни, мистер О’Брайен, поправил бы меня, он утонул, бедняга, на пляже Авока-Бич, очевидно, заплыл за буйки и попал в волну, – так что некого винить, кроме себя, но все же, как бы там ни было, тот год, тот ужасный год, тогда было просто много всего… мы думали, что можем потерять свой бизнес, и обе ваши бабушки тяжело болели, и я не представляла, как ты мучаешься…

Тут Бруки обрывала ее, потому что слышала это уже множество раз – все, начиная с того, как утонул учитель латыни.

– Не переживай, мам. Это было так давно.

У ее матери избыток свободного времени. Вот в чем проблема. Она немного теряла связь с реальностью. Часами рассматривала старые фотографии, а потом звонила своим детям, чтобы сказать им, какие милые они были в детстве и как ей жаль, что тогда она этого не замечала.

Правда состояла в том, что сама Бруки не помнила, чтобы мама отмахивалась от ее мигреней. В памяти не сохранилось воспоминаний о тех «непростительных» случаях, когда Джой кричала на нее за то, что она лежала, не в силах приподнять голову с подушки, если они куда-нибудь опаздывали.

Что Бруки помнила, так это невероятную, потрясающую боль и свою злость на мать за то, что та не может с ней справиться. Она не рассчитывала в этом ни на отца, ни на врачей. Она ждала, что мать поможет ей, исправит все.

Теперь Бруки сама справляется с мигренями: эффективно, со знанием дела, без паники. Следи за симптомами. Быстро начинай принимать лекарства. Это первый приступ за шесть месяцев. Она сама в ответе за то, чтобы держать монстра в цепях, но иногда монстр сбрасывал с себя оковы.

– В прошлый вторник завершивший карьеру знаменитый теннисист Гарри Хаддад рассказал о своих планах… – (Слова радиоведущего проникли в сознание Бруки, и она прибавила звук.) —…вернуться в профессиональный теннис в следующем году. Трехкратный победитель турниров Большого шлема закончил выступления четыре года назад после серьезной травмы плеча. В прошлый вторник он объявил о своих планах на странице в социальных сетях и сегодня разместил фотографию своей тренировки под руководством нового тренера, бывшей чемпионки Уимблдона Николь Ленуар-Джордан. Хаддад, который, по некоторым сведениям, скоро опубликует автобиографию, очевидно, надеется вписать еще одну восхитительную страницу в свою невероятную карьеру.

– Ради бога, Гарри! – произнесла Бруки и резко убавила звук радио, выражая неодобрение.

Он совершал ошибку. Его плечо никогда не придет в норму, и Николь – не тот человек. Бывшие чемпионы не обязательно великие тренеры. Николь Ленуар-Джордан – красавица, целеустремленная спортсменка, однако Бруки подозревала: терпения, чтобы быть наставником теннисиста, у нее не хватит.

Она постучала пальцами по рулю и пробормотала, поторапливая светофор:

– Давай же, давай.

У ее отца тоже не хватало терпения на светофоры, на детей, которые слишком долго завязывали шнурки, и на романтические сцены в фильмах, но, когда речь шла о тренерской работе, тут он был само терпение.

Бруки помнила, как отец наблюдал за своими учениками и анализировал их игру: глаза прищурены от солнца – он отказывался надевать солнцезащитные очки на корте (момент, когда Бруки позволили сделать это в бесплодной попытке побороть мигрени, был поистине историческим), а потом подзывал игрока к сетке, подняв вверх указательный палец и формулируя в голове мысль: «Что я должен сказать или сделать, чтобы у этого ребенка в голове щелкнуло?» Он никогда не повторял одно и то же наставление дважды.

Мать Бруки очень хорошо проводила групповые занятия с малышами – они у нее все время бегали и смеялись. Она надевала гламурные солнцезащитные очки с очень большими стеклами во время тренировок с детьми и никогда – на игры. Однако у нее не было ни желания, ни терпения, чтобы вести к цели одного игрока. Джой была деловая женщина, мозг фирмы Делэйни, именно она организовала магазин по продаже товаров для тенниса, кафе, лагерь выходного дня.

Джой делала деньги, а Стэн – звезд, только вот свою ярчайшую – Гарри Хаддада – они потеряли.

Стэн мог бы тренировать Гарри и дальше, сколь угодно долго, хотя некоторые считали, что три Больших шлема – это большее, на что тот способен. Только не отец. Он верил, что Гарри мог бы взлететь так же высоко, как Федерер, что Гарри станет тем австралийцем, который наконец размочит засуху Открытого чемпионата Австралии, но никто никогда не узнает, что могло бы случиться в параллельном мире, где Гарри Хаддад остался бы с тренировавшим его в детстве крутым Стэном Делэйни.

Сигнал светофора сменился, Бруки надавила на газ, думая о своих бедных родителях и о том, как они отнеслись к этой новости. Ведь наверняка уже знают. Объявление было сделано в прошлый вторник. Если они не видели этого в новостях, кто-нибудь из знакомых по теннису обязательно сказал бы им. Странно, что мать не позвонила ей обсудить это, попереживать из-за отца и того, какие чувства он испытает, снова увидев Гарри на корте.

Наблюдать за тем, как отец смотрит по телевизору теннисный матч с участием Гарри Хаддада, было больно. При каждом набранном очке отца пробирала дрожь от с трудом сдерживаемого внутреннего напряжения, он сидел, вжав голову в плечи, на его лице читалась душераздирающая смесь гордости и страдания. Вся семья испытывала противоречивые чувства к этому самому знаменитому ученику Стэна. Многие игроки из Теннисной академии Делэйни хорошо выступали на местных соревнованиях, но только Гарри проделал весь путь и добрался до земли обетованной. Он единственный поцеловал магический кусок серебра – Кубок Уимблдона в мужском одиночном разряде – причем не один, а два раза.

Талант Гарри открыл отец Бруки. Мальчик никогда не держал в руках ракетки, но однажды отец Гарри выиграл на благотворительной лотерее сертификат на часовое индивидуальное занятие в Теннисной академии Делэйни и решил привести туда своего восьмилетнего сына. Остальное, как любила говорить мать Бруки, – достояние истории.

Теперь Гарри был не только спортивным идолом, но и известным филантропом. Он женился на красавице и имел троих прекрасных детей, один из которых был болен лейкемией, именно тогда Гарри стал страстным поборником исследований рака у детей. Он собирал миллионы. Он спасал жизни. Разве можно сказать хотя бы одно дурное слово о таком человеке? Нельзя.

А Бруки могла, потому что Гарри не всегда был святым. В детстве, когда она, ее братья и сестра хорошо его знали, он был трусоватым стратегическим лжецом. Он использовал обман как тактику не только для того, чтобы набирать очки, но и с целью огорошить и разозлить противников. Отец Бруки никогда в это не верил. У него в глазах появлялись слепые пятна, когда речь шла о Гарри, и это вполне понятно, ведь то же самое происходило почти со всеми взрослыми, когда дело касалось Гарри. Они видели только его непревзойденный талант.

Во время матча против брата Бруки Троя, когда оба они были подростками, Гарри не раз беззастенчиво лгал, выкрикивая, что мяч за, когда он явно был в поле. Наконец Трой сорвался. Он отшвырнул ракетку, перескочил через сетку и пару раз хорошенько врезал подлецу. Оттаскивать его от Гарри пришлось двоим взрослым мужчинам.

Троя отстранили от игр на полгода, и это было еще слабым наказанием, по словам отца, которому потребовалось немало времени, чтобы простить так опозорившего его сына.

А потом, всего через два года, Гарри Хаддад предал Стэна Делэйни – отказался от него в качестве тренера после победы на Чемпионате Австралии среди юниоров. Отец Бруки получил удар исподтишка. Он-то считал, и не без оснований, что вырастил Гарри. Стэн любил его как сына, может быть, даже больше, чем своих сыновей, потому что Гарри никогда не спорил с ним на тренировках, не бунтовал, не вздыхал и не закатывал глаза, не волочил ног, выходя на корт.

Предположительно, покинуть Делэйни решил не сам Гарри, а его отец. Элиас Хаддад, фотогеничный, харизматичный папаша Гарри, был его менеджером и на каждом матче сидел в ложе для болельщиков игрока с очередной подружкой под боком. Бруки и остальные младшие Делэйни не верили, что решение бросить их отца было принято без участия самого Гарри, несмотря на проникновенную записку, которую тот прислал Стэну, и на серьезный лицемерный тон, каким он высказывал в интервью для фанатского журнала благодарность своему первому тренеру. С тех пор отец больше не сходился близко ни с одним из своих учеников. Они любили его, и он отдавал им все, что мог, но сердце свое оберегал. По крайней мере, такой теории придерживалась Бруки.

Она въехала на забитую машинами парковку у «Пьяццы» – так после недавней реновации стал именоваться местный торговый центр. Все ехидничали по поводу дизайна в стиле «городок в горах Тосканы», но Бруки это не волновало. Новый итальянский гастроном был великолепен, в кафе повесили несколько красивых фотографий Тосканы, искусственные цветы в подвесных корзинах, если не присматриваться, выглядели почти как живые, и в фальшивой булыжной мостовой, по крайней мере, не застревали каблуки, как в настоящей.

– Хотя случайно подвернутая лодыжка, вероятно, пошла бы на пользу твоему бизнесу, да, Бруки? – подмигивая и тыкая локтем под ребра, сказал ей с месяц назад, в день открытия, один местный парламентарий, после того как перерезал огромными новехонькими ножницами церемониальную ленточку. Этот парламентарий был из тех мужчин, которые во всем умеют отыскать неявные сексуальные коннотации.

Если заданный попыткой пожить раздельно импульс будет подхвачен и дело дойдет до развода, что казалось вполне вероятным, Бруки придется идти на свидание – накрасить губы и выносить за чашкой кофе смутные сексуальные коннотации.

Она зарулила на любимое парковочное место, выключила двигатель и посмотрела на свою левую руку, лежавшую на руле. Никаких следов отсутствия обручального и помолвочного колец. Она все равно никогда не носила их на работе да и по выходным часто забывала надевать, что, может быть, имело какое-то значение, а может, и нет. Бруки искала упущенные знаки неблагополучия.

Клиника «Физиотерапия Делэйни» занимала состоявший из двух комнат офис, который размещался между кафе и вегетарианским магазином. Раньше помещение арендовала гадалка по картам Таро, и ее клиенты, срочно нуждавшиеся в предсказании, время от времени оказывались на пороге кабинета Бруки. Только на прошлой неделе какой-то парень в рубашке с турецкими огурцами и в узких брюках сказал: «Ох, ну ладно, если вы не гадаете на картах, может, посмотрите, что у меня с коленом?»

Бруки предрекла ему в будущем операцию.

– Бррр! Что-то пока не похоже на весну! – заявил ведущий прогноза погоды.

Бруки подправила выбившуюся из ряда ресницу, глядя на себя в зеркало заднего вида. Глаза красные и слезящиеся. Сегодня пациентам придется говорить, что у нее аллергия. Никто не захочет лечиться у физиотерапевта с мигренью.

Никто не захочет иметь жену с хронической мигренью. Дочь или сестру с мигренью. Или даже подругу. Все эти отмены запланированного! Бруки позволила катушке с мыслями о жалости к себе размотаться только до этого места и обрезала нить.

– Кто ждет последних двух недель снежного сезона? – вопрошал ведущий прогноза погоды.

– Я жду, – сказала Бруки.

Весеннее катание на лыжах влекло за собой вывихи голеностопов и растяжения коленных связок, травмы спины, переломы запястий.

Прошу Тебя, Господи, пусть будут травмы! Столько, чтобы деньги лились рекой.

Бог ответил в том же обиженном тоне, каким отвечала по телефону мать Бруки, когда ее дети пропадали слишком надолго: «Привет, незнакомец».

«Забудь мою просьбу, ладно?» – подумала Бруки, выключила радио, отстегнула ремень безопасности и немного посидела. В животе у нее заурчало. Слабая тошнота возможна на следующий день после приступа мигрени. «Давай, – сказала она себе, как будто была едва начавшим ходить ребенком. – Вылезай уже».

Даже в хорошие дни, когда она не была в стадии постдрома, приезжая куда-то, где ей действительно хотелось быть, Бруки всегда испытывала это нежелание выходить из машины. Немного странно? Ну и что. Такой у нее бзик. Никто не заметит. Ну, Грант замечал, если они куда-то опаздывали, но больше никто. Это началось в те времена, когда она еще выступала на теннисных соревнованиях. Приезжала на турнир, и ее парализовывало желание остаться в теплом душном коконе машины. Но в конце концов она всегда вылезала. Нет проблем. Не то что ее сестра.

Не спешить. До первого пациента еще полчаса.

Бруки обхватила руками руль и смотрела, как какой-то пузатый мужик выходит из почтового отделения с тяжелой коробкой в руках и идет, не сгибая коленей. Это хороший метод, приятель, напрягай мышцы спины.

Бруки, вылезай из машины!

Подыскивая помещение для клиники, она знала о запланированной реновации, и в результате ей предложили значительную скидку по арендной плате, однако Бруки не могла предугадать, что будет проходить месяц за месяцем и отсрочка следовать за отсрочкой. Дела у всех шли ни шатко ни валко. Дорогущая кондитерская, проработавшая сорок лет, закрылась. Брак парикмахеров распался.

Напряжение росло, а Бруки нужно было бороться со стрессом, чтобы держать под контролем мигрень. Людям, страдающим мигренями, не рекомендуется открывать новое дело или расставаться с мужьями, тем более делать это одновременно. Они должны осторожно перебираться изо дня в день, будто у них травма спинного мозга.

Бруки едва удалось удержать на плаву свою не оперившуюся медицинскую практику. Выдался такой период, когда у нее двадцать три дня подряд не было ни одного пациента. Слова: «Тебе нужно больше денег, тебе нужно больше денег, тебе нужно больше денег», – жужжали у нее в голове, будто звон в ушах.

Но вот реновация завершилась. Бульдозеры, самосвалы и рабочие с отбойными молотками убрались восвояси. Парковка забита каждый день. В кафе на месте кондитерской яблоку негде упасть. Парикмахеры снова сошлись, и книга записи у них заполнена на шесть недель вперед.

– Сейчас или никогда, – сказал ее бухгалтер. – Следующий квартал будет решающим.

Он напомнил ей отца. Выложись на корте до конца, Бруки. Вот только в отличие от отца он не завел себе привычки брать ее за плечи и заглядывать в глаза.

Бруки не могла допустить, чтобы ее бизнес потерпел крах одновременно с браком. Это было бы слишком глубоким провалом для одного человека.

Она «выкладывалась на корте». Отдавалась целиком. Превосходила саму себя. Писала статьи в местную газету, разбрасывала листовки по почтовым ящикам, изучала гугл-аналитику, завязывала контакты со всеми врачами, с кем только смогла, обращалась ко всем знакомым, взывала даже к Богу, Бога ради.

– Если ничего не получится, дверь всегда открыта, – сказал ей ее прежний босс, когда она положила ему на стол заявление.

Новые клиники схлопывались одна за другой. Двое друзей Бруки были вынуждены закрыть магазин из-за необходимости сократить убытки: один делал это с радостью, а другой – сокрушаясь.

Бруки взялась за ручку двери. Выходи. Закажи себе кофе.

Она открыла дверь, и запиликал телефон. В это время дня звонок должен быть по работе. Друзья и родственники не тревожили ее раньше девяти.

Бруки ответила, одновременно замечая имя на экране: «Эми». Слишком поздно.

– Привет, – сказала она сестре. – Я не могу говорить.

Когда-то у Бруки был парень, который по тону ее голоса определял, с кем из родных она говорит. «Эми, – произнес бы он сейчас одними губами, если бы слышал ее. – Когда это Эми, ты говоришь напыщенно и устало, как директор школы».

– Все в порядке? – Бруки попыталась не говорить как директор школы.

Проблема состояла в том, что она вовсе не чувствовала себя директрисой, говоря с Эми, скорее младшим ребенком в семье, который всегда выполняет просьбы старшей сестры, потому что та почитаемый и обожаемый босс и все они привыкли подчиняться ей, даже мальчики. В детстве, когда Эми лучше всех придумывала идеи для игр и находила лазейки, чтобы не выполнять установленные родителями правила, это было нормально, но теперь они взрослые, по крайней мере Бруки, и она не собиралась следовать наставлениям человека с неустойчивым психическим здоровьем, у которого нет ни работы, ни водительских прав, ни постоянного адреса. И тем не менее при звуках голоса Эми в Бруки невольно срабатывал рефлекс, непроизвольный и легко узнаваемый, сродни коленному: порадовать свою старшую сестру и произвести на нее впечатление, а в результате безуспешных попыток устоять перед этим рефлексом и скрыть его она начинала говорить как директор школы.

– Тогда почему ты отвечаешь? Если занята? – Эми как будто запыхалась.

– Я случайно ответила. – Бруки прислонилась к двери машины. – Ты за автобусом бежишь или что?

– Только что бегала.

– Это хорошо. Ты сперва размялась?

Она знала подколенные сухожилия сестры, как свои собственные, потому что, пока училась, практиковалась на телах своих родных и чувствовала себя в некотором смысле хозяйкой их проблем: подколенные сухожилия Эми, колени отца, плечи Логана, икроножные мышцы Троя, зажимы в пояснице у матери.

– Конечно, – ответила Эми.

– Врунья! – Бруки направилась к кафе с телефоном у уха, сознавая, что испытывает иррациональное чувство соперничества, поскольку Эми совершила пробежку, а она, Бруки, в эти выходные из-за мигрени не делала никаких упражнений.

Экая бессмыслица! Бруки была моложе Эми и находилась в лучшей форме. И все же стоило ей узнать, что сестра бегала, как она сама ощутила дикое желание тоже пробежаться: дольше и быстрее.

– Как ты? – спросила Эми.

Бруки услышала крик чайки. Сестра бегала по пляжу. Черт бы ее побрал! Все как всегда. Бруки на пригородной парковке, тревожится из-за нехватки денег, а Эми бегает по пляжу и, вероятно, собирается съесть на завтрак яйца Бенедикт.

– Хорошо, – ответила Бруки. – Ну не великолепно. У меня была мигрень на выходных.

Из кафе вышла женщина с картонным подносиком, на котором стояли стаканчики кофе. Она неуклюже приподняла его, приветствуя Бруки, и та махнула ей в ответ. Боль в правом бедре. Бруки придирчиво глянула вслед женщине, оценивая ее походку, которая, к несчастью, оказалась безупречной. Пациенты, аккуратно выполнявшие упражнения, поправлялись и больше не нуждались в ее услугах.

– Сочувствую, – сказала Эми. – Грант позаботился о тебе?

– Его не было. Уехал с палаткой. Голубые горы. С какими-то старыми друзьями из… да просто со старыми друзьями. – Она заставила себя остановиться. Очевидно, когда лжешь, весь фокус в том, чтобы не выдавать слишком много ненужных деталей.

– О нет! Надо было позвонить мне. Я бы принесла тебе супа! У меня под боком китайский ресторан, где продают навынос самый лучший куриный суп с кукурузой, ты такого не пробовала!

– Да ладно. Я справилась. Ну так что случилось? – Бруки вставила ключ в замок на стеклянной двери.

Вид логотипа своей клиники вызвал у нее смешанное чувство удовольствия, гордости и страха. Это были две фигурки из палочек – мужская и женская, которые держали над головами, как транспарант, табличку: «Физиотерапия Делэйни». Логотип придумала подружка Логана Индира, графический дизайнер, и Бруки он понравился. Она представила, как кто-то отскребает картинку с двери, оптимистично рассчитывая заменить ее новехоньким логотипом своей фирмы.

– Прости, – сказала Эми. – Я не отниму много времени. У тебя сегодня есть пациенты?

– Да, – коротко ответила Бруки.

Она никогда не призналась бы Эми в своих страхах за клинику. Их отношения строились не на этом. Старшая сестра нужна была ей для того, чтобы демонстрировать, как живут взрослые люди, и Эми всегда вознаграждала ее усилия, подпадая под впечатление, хотя в ее восторгах чувствовалась некая отрешенность, словно совершенно нормальный жизненный выбор Бруки – получить диплом, выйти замуж, купить дом – для нее самой был просто невозможен.

– Хорошо, это просто здорово. Слушай, я только что узнала о…

Бруки оборвала ее:

– О планах Гарри вернуться? Да, я тоже только что услышала эту новость. Полагаю, мама и папа знают, хотя странно, что они ничего не сказали. Не думаю, что у него хватит подвижности…

– Нет, я говорю не о Гарри. А о девушке.

Бруки помолчала. Какая девушка? Кто-то из бывших учениц?

– Я ночью уснуть не могла, все думала… – продолжила Эми. Она произнесла эти слова раздражающе певучим голосом, который сигнализировал, что она вот-вот расплачется, закричит или еще как-нибудь взбрыкнет. – Ты не встречалась с ней? Я не знаю, просто это вызывает у меня какое-то странное чувство, а ты что думаешь? Вся эта ситуация такая… неожиданная, тебе не кажется?

Слушая сестру, Бруки включила свет. В приемной стояли стойка администратора и пустой стол, ожидавшие, когда она сможет позволить себе нанять офис-менеджера. Стены были выкрашены в бодрящий, но спокойный цвет «морской бриз». Бруки потратила много часов на выбор между «морским бризом» и «глубоким океанским синим», как будто правильный цвет стен мог повлиять на количество приходящих к ней пациентов. Часть стены во всю высоту занимали зеркала, чтобы клиенты могли следить за положением рук и ног, выполняя упражнения, ну и фигуру оценивать, конечно, хотя в результате ей самой пришлось постоянно любоваться на свое отражение. Когда приходили пациенты, это не имело значения, а вот когда она оставалась одна, видеть свое лицо для нее было мучением. Новое оборудование, взятое в аренду, стояло наготове и тоже ждало, к тому же стоило ей денег: велосипед-тренажер, три медицинских мяча, гантели, резиновые ленты. Помещение украшали плакаты в рамках с изображениями спортсменов в момент тяжким трудом достигнутых триумфов: на коленях, прижавшихся лбом к полу, целующих золотые медали. Картинка с теннисистом была всего одна, к тому же единственная, на которой никто не торжествовал, – черно-белый снимок Мартины Навратиловой, растянувшейся в прыжке для удара слева на Уимблдоне: лицо перекошенное, волосы, короткие спереди и длинные сзади, разметались вокруг головной повязки. Если бы Бруки не повесила здесь теннисиста, это выглядело бы странно, словно она хотела таким образом что-то сказать, и родители не оставили бы это без внимания, придя посмотреть ее медицинский кабинет. «Старушка Мартина», – увидев фотографию, любовно проговорил отец, будто они с ней старые приятели.

– А вдруг этот ее парень явится к ним в дом? – продолжила Эми. – И ситуация выйдет из-под контроля?

– Я потеряла нить, – сказала Бруки.

Мысли ее блуждали. Кажется, она упустила важную часть разговора.

– Что, если у него есть оружие?

– Что, если у кого есть оружие?

– У агрессивного бойфренда!

– Эми, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Наступила тишина. Бруки села за стол в приемной и включила компьютер.

– Правда? – удивилась Эми. – Ты не в курсе? Я-то думала, ты уж наверняка знаешь.

Компьютер зажужжал и ожил. Бруки вынула блокнот из ящика стола и постучала ручкой по верхней странице.

– Знаю – что? – подтолкнула она сестру. – У меня скоро пациент. – Она взглянула на записи, появившиеся на экране компьютера. – Сорок восемь лет. Думает, что у нее воспаление локтевого сустава, как у теннисистов. Помнишь, как Логан решил, что у него такая болезнь, и отец… – Она замолчала.

Иногда, стоило ей извлечь из памяти какое-нибудь смешное воспоминание об их общем детстве, как оказывалось, что оно не такое уж веселое.

– Бруки, я говорю о маме с папой и их странной… ночной гостье.

Достав из ящика планшет с новой анкетой для пациентов, Бруки сказала:

– Значит, у них кто-то живет? В твоей старой комнате? Это проблема?

Время от времени Эми возвращалась пожить в родительский дом, когда что-то не ладилось с новой работой, новыми курсами или очередным парнем.

– Полагаю, скорее всего, она живет в моей комнате, – медленно проговорила Эми, и в ее голосе слышалась обиженная и слегка агрессивная нотка. – Но это ничего. У меня есть свой дом, Бруки. Я живу здесь уже почти шесть месяцев.

– Знаю, – сказала Бруки.

С кем-нибудь в доле.

– И у меня есть работа. На прошлой неделе я провела там больше сорока часов.

– Вау! – удивилась Бруки, стараясь не допустить снисходительного оттенка в своем восклицании. Эми и правда продержалась целую рабочую неделю? Дайте девочке приз. – Прости. Я немного отвлеклась на клинику.

И пробную жизнь порознь.

Где теперь работает Эми? В супермаркете? Или погодите, в кинотеатре? Нет. Она же вроде была дегустатором еды? Верно. Они в подробностях слышали про собеседование. «Это было как экзамен, – сказала Эми. – Очень напряженно». Ей пришлось расставить десять стаканчиков с жидкостью в порядке увеличения степени солености, затем десять других стаканчиков – в порядке повышения сладости. Ей давали маленькие чашечки с комочками ваты внутри, и она должна была определить, чем они пахнут. Эми правильно идентифицировала базилик и мяту, но не петрушку. Разве у петрушки есть аромат? Последним заданием было составить короткий текст с описанием яблок для человека, который никогда их не пробовал.

«Едва ли я способна описать яблоко», – не задумываясь, проговорила Бруки. Тогда ее мать всплеснула рукам и счастливо воскликнула: «Ну, Бруки, в таком случае ты не получила бы эту работу!»

И Бруки, которая четыре года училась и два работала в клинике, чтобы стать физиотерапевтом, вдруг почувствовала себя никуда не годной, потому что не могла описать яблоко.

– Ты и правда ничего не слышала об этой девушке, которая живет у мамы с папой?

– Не-а, – ответила Бруки. – Кто она?

В ее голос прорвалась напыщенность школьной директрисы, потому что, ради бога, что это за драма! Почему гость в доме вызывает такой переполох? У родителей широкий круг знакомых. Может быть, это какая-то старая ученица. Многие из них поддерживали связь со своими бывшими тренерами. В детстве братья и сестры Делэйни испытывали сложные чувства по отношению к ученикам теннисной школы – те были другими детьми их родителей, с лучшими манерами, лучшими ударами слева, лучшим отношением к делу. Но теперь они выросли, поздновато для детской ревности. Хотя для Эми это обычное дело – поднимать шум из ничего.

– Ее зовут Саванна, – мрачно произнесла Эми.

– Хорошо, – рассеянно отозвалась Бруки. – Саванна из наших?

– Она никто, Бруки! Просто какая-то случайная девица, которая объявилась у них на пороге.

Бруки опустила руки на клавиатуру:

– Так они ее не знают?

– Она чужая.

Бруки отъехала на стуле от компьютера. Воспоминание о мигрени на выходных расцвело у нее во лбу.

– Я не понимаю.

– Поздно вечером в прошлый вторник незнакомая женщина постучалась в дверь наших родителей.

– Поздно? Во сколько? Мама и папа уже спали?

Бруки представила, как они просыпаются, тянутся к тумбочкам за очками. Мать – в своей огромной пижаме, рукава рубашки спускаются ниже запястий; отец – в боксерах и чистой белой футболке. Он вел себя как тридцатилетний мужчина, но его пораженные артритом колени выглядели ужасно. «Мы до сих пор побеждаем на турнирах», – говорила мама, похлопывая ее по руке. Это правда. Ее родители до сих пор побеждали, несмотря на то что после очередной операции на колене хирург сказал отцу: «Переходите на бег только в том случае, если от этого будет зависеть ваша жизнь». – «Ясно, – ответил Стэн, – никакого бега», – и показал хирургу большой палец сжатой в кулак руки. Бруки сама это видела. Три месяца спустя ее идиотский, непостижимый отец снова был на корте. Как солдат на службе. Бегал во спасение собственной жизни.

– Не знаю, были ли они в постели, – сказала Эми. – Они теперь поздно ложатся. Знаю только, что она постучалась в дверь, они впустили ее и позволили остаться на ночь.

– Но… почему они это сделали? – Бруки встала из-за стола.

– Ну, думаю, потому что она была ранена. Маме нужно было перевязать бедняжку. Это ее дружок постарался. Мама называет ее жертвой домашнего насилия и слова эти произносит с таким, знаешь, взволнованным придыханием. – Эми помолчала, а когда снова заговорила, рот у нее явно был чем-то набит. – Не могу поверить, что ты до сих пор не в курсе.

Бруки тоже не могла. Мать звонила ей часто, и всегда по самым ничтожным поводам. В начале прошлой недели она набирала ее номер три раза за один день: первый – чтобы сообщить о чем-то услышанном в подкасте про мигрень; второй – чтобы внести коррективы в свое сообщение, так как нашла листочек, на котором записала, что там говорили; и третий – что расцвел цикламен, который Бруки подарила ей на День матери. Цикламен подарила Эми, но Бруки не стала поправлять мать, раз она приписала это ей.

– Что ты ешь? – раздраженно спросила Бруки.

– Завтрак. Апельсиновый маффин с маком. Вкус цитрусовый. Но мака маловато.

Бруки снова села и попыталась осмыслить услышанное. Ее родители – умные люди. Они не пустили бы в свой дом сомнительного или опасного человека. Старость еще только подступала к ним, у обоих пока не было признаков деменции или спутанности сознания, только больные колени и несварение желудка, да иногда бессонница, наверное. После продажи теннисной школы оба они выглядели немного ошарашенными и потерянными. «Дни такие длинные, – со вздохом говорила мать Бруки. – А раньше были совсем короткими. Да что там! Может, встретимся, выпьем кофе? Я плачу!»

Но у Бруки дни были все еще короткие, и у нее не хватало времени на кофе.

– Полагаю, мама и папа хорошо разбираются в людях, – начала она.

– Ты шутишь? – перебила Эми. – Хорошо разбираются в людях? Перечислить тебе всех маленьких хитрых врунов, которые их одурачивали? Начиная с гребаного Гарри Хаддада, разбившего хрупкое сердце бедного папы?

– Ладно-ладно, – торопливо проговорила Бруки. – Так они отвели ее в полицию?

– Она не хотела подавать заявление, – сказала Эми с полным ртом. – И идти ей было некуда, так что они оставили ее у себя, пока она не обретет почву под ногами.

– Но разве она не могла пойти… я не знаю, в приют для женщин или еще куда-нибудь? – Бруки взяла ручку и стала грызть кончик. – Понимаю, звучит некрасиво, но это ее проблемы. Есть разные места, куда она могла бы обратиться за помощью.

– Думаю, мама с папой просто захотели помочь.

В Эми проснулся филантроп. Бруки почувствовала, как сестра быстро меняет позицию. Эми всегда лучше всех в их семье работала ногами. Теперь она так же ловко менялась ролями. Пусть Бруки побудет напуганной и обеспокоенной, а Эми может разыграть из себя сердобольную радетельницу о помощи бездомным – роль, подходившую ей гораздо лучше.

– Ты говоришь, она пришла вечером во вторник? – уточнила Бруки. – Значит, эта девушка живет у них уже почти целую неделю?

– Ага, – подтвердила Эми.

– Я сейчас же позвоню маме.

Может, Эми все поняла неправильно?

– Она не ответит, – сказала та. – Повела Саванну к Нарель.

– Нарель?

– Мамина парикмахерша, к которой она ходит уже лет тридцать. Бруки, очнись! Нарель, у которой близнецы и аллергия, обернувшаяся раком, или наоборот, я не помню, но сейчас она в порядке. У Нарель есть свое мнение о каждом из нас. Она считает, что Логану и Индире нужно завести ребенка. А тебе не помешает давать объявления в местной газете. Трой, как ей кажется, должен пойти на свидание с ее разведенной сестрой. О, и она думает, что у меня биполярное расстройство. Мама даже начала слушать подкаст «Жизнь с биполярным расстройством».

Эми затараторила, и ее голос приобрел странные маниакальные нотки. В таких случаях Бруки приходило в голову: может, у ее сестры и правда то самое, что еще называют маниакальным психозом? Эми делала это намеренно. Ей нравилось, когда люди принимали ее за сумасшедшую и начинали нервничать. Это была своеобразная тактика запугивания.

– Ах да, кончено! Нарель. Ну ладно, тогда я позвоню папе.

– Его тоже нет дома. Он смотрит машины. Для Саванны.

– Папа покупает этой девице машину?

– Не уверена на сто процентов, – сказала Эми, – но ты ведь знаешь, как он любит поучаствовать, когда кому-то нужна новая машина.

– Офигеть! – воскликнула Бруки. Колпачок соскользнул с ручки прямо ей в рот. Она выплюнула его в ладонь. – А ребята знают?

– Едва ли, – ответила Эми.

– Ты не звонила Трою?

Эми и Трой из них четверых были наиболее близки. Бруки не сомневалась, что ему Эми позвонила прежде всего.

– Я послала ему эсэмэску, – ответила сестра. – Но он не ответил. Ты же знаешь, он сегодня летит домой из Нью-Йорка.

Бруки не успевала следить за гламурной международной жизнью Троя.

– Кажется, знаю.

– А Логан никогда не берет трубку. Думаю, у него какая-то фобия. Или это относится только к нам. С друзьями-то он разговаривает.

Бруки вынула изо рта ручку. Она грызла ее и грызла, машинально, не замечая этого, и теперь во рту у нее было горько от чернил.

Эми позвонила ей последней.

– Ну ладно, мне нужно идти, – вдруг сказала она, будто это Бруки встряла со своей болтовней в ее жесткое дневное расписание, будто ей пора рулить делами крупной корпорации, а не сидеть на пляже и уплетать маффин. – Звякни мне попозже.

Последнее указание было дано строгим тоном старшей сестры, типа «делай, как я сказала», и подразумевало: «Позвони мне и подтверди, что ты с этим разобралась».

Бруки посмотрела на себя в зеркальную стену и увидела, что хмурая складка у нее на лбу залегла глубже, чем обычно, а губы приобрели оттенок «глубокого океанского синего».

Глава 9

Сейчас

– Так ты видел эти царапины?

Водитель такси, студент, будущий инженер-электрик, посмотрел в зеркало заднего вида, решив, что пассажирка (ее звали Эми; он имел предубеждение против этого имени, так как недолгое время встречался со страшной стервой Эми) обращается к нему, а у него в машине на сиденьях и правда были разные «отметки времени» (тебе-то что, Эми), но увидел, что женщина болтает по телефону, а вовсе не с ним. Очевидно, она сразу включилась в разговор, даже не бросив ему: «Привет!»

– Царапины у папы на лице, – сказала она. – Он говорит, что поранился, когда пролезал через живую изгородь из лилли пилли[2], чтобы спасти теннисный мяч.

Пауза.

Таксист вполуха слушал, думая о завтрашнем экзамене и вечернем свидании с Тиндер.

– Просто, по словам Троя, полиция сделает вывод, что это повреждения, полученные при защите.

Это может быть интересно. Женщина ехала в ближайший полицейский участок.

– А Бруки вдруг решительно воспротивилась тому, чтобы мы подавали заявление о пропаже человека.

Пауза.

– Так ведь папа сказал ей, что ни к чему заявлять об исчезновении. Ты же знаешь Бруки – она папина дочка.

Водитель заметил на губах пассажирки слабую улыбку. Женщина была в шортах, ноги как у супермодели, крашеные-перекрашеные волосы, куча дырок в ухе, и пляжный дух каким-то образом сочетался в ней с городским. Она была немолода, может, лет под сорок, но он не отказался бы.

– Да, думаю, мы проигнорируем отца и все-таки заявим о ее пропаже, на всякий случай. Прошло уже больше недели, так что… – сказала пассажирка. – У меня есть хорошее фото мамы. Я его распечатала. Это одно из тех, которые сняли в тот день, помнишь, когда они с папой попытались изобразить из себя счастливых пенсионеров, резвящихся на солнышке? Да бог с ним, слушай, мы скажем им про Саванну, а? Ну, может быть, не все подробности.

Пауза.

– Ах да, я буду нормальной, потому что я в норме.

Пауза.

– Нет. Не обиделась, Логан, я никогда не обижаюсь. Увидимся на месте.

Она отключила мобильный и встретилась взглядом с водителем через зеркало заднего вида, они остановились у светофора.

– Моя мать пропала, – живо проговорила пассажирка.

– Жуть, – сказал таксист.

– О, я уверена, с ней все в порядке, – прочирикала пассажирка, потом отвернулась к окну и тихо произнесла себе под нос: – С ней все в полном порядке.

Глава 10

Джой Делэйни. Шестьдесят девять лет. Последний контакт был семь дней назад, когда она прислала непонятное сообщение со словами, что будет «вне Сети». Телефон с собой не взяла, – зачитала из блокнота детектив старший констебль Кристина Хури, пока констебль Этан Лим вез их пообщаться с мужем пропавшей женщины.

Полное звание Лима было констебль в штатском, и ему полагалось выглядеть неприметным, однако его костюм неприметным никак не назовешь. Сегодня на нем была темно-красная рубашка, кажется шелковая. Неужели и правда шелк? Ботинки начищены до рояльного блеска. Кристина задвинула свои с глаз долой – чистка им не помешала бы – и сказала:

– Телефон уборщица нашла под кроватью.

– Полагаю, если человек собирается быть «вне Сети», он не берет с собой телефон? – услышала она ответ Этана, старавшегося замаскировать вопросительную интонацию.

Кристина была назначена к констеблю Лиму детективом всего неделю назад и пока не нашла верного ритма рабочих отношений с ним. Он, казалось, нервничал в ее присутствии, и она никак не могла решить, смириться с этим – и держать ребенка ходящим на цыпочках! – или как-то помочь ему расслабиться.

Кристине не слишком хорошо удавалось расслаблять людей. Всю жизнь ей твердили, что она мало улыбается, и пустая болтовня всегда была ей в тягость. Нико, ее жених, взял на себя все необязательные словесные контакты, которые требовались от них как от пары: поддерживал беседу с разговорчивыми таксистами и болтливыми тетушками, – ему это ничего не стоило. Кристина иногда беспокоилась, что мало вносит в общий котел. «Отношения – это не счет, который можно разделить пополам», – говорил ей Нико. Он ошибался. Они именно таковы. И она проследит за этим.

Когда Кристина находилась в должности Этана, детектив, под началом которого она работала, применял авункулярный подход, то есть обращался с ней как добродушный дядюшка, и ни у кого не возникало сомнений, в каких они отношениях.

«Помнишь свою азбуку?» – спрашивал он так часто, что это начинало раздражать.

«Автоматически ничего не принимать. Без оглядки ничему не верить. Все проверять», – отвечала она.

Но Кристина не могла разыгрывать авункулярность. А есть вообще женский вариант этого слова? «Просто будь собой, – говорил ей Нико. – Этот парень хочет поучиться у тебя». У Нико никогда не возникало проблем с тем, чтобы быть кем-то еще, кроме Нико.

– Двое взрослых детей Джой вчера заявили о ее исчезновении, – продолжила Кристина. – Полицейский опрашивал мужа пропавшей женщины и заметил у него на лице царапины.

Этан поморщился.

– Муж проявляет содействие, но мало что говорит. Он подтвердил, что они с женой поругались, когда разговаривали в последний раз. Итого. – Кристина вздохнула; в горле у нее запершило. – Очевидно наличие множества красных флажков.

Она не могла заболеть прямо сейчас. Вдобавок к этому потенциально подозрительному исчезновению человека она разбиралась с уличным нападением, двумя случаями домашнего насилия, вооруженным ограблением автомастерской, несостоявшимся школьником-поджигателем, кражей со взломом и подгонкой свадебного платья.

Примерка платья была намечена на сегодняшний вечер после работы, и, судя по тому, как яростно спорили о линии талии и вырезах четыре ее кузины, не исключен третий случай домашнего насилия. До свадьбы оставалось еще шесть месяцев, но, очевидно, это вообще не срок, по словам ее кузин, которые были большими специалистками по бракосочетаниям. Кристина считала, что хорошо справляется со стрессами, пока ей не пришлось взяться за организацию свадьбы. «Устрой все по-простому», – советовали ей друзья, не принадлежавшие к крупным ливано-австралийским семействам, а потому не понимавшие, насколько это неправдоподобно.

– Хочешь таблетку от кашля? – спросил Этан.

– Нет, – отозвалась Кристина и прочистила горло. – Нет, спасибо.

Она вытянула и оборвала с рукава форменного пиджака торчащую нитку и тайком проверила, не зияет ли голое тело сквозь просветы между пуговицами, туго стягивавшими рубашку. Размер чашек лифчика не соответствовал ни характеру Кристины, ни ее профессии, но среди женских предков детектива Хури имелось множество невысоких, острых на язык, полногрудых женщин, так что это судьба. Если бы в конце девяностых полицейское начальство не отменило требования к сотрудникам по росту, Крошка Крисси Хури, самая маленькая девочка на всех классных фотографиях за школьные годы, никогда не получила бы эту работу.

На одежде Этана, естественно, никаких торчащих ниток не было. Она явно сшита на заказ. Очевидно, его предки – старые денежные мешки. Мальчик из частной школы. Кристина попыталась не придираться к нему. Ее предки не были ни старыми денежными мешками, ни новыми – в их мешках всегда не хватало денег.

Они остановились на светофоре за внедорожником, к которому сзади было прикреплено три детских велосипеда, номерной знак ответственно оставлен на виду. Эти тенистые зеленые улицы с аккуратно подстриженными лужайками перед каждым домом имели мало общего с районами на западе города, где выросла Кристина, за исключением мертвой летучей мыши, висевшей на проводах у них над головой. И все же она радовалась, что не работает в своем старом районе, как в начале карьеры, когда ей приходилось сажать за решетку знакомых. Первым, кого она арестовала, стал парень, сидевший с ней за одной партой на биологии. «Крошка Крисси Хури берет меня под стражу!» – с пьяной радостью прокричал он, когда на нем защелкнулись браслеты.

– Она взяла с собой что-нибудь? – поинтересовался Этан.

– Кошелек, ключи от дома и больше ничего. Ни дорожной сумки. Ни одежды. Никакой активности ни на ее банковских счетах, ни в соцсетях.

Кристина вынула цветную фотографию Джой Делэйни, принесенную ее родными. Милая хрупкая женщина, выглядит моложе своих шестидесяти девяти, улыбается, стоя на пляже, одной рукой придерживает на голове соломенную шляпу, чтобы не улетела. Снимок человека в шляпе не слишком подходит для целей идентификации. Нужно попросить у родственников другой. А лучше два или три. Здесь Джой в футболке, надетой поверх купального костюма. Футболка белая, на груди – три цветка в ряд: красный, желтый, оранжевый. Герберы. Кристина только недавно начала запоминать названия цветов. Свадебный букет был следующим пунктом в ее списке. Честно говоря, она лучше взялась бы раскрывать убийство, чем выбирать букет невесты.

– С виду милая дама, – сказала Кристина, постукивая снимком по колену.

– Домашнее насилие в прошлом? – спросил Этан.

– Нет, – ответила Кристина.

Они свернули на подъездную дорожку у большого ухоженного семейного дома. Перед ним – серебристый «вольво». Розовые, фиолетовые и белые цветы (теперь Кристина могла определить, что это гортензии) вываливаются с клумб. Серый котенок метнулся через лужайку и исчез за забором. Белый уголок письма высовывался из металлического почтового ящика с номером дома, надписью «ПОЧТА» и двумя гравированными птичками, клюв к клюву, будто целуются. Это был район домашних питомцев и оросительных установок, выплаченных ипотечных кредитов и голосов с красивой модуляцией.

– Но отсутствие заявления…

– Не означает, что этого не было, – закончил фразу Этан.

Он умел слушать. Редкое качество для мальчика из частной школы.

– Помнишь свою азбуку? – неожиданно для самой себя вдруг спросила Кристина, как только Этан отключил двигатель.

– Автоматически ничего не принимать. Без оглядки ничему не верить. Все проверять, – тут же ответил он.

Настроение у Кристины улучшилось. Может, они нашли свой ритм.

Она авункулярно показала ему большой палец, открыла дверцу машины, вышла, одернула пиджак и сильно потянула вниз рубашку.

Где-то вдалеке из фургона с мороженым раздавалась знакомая тренькающая музыка.

Через два часа дом больше не выглядел таким безмятежным. Сине-белая клетчатая полицейская лента свешивалась с почтового ящика и заканчивалась у края забора.

Кристина запросила ордер на проведение следственных действий на месте преступления и опечатала дом сразу после разговора с мистером Стэнли Делэйни.

Опрос не добавил ничего нового к уже известному и в то же время дал все, что ей нужно было знать. Сегодня вечером примерка свадебного платья пройдет без невесты. Телефон Кристины дрожал от яростных сообщений разъяренных кузин. Ей было плевать.

Она копила возмущение ради миссис Джой Делэйни, потому что ее супруг лгал.

Глава 11

Прошлый сентябрь

Было часов десять утра, когда Логан Делэйни, немного превышая скорость, катил по улице, где жили его родители. Он пригнул голову, чтобы не встречаться глазами с дружелюбными соседями, которые мыли машины или выгуливали собак.

Если «вольво» стоит на подъездной дорожке, он, миновав тупик, поедет дальше, так как у него не было настроения в одиночку вести этот разговор с родителями. Логан предпочитал иметь рядом брата или кого-нибудь из сестер, чтобы те приняли на себя часть жара. Быть единственным ребенком в семье – это, наверное, ад.

«Вольво» на дорожке не стоял, поэтому Логан свернул к дому. Вылез из машины и прикрыл глаза от солнца, глядя на водосточные трубы, забитые листьями амбровых деревьев. Он заглянул в винтажный почтовый ящик – подарок Троя, естественно, – вдруг там что-то есть, тогда можно принести это в дом.

На нем были заляпанные краской спортивные штаны, старая футболка и кроссовки. Он не побрился, а небритым был похож на преступника. Волосы торчали на голове хохолками. Мать сказала бы, что он выглядит как бродяга. Он был крупный и плотный мужчина и знал, что ему нужно одеваться поприличнее, так как в вечернее время женщины, заметив, что он идет сзади, иногда переходили на другую сторону улицы. Ему всегда хотелось прокричать им вслед извинения.

– О, именно это тебе и следует делать, Логан, вообще, нужно кидаться за ними с криком: «Я не хотел напугать вас, милая леди!» – сказала однажды его сестра Эми, а потом так громко расхохоталась от своей шутки, что он был просто морально обязан бросить ее в бассейн. В устроенный Троем на крыше пейзажный бассейн.

Мать просила его прочистить водосточные трубы, но в такой манере, будто и не просила вовсе.

– О боже, Логан, видел бы ты эти листья на ветру! Что происходит? Климат меняется? Они просто падают и падают, – говорила она ему по телефону на прошлой неделе.

– Ты хочешь, чтобы я прочистил водостоки? – спросил Логан.

Климат меняется. Мама то и дело бросалась случайными бойкими словечками, чтобы показать детям: она в курсе текущих событий и слушает подкасты.

– Твой отец говорит, что легко с этим справится.

– Я заскочу на следующей неделе, – сказал Логан.

После того как отец отпраздновал семидесятилетие с разорванной связкой и прооперированным коленом, вся семья начала свыкаться с идеей, что Стэн уже «в возрасте». Первой это выражение применила медсестра.

– Люди в возрасте после анестезии могут страдать спутанностью сознания и кратковременной потерей памяти, – сказала она, измеряя давление их спящему отцу, и Логан увидел, как его брат и сестры дернули головой, испытав совместный шок от смены перспектив.

– Это все равно что увидеть Тора в больничном халате, – прошептала Эми.

У отца никогда ничего не болело, кроме коленей, и теперь, когда он лежал на больничной койке, осунувшийся и безучастный ко всему, они как-то разом сникли, хотя он вдруг открыл глаза и очень четко, своим устрашающе низким голосом произнес:

– С памятью у меня все в порядке, дорогая.

Он полностью оправился и снова выигрывал турниры вместе с их матерью, но идея «человека в возрасте» не сдала позиций. Папе нельзя забираться на лестницы. Ему нужно знать пределы своих возможностей. Пусть следит за питанием. Логан не был уверен, но, может, они слишком забегали вперед? Или им это нравилось? Заставило наконец ощущать себя взрослыми, которые беспокоятся за своего вошедшего «в возраст» родителя, которому на самом деле их заботы пока еще не нужны. Может, в этом даже проскальзывало удовлетворение: Тор наконец пошатнулся. Хотя Логан не удивился бы, если бы отец и теперь одолел его в борьбе на руках, а в том, что победа на корте останется за Стэном, и вовсе не сомневался. Отец знал его сильные и слабые стороны, знал его стратегии. Логан был бессилен против этого знания. Снова десятилетний мальчик: ладони потные, сердце стучит. Господи, как же ему хотелось победить отца!

В последний раз они сходились на корте два года назад.

– Иди сразись со своим отцом, – неизменно предлагала мать, когда Логан приезжал к ним, и ему приходилось выдумывать какую-нибудь отговорку.

В его душу заползала гиблая идея, что он, может быть, уже никогда ни с кем не сыграет. Это ощущалось как предательство, но кому какое дело, кто вообще это заметит?

Мать точно заметит.

После того как отец перенес операцию, Логан начал кое-что делать в семейном доме, выискивая момент, чтобы это сошло ему с рук и отец не разозлился. Логан проникал в дом незаметно, как ниндзя. Менял лампочку то здесь, то там. Брал цепную пилу и подстригал живую изгородь вокруг теннисного корта.

Логан не мог разобраться, как относится к его подпольной деятельности отец.

– Не нужно тебе заниматься этим, приятель, – сказал он в последний раз, застав сына в момент, когда тот менял лампу в одном из прожекторов на корте, похлопал его по плечу и добавил: – Я пока еще не умер.

В тот день Логан мучился похмельем, и отец действительно выглядел гораздо здоровее его: краснощекий и ясноглазый, вот сейчас еще один кубок за победу в парном разряде окажется на буфете.

Позже в тот же день отец поинтересовался, как у него дела на работе, какие «карьерные планы»? И Логан, не имевший каких-то определенных карьерных планов, кроме одного – не потерять работу, почувствовал, что, как в детстве, извивается ужом на сковородке. Казалось, отец всегда наблюдает за его жизнью, как раньше наблюдал за игрой в теннис. Логан ощущал его желание подозвать сына к сетке, указать на слабые места, объяснить, где именно он допустил ошибку и как ее исправить, но жизненный выбор Логана Стэн никогда не критиковал, лишь задавал вопросы и глядел разочарованно, получая ответы.

Громко хлопнула дверь машины, звук разнесся на всю улицу. Логан слышал треск сорок и саркастическое карканье ворон, угнездившихся в зарослях позади родительского теннисного корта. Эти звуки напомнили ему ритм разговоров отца с матерью. Быстрое щебетание матери и редкие невозмутимые ответы отца.

Логан не вошел в дом, а сразу направился к сараю – взять лестницу. Прошел вдоль стены, мимо водостока, где все они стояли когда-то и отрабатывали подбрасывание мяча. По сто раз кряду, день за днем, пока не добились того, что мяч у них летел прямо вверх, как по линейке.

Он подумал: интересно, где сейчас родители? И сколько у него времени до их возвращения? И рассердится отец или обрадуется, увидев, что его обычная домашняя работа выполнена?

Трой хотел нанять людей в помощь родителям. Садовника. Уборщицу. Домработницу.

– Что… целую команду слуг? – удивилась Эми. – Мама и папа будут звонить в колокольчик, как владетельные лорд и леди?

– Я возьму расходы на себя, – сказал Трой с тем особенным выражением на лице, которое появлялось у него всегда при упоминании денег: таинственным, стыдливым и гордым.

Никто из них толком не понимал, чем занят Трой, но было ясно, что он взобрался на какой-то немыслимый уровень благосостояния, куда можно было попасть, только очень упорно занимаясь теннисом. Однако Трой каким-то образом умудрился найти другой путь к тому, чтобы разъезжать на фантастической тачке и жить как в сказке. Теперь он играл в теннис светски, с банкирами и адвокатами, и без надрыва – так, словно был учеником частной школы, который брал индивидуальные уроки у Делэйни не потому, что талантлив или любит спорт, а потому, что это полезный жизненный навык.

Отец ни разу не спрашивал Троя о его карьерных планах.

Логан открыл сарай и нашел там ведро, перчатки и лестницу. Все на своих местах. По словам его приятеля Дэвида, первые, надрывающие сердце признаки болезни Альцгеймера он заметил у своего отца, когда тот перестал класть на место инструменты, но сарай Стэна выглядел безупречным, как анатомический театр.

Даже маленькое окошко искрилось, за ним, сбоку от теннисного корта, рос японский клен, начинавший пробуждаться к весне. Осенью листья его становились золотисто-красными. Логан увидел себя, как он ребенком роется в мягком хрустящем ковре из листьев в поисках ускакавшего теннисного мяча, потому что мячи стоят денег. Он увидел себя мчащимся мимо этого дерева в тот день, когда впервые проиграл Трою, а отец велел ему смотреть, как Гарри Хаддад демонстрирует крученую подачу, которая Логану пока не удавалась, и, может быть, в глубине души он понимал, что никогда с ней не справится: у него просто отсутствовало это инстинктивное понимание, где должен быть мяч. Он так вымотался в тот день, что отшвырнул ракетку, возвращаясь в дом, и едва не оттолкнул какую-то бедную девчонку, ожидавшую своего урока, ей пришлось даже с испуганным писком отскочить в сторону.

В тот день Логан понял, что его младший брат может быть лучше его и, главное, что Гарри Хаддад – талант и обладает каким-то крайне важным и удивительным качеством, которого не хватало всем детям Делэйни.

Логан решительно отвернулся от этих воспоминаний и посмотрел на отцовский верстак, содержавшийся в безупречном порядке.

Зря Трой думал, что они могут нанять кого-то за деньги для выполнения домашней работы, которой отец всегда занимался сам, – это просто глупость. Стэн посчитает наем прислуги унизительным, экстравагантным и недостойным мужчины. Однажды Логан сидел в машине с отцом, когда они проезжали мимо человека в костюме, который стоял на обочине и небрежно листал странички в своем мобильнике, пока парень из службы помощи на дорогах, стоя на коленях, менял колесо у его «мерседеса». Стэна так возмутила эта сцена, что он открыл окно и заорал:

– Меняй сам свои колеса, ссыкун гребаный! – Потом он поднял стекло, робко улыбнулся и сказал Логану: – Не говори маме.

Логан ни за что не позволил бы другому мужчине менять для него шины, но Трой – черт его побери! – позволил бы, и с удовольствием. Он бы дружелюбно болтал с этим парнем, пока тот занят делом. В последний раз, когда они собрались все вместе на день рождения Эми, кто-то спросил Троя, чем он занимался сегодня, и тот ответил без стыда или стеснения:

– Делал педикюр.

Оказалось, ко всеобщему удивлению, что этот парень регулярно делает педикюр.

– О дорогой, я бы подстригла твои ногти бесплатно, сэкономила бы тебе деньги! – воскликнула мать, как будто Трою нужно было экономить деньги, после чего все разом и без оснований на то про себя ужаснулись, представив мать стригущей Трою ногти на ногах, как будто тот на самом деле попросил ее об этом.

Трой был единственным из Делэйни, кто когда-либо делал педикюр. Отец, скорее, допустил бы, чтобы ему иголок в глаза понатыкали. Джой боялась щекотки. Эми считала педикюр слишком аристократической процедурой, а Бруки говорила, что так можно подцепить кожную инфекцию.

Троя все это не волновало. Он был сам себе хозяин.

Никто не назвал бы Троя пассивным, хотя именно он пассивно позволял чужому человеку полировать себе ногти на ногах, как хренов император.

– Ты даже не попытался остановить меня, – упрекнула Логана Индира, позвонив из аэропорта.

– Я думал, ты этого хотела, – ответил Логан.

Она сказала, «что больше так не может». Как? Это осталось для него загадкой.

– Но чего ты хочешь, Логан? Ты такой, блин… пассивный! – Говоря это, она плакала, горько-горько, а он страшно перепугался, не понимая, что вообще происходит. Это ведь она разрывала отношения, не он.

Потом Индира повесила трубку, и слово «пассивный» стало последним, сказанным ею, оно эхом повторялось в голове у Логана, пока он не зациклился на нем, рассматривая его и то, что могло за ним скрываться, под всеми возможными углами. Он даже заглянул в словарь и прочел определение, а теперь уже знал его наизусть и временами бормотал себе под нос: «Принимающий или допускающий происходящее с ним или то, что делают другие, без активного отклика или противоборства».

А что плохого в приятии и допущении происходящего или поступков других людей? Разве это не по-дзенски разумный способ жить? Очевидно, прежний парень Индиры был «доминирующим». Логан не доминировал. Он никогда не мешал Индире делать то, что она хочет, даже уходить от него, если так ей вздумалось, если так ей будет лучше. Он хотел, чтобы она была счастлива.

Но может, Индиру вообще никто не способен сделать счастливой? Он не собирался требовать, чтобы она осталась.

– Ты недостаточно хочешь меня, – сказала она однажды, где-то за неделю до того, как бросила его, и Логан онемел от топота сердца в груди, а потому ничего не ответил, просто смотрел на нее, пока она не ушла с тяжелым вздохом.

– Ты недостаточно хочешь этого, приятель, – сказал ему как-то отец.

Они ехали домой в машине после того, как он впервые проиграл матч треклятому Гарри Хаддаду. Логан помнил, как сидел на переднем сиденье, не говоря ни слова, но твердил про себя: «Ты ошибаешься, папа, ты не прав, ты не прав, ты не прав».

Ему явно не удавалось правильно сообщать о своих желаниях, и тут можно усмотреть иронию, учитывая, что он преподавал навыки общения.

Я слишком сильно этого хотел, папа.

Логан положил перчатки и скребок в ведро, подхватил рукой лестницу. Выйдя из полумрака сарая, заморгал глазами от солнца.

– Доброе утро, – произнес женский голос, и Логан едва не выронил лестницу.

На мгновение ему показалось, что это Индира, как будто, думая о ней, он заставил ее материализоваться, но, разумеется, это была не она.

На задней веранде дома его родителей сидела незнакомая женщина, зажав в руках кружку с чем-то горячим, она дула на свой напиток и поглядывала на Логана.

Ее прямые светлые волосы, обстриженные под острыми углами, висели по бокам худого крысиного лица. Джинсы были такие длинные, что ей пришлось собрать их в складки на икрах почти до высоты коленей. На ногах – угги на два размера больше, чем надо. Они болтались у нее на ногах, как у девочки, обувшей мамины туфли. Спереди на серой толстовке с капюшоном – розовая эмблема.

– Я не хотела вас напугать, – сказала она, поставила кружку на стол и заправила волосы за уши, отчего они стали видны, но две упрямые пряди все-таки вырвались на волю.

– Ты кто? – От испуга Логан стал грубым и резким, как отец.

– Я Саванна. – Девушка сделала неширокий округлый жест рукой, как будто представлялась в компании его друзей, сидевших в пивной.

Логан вгляделся в нее. Маленькое украшение у девушки в носу блеснуло на солнце. Он испытал знакомое детское чувство печали и сразу попытался подавить его. Обычная история: какие-то незнакомые люди с ракетками и в дизайнерской обуви важно расхаживают по двору его дома, словно они здесь хозяева, а ты должен быть вежливым и дружелюбным, ведь они платят. Однажды Бруки поймала одну девчонку, когда та рылась в ее школьной сумке, брошенной на задней веранде, и одновременно уплетала банан, не съеденный сестрой на перемене.

– А ты кто? – подражая его тону и склонив голову набок, спросила девушка.

– Я Логан, – ответил он и приставил лестницу к ноге. – Это дом моих родителей. – Ему не хотелось, чтобы в его голосе прозвучала детская защитная реакция, точно ему нужно доказать: уж он-то имеет гораздо больше прав находиться здесь, чем она.

– Привет, Логан.

Он помолчал.

– Я гощу у твоих родителей, – наконец сказала она.

– Ты их бывшая ученица? – спросил Логан.

– Ты имеешь в виду теннис? – уточнила Саванна. – Нет. Я вообще неспортивная.

Последнее слово она произнесла напыщенно, как будто «спортивность» зарезервирована для напыщенных людей.

– Значит, ты…

– Твои родители поехали забирать новые очки для твоего отца. Бифокальные. Они были готовы еще вчера, но терапевт, к которому записалась твоя мама, опоздал на прием, и потом они застряли в ужасной пробке.

И снова Логан оказался не в состоянии разгадать подтекст. Зачем она все это ему рассказывает в таких подробностях? Передразнивает его мать, которая каждый разговор нагружала мало относящимися к делу деталями? Только детям Джой было дозволено поддразнивать ее этим.

– Ну, приятно познакомиться, – сказал Логан. – Удовлетворюсь этим. – Если эта девица не желает объяснять, кто она и откуда, ему все равно. – Я буду чистить водостоки.

– Валяй, – величественно произнесла Саванна и откинула назад голову, с наслаждением подставив лицо солнцу.

Логан пошел к боковой стороне дома, остановился и посмотрел назад:

– Надолго ты тут останешься?

– Навечно, – ответила девушка, не открывая глаз, а потом улыбнулась.

Логан вздрогнул от удивления, почти как от испуга. Навечно?

Саванна открыла глаза и задумчиво посмотрела на него:

– Я пошутила. Имела в виду, что хотела бы остаться здесь навечно. Тут так спокойно. – Она кивнула подбородком на теннисный корт. – Полагаю, из вас всех растили чемпионов по теннису?

– Вообще-то, нет. – Логан прочистил горло.

– Вам повезло иметь корт на заднем дворе.

Логан решил, что своим едким тоном она намекала на деньги. Теперь только у богачей имелись теннисные корты на задних дворах.

– В шестидесятые при каждом доме на этой улице был корт, – сказал он и заметил, что повторяет за своим стариком: только отец сокрушался, мол, исчезновение теннисных кортов в угоду строительству нового квартала престижных домов – это предвестие заката золотой эры Австралии в теннисе. Это означало, что дети простых работяг вроде Стэна больше не будут все свободное время стучать по теннисным мячам, а засядут, сгорбившись, над крошечными экранчиками.

Логана волновало другое: пусть она не смеет думать, будто он из богатой, привилегированной семьи, на том основании, что эту поросшую бушем округу теперь облюбовали богачи и новая аристократия.

Отец Логана вырос в этом доме, и они мало знали о его детстве, за исключением того, что он не был счастлив тогда и много времени проводил сам с собой, отрабатывал подачу на теннисном корте своего отца, деда Логана, устроенном им еще до того, как бабушка Логана вышвырнула его вон. Всякий раз, как она произносила эти слова, Логан представлял себе смешную картинку вроде иллюстрации из детской книжки: дедушка в кресле-качалке с удивленно разинутым ртом, уперев руки в колени, летит по воздуху, но понимал, что история на самом деле вовсе не смешная.

Когда Логану было восемь лет, бабушка переехала к своей старшей сестре, чтобы заботиться о ней, так как та находилась при смерти, однако кончина старушки затянулась, и тогда бабушка продала дом по дешевке родителям Логана. Цена в действительности оказалась высокой, потому что мать Логана чувствовала себя обязанной свекрови и так и не смогла убедить мужа в необходимости выбросить из гостиной старый фиолетовый ковер с цветочками, поскольку это обидело бы бабушку. Даже через много лет после ее смерти.

Когда теннисная школа начала приносить доход, довольно хороший благодаря предпринимательской жилке, обнаружившейся у матери Логана, дом отремонтировали и увеличили. Изначальное грязно-желтое маленькое бунгало времен Федерации превратилось в наполненный светом семейный дом, но фиолетовый ковер остался на месте и служил постоянным поводом для раздоров. Джой отворачивалась, когда пылесосила его. Остальной дом был оформлен в любимом ею стиле «школы искусств и ремесел». Много дерева и меди. «Все равно что жить в доме чертова дровосека», – сказал однажды отец.

– Мы были единственными на улице, кто не устроил вместо теннисного корта бассейн, – сказал Логан Саванне, видевшей только респектабельное настоящее и ничего не знавшей о непростом прошлом.

– Ты предпочел бы бассейн? – спросила она, склонив голову набок.

Было время, когда они все предпочли бы бассейн, особенно пока корт был земляной и они с Троем часами приводили треклятое поле в порядок, поливали, выравнивали и утрамбовывали катками.

– По крайней мере, твои родители выходили за дверь и сразу оказывались на работе, верно? Это, видимо, облегчало жизнь.

Видимо, да, но в результате Теннисная академия Делэйни поглощала их жизнь целиком.

– Конечно, хотя, когда теннисная школа начала развиваться, им пришлось взять в аренду четыре корта и клубный дом за углом. То место, где смайлик в виде теннисного мяча, знаешь? – Логан оборвал сам себя.

Какое ей дело до смайлика в виде теннисного мяча? Ясно же, что эта девушка не бывшая ученица и не член клуба. Но если она никак не связана с теннисом, тогда кто она, черт возьми?!

– Прости, но откуда ты знаешь моих родителей?

Саванна прищурилась, глядя на него так, будто пыталась вспомнить правильный ответ.

– Ты подруга Эми? – предположил Логан.

Наверняка.

– Я ношу ее одежду! – Саванна подняла одну выпрямленную ногу, чтобы продемонстрировать слишком длинные джинсы. – Она намного выше меня.

– У нас все в семье высокие, – сказал Логан.

Он встал на защиту Эми, как будто эта девица насмехалась над ростом его сестры. Вообще-то, Эми была самой маленькой из них.

– Кроме твоей матери. – Несколько волосков прилипли к губе Саванны, и она раздраженно фукнула, чтобы сдуть их. – Мы с твоей мамой почти одного роста. – Она сняла резинку с запястья и одним ловким движением завязала сзади хвост. – Эти волосы меня просто бесят. Такие гладкие и скользкие. Твоя мама отвела меня к своей парикмахерше.

– Выглядит симпатично, – автоматически произнес Логан.

Он был хорошо натренирован. Сестры.

– И стоит уйму денег. Твоя мама заплатила, что было очень мило с ее стороны.

– Ладно, – сказал Логан.

Она что, проверяет его реакцию? Ему-то какое дело, если его матери вздумалось заплатить за чью-то стрижку. Теперь он заметил, что прическа была вполне в стиле Джой, будто ее парикмахерша работала по шаблону.

– У тебя выходной? – спросила Саванна.

– Свободное расписание, – ответил Логан.

– Наркодилер?

Он терпеливо улыбнулся:

– Я преподаю в местном колледже.

– Что ты преподаешь?

– Деловые коммуникации. – Он подождал неизбежной реакции.

Саванна вскинула брови:

– Я бы предположила, что ты обучаешь… не знаю, какой-нибудь профессии – покраске домов, например.

Логан посмотрел на свои штаны. Желтые брызги попали на них, когда они вместе с Индирой перекрашивали кухню в солнечный цвет, который в итоге не понравился им обоим. Синие пятна появились, когда он помогал Бруки в ее клинике. Откуда взялись зеленые, он не помнил. Вообще, пару лет он занимался покраской домов, после того как бросил теннис. Потом штукатурил. Потом крыл крыши черепицей.

«Не подумать ли тебе о карьере в строительстве?» – с надеждой спрашивал отец, пытаясь сложить все эти разрозненные занятия в нечто более существенное. Он не возражал бы против того, что Логан всю жизнь посвятит покраске домов, но не мог смириться с тем, что тот горбатится на чужого дядю. Самозанятость – вот надежный способ произвести впечатление на отца.

«А как насчет диплома, дорогой?» – говорила мать. Ни у нее, ни у отца не было высшего образования. Слово «диплом» она произносила с таким смиренным почтением, что у Логана надрывалось сердце.

Когда ему было семнадцать, он отказался от теннисной стипендии на обучение в одном американском университете и часто задумывался, почему поступил так? Оттого ли, что отец не рассматривал американскую стипендию как верный путь к успеху в спорте? «Если хочешь добиться высот в теннисе, сфокусируйся на теннисе, а не на учебе». Или то был страх? Легкая социальная нервозность? Он был неуклюжим подростком и, помнится, думал тогда, что в нем слишком мало энтузиазма для Америки. Говорил он медленно. Настоящий австралиец. И был слишком похож на отца.

В конце концов Логан заочно получил диплом по коммуникациям. Бог знает зачем он это сделал. Но диплома хватило, чтобы устроиться на работу и обучать навыкам деловых коммуникаций, что его устраивало. Сам предмет был ему не особенно интересен, но преподавать Логану нравилось. Он был доволен. Стабильная работа с хорошим расписанием. Он вообще считал, что может заниматься этим вечно.

– Тебе нравится выбранная профессия? – поинтересовалась Саванна.

Она что, смеется надо мной? И намеренно уклоняется от ответа на вопрос, откуда знает родителей? Или просто отвлеклась?

Логан решил, что не доставит ей удовольствия повторением вопроса.

– Конечно. Как бы там ни было, лучше с этим смириться.

– Тебе нужна помощь? – Она грохнула кружку на кафельную столешницу, и Логан поморщился, потому что это была любимая кружка матери с надписью: «Нет места лучше дома, кроме бабушкиного!»

– Осторожнее с кружкой. Мама ее очень любит.

Саванна подняла ее с наигранной осторожностью и поставила в центр стола, за которым по субботам утром сидел и разгадывал кроссворды отец Логана.

– Извини, – сказала она. – Я просто достала из посудомойки первую попавшуюся. – Потом снова взяла кружку в руки и стала рассматривать. – Нет дома, лучше бабушкиного. Только твоя мать ведь не бабушка, верно?

– Эта кружка принадлежала моей бабушке, – объяснил Логан.

Трой купил ее матери их матери на Рождество, и ей подарок понравился. Еще бы! Трой славился умением выбирать самые лучшие подарки. Ее любовь к этой кружке была необъяснима, потому что мать их матери никогда не отличалась особой привязанностью к внукам. Когда они к ней приезжали, она всегда хотела, чтобы время их отъезда было точно определено заранее.

Сойдя с веранды на траву, Саванна направилась к нему и встала чересчур близко, так что Логан даже отступил назад. Тех, кто так делал, Эми называла нарушителями личного пространства. Делэйни не были открытыми в выражении чувств людьми. За исключением матери. Она любила обнять, похлопать по руке, погладить по спине, но Джой всегда была исключением из правил Делэйни.

Саванна взглянула на Логана с большим интересом. Ресницы у нее были длинные и белые, как у какого-то маленького зверька из местной фауны, заостренный нос в веснушках, тонкие потрескавшиеся губы, над бровью – телесного цвета пластырь. Логан был выше и мощнее большинства людей, но эта девушка, такая маленькая и хрупкая с виду, заставила его почувствовать себя каким-то глупым переростком, будто он вырядился в костюм талисмана футбольной команды.

– Ты хочешь иметь детей? – Саванна пристально посмотрела на него.

Может, она немного не в себе?

– Вероятно, когда-нибудь. – Логан сделал еще шаг назад. – Что случилось? – Он указал на пластырь.

– Мой парень ударил меня, – спокойно ответила она.

Логан думал, Саванна начнет темнить. На самом деле ему вообще было неинтересно, что она скажет, он просто отвлекал внимание и в результате от неожиданности брякнул, не подумав:

– Почему? – Слово вылетело у него изо рта прежде, чем он успел запихнуть его обратно. Почему? Это все равно что спросить: «Чем ты заслужила это?» Сестры разорвали бы его на части. Обвинять жертву! – Прости. Глупый вопрос.

– Ничего. Так вот, он пришел с работы. Когда это было? Вечером в прошлый вторник. – Она засунула руки в карманы джинсов Эми и очертила кружок на траве носком сапога. – Вообще, он был в довольно хорошем настроении в тот день.

– Не нужно рассказывать. – Логан поднял руку, чтобы остановить ее. Ему ни к чему подробности, Христа ради.

– Да ничего, я с удовольствием расскажу тебе.

Раз он задал глупый вопрос, наказанием ему послужит подробнейший, тягостный ответ.

– Мы смотрели телевизор, просто отдыхали, а потом в новостях заговорили о случае домашнего насилия. Я подумала: «Ну вот, докатились». Эти истории… – Она мотнула головой. – Не знаю, зачем они все время показывают это по телевизору. Это не помогает. Только хуже становится! – Саванна замолчала.

Логан прищурился, пытаясь извлечь суть из сказанного. Она о том, что показанный по телевизору сюжет о насилии против женщины вдохновил его?

– От этих историй у него всегда ужасно портится настроение. Может, он чувствует себя виноватым, я не знаю. Он говорит: «Всегда у них виноват мужчина, да? А девушка ни при чем! Всегда он не прав». – Саванна произнесла это низким, как у диджея, голосом, изображая своего парня.

Логан почти увидел его. Ему был знаком такой тип мужчин.

– Ну так вот, я сразу переключила канал, сказав: «О, я хочу посмотреть „Выжившего“!» – а он не возразил, но я почувствовала: он ждет, когда я сделаю что-нибудь не так. Время шло, я начала успокаиваться и подумала: «Ну вот, все хорошо», а потом, как идиотка, как дура, вдруг взяла да и спросила, заплатил ли он за регистрацию машины? – Саванна покачала головой, удивляясь собственной глупости. – Я не пыталась упрекнуть его. Честно, не пыталась. – Она взглянула на Логана из-под своих песочных ресниц, словно хотела убедить его в своей невиновности. – Я просто сказала: «Ты не забыл заплатить?»

– По-моему, резонный вопрос, – заметил Логан.

У него не было личного опыта физического насилия в семье или в отношениях с девушками, но он знал, как может быть неправильно понят вопрос, как простое желание получить информацию иногда оборачивается ссорой.

– Это его и разозлило, – продолжила Саванна. – Очевидно, я проявила пассивную агрессию. – Она пожала плечами и приложила кончик пальца к пластырю над глазом. – В общем, с этого все началось, и пошло-поехало, как обычно, а дальше помню только, как он орет и я ору… Просто жалкая сцена, правда. Стыдно.

Она посмотрела в сторону, уперев руки в бедра. От нее пахло какими-то цитрусовыми духами, лаком для волос и сигаретами, как от девочек, которых Логан целовал на каникулах за бытовым корпусом в кемпинге на Центральном побережье, куда люди приезжали в домах на колесах. Запах открыл шлюз потоку чувств, которые Логан предпочел бы объяснить ностальгией по тем временам, а не желанием обладать этой девушкой. Как-то неприлично думать о том, что ему хочется поцеловать ее – маленькую, хрупкую, побитую парнем. Логан почувствовал, будто он заодно с этим тупоголовым бойфрендом.

– Ну да ладно… Все равно… Вот что случилось. – Саванна поддернула джинсы на талии. – Он теперь – история. Я ушла, села в такси и не вернусь к нему.

– Хорошо, – сказал Логан, и в голове у него защелкали мысли. – Твой парень знает, что ты здесь? – Он представил, как его мать привычным движением с улыбкой на лице распахивает дверь навстречу гостям – она всегда любила хорошую компанию – и встречается с каким-то молокососом, жаждущим мести. Он не дождался ответа. – Откуда ты знаешь моих родителей?

– Я их не знаю, – сказала Саванна. – Я постучала в их дверь наугад.

– Что?

– Логан! – Его мать отодвинула дверь на заднюю веранду и приложила руки к щекам, словно не могла поверить, что это он, словно не видела его машину на подъездной дорожке и не получила достаточно много знаков, предупреждающих о присутствии где-то в доме ее старшего сына. Джой придала голосу едва заметный аристократический выговор, зарезервированный для посторонних. Вообще-то, он был слышнее обычного. Она как будто опьянела от возбуждения. – Что ты там делаешь?

– Чищу водостоки, мам, – отозвался Логан. – Как и обещал.

– Не нужно тебе этим заниматься. Твой отец все держит под контролем. – Джой подошла к ним и обняла девушку за плечи. – Вижу, ты уже познакомился с Саванной. – Мать взглянула на нее, потом перевела глаза на него. – Она поживет у нас немного… Она поживет у нас сколько захочет. – Говоря это, Джой гладила Саванну по спине в ритме своей речи, потом убрала руку и спросила: – Как Индира? – сопроводив вопрос пронизывающим взглядом, будто догадывалась об их разрыве, но откуда ей знать?

– Она в порядке, – ответил Логан. – Она просила передать тебе это.

Он вынул из кармана маленький, теперь уже жалкий с виду подарок. Индира просила вручить его матери несколько недель назад, а он все забывал.

– О Логан! – Джой схватилась за сердце. Она вся трепетала от восторга.

– Это мелочь…

– Она не захотела прийти? – спросила Джой и огляделась, словно ожидала, что Индира вдруг выскочит из-за живой изгороди. – Чтобы посмотреть, как я его открою?

– Это всего лишь…

– Девушка Логана особенная, – сказала Джой Саванне. – Очень. Я бы хотела, чтобы она была здесь! – Джой пригладила волосы и снова окинула двор подозрительным взглядом, а потом разорвала бумажный пакетик. – О! – Ее лицо выражало разочарование. – Это… магнит на холодильник.

Джой повертела его в руках, отыскивая в этой безделице какое-нибудь тайное послание. На магните был желтый цветок. Логан понятия не имел, почему Индира купила эту штуку и почему при виде ее на лице матери мгновенно возникло такое страдальческой выражение. Что она ожидала обнаружить в пакетике?

– Очень мило, – произнесла Джой, глаза ее блестели. – Индира знает, что я люблю желтые герберы, а этот дурацкий магнит, который мы купили в Лондоне, все время падает с холодильника! Вот почему она прислала мне этот. Она такая внимательная. Поблагодари ее, пожалуйста. Хотя мы с ней увидимся в воскресенье, так что я сама ее поблагодарю.

«Ты не увидишься с ней в воскресенье», – подумал Логан, но он точно не собирался рассказывать матери о своем разрыве с Индирой при этой чужой девушке, а потому быстро сменил тему:

– Я только что услышал о том, как… Саванна постучалась в вашу дверь. – Он откашлялся. – Наугад? Это…

Интересно, Бруки уже знает? Она младшая в семье, но самая разумная и уверенная в себе.

– Саванна сказала, что у нее возникло хорошее чувство при взгляде на наш дом, – пояснила Джой и простодушно улыбнулась Логану. – Он показался ей безопасным. Как это мило, правда?

– Да, мило. Я спрашивал Саванну, знает ли ее бывший бойфренд, где она? – Логан встретился взглядом с матерью. Джой нравилось изображать из себя чудачку, но она не глупа.

– Он не знает, где она, и никаким способом не может узнать.

– Не волнуйся, – успокоила его Саванна. – Он меня не найдет. Я даже не взяла с собой телефон, когда уходила.

– Да, и мы собираемся выбрать время и съездить к ней на квартиру, чтобы забрать вещи, когда он будет на работе, – сказала Джой таким тоном, будто планировала обед.

– Мама, ты туда не пойдешь! – заявил Логан.

– О да, я, наверное, останусь в машине. В квартиру с Саванной пойдет твой отец. Просто чтобы подстраховать. – Мать взглянула на него с веселой хитрецой в глазах, и Логан сразу почувствовал, что неотвратимо соскальзывает на тот путь, который уже намечен для него.

– Полагаю, и отцу не нужно туда ехать. – Логан вздохнул. Ему не улизнуть. Он посмотрел на Саванну и постарался, чтобы голос его прозвучал любезно, а не уныло. – Я отвезу тебя.

– Не нужно никому ездить со мной, – возразила Саванна. – Правда не нужно.

– Твой брат может составить вам компанию, – обратилась Джой к Логану. – Для надежности. Отличная идея! – Она произнесла это в теплой поздравительной манере, как будто такая разумная мысль пришла в голову Логану. – Вы с Троем поможете Саванне все сгрести и по-быстрому убраться оттуда, да и дело с концом!

Кончится ли дело на этом?

– Разве Трой не в Америке? – спросил Логан.

– Он прилетел сегодня утром, – ответила мать. – Вы втроем можете съездить к Саванне завтра, когда он оправится от смены часовых поясов. Думаю, тебе лучше приехать в одиннадцать. Чтобы избежать часа пик. У тебя же будет время до начала занятий в два часа.

Логану хотелось сказать: «Может быть, завтра утром у меня есть еще какие-то дела, мама», – но тогда она потребует подробностей.

– Нет. Все в порядке. Я ценю ваше предложение, но поеду сама, – сказала Саванна.

Логану захотелось рассмеяться, потому что она не представляла, насколько бесполезно противиться его матери: раз Джой что-то решила, так тому и быть. «Если ваша мать поймала момент, ее уже никто не остановит», – всегда говорил отец; он имел в виду теннис, но все, что он говорил о теннисе, легко прилагалось к жизни.

– Я поеду одна, – повторила Саванна.

– Нет, не поедешь, дорогая, – проговорила Джой, и в ее голосе звучала сталь.

«Гейм за мамой», – подумал Логан.

Глава 12

Сейчас

Как бы вы описали брак своих родителей?

Детектив старший констебль Кристина Хури перевернула лист в своем блокноте и внимательно посмотрела на сидевшего напротив мужчину: Логан Делэйни. Второй из четверых взрослых детей Джой. Тридцать семь лет. Сутулит плечи и говорит, растягивая слова, как серфер, но глаза внимательные, как у человека, живущего по расписанию. Похож на садовника, но, наверное, преподает основы предпринимательства. Они с Этаном опрашивали его в холле местного колледжа. Он сказал, что следующее занятие у него начинается через двадцать минут.

Они сидели напротив Логана в низких виниловых креслах с полукруглой спинкой, между ними стоял круглый столик. На доске объявлений за спиной у Логана – реклама вечерних курсов: «Вы хотите сами изготавливать мебель?», «Вы хотите написать мемуары?», «Вы хотите научиться поддерживать беседу?», «Вы хотите вступить в брак?». Какие-то люди действительно идут на курсы, чтобы вступить в брак? Надо не забыть рассказать об этом Нико. Или нет. Вдруг он захочет прослушать этот курс. Иногда он загорается энтузиазмом по поводу каких-нибудь диких занятий.

– Я бы описал их брак как нормальный, – ответил Логан. – Хороший. – Он покрутил правым плечом сперва вперед, потом назад. – Они прожили вместе почти пятьдесят лет.

– Проблемы с плечом? – изобразила заботу Кристина; ее интересовало, что случилось с суставом у Логана.

– Все в порядке. – Он прекратил двигать плечом и сел прямее.

– Значит, они женаты около пятидесяти лет. Это долгий срок.

– Да.

– Очевидно, во всех браках бывают подъемы и спады, возникают конфликты, – сказала Кристина и замолчала.

Удар сердца.

Еще один.

Логан приподнял бровь. Он очень похож на своего отца. Не спешит заполнять паузы.

– Вы сами женаты, Логан?

Он взглянул на свою левую руку, будто хотел проверить:

– Нет. Я не женат. И никогда не был.

– В отношениях?

Он слабо улыбнулся:

– Это сложно.

– Вы могли бы сказать, что у ваших родителей были сложные отношения?

– Нет, – ответил он. – У них прекрасные отношения. Они чемпионы в парном разряде. Нужно очень хорошо понимать и чувствовать друг друга, чтобы успешно играть в паре.

– А что касается жизни вне корта?

– Они тридцать лет вели вместе весьма успешный бизнес.

– Значит, их брак не был… – Кристина заглянула в свои записи, – временами шатким?

– Каждый брак временами шатается. – Логан посмотрел на ее блокнот, как будто пытался разглядеть, что у нее там написано. – Кто-то действительно сказал вам такое?

– Кажется, ваша сестра сказала полицейскому, что в последнее время отношения между ними были – как же она выразилась? – «немного бурные».

– Которая из сестер? – Логан поднял руку, чтобы предупредить ее ответ. – Я знаю. – Казалось, он пришел к внезапному решению. – Слушайте. Можете сказать мне прямо: вы относитесь к моему отцу как к подозреваемому?

Конечно, приятель. И ты это знаешь.

Кристина не сомневалась, что Логан видел заживающие царапины на лице своего отца. Стэн Делэйни объяснил, что оцарапался, когда лез сквозь живую изгородь за теннисным мячом. Но детективу Хури они представлялись классическими следами борьбы, ранением, нанесенным защищающимся.

Вчерашний обыск у Джой и Стэна Делэйни мало что принес. В доме чисто и опрятно. Нарочито чисто и опрятно. Никаких признаков, даже отдаленно указывающих на борьбу, кроме одного: тонкая трещина, змеившаяся по стеклу висевшей в коридоре фотографии в рамке. На снимке – ребенок с теннисным кубком в руке. «Что здесь произошло?» – спросила Кристина Стэна Делэйни, и он ответил: «Не представляю».

Это была ложь. Так же как история про поиски теннисного мяча, закатившегося в живую изгородь. Рамку с фотографией они изъяли в надежде, что на ней обнаружатся следы крови или волос.

Стэн Делэйни вчера отвечал на ее вопросы кратко, не вдаваясь в детали. Да, они с женой поссорились, но он отказался объяснять из-за чего. Сказал, да, не в характере его супруги уезжать вот так. Да, это странно, что она не взяла зубную щетку и ничего из одежды, насколько он мог судить. Он явно умный человек. Знает, что не обязан быть вежливым, и его нельзя заставить говорить то, чего он говорить не желает. Он держался хорошо. Чертовски хорошо! Но Кристина была лучше.

– Ваша мать пропала, и мне говорят, что это на нее не похоже. И пока мы только собираем информацию.

– Отец сильно беспокоится. Он не спит и не ест. Он сам не свой.

Кристина постучала кончиком ручки по блокноту:

– Позвольте заметить, Логан, что вы, кажется, не сильно беспокоитесь за свою мать.

Он вскинул брови. Подождал вопроса.

– И тем не менее это именно вы и ваша сестра подали заявление о пропаже человека.

И снова он ждал вопроса.

– Как вам известно, сегодня днем мы устраиваем пресс-конференцию. Мы затрачиваем много времени и сил на поиски вашей матери.

Кристина увидела, что хорошие манеры прорываются в нем.

– Спасибо вам. Мы очень благодарны. Мы переживаем, вдруг с ней произошел несчастный случай. Или какой-нибудь… неприятный эпизод, или еще что.

– Эпизод? – произнесла Кристина. – Вы имеете в виду эпизод, связанный с психическим здоровьем?

– Вероятно. – Логан заерзал в кресле.

– Не было ли у нее признаков депрессии?

– Вроде нет. – Он поморщился и осторожно добавил: – Ну может быть, самые незначительные.

– Вы можете рассказать об этом подробнее?

– Она была немного не похожа на себя. – Он смотрел мимо головы Кристины. – Вероятно, чувствовала себя… расстроенной.

– Из-за чего?

– Ну… – начал Логан, и Кристина заметила, что он обдумал, а потом отбросил правдивый ответ. – Я не вполне уверен.

– Значит, она отправила сообщения всем своим детям о том, что уезжает, но не оставила записки отцу. Вы не находите это странным?

– Они поругались, – пожал он плечами. – Вы же знаете. – (Это Кристина знала.) – У отца нет мобильного телефона, так что послать ему сообщение она точно не могла.

– Она наверняка могла позвонить ему по домашнему телефону, могла оставить записку, найти какой-нибудь другой способ связаться с ним, – заметила Кристина.

Простейший ответ часто самый верный.

– Я понимаю, как это выглядит со стороны, но вы ошибаетесь.

Никто не хочет верить, что их родители способны убить один другого, чего бы ни насмотрелись.

Кристина снова взялась за свое:

– В сообщениях ваша мать не просила передать отцу, что она уезжает.

– Ее сообщения – полная бессмыслица, – напомнил ей Логан.

Детектив Хури промолчала. Она ждала. Иногда ее работа состояла исключительно в том, чтобы ждать.

Логан стукнул костяшкой согнутого пальца по подлокотнику кресла, как стучат в дверь, когда теряют терпение:

– Неужели вы и правда думаете, что мой семидесятилетний отец убил мою мать, избавился от тела и послал нам всем непонятные сообщения с ее телефона, чтобы сбить нас со следа. Боже мой! Да это из области фантастики. Это просто… невозможно.

– По нашим сведениям, ваш отец ни разу не попытался позвонить вашей матери на мобильный телефон, – сказала Кристина.

В первом расследовании убийства, которое она вела, мужчина позвонил двадцати друзьям и родственникам и очень достоверно изобразил в разговорах отчаяние, но ни разу не попытался связаться со своей якобы пропавшей женой. Зачем звонить ей? Он знал, что она не ответит.

– Вам придется спросить об этом его самого, – сказал Логан.

– И где, по-вашему, сейчас ваша мать, Логан? Как вы думаете, что происходит?

Логан продолжил свою прежнюю мысль, будто пытался что-то прояснить для себя:

– Значит, он отправляет нам ложные эсэмэски и прячет телефон под кроватью? Не где-нибудь, а именно там? Разве он не уничтожил бы его? Если он способен кого-то убить, вы не допускаете, что у него хватило бы ума и на то, чтобы избавиться от телефона?

– Может быть, он не мог ясно мыслить.

– Я не знаю, где она, и вы ошибаетесь. Я волнуюсь, потому что вы правы, это странно и не похоже на нее. – Логан опять заерзал на месте и рассеянно махнул рукой кому-то, вышедшему из аудитории. – Но в то же время мне кажется, может быть, ей нужно было ненадолго уехать, или она таким образом хочет что-то показать.

– Зачем вашей матери что-то показывать таким образом? – (Логан поднял руки.) – И что именно она хочет показать?

Он покачал головой, уставился в стену и выпустил изо рта воздух, как струйку сигаретного дыма.

Кристина придала своему голосу легкую агрессивность. Эта невнятица начала раздражать ее.

– Одно с другим не сходится. Вы говорили, у ваших родителей были идеальные отношения, а теперь утверждаете, что, может быть, ваша мать исчезла, чтобы что-то показать отцу.

– Я никогда не говорил, что у них были идеальные отношения. Конечно, без проблем не обходилось. Как у всех. По вашим словам.

– Не могли бы вы поточнее описать, что это были за проблемы?

– Вообще-то, нет. – Он вздохнул. – Вы сами можете точно проанализировать брак своих родителей?

– Мои родители разведены, – коротко ответила Кристина.

Она могла бы очень точно описать их проблемы. Они развелись из-за тарелки. Выйдя на пенсию, ее отец завел привычку каждый день в одиннадцать вечера готовить себе сэндвич с хумусом и томатом. Мать Кристины просила его споласкивать тарелку и ставить ее в посудомоечную машину. Он отказывался. Это каким-то образом противоречило его принципам. Так продолжалось несколько лет, пока в один прекрасный день мать Кристины не вынула эту тарелку из раковины и не запустила ее отцу в голову, как фрисби, после чего заявила: «Я хочу получить развод». Отец был ошарашен и ранен. Не физически ранен. Голову он успел пригнуть. В конце концов он заключил, что его жена рехнулась, и снова женился, не прошло и года. Тем временем мать Кристины увлеклась горячей йогой и подсела на сериал «Рассказ служанки». «Под его взглядом»[3], – мрачно приветствовала она дочь каждый раз, как та звонила ей обсудить приготовления к свадьбе. Мать говорила, что счастлива за вторую жену отца Кристины и желает ей прожить в браке столько же лет, сколько она, и не встать на ее точку зрения.

– А как насчет домашних дел? – спросила Кристина. – Какие-нибудь проблемы?

– Домашних дел? – Логан моргнул, как частенько моргают мужчины, когда женщины заводят разговор о пустячных бытовых проблемах в очень серьезном тоне.

«Это была всего лишь тарелка», – неустанно повторял отец Кристины. Он так и не понял, что эта тарелка выражала неуважение. Пренебрежение. Равнодушие.

– Домашними делами занималась моя мать, – ответил Логан. – Это никогда не вызывало проблем между родителями. В этом смысле у них был традиционный брак. Она… из того поколения.

– Но разве она, помимо этого, не участвовала в управлении теннисной школой?

Логан занервничал.

– Я не говорю, что это было справедливо. – (Кристина ждала.) – Я говорю, что ни разу не слышал, чтобы они ссорились из-за домашних дел.

Он непроизвольно скривил губы на словах «домашних дел»? А его глаза переметнулись на Этана в поисках мужской поддержки? Что мелет эта девица, уму непостижимо? Или она проецирует на эту ситуацию свои предрассудки? Кристина тоже ни разу не слышала, чтобы ее родители ссорились из-за домашней работы, и тем не менее тарелка в раковине разрушила их брак. Он просто игнорирует меня, Кристина. Я прошу его так мягко, а он просто не обращает внимания. Нет людей слишком старых или слишком воспитанных, чтобы внезапно не сорваться.

– Так из-за чего же они ругались?

Логан посмотрел в сторону:

– С моим отцом иногда бывало трудно. Теперь он изменился.

Ну вот, мы уже к чему-то приближаемся.

– Он когда-нибудь бил вашу мать?

– Боже! Нет. Никогда. – Логан опять посмотрел на нее, в его глазах застыл ужас. – У вас создалось неверное впечатление.

И все же Кристина приметила нечто мимолетное: вопрос, мысль, воспоминание? Но искорка промелькнула, и она успела ухватить ее.

– Никогда? – попробовала надавить она.

– Никогда, – ответил Логан. – Простите, если я вызвал у вас такую мысль, потому что это совершенно не так. Просто иногда отец бывал… не в духе. Это все, что я имел в виду. Он замыкался в себе, когда был расстроен. Как многие мужчины его возраста. Но он обожал мать. – Логан пробормотал что-то неразборчивое.

– Простите, я не расслышала.

Он натянуто улыбнулся:

– Я сказал, он обожает мою мать. Он до сих пор обожает мою мать.

Кажется, Логан тоже собрался замкнуться в себе.

Кристина сменила тему:

– Что вы можете сказать о женщине, которая некоторое время жила у ваших родителей в прошлом году? Обе ваши сестры упоминали о ней.

– Саванна, – тяжело проговорил он. – Да что о ней сказать? Там возникли сложности на какое-то время.

– Какие?

– Всякие.

Глава 13

Прошлый сентябрь

Значит, это пока она не найдет, где жить, – сказала Джой Бруки, расхаживая по гостиной с зажатым между ухом и плечом телефоном и вытирая пыль специальной тряпкой из микрофибры, которую купила на одной из тех мерзких вечеринок, где ей приходилось терпеть демонстрацию товаров в исполнении милой женщины, трое детей которой много лет без особых успехов посещали занятия у Джой и Стэна, поэтому Джой посчитала себя обязанной приобрести три тряпки из микрофибры, по одной за каждого ребенка.

Джой завела себе правило вытирать пыль, когда бы ни позвонил кто-то из ее детей, даже когда это был Логан, разговоры с которым продолжались не дольше тридцати секунд.

Сегодня Джой находилась в отличном настроении. Вчера вечером у них со Стэном был секс. На удивление хороший секс. Если бы она все еще сохраняла способность забеременеть, то это наверняка произошло бы. Джой всегда говорила, что Стэну стоило только взглянуть на нее, чтобы она забеременела, и это сильно смущало и вызывало непонимание у шестилетней Бруки, которая однажды обвинила милого малыша Филипа Нгу в том, что тот попытался «забеременеть ее на перемене».

Сексуальная близость случилась у Джой со Стэном впервые за много месяцев. Она на самом деле думала, что в этом смысле между ними все кончено, и даже не сильно расстраивалась, что само по себе грустно. Она подозревала, это как-то связано с Саванной. Может быть, объяснение тут простое: они снова стали закрывать дверь спальни, что раньше было сигналом к ночи любви, или либидо Стэна подстегнул вид порхающей по дому симпатичной девушки?

Честно говоря, Джой это не беспокоило. Ей и самой доводилось искать поводы, чтобы появляться на переднем дворе, когда тридцатилетний сын Каро Джейкоб, сняв рубашку, работал в саду. Она знала его с малых лет, но он вырос похожим на молодого Роберта Редфорда, а Джой еще не умерла.

Это действительно был очень хороший секс для людей их возраста, думала Джой. Ее подмывало похвастаться Бруки, как здорово вчера проявили себя в спальне ее родители, будто они выиграли какой-то поистине сложный матч.

– Почему ты смеешься, мама? – спросила Бруки.

– Я не смеюсь, – ответила Джой. – Я вытираю пыль. У меня нос зачесался.

Сегодня Бруки оставила два сообщения на ее голосовой почте. Она узнала о Саванне сперва от сестры, а потом, очевидно, ей позвонил Логан, как только уехал от них утром, так что теперь Джой спокойна. Она знала: не позвонить Бруки раньше – это был серьезный просчет. Бруки полагала, что должна первой узнавать обо всех важных семейных событиях. Но, по правде говоря, Джой откладывала звонок Бруки, так как знала, что та отреагирует на новость о появлении в их доме незваной гостьи скептически, с неодобрением и тревогой – так и произошло.

– Логан сказал, что завтра они с Троем будут помогать этой девушке с переездом из ее квартиры. – Бруки говорила по громкой связи по пути домой с работы. Голос ее то и дело пропадал.

– Да, Логан настоял на этом, – ответила Джой. – Он не хотел, чтобы этим занялся отец. Они с Троем завтра отвезут Саванну к ее квартире и помогут забрать вещи. И ей больше не придется иметь дело с этим мерзавцем.

Джой перешла в гостиную, держа тряпку в приподнятой руке, и принялась за коллекцию теннисных мячей. Стэн собрал сорок три мяча с подписями великих теннисистов. Мячи хранились в маленьких стеклянных коробочках, и было просто удивительно, с какой скоростью на них накапливалась пыль. Когда он умрет, первыми исчезнут из дома подписанные мячи. Некоторые из них, вероятно, фальшивые. Джой где-то читала, что подделка спортивных сувениров процветает.

– А вдруг этот ее дружок объявится? – спросила Бруки.

– Он будет один против двоих, – ответила Джой. – Твои братья с ним разберутся.

– А что, если у него будет… я не знаю… нож?

Джой помолчала. Не будет у него ножа!

– Может, им тоже запастись ножами?

– О боже мой, мама! – взорвалась Бруки.

Ее экспрессивная реакция успокоила Джой. Она не хотела отправлять своих мальчиков в зону активных боевых действий. Саванна была вполне уверена, что ее дружка они не встретят, а даже если он там окажется, Трой и Логан – крупные, сильные парни, страху нагонят на любого. Так все говорили. Они справятся. Она не позволит им брать с собой ножи. Честно говоря, в глубине души Джой до сих пор опасалась мальчиков с ножами, как будто они были маленькими и могли порезаться или поранить друг друга. Она понимала, что в ее мыслях заключено серьезное противоречие.

– Его не будет дома, – сказала Джой. – Он графический дизайнер, кажется. Как Индира. Интересно, она с ним знакома? Полагаю, вряд ли. Индира подарила мне симпатичный магнит на холодильник, я тебе не говорила?

Джой продолжала уверять всех, что ей нравится магнитик, лишь бы скрыть тот факт, что на самом деле она смотреть на него не могла, испытав столь жестокое разочарование после вскрытия пакетика. Она, как идиотка, убедила себя, что обнаружит там картинку с УЗИ и что Индира прячется где-нибудь в саду, наблюдая за ее реакцией. Умереть можно!

– Нет, мама, ты не упоминала о том, что Индира подарила тебе милый магнитик на холодильник, – сказала Бруки хорошо знакомым Джой тоном.

Она сама когда-то разговаривала с матерью со схожей снисходительностью.

– В любом случае с мальчиками все будет в порядке.

– Не могу поверить, что нам приходится иметь дело с такими людьми, – причитала Бруки.

– С какими такими? – спросила Джой. – Что ты имеешь в виду?

Бруки никогда не отличалась высокомерием. Джой прививала своим детям скромность. Трой любил расхаживать важным, как павлин, бросать свою блестящую черную кредитку на стол в ресторане со словами: «Я беру это на себя», но это было забавно.

– О, ты понимаешь, о чем я, мама, – ответила Бруки.

– Нет, не понимаю. Ты выросла не в аббатстве Даунтон, дорогая.

– Это не имеет отношения к деньгам или классам. Я говорю о людях, которые, ну, я не знаю, могут оказаться, как там говорят, криминальными элементами.

– В нашей семье хватает криминальных элементов! Твой собственный брат был наркодилером!

– Трой всего лишь продавал травку ученикам частной школы. А тебя послушать, так он наркобарон какой-то. Он просто, знаешь… нашел пустую нишу на рынке.

– Могу заверить тебя, что Саванна – милая девушка, попавшая в сложную ситуацию, – твердо заявила Джой.

– Я не сомневаюсь, что она милая девушка, и то, что случилось с ней, ужасно, но она чужая, и ты не несешь за нее ответственности. У тебя своих забот хватает!

Вот он, покровительственный тон, который начал проскальзывать в речи Бруки с тех пор, как Стэн перенес операцию на колене, будто она теперь взвалила на свои плечи обременительные заботы о престарелых родителях. Это было мило, но слегка раздражало.

– О чем ты говоришь? Нам вообще нечем заняться. Абсолютно. Полная пустота, дорогая.

Джой не до конца понимала, как скучно они со Стэном живут, пока на их пороге не появилась Саванна. Эта девушка дала им повод для разговоров, и она была такой симпатичной, благодарной и вообще милой.

– И Саванна теперь нам не чужая. – Вытирая коробочку с мячом, Джой прищурилась на корявую подпись Агасси. – Каждый человек, с которым ты встречаешься, сперва незнакомец. Твой отец был для меня чужим, когда мы встретились. Ты была маленькой незнакомкой, когда я впервые тебя увидела.

Перед глазами Джой всплыло разъяренное красное личико младенца, которого акушерка держала в руках, словно вытащенного из ловушки зверька. Забавно думать, что эта сердитая беспомощная кроха превратилась в самоуверенную молодую женщину.

– Но ты ведь не пустила отца жить к себе в первый день знакомства, – возразила Бруки.

– Нет, а тебя пустила! – сказала Джой, радуясь своему остроумию, однако смех Бруки прозвучал глухо.

– Ну в любом случае она к нам не переехала, – заверила ее Джой и взяла мяч Навратиловой. – Это временно. Очевидно. – Она говорила быстро и по-деловому, как раньше с бухгалтерами. – Только пока она снова не встанет на ноги. Беспокоиться не о чем. Тебе она понравится, когда вы познакомитесь. Логану она уже сегодня понравилась! Я точно могу сказать. Знаешь, чем она сейчас занимается?

– Копается в твоих украшениях? – предположила Бруки. – Крадет твои документы?

Иногда она совсем как отец.

– У меня нет украшений, которые стоило бы украсть, – ответила Джой. – Хотя пожалуйста. Нет. Она готовит обед. Пасту. – (Запах чеснока и лука плыл из кухни.) – Это уже в третий раз! Она сама предлагает! Говорит, что любит готовить! Ты знаешь, как это прекрасно, когда для тебя кто-нибудь готовит? Ну ты знаешь, потому что Грант это делает.

Последовала недолгая пауза, а потом Бруки задумчиво сказала:

– Я готовила для тебя обед, мама.

– Конечно, – успокоила ее Джой. – Много раз.

Бруки была опытным поваром, как и сама Джой, и, так же как Джой, не получала удовольствия от готовки, мрачно плюхала на стол тарелки с усталым и недовольным вздохом.

В семье Джой все любили, да и сейчас любят, хорошо поесть. Накормить их всех было неизбывной трудновыполнимой задачей, и теперь, когда они остались со Стэном одни, Джой приходилось силком затаскивать себя на кухню каждый вечер с мыслью: «Опять?» Саванна же готовила так, словно это было приятное времяпрепровождение, а не рутинная работа, которую, хочешь не хочешь, приходится выполнять; она напевала себе под нос и попутно прибиралась на кухне.

Бруки не отвечала. Джой слышала на дальнем плане шум машин, сердитый гудок какого-то водителя и представила себе дочь за рулем – хмурую, издерганную тревогами за проклятую новую клинику, которую она так храбро открыла, но лучше бы, по мнению Джой, не делала этого, и беспокойством о своих родителях, которые пока не требовали ее забот. Придет время, моя дорогая, когда мы станем хрупкими, больными и упрямыми и у тебя каждый раз, как мы звоним, будет скручивать живот от любви и страха, но до этого пока далеко, не забегай вперед, мы еще не добрались туда.

– Дело в том, что я ненавижу готовить! – выпалила Джой и ужаснулась, с какой злобой она это произнесла. – Ты даже не представляешь, как я ненавижу готовить, и это никогда не кончается, готовка вечер за вечером, каждый, черт возьми, вечер! Каждый день в пять часов, как заведенный, твой отец спрашивает: «Что у нас на обед?» – и я скрежещу зубами так сильно, что скулы сводит. – Она замолчала, устыдившись за себя.

– Да что ты, мама, – сказала Бруки, судя по голосу, шокированная. – Нам нужно заказывать для тебя еду, если ты и правда настолько не любишь готовить. Я даже не догадывалась, что ты так к этому относишься! Столько лет. Лучше бы ты побольше заставляла нас помогать, когда мы росли, но ты не пускала нас на кухню! Я чувствую себя ужасно…

– Нет, нет, нет, – перебила ее Джой.

Как глупо! Ведь и правда она сама никогда не позволяла детям помогать на кухне. Они были такие взбалмошные и шумные, и у нее не хватало ни времени, ни терпения, чтобы быть матерью, которая с любовью улыбается, глядя на то, как ее перемазанное мукой чадо разбивает яйцо на пол.

Она была бы такой бабушкой. Внуки дали бы ей второй шанс все сделать правильно. Теперь у нее есть и время, и лишние яйца, так что внуков она не оставит без внимания. Рассматривая фотографии своих детей, когда они были маленькими, Джой иногда думала: «Замечала ли я в то время, какие они красивые? Была ли я вообще там? Или скользила по поверхности своей убогой жизни?»

– Я наговорила глупостей. Вообще-то, никакой особой неприязни к готовке у меня нет. Просто приятно, когда кто-нибудь ставит передо мной тарелку с едой, как будто я хозяйка поместья! К тому же теперь готовить нетрудно, раз мы остались вдвоем, твой отец и я, это легко! Ну… а ты как? Как прошли выходные?

– Хорошо. Тихо.

Внезапно в Джой вспыхнуло подозрение. Какое-то напряжение в голосе дочери и воспоминание, что та обещала заехать на выходных, но так и не появилась, а сама она была так занята с Саванной, что только сейчас спохватилась, заставили ее сказать:

– Бруки, у тебя был приступ мигрени?

– И чем еще занимается эта Саванна целыми днями? – одновременно с ней спросила дочь. – Кроме готовки?

– Она отдыхает, – ответила Джой. – Ей нужен покой. Думаю, у нее было сложное время.

Первые пару дней Саванна подолгу спала, как будто оправлялась от тяжелой болезни. Джой со Стэном ходили по дому на цыпочках и переглядывались, недоуменно пожимая плечами. Сначала Саванна вообще ничего не говорила, только с благодарностью съедала все, что перед ней ставили. Приятно было видеть, как румянец возвращается на ее щеки.

Дни шли, и девушка стала разговорчивее, казалось, искренне интересовалась жизнью Джой и Стэна, с удовольствием слушала их рассказы и смотрела семейные фотографии. Она расспрашивала их о теннисной школе: как они начали? Как все складывалось вначале? Трудно ли было найти учеников? Играют ли они сейчас? Почему никто из их детей не захотел продолжить семейное дело? На все эти вопросы отвечал Стэн. Он явно хотел сам отвечать: все время встревал первым – это так на него не похоже! – будто ему необходимо было выговориться, а ее интерес выполнял некую терапевтическую функцию, может быть, позволял подвести итог? Саванна кивала и не выражала нетерпения, когда Стэн тратил десять минут, пытаясь вспомнить, состоялся какой-то турнир в 1981 году или в 1982-м.

– А что думает обо всем этом папа? – спросила Бруки и, не дожидаясь ответа, продолжила, вдруг насторожившись: – Он уже выводил ее на корт? Она играет?

Не умеет она хитрить. Папина дочка.

Бруки всегда жаждала получить одобрение отца, как будто ей его не давали, хотя оно всегда у нее было с того момента, как Стэн впервые взял ее на руки. Она была его любимицей. Все это знали, кроме самой Бруки.

– Саванна не играет. Говорит, что она неспортивная. Но твоему отцу она нравится. – Вообще, было удивительно, как поладили Стэн и Саванна. – Они сошлись на любви к какому-то сериалу. Обсуждают героев, словно это реальные люди.

– К какому сериалу? – нетерпеливо спросила Бруки, как будто это имело значение.

– О боже, если б я знала! – ответила Джой.

Она никогда не была большой любительницей смотреть телевизор, и чем старше становилась, тем меньше у нее было терпения на него – у нее начинала ныть поясница, если она сидела без движения слишком долго, – тогда как Стэн двигался в другом направлении и мог часами просиживать в кресле-качалке, глядя какую-нибудь чушь.

– Ладно, – произнесла Бруки.

– Как Грант? – спросила Джой. – И как работа? На днях я дала кому-то твою визитку. Кто же это был? Сказал, что у него болит спина, как у меня, и я сказала, ну, тогда вы должны познакомиться с моей дочерью, и он сказал…

– Эми говорила, что отец покупает ей новую машину. – Голос Бруки прозвучал резко.

– Кому, Саванне? Он не покупает машину, просто мы обсуждали, что ей когда-нибудь понадобится машина. Твой отец спросил, как она относится к новому «гольфу», и они один раз съездили покататься на тестовой машине. Ты знаешь, как твой отец любит это, даже если ничего не собирается покупать.

– На какие средства она купит себе машину? У нее есть работа? – поинтересовалась Бруки.

– Кажется, я уже говорила тебе, что они с ее парнем совсем недавно переехали сюда из Квинсленда, – сказала Джой.

– Так почему бы ей не отправиться обратно в…

– Джо-ой! Обед!

– Мне нужно идти. Саванна зовет меня обедать. – Она подошла к кухне с телефоном у уха.

– Как отнесся отец к новости о возвращении Гарри? – спросила Бруки.

– Саванна отвлекла его. – Джой понизила голос, хотя и знала, что Стэн уже на кухне и занимается напитками.

Сквозь дверь она видела Саванну с тремя полными тарелками, пристроенными на руках, как у официантки. Прическа ее выглядела очень хорошо.

– Будет интересно узнать, что он напишет об отце в своей автобиографии, – сказала Бруки. – Думаешь, папа станет ее читать? Или это его слишком расстроит?

– Автобиография? – Джой замолчала и отвернулась от кухни.

– Вроде бы Гарри сам пишет ее или платит литературному рабу за ее написание.

Избавятся ли они когда-нибудь от этого парня?

– Я не знала.

А следовало бы это предвидеть. Все теннисные знаменитости рано или поздно пишут о себе. Людям нравятся истории успеха. Преподаватель курса «Итак, вы хотите написать мемуары» сказал, что «Из нищеты к богатству» и «Всем преградам вопреки» – самые популярные мотивы в воспоминаниях.

Было как-то унизительно слушать этот глупый мемуарный курс. Зачем это Джой и Каро? Вот Гарри, малыш с разодранными коленками, которые Джой однажды пришлось заклеивать пластырем, тот напишет настоящие воспоминания, которые действительно захотят прочесть люди. Вся прожитая жизнь показалась вдруг Джой совершенно никчемной. Жизнь женщины.

– А ты будешь читать? – спросила Бруки.

– Не знаю, – медленно произнесла Джой. – Возможно.

Она услышала низкий голос Стэна, говорившего на кухне с Саванной, подошла к дивану, села и взяла в руки подушку. Погладила шелковистую бахрому с кисточками на углах, осмысливая свою реакцию на новость. Сердце у нее билось учащенно, но определенно не выскакивало из груди. Тут действительно не о чем волноваться. В конце концов, они со Стэном представляли лишь одну главу в умопомрачительной карьере Гарри. Он просто выдаст более подробную версию затасканной истории о лотерейном билете: как его отец Элиас выиграл индивидуальный урок у Делэйни, привел на него сына, который впервые взял в руки ракетку, бла-бла-бла.

Больше никаких откровений не предвидится. Гарри ничего не знал. Он был ребенком, полностью сосредоточенным на своем будущем. Читателям интересно, каково это – выиграть Уимблдон. Их волнуют его секреты, а не секреты его отца. И не тайны Джой.

Перед глазами у нее всплыло красивое лицо Элиаса: его медленное, чувственное подмигивание. Раньше у нее от этого холодела кровь. Она встретила его на одном турнире между штатами и подумала: «Элиас, не смей больше мне подмигивать!» Но он, конечно, подмигнул ей поверх голов их ничего не замечающих детей. Как будто это просто шутка. Что ж… Она не станет переживать. Выбросит это из головы. Все это было так давно.

«Ни к чему долго думать об одном и том же, – любила говорить ее мать. – Теперь все слишком углубляются в свои проблемы».

– Я должна отпустить тебя, дорогая, – быстро сказала она Бруки. – Знаю, ты занята. – Джой улавливала запах ожидавшего ее обеда. Она положила подушку в угол дивана. – Увидимся в воскресенье, на День отца. Тогда ты и познакомишься с Саванной.

– Она все еще будет у вас? – Голос Бруки едва не сорвался от искреннего разочарования. – В День отца?

Джой снова понизила голос и приникла к телефону.

– Дорогая… – начала она.

В семье бытовал миф, что Бруки нравилась стабильность, что, хотя она младшая и состояние ее здоровья вызывало больше всего опасений, в действительности Бруки – самая крепкая из детей Делэйни, наименее чувствительная, работа и личная жизнь у нее упорядоченны, а вот Эми, старшая, которой вследствие этого полагалось бы быть самой ответственной, неустойчива, хрупка, ее чувства легко задеть, но Джой-то знала правду.

Она знала, что кроется за фасадами, которые ее дети являли миру. Да, у Эми есть проблемы с психикой, но внутри она прочна, как гвоздь. Логан притворяется, что ему ни до чего дела нет, а на самом деле из-за всего переживает. Трой строит из себя главного, потому как чувствует свою незначительность, а Бруки любит изображать, что она самая взрослая из них всех, но иногда Джой замечала на ее лице выражение испуганного ребенка. В такие моменты Джой хотелось обнять свою дочурку ростом шесть футов один дюйм и сказать: «Малышка моя».

– …Саванна не успеет найти себе новое жилье к выходным.

– Нет. Конечно нет, – ответила Бруки, теперь уже отстраненно и бесстрастно. – Ну и ладно, мама. Ты делаешь доброе дело, и я рада, что ты получаешь передышку от готовки. Увидимся в воскресенье. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Джой, но Бруки отключилась.

Джой прошла на кухню, где Стэн успел выставить на островок три бокала с вином: белое – для Саванны, красное – для себя и шпритцер[4] – для жены.

Саванна водрузила большую тарелку с зеленым салатом в центр стола и под очень правильным углом вставила в него блестящие серебряные салатные ложки. Кто-то подарил Джой эти ложки много лет назад, и она никогда ими не пользовалась, как-то все не находилось подходящего случая, даже в Рождество, а вот Саванна автоматически брала и пускала в дело, не привязываясь к поводам, самые красивые вещи с кухни Джой: хорошие сервировочные салфетки под тарелки, красивые стаканы, столовые приборы, и в результате каждый обед ощущался как праздничный и приносил удовольствие.

У нее был вкус к сервировке стола. Мать Джой обладала таким же качеством, а вот Джой его не унаследовала. Сегодня Саванна даже принесла веточку цветущей вишни и поставила ее в крохотную вазочку, которую откопала в глубине буфета.

– Музыка? – Джой подняла телефон, склонив голову набок.

Задавая это вопрос, она чувствовала, будто ей года тридцать два и она живет в доме, который делит с подругой, как Эми. Сама Джой в жизни не жила в таких домах. Логан давным-давно завел ей аккаунт на Spotify, но Джой не нашла достойного случая воспользоваться им, как и салатными ложками, пока у не появилась Саванна.

– Да, пожалуйста. – Девушка ловко пробралась у нее за спиной к буфету, чтобы взять мельницы для соли и перца.

– Эта паста выглядит вкусно, Саванна, – сказал Стэн.

Он никогда не сказал бы: «Это выглядит вкусно» – по поводу какой-нибудь стряпни Джой, хотя иногда, беря в руки вилку, бурчал: «Смотрится недурно». Любезность Стэна была как хорошая посуда и столовые приборы. Она придавала вечеру блеск.

Стэн подмигнул Джой – просто как любящий муж, без всякого подтекста, – и она ощутила его руки на своем теле прошлым вечером, его низкий голос у себя около уха, а когда кухню наполнили первые ноты песни Нила Даймонда «Sweet Caroline», Джой позволила улетучиться мыслям о мемуарах Гарри и тревогам за Бруки, по ее телу разлилось глубокое чувство удовлетворения, благословенное, как быстродействующий парацетамол.

Глава 14

Сейчас

Мистер Делэйни, вы убили свою жену?

– А? – Старик, огромный и сутулый, с красноватыми мешками под глазами, поднял лысую голову, явно ошарашенный вопросом. – О чем вы?

Журналист с младенческим лицом в опрятном костюме и при галстуке сунул к его рту ворсистый микрофон:

– Мистер Делэйни, вы имеете какое-то отношение к исчезновению вашей жены?

Старик стоял на лужайке перед своим домом на окраине города, плечом к плечу с четырьмя взрослыми детьми, в полукольце из журналистов и операторов с видеокамерами. Журналисты все были молодые, в повседневной одежде ярких расцветок, без рисунков и орнаментов, угловатые плечи, лица гладкие и матовые от макияжа. Видеооператоры были постарше, мужчины с непримечательными бесстрастными лицами и в одежде, подходящей для похода в магазин инструментов на выходных, – джинсы и рубашки поло.

– Мистер Делэйни?

– Это оскорбительно. Отойди от него, ты, паразит! – Это сказала одна из дочерей старика.

Она стукнула по микрофону. Быстрый мягкий удар слева. Очевидно, она теннисистка. Как все они. Вперед вышел один из ее братьев, выставив руку перед лицом отца, чтобы защитить его.

Но двое других – брат и сестра – ничего не делали, даже как будто чуть-чуть отступили от отца, а Интернет это заметил.

Мнение сформировалось. Двое из его детей считают, что он это сделал.

Глава 15

В Сиднее растет тревога за женщину, которую не видели уже десять дней. Сегодня полиция опубликовала запрос на информацию о местонахождении бывшего тренера по теннису Джой Делэйни.

Заявление об исчезновении 69-летней женщины поступило в полицию 20 февраля, и полицейским не удалось обнаружить ее. Члены семьи говорят, что в День святого Валентина получили от нее текстовое сообщение неясного содержания. Предположительно, она могла уехать на зеленом велосипеде со светлой плетеной корзинкой.

Прочесывание окрестного буша и движение по следам велосипедных шин, к которым привлечены более сотни волонтеров из местного сообщества, не дали результатов. Полиция просит всех окрестных жителей, у кого в домах есть камеры видеонаблюдения или видеорегистраторы в машинах, заявить об этом.

В ходе расследования изъят серебристый «вольво», он будет проверен экспертами-криминалистами в ближайшие несколько дней.

Следователи хотят поговорить с Саванной Пагонис, которая гостила в доме Делэйни и может обладать важной информацией. Полиция подчеркивает, что мисс Пагонис не подозреваемая и не заинтересованное лицо. «Любая информация, какой бы незначительной и тривиальной она ни казалась, может быть сейчас крайне важна», – сказала детектив старший констебль Кристина Хури.

Муж пропавшей женщины Стэнли Делэйни содействует полиции в расследовании.

– Содействует полиции в расследовании, – пробормотала Тереза Уилсон, аккуратно вырезая большими кухонными ножницами статью из сегодняшней газеты. Такая была у нее привычка, хотя дети над ней и посмеивались. Странно, как повседневные привычки, вроде вырезания статей из газет, вдруг становятся старомодными.

Тереза не могла решить, покажет ли она эти вырезки своей дочери Клэр, когда та вернется домой от врача. Очевидно, Клэр уже слышала, что мать ее бывшего мужа пропала.

Клэр встревожится и смутится. Ничего нет хуже беспокойства о людях, которые плохо обошлись с тобой. Ты не желаешь своим врагам выиграть в лотерею, но и горя им не желаешь. И в результате они тебя побеждают.

Черт бы побрал этих Делэйни! Раньше Тереза обожала семью Делэйни, но все изменилось в один миг пять лет назад. Ей никогда не забыть потрясенного лица Клэр, когда та рассказывала ей, что сделал Трой.

Он не только разбил ей сердце. Трой виноват еще и в том, что она теперь замужем за американцем – милым американцем, но американцем, живущим в Америке.

Когда Трой и Клэр были женаты, они вели этакую гибридную жизнь, постоянно путешествуя из Австралии в США и обратно, как будто от Нью-Йорка до Сиднея можно добраться на автобусе. Так Клэр и подружилась с девушкой из Техаса по имени Сара, которая в конце концов пригласила ее на свою свадьбу, где Клэр познакомилась с разведенным братом Сары Джеффом, и ничего плохого не было в этом Джеффе, кроме адреса. Остин – очень веселый и приветливый город, но Сидней не хуже! Ее новый зять только улыбнулся, когда Тереза это сказала. Он не так интересовался ею, как Трой. Трой как будто немного заигрывал со своей тещей. И ей эти заигрывания нравились. Теперь вспоминать об этом грустно. Их всегда обводят вокруг пальца. Джефф не Трой. Джефф ненавидел летать на самолете. И не хотел вести гибридную жизнь. Он предпочитал, чтобы Клэр встречалась со своими австралийскими родственниками не чаще раза в год. Сейчас Клэр в Сиднее, живет в свободной комнате, и это прекрасно, но рано или поздно она снова сядет в самолет, и Тереза не увидит свою единственную дочь много месяцев.

Так что спасибо тебе ни за что, Трой Делэйни.

Она приставила концы ножниц к газетному заголовку: «РАСТЕТ ТРЕВОГА ЗА ПРОПАВШУЮ ЖЕНЩИНУ».

Его треклятой матери приспичило пропасть именно сейчас, другого времени она выбрать не могла.

Терезе нравились родители Троя. Обычная, непритязательная пара, как они с Хансом. Она представляла себе, как они все станут бабушками и дедушками. И непременно заметила бы, если бы в отношениях Джой и Стэна появились какие-то трещины, которые могли привести к… катастрофе. Но это было пять лет назад, и, вероятно, во всяком браке есть незаметные посторонним трещины, которые могут превратиться в пропасти.

Тереза отложила ножницы и скомкала аккуратно вырезанную заметку. Ни словом она не обмолвится Клэр о ее бывшей свекрови, если только дочь первая не упомянет об этом, и тогда Тереза скажет: да, это печально, но пусть она не расстраивается. Теперь их ничто не связывает с Делэйни.

Если только это правда.

Черт бы побрал этого Троя Делэйни!

Глава 16

Прошлый сентябрь

Сидя на переднем сиденье машины Логана, Трой смотрел, как проплывают мимо улицы его детства: зеленые лужайки, живые изгороди с резкими углами, поросшие плющом кирпичные стены. Почтальон на мотоцикле сует одинокое письмо в изящный зеленый почтовый ящик, сорока яростно пикирует на голову велосипедиста в шлеме, собачник трусит следом за тремя маленькими метисами – «дизайнерскими собачками», молодая мать катит коляску с близнецами. Ничего в этом нет плохого. Не на что пожаловаться, кроме сороки. Трой ненавидел сорок. Все очень симпатично. Только эта навязанная благопристойность вызывала у Троя ощущение, что его душат пуховым одеялом.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить какофонию звуков и похожие на каньоны улицы Нью-Йорка, где он был двадцать четыре часа назад, но, похоже, пригороды Сиднея свели на нет существование Нью-Йорка. Теперь ничего не может быть, кроме этой мягкой, вкрадчивой реальности и его брата, сидящего за рулем с легкой самодовольной улыбкой на небритом лице, – он знал, что Трою вовсе не хочется находиться здесь.

– Отличный шарф, приятель, – сказал Логан вполне предсказуемо, когда увидел Троя, который надел шарф только для того, чтобы позлить брата. – Выглядишь по-настоящему устрашающим.

– Чистый кашемир, – ответил Трой.

– Это и правда очень мило с вашей стороны, ребята, – произнес женский голос с заднего сиденья.

– Нет проблем! – Трой повернулся и одарил улыбкой девушку, спокойно сидевшую позади них в раздолбанной колымаге его брата.

Саванна. Маленький благотворительный проект его родителей. Она сидела, выпрямив спину, волосы зачесаны назад и связаны в хвостик, как у школьницы, уши, слегка оттопыренные и маленькие, как у эльфа, открыты. На бледном лице никакой косметики. У нее худое, костистое тело и суровое выражение лица, говорящее о дурных привычках и уличной жизни. Над одним глазом – почти заживший порез с едва заметным желтоватым синяком. Трой попытался испытать сочувствие, которого она явно заслуживала, но его сердце было непреклонным и подозрительным, как и у брошенной парнем девушки.

Родители Троя не догадывались, что избиение не делает человека автоматически хорошим. Саванна могла оказаться милой воровкой, психопаткой или просто авантюристкой, увидевшей их большой дом и невинные старческие лица и подумавшей: «Деньги».

Они с Логаном были «мускулами» на случай появления бойфренда. Трой искоса глянул на своего старшего брата, который не ходил в клубный спортзал, но выглядел здоровым как бык, что раздражало, хотя живот Логан себе отрастил. Интересно, штангу какого веса мог бы толкнуть Логан из положения лежа, если бы когда-нибудь поддался на уговоры сделать это.

И как они будут действовать, если это парень объявится? Когда Трой пребывал в стадии «молодой злости», он с удовольствием начистил бы кому-нибудь рыло, ощущая правду на своей стороне, встав на защиту оскорбленной женщины, чтобы выпустить из себя эту темную энергию, но он больше не ходил по улицам, сжав зубы так же крепко, как кулаки, в поисках, на ком бы сорвать свою ярость. Этот глупый злой ребенок перестал существовать. Теперь мысль о возможности участия в разборке с применением силы казалась ему гротескной.

Трой сжал руку в кулак и поглядел на костяшки пальцев. Помнит ли он еще, как наносить удары? А что, если они натворят делов и его обвинят в драке? Трой представил, как двадцатилетний полицейский надевает на него наручники и уводит, положив твердую руку сзади ему на шею. Потерять контроль над своей жизнью – это будет невыносимо.

Если его арестуют, он больше не сможет путешествовать между Сиднеем и Нью-Йорком. Он хорошо понимал, что в юности ему повезло отвертеться – дело на него не завели, что создало бы трудности на границе, которую он пересекал с завидной легкостью и регулярностью. Только благодаря матери его отпустили с предупреждением, после того как поймали с каннабисом, когда он делал первые шаги в предпринимательстве. Мать явилась в участок, как кавалерист, сразу после телефонного звонка от тогдашней подружки Троя, и запустила на полную катушку весь наступательный шарм Джой Делэйни, перед которым не устоял старший из двоих полицейских.

Всего за десять минут до ареста Трой очень выгодно продал травку капитану элитной школы, а это означало, что в карманах у него много денег и мало наркотиков: столько, что он мог объяснить, будто это для личного использования. Трой понимал, что младшему офицеру страшно хотелось прищучить его, что таких, как он, этот парень терпеть не мог.

– Тебе не будет везти вечно, приятель, – с ненавистью в глазах бросил он Трою.

– Ничего не говори мне, даже не смотри на меня, – трепеща от гнева, сказала ему мать по дороге домой.

Она же каким-то магическим способом убедила отца Гарри Хаддада не звонить в полицию, когда Трой ударил его сына кулаком в лицо за жульничество.

– Если бы я был там, то сам вызвал бы полицию, – заявил отец Троя.

– Он никогда бы этого не сделал, – сказала ему мать, когда они остались наедине. – Он просто сильно расстроен.

Но отец произнес эти слова и не взял их обратно.

Гарри Хаддад собрался в следующем году опубликовать автобиографию. Троя занимала мысль: включит ли он в свое жизнеописание историю о том, как сын его первого тренера перескочил через сетку и расквасил ему нос за вранье? Скорее всего, нет. Это не соответствует его целостному имиджу. Трой все равно не станет читать писульки этого сосунка. Он ненавидел Гарри за то, что тот предал его отца, даже больше, чем за лживость.

Трой поерзал на сиденье, скинул с носка ботинка зацепившуюся за него обертку от бургера из «Сабвея», которая валялась на дне машины Логана, и безо всякой причины вдруг стал размышлять о том, что случилось в Нью-Йорке, хотя не давал своему мозгу разрешения на это, – вообще-то, он строго запретил себе думать об этом в ближайшие двадцать четыре часа.

Они встретились с его бывшей женой выпить по бокалу вина, и она поставила перед ним этическую дилемму такой сокрушительной силы, что он решил, что у него прямо там, на месте, разыграется язва желудка. Люди еще страдают язвой желудка? Кажется, никто больше о ней не говорит. В тот момент слово «изъязвлять» казалось ему весьма подходящим для испытанного ощущения: будто крошечная циста прорвалась и заполнила желудок едкой кислотой.

– Дело не в том, чтобы свести счеты, – сказала Клэр с подрагивающей на губах улыбкой, сделав глоток дорогущего, изукрашенного черт-те чем коктейля. Она прилетела из Остина специально для разговора с Троем.

Логан свернул на шоссе и остановился на первом же светофоре. Мертвая летучая мышь болталась на проводах. Когда Трой уехал из родительского дома, он тоже попал здесь на красный свет и подумал: «Вечно я ловлю здесь красный», а потом поднял взгляд и подумал: «Эта мышь всегда тут?» Он попал в ловушку повторяющихся по кругу бестолковых мыслей.

Дальше на дороге перед ними затормозил автобус, и из него вышли несколько пассажиров. Трой заметил старуху, торопливо ковылявшую к остановке, на лице – отчаяние, руки подняты вверх. Она напомнила ему его давно умершую бабку, которая слишком часто закладывала за воротник и ругалась на мать, но Трой обожал ее. У нее был шрам, оставшийся от падения, когда дед, которого Трой в жизни не видел, толкнул ее и она отлетела на другой конец комнаты. Бабка гордилась своим шрамом, как татуировкой, которую выбрала сама. «Я вышвырнула этого сукина сына из своего дома, – говорила она внукам. – Сказала, видеть больше не хочу твою рожу. И не видела».

Из автобуса вышел последний человек. Старуха поднажала.

Трой потянулся и ударил кулаком по гудку на руле, чтобы привлечь внимание водителя. Поздно. Двери захлопнулись. Автобус тронулся. Черт бы его побрал!

Логан покосился на брата:

– Она сядет в следующий.

Трой снова пнул ногой обертку из «Сабвея»:

– Ё-моё! Господь всемогущий! Она прилипла к моему ботинку. О боже, масляное пятно от этого поддельного желтого сыра.

– Похоже, тебе все равно надо новые ботинки покупать, – посочувствовал Логан.

– Это замшевые лоферы из последней коллекции «Армани»! – завопил Трой.

Логан ухмыльнулся.

Трой наклонился, схватил обертку, скомкал ее и сунул в карман на дверце, куда была ссыпана мелочь, поверх которой лежали две пары очков от солнца со станции техобслуживания, у каждой потеряно по одному стеклу, и CD-диск без обложки.

– Когда ты в последний раз убирал в своей машине? В девяностые?

– Трой предпочел бы, чтобы его не видели в моей машине. – Логан посмотрел на Саванну через зеркало заднего вида.

Погодите, он подмигнул ей?

Логан не стал бы с ней заигрывать, ведь он давно живет с Индирой. С Индирой, которая совсем из другой лиги, чем Логан, насколько известно Трою. Просто загадка, что находят в нем эти женщины. Логан умел углядеть хороших, других преимуществ у него не было. Иногда он с первого взгляда замечал в женщине что-то такое, чего Трой не видел. Когда им обоим было чуть меньше двадцати, они встречались с двумя девушками, обеих звали Трейси, и Трой тайно и постыдно влюбился в Трейси Логана. Она была лучшей из двух! Но ужас состоял в том, что Трой первым познакомился с Трейси Логана и мог бы приударить за ней, но не увидел, как она хороша, пока на нее не обратил внимания Логан.

– У тебя отличная машина, Трой, – сказала Саванна. – Какой она марки?

Они взяли тачку Логана, потому что у нее багажник больше. Трой радовался, что ему не придется парковаться у дома Саванны, так как предполагал, что он находится в каком-нибудь захолустном бедном районе, где его машину вскроют за пять минут.

– «Макларен 600LT». – Трой попытался произнести это нейтральным тоном и проигнорировать неизбежный фальшиво восторженный присвист Логана.

– Сколько стоит такая машина? – спросила Саванна. – Или задавать подобные вопросы неприлично?

– Ты шутишь? – произнес Логан. – Он всегда ищет предлог, как бы вплести в разговор свой капитал.

– Заткнись! – огрызнулся Трой, потому что на самом деле последним, что он хотел обсуждать при этой потенциальной мошеннице, был его капитал.

– Чем ты занимаешься, Саванна? – Трой снова повернулся и посмотрел на девушку. – Где работаешь? Или это грубый вопрос?

Саванна отвернула голову и заговорила с окном:

– То тем, то этим. – (Сережка у нее в носу блеснула на солнце.) – В основном в торговле. В сфере услуг.

Значит, она работала на стойке регистрации в отеле и официанткой.

Саванна оторвала взгляд от окна и, приподняв подбородок, посмотрела прямо в глаза Трою:

– Мы недавно переехали в Сидней, и я пока не нашла работу. Но очевидно, найду, когда это заживет… – Она указала на свой лоб. – Я не собираюсь выжимать деньги из ваших родителей вечно, если ты об этом подумал.

– Я не о том, – смутившись и потеряв почву под ногами, произнес Трой.

Он попал в неловкое положение и разозлился, а потому снова устремил взгляд вперед, поерзал на сиденье, пытаясь распрямить колени, и вспомнил огромное пространство для ног в самолете компании «Эмирейтс», которым летел из аэропорта Кеннеди, и обалденную стюардессу, которая наклонялась к нему, чтобы заново наполнить его бокал вином, обдавая соблазнительным запахом духов «Баккара руж 540» (он знал, что не ошибается, но проверил, чтобы убедиться), а теперь он сидит тут, в тесной машине, пропахшей беконом.

Трой переменил позу. Сделал это еще раз. Почувствовал, что Логан заметил его метания, и решил не шевелиться хотя бы минуту. Мысленно посчитал: «Один слон, два слона, три слона». Дошел до тридцати секунд и снова вынужден был передвинуться. Ему одиннадцать лет, и он ребенок, который не может усидеть на месте.

«СИДИ СПОКОЙНО, ТРОЙ ДЕЛЭЙНИ!» – орала учительница, и иногда, если она ему нравилась, Трой готов был попытаться и пыжился изо всех сил, но его тело двигалось само по себе, словно он кукла-марионетка, которую дергает за нити злой кукловод, чтобы его руки и ноги двигались.

Он бросил бороться с собой и принялся постукивать ногой и отбивать ритм пальцами по бедрам.

– А ты, Трой, чем занимаешься? – спросила Саванна. – Где работаешь?

– Я биржевик, – ответил Трой.

– И чем ты торгуешь на бирже?

Трой знал, что Саванна мигом потеряет интерес к его ответу. Как все.

– Всем, что движется.

– Не понимаю, что это означает, – застенчиво проговорила Саванна.

– Никто не понимает, – вставил Логан.

Трой не взглянул на него.

– Это означает – всем, что меняется: процентными ставками, акциями, валютами, товарами, – это ваше серебро и золото.

– Значит, ты идешь на риск, – сказала Саванна, и Трой посмотрел на нее в зеркало заднего вида: она опустила голову и рассматривала свои ногти.

– Но делаю это расчетливо, – добавил Трой.

Родные считали, что он непрерывно играет в очко.

Логан пробурчал что-то себе под нос.

– Чего ты там бормочешь? – Трой посмотрел на брата.

Тот приподнял плечо:

– Ничего.

Как он может нахально усмехаться, сидя за рулем машины, полной бумажек из «Сабвея»?

– У тебя есть… партнер? – спросила Саванна.

– Он натурал, – сказал Логан. – Просто любит выпендриваться.

– Правда? – заинтересовалась Саванна и подняла голову. – Любишь выпендриваться?

– Вроде того, – подтвердил Трой.

Ему было плевать, если его принимали за гея. Даже нравилось. Пусть все ходят на цыпочках. Он делал это не нарочно. А может, и нарочно. Чтобы отличаться от Логана, который был настоящим мужиком. По мнению Логана, мужчина должен быть таким, как их отец, другого пути нет.

В машине наступила тишина. Они ехали по шоссе, каждый светофор неизменно загорался красным при их приближении, что просто выводило Троя из себя. Логан тихо напевал что-то, выставив локоть в окно и откинув голову на подголовник, как будто он подросток-лоботряс, который везет на пляж друзей. Вероятно, он и сейчас ездил на пляж с друзьями. Они устраивали барбекю и играли в пляжный крикет. Логан поддерживал отношения со всеми своими приятелями из старшей школы, что вызывало у Троя презрение – как это провинциально, как по-сиднейски – и зависть.

Трою нравилась идея контактов со старыми друзьями, но не ее воплощение в реальность. Когда старые друзья пытались связаться с ним, он всегда вздрагивал. Они как будто пытались что-то забрать у него, снять с него внешнюю шелуху и показать всем неуклюжего простодушного ребенка, каким он был раньше. Его всегда немного удивляло, что старые друзья до сих пор не перевелись.

Логан продолжал насвистывать.

Этому парню неплохо бы постричься, побриться, может, душ принять, чтоб его.

Ту же монотонную мелодию из двух нот Логан напевал в детстве во время долгих поездок на турниры. Мелодия злонамеренно пролезала в сознание Троя и копошилась там, пока ему ничего другого не оставалось, как только прибегнуть к насилию, потому что сколько раз можно просить, чтобы он перестал.

– Хватит! – Трой прикоснулся к плечу Логана. – Прошу тебя, прекрати.

Логан резко умолк. Глянул на брата, включил радио и без необходимости перестроился в другой ряд.

Трой закрыл глаза, чтобы не видеть следующего светофора, загорающегося красным, и ему подумалось, что, может быть, насвистывание Логана – это своего рода нервный тик, и, как иногда случайная мысль о детстве внезапно озаряет вас новой взрослой ясностью, Трой вдруг осознал: Логан напевает, когда нервничает. Он делал это по пути на турниры, потому что нервничал, и Трой не мог выносить эти звуки, потому что сам мандражировал перед игрой.

Значит, сейчас Логан на взводе.

Его беспокоила не угроза собственной безопасности, а вероятность быть вовлеченным в разборку. Логан страдал тяжелой аллергией на конфликты. Он лучше возьмет в руки нож с вилкой и начнет есть, чем скажет официантке: «Это не то, что я заказывал». Даже если ему подадут что-нибудь вегетарианское. Когда Логану доводилось встречаться в круговых играх с самыми злостными врунами, он никогда не оспаривал их выкрики «аут». Это был самый значительный и, по мнению Троя, самый загадочный изъян в его брате.

Разумеется, аллергия Логана на конфликты не распространялась на Троя. Раньше они, бывало, бились насмерть. Трой провел пальцем по едва заметной белесой линии на предплечье. Шестнадцать стежков. Они с Логаном вывалились через окно на лужайку перед домом во время драки, как в сцене из «Крепкого орешка». У Логана похожий шрам на бедре. Это было одним из любимых детских воспоминаний Троя: они таращатся друг на друга огромными ошалелыми глазами, все в крови, в волосах блестят мелкие осколки стекла, а их бедная мать орет как резаная.

Теперь Логан боролся с Троем непротивлением, что было по-своему гениально. Нельзя выиграть, если в поединке участвует только один из соперников.

Саванна подала голос с заднего сиденья:

– Когда я сказала, что не собираюсь выжимать деньги из ваших родителей, надеюсь, я не проявила… неблагодарность.

Трой открыл глаза:

– Ну что вы, мадам-м.

Он удвоил последнюю согласную намеренно. Эту привычку он завел себе еще подростком, когда услышал, как такой прием кто-то использовал на радио, и решил, что это звучит утонченно. Подобные фонетические игры и сейчас доставляли ему удовольствие. Как выбор модной вещи.

Вдалеке показалась гавань, и сердце Троя воспарило при виде жилых домов, офисных башен, небоскребов, Харбор-Бридж – цивилизация, пусть и ненастоящая, сиднейская.

Саванна продолжала говорить:

– Я очень благодарна вам обоим за то, что вы для меня делаете, и вашим родителям. Ваши родители потрясающие. – («Потрясающие». Странное слово. Года из 1990-го?) – Они такие, единственные в своем роде. Удивительные люди. Правда.

«Удивительные люди». Трой посмотрел на Логана. Они не раз слышали такого рода выражения, пока росли: «Ваши папа и мама такие милые. Ваши родители не похожи на других, у которых скучная работа в офисе. Нам бы таких предков».

– Все хорошо, – сказал Трой. – Нет проблем-м. – Он повернулся к Саванне и одарил ее своей самой ослепительной улыбкой.

Она улыбнулась в ответ. Одна девушка как-то сказала Трою, что от его улыбки умереть можно. Он втайне упивался этим комплиментом. Умереть можно.

– Нам здесь направо? – уточнил Логан.

Трой встряхнул головой. Он даже не поинтересовался, где живет Саванна, но полагал, что они переедут мост и окажутся в каком-нибудь пригороде, о котором он слыхом не слыхивал, в какой-нибудь дыре, над которой взлетают самолеты. Вместо этого он увидел, что они едут через модный район недалеко от гавани, где он сам жил лет в двадцать. После работы заходил в пивную на углу. Назначал свидания в маленьком тайском ресторанчике. Это был квартал айтишников в толстовках с капюшонами, младших управляющих на высоких каблуках и выпускников юрфака в новых костюмах. Местные обитатели были слишком молоды и счастливы, привлекательны и обеспеченны, чтобы бить своих подружек.

– На ватрушке поезжай прямо, – сказала Саванна, – и за ней первый дом. Вот он. Там многие паркуются.

Трой вытянул шею:

– У тебя, наверное, хороший вид из окон? – Он почувствовал, что проникается к Саванне большей симпатией, словно человек, живущий в таком месте, действительно не заслуживал грубого бойфренда. Шея Троя покраснела от стыда.

– Наша квартира не выходит на гавань. В ней всего одна спальня. Плату понизили, потому что там совсем паршивые кухня и ванная. Это единственная не затронутая реновацией квартира в доме. – Саванна как будто объясняла, почему они могли позволить себе жизнь здесь, словно заметила покрасневшую шею Троя и прочла его мысли.

Логан припарковался, и они с Троем вышли из машины, с удовольствием расправляя спины, как делают мужчины такого роста, покидая автомобиль или самолет. Логан вынул из багажника пару картонных коробок из супермаркета, которые дала им мать для вещей Саванны, а Трой, засунув руки в карманы, постукивал пятками по тротуару. Он огляделся – нет ли поблизости каких-нибудь подозрительных типов, но вокруг никого не было. Все на работе. А молодые семьи тут не жили.

– Хм… Она собирается вылезать? – выждав немного, спросил Трой у Логана.

Тот пожал плечами и, пригнувшись, заглянул в салон.

– Она просто сидит там.

– Дать ей секунду? – спросил Трой.

Логан снова пожал плечами, как запрограммированный на этот жест по умолчанию.

Они подождали.

– Как Индира? – спросил Трой.

– Хорошо, – спокойно ответил Логан.

– Вы все еще живете…

– Да, – оборвал брата Логан.

Значит, они до сих пор теснились в таунхаусе с одной спальней, который он купил давным-давно. Мать пару лет назад упоминала, что Индира хотела бы переехать куда-нибудь, но, очевидно, это ни к чему не привело.

– Как все прошло в Нью-Йорке? – спросил Логан без заметного интереса.

– Отлично, – ответил Трой.

Насколько он знал, Логан ни разу не бывал в Нью-Йорке. Только представьте, никогда не бывал в Нью-Йорке и ведет себя так, будто это не имеет никакого значения. У Логана паспорт хотя бы есть? От мысли о возможности отсутствия у него действующего паспорта Трой глубоко задышал, а Логан, казалось, спокойно живет себе в пределах крошечного радиуса, куда попадают место его работы, дом родителей и дома его школьных приятелей, которые обзавелись женами и детьми. Сегодняшняя вылазка к Саванне, вероятно, самое дальнее путешествие Логана за долгие годы.

И не то чтобы у него не было возможностей попутешествовать: Логану предлагали теннисную стипендию в Чикагском университете за два года до того, как Трой получил такое же предложение из Стэнфордского, но Логан отказался. «Спасибо, мне и здесь хорошо», – без особого сожаления ответил он.

Вообще-то, всем четверым детям Делэйни предлагали теннисные стипендии в престижных американских университетах. Но только у Троя хватило мозгов согласиться, только он оказался способным понять, какой шанс это дает выпускнику обычной сиднейской школы. Троя это до сих пор злило. Его брат и сестры могли бы изменить ход своей жизни. А они считали, что их решение имеет отношение исключительно и только к теннису.

Они не понимали, что теннис – это просто ключ, которым открывается дверь в большой и более яркий мир. Благодаря теннису Трой не только попал в Стэнфорд, теннис запустил его карьеру. Все в семье любили эту историю. Однажды Трой даже слышал, как Логан пересказывал ее кому-то. А история такая: Трой был в Нью-Йорке и проходил летнюю практику, соревнуясь с группой ужасающе ловких молодых выпускников за вожделенное постоянное место работы в банке «Барклайс», и вот в один прекрасный день в кабинет вошел какой-то седой мужик и спросил довольно грозным голосом: «Кто тут у вас играет в теннис?» Трой поднял руку, и мужик сказал: «Я заберу тебя после работы. Будь в белом, пожалуйста». Трою пришлось в пятнадцатиминутный обеденный перерыв сбегать в «Мейсис» на Таймс-сквер и купить первую попавшуюся под руки белую одежду, какую он смог найти, на примерку времени не было. Блестящая черная машина отвезла их в роскошный теннисный клуб, где они играли в паре против двоих мужчин (один пожилой, один молодой) и одержали решительную победу: 6–0, 6–0. Оказалось, что устрашающего вида седовласый мужик – это Большой Кахуна, и он ненавидел второго старика по причинам, так и оставшимся неизвестными. В тот день было много улыбок, сопровождавшихся тяжелыми взглядами.

Догадайтесь, кто получил работу?

Да, его родным нравилась эта история. Они любили все истории о том, как кто-то из Делэйни выиграл матч или что-нибудь. Но Трой как будто нуждался в том, чтобы его брат и сестры – все они сказали: «Нужно было мне соглашаться на стипендию, Трой, тогда и у меня была бы такая же жизнь, как у тебя». Однако все трое смотрели на Троя и его жизненный выбор не с завистью, а с каким-то веселым и слегка отстраненным чувством превосходства, как будто деньги и успех – всего лишь блестящие детские игрушки, смешные и глупые.

Это правда, Бруки ужасно страдала от мигреней в подростковом возрасте, так что у нее не было выбора, пришлось бросить теннис и остаться для учебы в Сиднее. Эми – это Эми. Она не могла справиться со стрессом теннисных турниров. Трой никогда не понимал свою старшую сестру, пока однажды она не объяснила ему: «Представь, что ты ужасно нервничаешь перед игрой. Только никакая игра тебя не ждет. Это утро вторника. Вот как я себя чувствую». Но Логан должен был сказать «да» Гарварду! В школе он учился лучше Троя, и у него такой невероятный удар справа. Разве он нашел применение своим мозгам и этому удару?

Трой попытался представить своего брата преподавателем в аудитории. Кто вообще ходит на его занятия? И чему он учит на этом курсе по «деловым коммуникациям»? Как писать деловые письма? Откуда Логану знать это? Он в жизни хоть одно отправил? Теперь все общаются по электронной почте. Он представил Логана в дешевом галстуке из «Кей-марта», подаренном матерью на Рождество, вот он стоит у старой коричневой доски и выводит на ней мелом: «Всем заинтересованным лицам, искренне ваш, уважаемый господин/госпожа».

Сказать по правде, Логан, наверное, хороший преподаватель. Из них четверых он был лучшим тренером и единственным, кому это занятие действительно нравилось. У него на лице появлялось такое же сосредоточенное выражение, как у отца, когда тот наблюдал за игрой какого-нибудь ребенка. Любого. Даже совершенно бездарного. Логану было лет четырнадцать, когда отец сказал мальчику, на котором Трой поставил бы крест из-за отсутствия координации между руками и глазами: «Ты отворачиваешься от мяча в последнюю секунду».

Но это теннис. Не мог же Логан чувствовать такой же страстный интерес к обучению искусству делового общения мелких начинающих бизнесменов, которые рвутся в тот мир, куда сам Логан вовсе не стремился попасть? Это просто… неправильно. Логан вел неправильную жизнь, и ему было все равно, но – какого хрена! – почему он, Трой, переживает из-за этого?

В детстве он всегда хотел только одного – победить старшего брата в чем угодно и во всем. Это был смысл его существования. Первая победа в теннисе над братом опьянила его, как доза кокаина, разве что потом, как и от кокаина, его затошнило. Он всегда вспоминал с возмущением и недоумением, как тошнота затмила ему радость победы, как ему пришлось пойти в душ, чтобы охладиться, и он решил, что проблема позади, но потом сорвался и наорал на какого-то ребенка из теннисной школы, который зашел в их дом через заднюю дверь. Он просто ненавидел, когда ученики считали их кухню подсобным помещением теннисного клуба.

Трой как будто ощущал вину за то, что победил своего брата, словно старшинство в два года давало тому вечное право побеждать его, Троя.

Теперь их отец, похоже, в равной степени впечатлен – или не впечатлен – карьерными успехами обоих своих сыновей. Только Бруки удалось получить одобрение отца, потому что она его любимица и начала свое дело. Стэн, казалось, не замечал, что Трой тоже много лет работает сам на себя.

Вот что происходило всякий раз, когда Трой встречался со своими родственниками. Он регрессировал. Его эмоции начинали галопом носиться по кругу. Ему хотелось победить Логана, хотя тот ни во что не играл. Он завидовал тому вниманию, каким отец одаривал его младшую сестру за ее мелкую физиотерапевтическую практику. Какого хрена! Можно подумать он – Эми. Это просто унизительно!

– Ты ведь ездил в Нью-Йорк по работе? – спросил Логан.

– И для удовольствия, – ответил Трой.

О работе говорить не стоило. Когда Трой пытался объяснить, чем зарабатывает себе на жизнь, у его родных на лицах появлялось сосредоточенное, но бессмысленное выражение, какое, наверное, бывает у людей, когда они слушают радиопрограмму с какой-нибудь далекой радиостанции и до них сквозь помехи доносится только каждое двадцатое слово. Его мать, благослови ее Бог, даже подписалась на подкаст «Разговор с биржевиком» и делала заметки, храбро слушая записи, но к настоящему времени ничуть не продвинулась в понимании сути биржевых дел.

– Так ты… давно не был на корте? – Трой вопросительно посмотрел на брата. Они с ним не играли уже много лет.

Логан раздраженно вздохнул, как будто Трой задавал ему этот вопрос уже бессчетное количество раз, прекрасно зная ответ на него.

– Давно.

– Почему? – спросил Трой с искренним интересом. – Даже с мамой и папой не играл?

– Нет времени. – Логан подвигал левым запястьем, словно показывая невидимые часы.

– Нет времени, – повторил Трой. – Что за чушь! Времени у тебя предостаточно.

Логан пожал плечами. И вдруг выпалил, словно не мог смолчать:

– Я не понимаю, как можно играть светски.

Последнее слово он произнес так, будто оно воняло.

– А мне нравится, – честно признался Трой. У него были приятели, с которыми он играл на полурегулярной основе в Сиднее и Нью-Йорке. Все они прежде выступали на турнирах, как и он. Примерно в семидесяти процента матчей он выигрывал. – Держит в форме. Остальное теперь не важно.

– То есть тебе все равно, выиграешь ты или проиграешь?

– Нет, я играю ради победы, – ответил Трой, – но это не вопрос жизни и смерти.

Братья задумчиво посмотрели друг на друга. Они были одного роста, хотя Трою нравилось думать, что он чуть-чуть выше брата. Вероятно, это впечатление создавали волосы. Он пользовался муссом для укладки.

– Я не против постучать ракетками, но как только мы начинаем считать очки, мне сразу становится небезразлично, выиграю я или проиграю, и тогда я… – Логан помолчал. – Я просто не выношу этого.

Он с опаской взглянул на Троя, словно ждал, что тот сейчас что-нибудь съязвит по поводу его откровения.

Через мгновение Трой сказал:

– Но ты все же следишь за теннисом?

– Конечно, – подтвердил Логан.

– А я не слежу. Даже финальные матчи не смотрю, – признался Трой. – Если по телику показывают теннис, я его выключаю. Не могу смотреть.

Двое парней, которых Трой и Логан знали, до сих пор выступали на разных незначительных турнирах. Этих парней они побеждали. Логан полуулыбнулся-полускривился, показывая, что понимает. Трой понимал, почему Логан не может играть. Логан понимал, почему Трой не может смотреть.

С теннисом у них у всех отношения сложные.

– А как девочки? – вдруг оживившись, спросил Трой; он сам кое-что знал, но брат больше его вовлечен в семейные дела.

– Бруки довольно часто играет с отцом, – сообщил Логан. – Про Эми я не знаю. В последний раз она брала в руки ракетку, насколько мне известно, когда уделала какого-то очередного лоха, пляжного волейболиста.

Братья с издевкой усмехнулись. Пляжный волейбол. Эми то и дело знакомилась с парнями, которые считали, что женщина не может победить мужчину ни в каком виде спорта, даже если сами теннисом никогда не занимались. Обычно она наказывала их за сексизм деньгами, вызывая на спор.

Они немного постояли в непривычно дружественной, братской тишине, и Трой подумал, не рассказать ли Логану, что действительно наполняет сейчас его разум. Нечто, не имеющее последствий и тем не менее заставляющее ломать голову в зависимости от того, сквозь какую грань призмы будущих перспектив на это смотреть.

«Я встречался с Клэр в Нью-Йорке» – так он мог бы начать. Логан приподнимет бровь. Клэр ему нравилась. И он был симпатичен Клэр. Он выслушает с интересом и без осуждения. Логану лень будет осуждать.

Но нет. Трой пока не готов говорить об этом, к тому же Саванна в любой момент могла вылезти из машины и прервать их.

Трой засунул руки в карманы. Эта курица собирается сидеть там вечно?

Логан снова принялся монотонно насвистывать, и Трой не выдержал: к черту все это!

Он обошел машину, открыл заднюю дверь и нагнулся посмотреть на Саванну. Она до сих пор даже ремень не отстегнула. Сидела, крепко прижав руки к животу, будто только что вонзила в себя нож.

Нетерпение Троя как рукой сняло.

– Саванна, – мягко произнес он.

Она посмотрела на него глазами, полными слез. Моргнула светлыми ресницами. Слезы пролились.

Трой не выносил вида плачущих женщин.

– Ничего страшного, – сказал он и присел на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с Саванной. – Мы ведь с тобой.

– Знаю. – Она вытерла щеки и повертела в пальцах висевшую у нее на шее на дешевой цепочке потускневшую старинную серебряную отмычку.

– Симпатичное колье, – сказал Трой.

Смещать фокус внимания он научился благодаря эмоциональным пике Эми.

– Спасибо. – Она перестала теребить ключ.

– Эта лоза что-то символизирует? – Трой указал на татуировку у Саванны на предплечье. Зеленые усики обвивались вокруг тонкой руки с синими венами. Он ничего не имел против татуировок, у Эми их было несколько, но эта, сама по себе безобидная, как будто оскверняла по-детски хрупкую руку Саванны. – Или тебе просто понравилось, как она выглядит?

– Это бобовый росток Джека, – ответила Саванна.

– А-а-а, – протянул Трой и попытался вспомнить сказку. Джек забирается наверх по бобовому ростку и крадет золото у великана? – Значит… это о свершении мечты?

Саванна не похожа на тех, кто читает книги о самопомощи и рисует планы в картинках, как достичь желаемого.

– Это символизирует возможность бегства, – поправила его Саванна.

– Точно, – сказал Трой. – Кстати, о бегстве – давай быстро смотаемся туда-обратно и уберемся отсюда.

Он встал и собрался протянуть ей руку, но передумал. Слишком это покровительственно. Вместо этого Трой отступил назад и сделал преувеличенно вежливый жест рукой: «Пожалуйте сюда, мадам». Нужно дать ей пространство. Не торопить. Попытаться понять.

Саванна отстегнула ремень безопасности, повернулась, как на шарнирах, и вылезла из машины. Нервно улыбаясь, посмотрела на него, просунула большие пальцы в шлевки на поясе и поддернула джинсы.

– Извини, я понимаю, ты не хочешь тратить на это целый день.

– Хочу, – сказал Трой. – Все отлично.

Он надеялся, что бойфренд окажется дома и это даст ему повод схватить его за грудки и припечатать к стене, как делают копы в фильмах.

– Прежде чем мы поднимемся, может, стоит проверить, на месте ли его машина. – Саванна легонько прикоснулась к носу и шмыгнула.

– Отличная идея, – согласился Трой.

Логан молчал. Трой попружинил на подушечках стоп, вдруг ощутив прилив бодрости и веселья. Они прошли за Саванной на крытую парковку. Она остановилась, и плечи у нее поникли.

– Все хорошо. Его нет дома. – Девушка указала на пустое место в дальнем углу.

– Вот и ладненько, – обрадовался Логан. – Отлично.

Трой сразу сдулся. Значит, все-таки придется терпеть скукотищу сборов. Он посмотрел на часы. У него и правда не было в распоряжении целого дня.

«С тобой что-то не так, – сказала однажды мать, когда его в очередной раз отстранили от занятий и она привезла нерадивого сына домой из школы. – С тобой что-то очень сильно не так».

«Я знаю», – подумал он тогда, втайне радуясь.

Они втроем поднялись в лифте на четвертый этаж. Трой посмотрел на зеркальную стену и увидел сотню отражений себя и Логана, становящихся тоньше и тоньше, но неизменно возвышающихся над Саванной.

Она провела их по застеленному ковром коридору, пропитанному знакомым запахом лимонного освежителя воздуха, которым всегда пахнет в подобных ухоженных жилых домах среднего уровня, и открыла дверь.

– Входите, пожалуйста, – робко пригласила Саванна, как будто они пришли к ней в гости.

Трою сразу бросились в глаза прислоненные к стене картины без рам – настоящие произведения искусства. Абстракции с энергичными мазками, такими густыми и рельефными, что они выглядели не до конца просохшими. Увидеть здесь искусство Трой не ожидал.

– Он художник, – пояснила Саванна, проследив за взглядом Троя. – Художник-любитель.

Мебели было не много: продавленный двухместный кожаный диван перед прислоненным к стене телевизором да шаткий, с виду стеклянный кофейный столик, на котором стояли коробки с недоеденной едой, купленной навынос. Палочки для еды воткнуты в жареный рис, раскрытая газета заляпана соевым соусом, рядом – наполовину опорожненная бутылка «Короны» с кусочком лайма, плавающим на поверхности оставшегося в ней пива. В углу комнаты стояла пирамида из нераспакованных после переезда коробок. Парень Саванны достал свои картины прежде, чем поставил телевизор. Этот человек аккуратно отрезал кусочек лайма, чтобы засунуть его в бутылку «Короны», но оставил недоеденный обед на кофейном столике. И он ударил свою подружку.

Саванна покачала головой при виде остатков еды на кофейном столике и сделала движение к нему, словно собиралась прибраться, но остановилась.

– Вот эти коробки, видимо, твои? – сказал Логан и кивнул головой на две: одна имела на боку надпись: «САВАННА – ОДЕЖДА», на второй было выведено: «САВАННА – РЕЦЕПТУРНЫЕ КНИГИ».

– Да, – сказала девушка. – Да, спасибо. Весьма благодарна.

Весьма благодарна. Модуляции ее голоса и выбор выражений в речи постоянно менялись: то ей двадцать лет, то все восемьдесят.

– Давайте выносить вещи в прихожую, – предложил Логан.

Они с Троем потащили коробки. Трой взял ту, что с книгами, и зашатался под тяжестью.

– Ты в порядке, приятель? – с непроницаемым видом спросил Логан.

Они вернулись и застали Саванну сидящей на корточках в крошечной кухне – дверцы всех шкафов открыты, а сама она наполняет коробку кастрюлями, сковородками, сверху кладет блендер.

– Я люблю готовить, – обратилась она к Трою, будто объясняя свои действия.

– Мне говорили, – ответил он. – Мама и папа захотят держать тебя у себя вечно.

– Что еще? – спросил Логан.

– В спальне, – ответила Саванна и посмотрела на них снизу вверх. – Сундук у кровати. Бабушкин. – Она поморщилась. – Он довольно тяжелый.

Братья вошли в спальню. Воздух затхлый, на кровати – ком из сбитых простыней, одеял и подушек, на полу раскидана одежда.

– Видимо, это он, – сказал Логан и попробовал приподнять с одного угла стоявший в ногах кровати сундук из красного дерева.

– Что за черт?! – Из кома на постели вдруг возник голый мужской торс.

У Троя ёкнуло сердце. Он схватил с книжной полки первую попавшуюся под руку вещь и замахнулся ею, как оружием.

– Не шевелись, твою мать!

Логан с грохотом уронил сундук.

– Оставайся на месте, приятель, – проговорил он спокойно и уверенно, как сельский полицейский, голосом низким и тягучим.

Люди часто замечали сходство манеры речи Троя и Логана с отцовской, но только сейчас Трой впервые осознал, что его брат на самом деле говорит и выглядит совсем как их отец.

Мужчина быстро отполз назад и прижался спиной к стене, вцепившись руками в одеяло. Он был костлявый, бледнокожий, с густой черной растительностью на груди и в клетчатых трусах с растянутой резинкой. Трой испытал к нему такое глубокое, нутряное отвращение, что его даже передернуло.

– У меня есть около сотни наличными, – торопливо проговорил мужчина и потянулся к лежавшему на прикроватной тумбочке бумажнику. – Это все. – У него был ирландский акцент. Первая девушка Троя однажды сказала, мол, нет ничего сексуальнее ирландского акцента, и с тех пор существование Ирландии Трой воспринимал как личное оскорбление.

– Нам не нужны твои деньги, – с отвращением произнес он.

– Что за?.. – Саванна появилась в дверном проеме.

– Саванна? – Мужчина взял с тумбочки очки и нацепил их на нос.

Теперь он был похож на долбаного Гарри Поттера. Как он смел быть похожим на Гарри, треклятого, Поттера?! Гарри Поттер никогда не ударил бы женщину.

– Где ты была? – спросил парень Саванну, как будто Троя и Логана не было в комнате. – Я с ума сходил.

– Почему ты не на работе? – спросила она, блуждая взглядом по комнате.

Девушка выглядела испуганной, и ее страх зажег огонь жгучей ярости в груди Троя.

– Меня тошнит, как собаку, – ответил Гарри Поттер, приложил руку к животу и скривился. – Поганый кисло-сладкий соус.

– Твоей машины нет на месте, – сказала Саванна.

– Она сломалась на автостраде. Под дождем. Все дерьмово. – На его лице изобразилось раскаяние. – Прости меня, Саванна, любовь моя. За тот вечер. Это было непростительно, я знаю, но я был сам не свой, очень расстроился из-за… но это не оправдание. Знаю, это не оправдание… – Вдруг он, похоже, вспомнил о присутствии Логана и Троя. – Кто эти парни?

– Друзья, – холодно ответила Саванна. – Они помогают мне забирать вещи.

– Много еще осталось? – спросил Логан.

– Друзья откуда? – удивился Гарри Поттер.

– Не важно, откуда мы, – сказал Трой. – Мы просто забираем ее вещи и уходим.

Саванна схватила стоявший в углу комнаты чемодан на колесиках, подкатила его к открытому встроенному шкафу и начала бросать в него одежду, не снимая с вешалок.

– Но куда ты пойдешь? – спросил Гарри Поттер. – Где ты живешь? – Он сделал движение, словно хотел встать с кровати.

– Оставайся на месте! – велел Логан.

Парень запаниковал:

– Саванна?

– Не разговаривай с ней. Не говори ни единого, мать твою, слова! – Трой подошел к кровати и навис над маленьким сосунком всей мощью своего здорового, крепкого тела ростом шесть футов четыре дюйма. – Она не нуждается в твоих объяснениях.

Трой был свежевымыт, чисто выбрит, одет в рубашку за девятьсот долларов, на руке – часы от Луи Муане, и, может быть, он ошибался в своей жизни и сейчас из-за этих ошибок стоит перед этической дилеммой монументальных размеров, но ни разу в жизни он не поднял руку на женщину и никогда этого не сделает, он не унаследовал ни одного мерзкого гена своего гнусного деда, и ему нравилось выражение страха и смятения на лице Гарри Поттера. Гарри Поттер заслужил это, потому что он по закону, морально и по духу не прав.

Такое случается крайне редко, когда ты знаешь точно, что прав, а другой парень – нет. Трой был Человек-Паук, Халк, Капитан Америка. Он был, разрази его гром, Бэтмен.

Никогда еще Трой не чувствовал себя лучше.

Глава 17

Сейчас

Значит, она отправила своих сыновей забирать вещи этой девушки. Совершенно ее не зная, пустила в свой дом!

Близился вечер, и салон, полный посетителей, гудел от рева множества фенов. Главный стилист Нарель Гаррет вполуха слушала свою клиентку, записанную на частичное окрашивание в три часа и трещавшую о Джой Делэйни. В последнюю неделю почти все ее клиентки трещали о Джой Делэйни. Джой хорошо знали в местном сообществе.

– Должна быть связь, тебе не кажется? Между этой странной девушкой и исчезновением Джой?

– Я не знаю. – Нарель сняла с головы женщины тюрбан из полотенца.

Изабель Норрис трудно было угодить с цветом.

– Погоди. Ты же обычно стригла Джой? – Изабель повернула голову и посмотрела на парикмахершу. – Тебе, наверное, известно больше, чем мне! Полицейские приходили к тебе?

– Нет. – Нарель включила в розетку фен. – Гладко и немного объема?

– Она говорила тебе, что собирается уезжать?

– Нет.

– Я слышала, у Джой и Стэна были проблемы. Они почти не разговаривали.

– Я ничего об этом не знаю, – сказала Нарель, все прекрасно знавшая.

– Она упоминала когда-нибудь об этой девушке?

– Саванне? – уточнила Нарель.

– Погоди, ты ее видела?

Нарель встретилась взглядом с Изабель в зеркале:

– Да. Я ее стригла.

– Правда? – Изабель оживилась. – Я слышала, она была, ну… ты понимаешь… – Женщина произнесла одними губами: – Шлюшка.

– А мне она показалась милой, – сказала Нарель.

– Все это как-то связано, – продолжила молоть языком Изабель. – Слишком много совпадений. Незнакомая девушка появляется в доме, и его хозяйка исчезает. Не удивлюсь, если дальше мы узнаем, что у Стэна завязались отношения с этой девушкой и он убрал жену с дороги. Ой, горячо уху!

– Прости, – сухо произнесла Нарель.

Она была доверенным лицом и исповедницей Джой и хранила ее тайны, как священник или адвокат, но, если Джой пропустит следующий, уже намеченный визит к ней, она пойдет в полицию и выложит все секреты своей клиентки за тридцать лет. Расскажет про предательства, о которых лишь упоминалось вскользь и о тех, что обсуждались детально. Пусть полицейские узнают все, что нужно, чтобы прижать ее мужа. Она скажет: вот один возможный мотив, а вот другой, потому что любой брак, длящийся столько лет, дает массу поводов для убийства. Каждому полицейскому и парикмахеру это известно.

Глава 18

Прошлый сентябрь

Близилась полночь, и Эми Делэйни, старшая дочь Стэна и Джой Делэйни, часть времени дегустатор еды, часть – нормальный человек, часть – не совсем нормальный человек, сидела, скрестив ноги, на неубранной кровати, голая, с завязанными в хвост на макушке, как у чирлидерши, волосами, и смотрела на стихотворение, только что записанное ею в дневник. Ее спальня находилась на самом верху двухэтажного дома с террасами, расположенного в когда-то пригородном районе, и она делила его с тремя другими жильцами. Красные и синие неоновые огни от вывески миниатюрной площадки для гольфа, находившейся напротив, бросали отблески на страницу. Эми читала:

Незнакомая девушка

Появилась

Незнакомая девушка

В доме, где я росла,

Спит в покинутой мной

Постели,

Носит оставленную мной

Одежду,

Готовит лазанью для моей

Брошенной Матери.

И моей матери нужно идти,

Когда я ей звоню

(Мне есть что сказать),

Потому что незнакомая девушка

Выкрикнула ее имя,

Как будто имеет право.

Мою мать зовут Джой,

И, когда она откликнулась

На зов незнакомой девушки,

В голосе ее слышалась

Радость.

Эми апатично обвела жирными прямоугольными рамками разные слова в своем стихотворении, как цензор военных времен, вырвала лист, смяла его и сунула в рот.

Она не помнила, чтобы когда-нибудь раньше ела бумагу, но, вероятно, такое с ней случалось, потому что вкус и текстура показались ей знакомыми. Она тщательно разжевала листок и проглотила. Если бы она ставила ему оценку на работе, то сказала бы, что он был вязкий, мягкий, трудно проглатываемый, с химическим послевкусием.

Очевидно, у Штеффи, собаки ее родителей, развился фетишизм в отношении бумаги. У этого явления есть название. Мать рассказывала ей.

С тех пор как мать Эми оставила работу, она до краев наполнилась фактами. Слушала подкасты, кликала на статьи в Buzzfeed и постоянно что-то гуглила. Потом звонила детям и делилась с ними всеми добытыми новыми сведениями. Интересно было наблюдать за тем, как меняется мать с уходом на пенсию. Она всегда была самым занятым человеком из всех, кого Эми знала, нетерпеливой и рассеянной, а теперь стала непривычно вдумчивой, полюбила вести долгие витиеватые разговоры на темы, которые в прежние времена сочла бы скучными.

– Маме нужно пойти на какие-нибудь курсы, чтобы чем-то занять ум, – высокомерно заметила Бруки.

– Она уже слушает один курс. Как писать мемуары, – сообщила ей Эми. – Только говорит, что не собирается этого делать.

– Слава богу! – произнесла Бруки.

– Я бы их прочитала, – сказала Эми.

Ее всегда интересовало, кем были родители до того, как стали ее родителями: Джой Беккер – до того, как стала мамой, и Стэн Делэйни – до того, как стал папой. Оба они единственные дети в своих семьях, и у обоих красивые и с трудными характерами матери, которым не следовало заводить детей. У матери отца Эми был шрам, тянувшийся по морщинистой правой щеке, как виноградная лоза, он появился после того, как дед Эми швырнул ее через всю комнату. Предположительно, это был первый и единственный раз, когда дед Эми ударил свою жену, но бабка Эми немедленно выставила его, и на этом все закончилось, однако Эми считала, что это не вся история. Она подарила отцу книгу, в которой один человек наконец рассказывает старшей дочери о своем тяжелом детстве, надеясь, что ее отец, может быть, поговорит о своих непростых детских годах со старшей дочерью (с ней), но тот пока так и не разобрался, что там к чему.

– Не понимаю, с чего ты решила, что отец вдруг начнет читать романы. – Бруки была рада, что план Эми не сработал, так как полагала, что отец принадлежит ей. – Ты думала, он вступит в книжный клуб, когда выйдет на пенсию?

Они обе захихикали, представив своего неразговорчивого отца на встрече клуба любителей чтения, обсуждающих за шардоне, как меняются по ходу книги персонажи.

– Он теперь смотрит телевизор, – заметила Эми. – А раньше никогда его не включал.

– Знаю, – отозвалась Бруки. – Недавно он рассказывал мне длинную и запутанную историю о семье, в которой младший сын погиб в автокатастрофе. Оказалось, это сюжет какого-то фильма. А я думала, правда.

Это было несколько месяцев назад. У Бруки теперь почти не осталось времени на разговоры, так как она открыла собственную физиотерапевтическую клинику, а это серьезный шаг, и, зная Бруки, можно надеяться, он обернется настоящим, взрослым успехом. Эми гордилась своей младшей сестрой, хотя и недоумевала: зачем творить с собой такое? Неужели Бруки не замечала, как семейный бизнес Делэйни поглощал всю их жизнь? Бумажная работа, постоянное напряжение, требование, чтобы все четверо детей помогали.

Однажды, когда Эми училась в старшей школе и готовилась к экзамену по истории, который наверняка провалит, потому что впервые открыла учебник, в дом вошла какая-то девчонка и властно потребовала, чтобы Эми сделала ей сэндвич, как будто она ее служанка, и Эми была готова встать и приготовить сэндвич, но пришла в себя и сказала нахалке, чтобы та убиралась.

От этого было никуда не деться. Когда они росли, одна семья их знакомых собрала троих своих детей, и они все вместе отправились на год путешествовать по Австралии в доме на колесах. Эми была временно одержима интересом к этому семейству. Их жизнь представлялась ей прекрасным сном. «Ему никогда не наверстать упущенного», – сказал отец Эми. Он говорил о среднем ребенке в этой семье, единственном, который делал некие успехи в теннисе и потому только и существовавшем в сознании Стэна. Но отец ошибся, по возвращении этот мальчик снова стал играть и в какой-то момент входил в число двухсот лучших теннисистов. «Нам нужно поехать в путешествие по Австралии», – сказала Эми матери, и та расхохоталась, словно дочь отпустила умную шутку.

Теперь Бруки шла по родительским стопам: набивала карманы камнями, прежде чем вступить в жизнь. Ей необходимо избегать стрессов из-за мигрени, а не гоняться за ними, но она всегда была мученицей. Эми вспомнила Бруки маленькой девочкой с высоко завязанными хвостиками и в светоотражающих очках.

– У нее болит голова, – говорила Эми матери, глядя на сестру.

– Что? Нет, она ни на что не жаловалась.

Но Эми знала. У Бруки при головной боли особым образом менялась походка, казалось, голова у нее вот-вот отвалится, и поэтому нужно ходить осторожно, чтобы она не скатилась с шеи. И Эми хотелось плакать от жалости к бедной сестренке, бродящей под тяжестью всеобщих ожиданий, словно она знала, что станет в конце концов последней безнадежной надеждой семейства Делэйни. Родители Эми предельно точно умели просчитывать игру своих детей, могли предсказать каждый удар, подработать любую их слабость, но в остальном ничего не понимали, ослепленные своей страстью к величайшему из всех видов спорта.

Может быть, это из-за мигрени Бруки была такой серьезной.

Эми хотелось избавить сестру от боли. Она помнила ее совсем малышкой: темные кудрявые волосики на макушке и два бурундучьих зуба. Бруки никогда не ползала, она ездила на попе. Потешно было наблюдать за этим. А теперь посмотрите на нее: такая серьезная, такая замужняя, обувь так старательно подобрана, бретельки лифчика такие бежевые, можно подумать, ей пятьдесят, а не двадцать девять. Бруки хоть раз в жизни танцевала всю ночь напролет? Случался у нее однократный секс? Бруки сказала бы, что это не есть примеры хорошо прожитой жизни, и, может быть, она права, но Эми винила эти жестокие мигрени в том, что ее сестра состарилась раньше времени.

Эми бросила свой дневник на пол и легла на спину, тело обвевал прохладный воздух, залетавший в комнату сквозь открытое окно. Соседей не было дома. Она переехала сюда полгода назад и думала, что с тремя соседями ей редко будет удаваться найти место для уединения, однако на самом деле Эми часто оставалась в доме одна. Арендная плата была здесь низкая из-за света неоновой вывески, мерцавшего в ее комнате, как на дискотеке.

Весь прошлый год она держалась на плаву благодаря нескольким работам с частичной занятостью. Эми наконец смирилась с тем, что постоянная работа на полный день не для нее. Речь не шла о том, что она в конце концов встала на верный карьерный путь. Правильной работы для нее просто не существовало. Полноценная занятость вызывала в Эми клаустрофобический ужас, который рос у нее внутри, пока в один прекрасный день не происходил унизительный эмоциональный срыв и в результате она просто переставала ходить на работу или подавала заявление об увольнении, а родители расстраивались, слыша от нее, что очередная сфера деятельности оказалась не такой восхитительной, как ей поначалу казалось.

В настоящее время самым регулярным приносящим доход занятием Эми была работа по три часа три раза в неделю в качестве дегустатора вкуса продуктов, или «сенсорного оценщика», как она выразилась бы, желая произвести большее впечатление на слушателя, чего с ней никогда не случалось. Она являлась членом группы студентов университета, молодых матерей и пенсионеров, которые пробовали разную еду и обсуждали ее с невероятной серьезностью. Перед работой Эми не пользовалась помадой, парфюмерией или лаком для волос, не пила кофе и не жевала жвачку. Она садилась за ноутбук, вводила логин, вертелась на стуле и ждала, когда работники кухни, одетые в черное, принесут подносы с пронумерованными блюдами. Тут не было правильных или неправильных ответов, нельзя было ни выиграть, ни проиграть. Занятие крайне важное, но в то же время не влекущее за собой никаких последствий. Никто не обижался, разве что иногда глаза закатывали, если кто-нибудь с неуемной страстью пытался высказать руководителю группы свое мнение о лемонграссе. Да еще однажды какой-то специалист по соусам опрометью выбежал из комнаты, потому что ни одному из оценщиков вкуса не понравился соус болоньезе, который он разрабатывал целый год, но это было забавно.

В промежутках между сменами по дегустации вкусов Эми занималась маркетинговыми исследованиями и тестированием товаров. Сегодня, к примеру, она целый час провела на встрече фокусной группы за обсуждением туалетной бумаги. Получила немного наличных, сэндвичи были отличные – проблема с ланчем решена. Все ведут себя исключительно вежливо и обходительно, когда участвуешь в фокусной группе. Эми не волновало, что обходительность эта фальшивая; ее такое отношение успокаивало. Она приходила в уютный плюшевый офис в центре, словно была частью корпоративного Сиднея, а оттуда отправлялась прямиком на пляж.

Сегодня днем она заполняла длинный опросник про свое отношение к дезодорантам и взамен получила талон, который использовала для покупки в универмаге двух лифчиков по специальной цене. Эми испытала ощущение, будто что-то сошло ей с рук, словно она жила в диккенсовской Англии и промышляла мелким воровством.

Кроме того, она придерживалась теории, что такая работа идет на пользу ее психическому здоровью, так как заставляет все время делать выбор (вы предпочитаете спреи или роликовые дезодоранты? с запахом или без?), а в болезненном состоянии никакого выбора она сделать не могла. Стояла в продуктовом магазине и таращилась на полку, парализованная нерешительностью. До сих пор ей не встретился психиатр, который полностью поддержал бы эту теорию.

В следующем апреле ей стукнет сорок.

Эми не вполне понимала, как это случилось. Она помнила, как ее матери исполнилось сорок, и это казалось событием из каких-то древних времен. Эми считала, что, когда доживет до такого возраста, уже появятся летающие машины.

Сорок лет – это слишком много, чтобы есть на обед плохие стихи, жить в съемной квартире с двадцатилетками, не иметь ни сбережений, ни мебели, ни бойфренда. Им с Бруки нужно поменяться жизнями, только если бы Эми была замужем за человеком, столь же влюбленным в свой предполагаемый интеллект и мнимое остроумие, как Грант Уинтерс, ей пришлось бы ответить «да» на неотвязный вопрос: «Вас когда-нибудь посещали мысли о самоубийстве?»

Эми напомнила себе: нужно в ближайшее время завести приятеля, чтобы не проснуться в одиночестве в свой сороковой день рождения.

Будет ли эта незнакомая девушка, эта Саванна жить в старой спальне Эми в ее сороковой день рождения?

Она прислушалась к паническому топотку лап опоссума, пробежавшего по черепичной крыше у нее над головой. Сердце стучало в пустой груди, и мысли семенили в голове быстро и глупо, как лапки сотни испуганных опоссумов.

«Это ваша реакция на опасность», – с умным видом объяснял ей каждый новый психотерапевт, словно это для нее какой-то совершенно новый концепт. Часто они тратили драгоценные минуты сессии на рассуждения о том, как нуждался пещерный человек в этой молниеносной способности принимать решение – вступить ему в драку или спасаться бегством от саблезубых тигров. Теперь нет саблезубых тигров, но мы все равно не утратили способности реагировать так, будто они есть, – психологи всегда приходят в такой восторг из-за тигров! – а Эми мысленно представляла, где в современном мире можно встретиться лицом к лицу с тигром, например на сафари, или если зверь сбежит из зоопарка, или вместо тигра может быть насильник, и тебе придется нестись от него по темному переулку, и что она быстро бегает, она хорошая бегунья, лучше многих, и сбежит от насильника или от тигра, но ей ни хрена не скрыться от своих мыслей, своих сумасшедших, глупых мыслей, а потом время заканчивалось, и засим следовало благодарное прощание на три сквиллиона и пятьдесят шесть долларов до следующего доступного приема в ближайшие три года, вас записать?

Эми применила технику дыхания «4-7-8».

Вдох – четыре секунды. Задержка дыхания – семь. Выдох – восемь.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Сердцебиение замедлилось от панического пика до приемлемого уровня высокой тревоги, как будто она больше не убегала от тигра, а залезла на дерево и смотрела оттуда, как он с рычанием ходит вокруг. Эми давно уже не лазала по деревьям, но раньше делала это здорово.

Она широко зевнула. Не засни, сидя на дереве, Эми!

Завтра День отца. Нужно поспать. Ей придется встать рано и приготовить шоколадные брауни. Папа любит шоколадные брауни. Если она не уснет всю ночь, а это вполне вероятно, у нее будут темные круги под глазами, мама заметит это и забеспокоится, а может, и нет, так как слишком занята наблюдениями и беспокойством за Саванну, у которой настоящие проблемы – бездомность и агрессивный бойфренд.

Эми перебрала в голове, какие у нее есть средства для засыпания:

снотворное,

горячая ванна,

горячее молоко,

направленная медитация,

оргазм,

скучнейшая книга.

Один из ее соседей читал толстенный том в твердой обложке с биографиями известных мужчин, и они были такие нудные, что Эми хотелось плакать.

Отец говорил ей, что мысленно играет в теннис, когда не может уснуть. «Это не будит тебя?» – удивилась Эми.

Мать предлагала заняться глажкой белья.

Эми не могла представить ничего более беспокойного, чем игра в воображаемый теннис, и она никогда не гладила. «Это заметно», – говорила ее мать.

Эми перевернулась на бок, поправила подушку.

Ей могла понравиться эта девушка, которая пыталась украсть ее родителей. Эта Саванна из саванны, где бродили саблезубые тигры.

Когда она спросила Троя о Саванне, тот сказал, что она «ничего», тем же словом он пользовался, когда официант спрашивал у него: «Вам понравилась еда?» – а он считал, что блюдо было не такое уж вкусное, но и не настолько плохое, чтобы изображать из себя по этому поводу Гордона Рамзи[5] в гневе.

Логан сказал, у него нет мнения о Саванне. И она услышала, как он пожимает плечами.

Бруки завтра тоже впервые встретится с Саванной, но во время их последнего разговора она сказала, что говорила с мамой и ни о чем плохом не думает, что Эми тоже не стоит беспокоиться и что их родители делают доброе дело – помогают жертве домашнего насилия, так что всем им нужно гордиться.

Эми никогда не бил ни один из ее парней, правда, двое трахали ее, когда она бывала слишком далека от мыслей о сексе, чтобы получать удовольствие, но это было до того, как сексуальное удовлетворение вошло в моду. Подобные инциденты тогда считались «забавными». Даже «смешными». Чем хуже тебе было, тем громче полагалось смеяться. Смех был необходим, потому что он возвращал контроль над ситуацией. Когда ничего невозможно вспомнить, ты создаешь воспоминание и надеешься, что оно правдиво. Иногда Эми встречалась с каким-нибудь мальчиком, временно убеждая себя, что любит его, просто ради того, чтобы было о чем рассказать, если кто спросит. Да что там. Незачем возвращаться в те времена. В ее памяти полно катакомб, вход в которые нужно держать заваленным, вроде заложенной кирпичом топки печи в гостиной у родителей. Саму печь, о которую когда-то разбила лицо бабушка, давно разобрали.

Эми подумала о своем деде, отце отца, о котором никто не говорил из-за того, что он сделал. Ей хотелось увидеть хотя бы его фотографию. «Зачем тебе смотреть на него?» – неодобрительно спрашивали ее младшие братья и сестра, ведь их бабушка пекла такие восхитительные яблочные крамблы и вкладывала в липкие ладошки внуков пятидолларовые купюры, будто подкупала их.

А Эми было просто интересно. Сожалел ли он о своем поступке? Позволял ли себе такое с другими женщинами? Она пришла к выводу, что интерес к покойному, распускающему кулаки деду свидетельствовал о ее тяге к плохим парням.

Спи, Эми, спи.

Она услышала, как внизу хлопнула дверь, значит вернулся кто-то из соседей, и это хорошо, ни к чему воображать грабителей в черных балаклавах, которые крадутся по дому и впадают в раздражение, потому что здесь нечего брать, кроме сорокадолларового тома с биографиями.

Вдох на четыре счета.

На семь – задержи дыхание.

Выдох – на восемь.

Вероятно, солдаты в армии используют технику дыхания «4-7-8» и засыпают за минуту.

– Давайте начнем со сна, – сказал ее последний психотерапевт.

Его звали Роджер, и Эми сомневалась в его квалификации. Вероятно, он прочел об этой дыхательной технике в Интернете. Ей нравилось, что в нем есть какая-то легкая плутоватость. Она чувствовала себя уютнее в его невзрачном кабинете, чем в мягко освещенных, устланных толстыми коврами салонах дорогих психиатров и психологов, которые, Эми это чувствовала, скептически оценивали ее прическу и одежду.

Она не рассчитывала, что Роджер исцелит ее. Эми устраивало, что, когда кто-нибудь скажет, а это происходило с завидной регулярностью: «Я думаю, тебе нужна помощь, Эми, профессиональная помощь», – она сможет ответить: «Разумеется, я ее получаю».

Профессиональных помощников она меняла так же, как парней, – выбрасывала их на помойку, если они обижали ее, злили или просто надоедали.

Парни говорили, что она с головой не дружит, что по ней психушка плачет, обзывали королевой драмы и психопаткой. Специалисты говорили, что у нее СДВГ или ОКР[6], депрессия или повышенная тревожность, а скорее всего, и то и другое, нервное расстройство, эмоциональное расстройство, расстройство личности, обсессивно-компульсивное расстройство, может быть, даже биполярное аффективное расстройство. Слово «расстройство» было очень популярно.

Один заявил, что с ней вообще все в порядке, ей просто нужно избавиться от стресса. На следующей неделе он прислал ей эсэмэску и пригласил выпить с ним. По его словам, теперь это будет нормально, так как он больше ее не консультирует. Сам факт согласия на неэтичное предложение этого слизняка показывал: с ней действительно что-то серьезно не так.

– Медицинские диагнозы – не моя сфера деятельности, – нервно ответил ей новый психолог Роджер, когда Эми поинтересовалась с прохладцей, какой конкретный диагноз он рассматривает. – Я консультант. Я работаю параллельно с медиками и бок о бок с вами. – После чего с улыбкой наклонился к ней, будто собирался поделиться каким-то секретом, и перестал нервничать. – Знаете, иногда ярлыки мешают. Вы не бирка с диагнозом. Вы – Эми.

Неискренне, но мило. У нее действительно появлялось ощущение, будто он сидит с ней плечом к плечу на скамейке запасных, а не просто наблюдает со стороны холодным профессиональным взглядом одного из своих коллег.

Он ей нравился. Пока, по крайней мере.

Только иногда Эми принимала таблетки, выписанные ей хорошими психиатрами, и лишь изредка – пилюли, которые предлагали плохие бойфренды.

То и дело она строила полные надежд и обязательные к исполнению планы психического здоровья, которые они разрабатывали вместе с ее терапевтом, старалась, как могла, держаться избранной стратегии и прибегать к техникам, позволявшим ей выглядеть относительно нормальной для мира: поэзия, ведение дневника, зарядка, внимательность к своим состояниям, природа, медитация, дыхание, ягоды, витамины, хорошее питание, пробиотики, благодарность, ванны, беседы, сон.

Иногда это помогало, а иногда нет.

– Все оттого, что твои чувства слишком большие, – говорила ей в детстве бабушка, мать отца, когда Эми плакала так долго, что родители теряли терпение. – Ты дорастешь до них. Мои чувства тоже когда-то были слишком большими. Выпей лимонаду, моя милая.

Очевидно, бабушка тоже не доросла до своих чувств, так как смягчала их выпивкой, но алкоголь и лимонад только усиливали и без того необъятные эмоции Эми.

– Эми просто нервная, – услышала она однажды слова другой своей бабушки, матери мамы, – как тетя Эдна. Да не расстраивайся, Джой, все в порядке. Фу ты! Хотя, конечно, эти нервные натуры действуют нам на нервы. Может, попросить ее, чтобы она плакала где-нибудь в другом месте?

Тетя Эдна закончила дни своей несчастной нервной жизни привязанной к стулу, но не стоит расстраиваться.

– Мы не допустим, чтобы тебя привязывали к стулу, дорогая, – говорила мать Эми. – Вообще, я думаю, ты больше похожа на тетю Мэри, а ее никто не привязывал к стулу.

Тетя Мэри погибла, ступив на рельсы перед приближавшимся трамваем, но она сделала это не нарочно, что бы ни говорили люди. На самом деле, по словам матери Эми, тетя Мэри отвлеклась, погнавшись однажды летним днем за неделю до Рождества за сдутой с головы какой-то девочки порывом южного ветра панамкой, что, как говорила мать, было бы таким же неразумным поступком со стороны Эми, и, если она так сделает, Джой никогда не простит ее. Смотри в обе стороны. Особенно накануне Рождества. Совершай этот нелепый семейный ритуал, один из многих. Смотри в обе стороны.

У самой Эми сейчас не было никаких маленьких ритуалов. По крайней мере, заметных посторонним. Но ведь у всех они есть – эти маленькие ритуалы и суеверия, странные мелкие привычки. Трой три раза постукивал по носу перед подачей. Логан всегда надевал на соревнования свои красные носки удачи, даже когда ноги у него выросли и уже с трудом в них помещались. У Бруки до сих пор проблемы с тем, чтобы вылезти из машины, когда она куда-нибудь приезжает. Бруки думает, что об этом никто не знает. Но Эми знала.

– С тобой все в порядке, дорогая, – говорил отец. – Все проблемы у тебя в голове.

Все в голове. Папа был таким милым и недалеким.

Эми лежала спокойно и дышала, разговаривая с призраками тети Эдны и тети Мэри. Она никогда не встречалась ни с одной из своих полоумных тетушек, но чувствовала, что они поладили бы.

«У меня недобрые чувства из-за этой девушки, которая живет у родителей».

«У меня тоже», – сказала тетя Эдна.

«И у меня», – поддержала ее тетя Мэри.

«Избавьтесь от нее», – велела тетя Эдна, которая была женщиной властной.

Недоброе чувство усилилось, схватило за живот, скрутило его. На улице у какой-то машины сработала сигнализация. Кто-то постучал в дверь спальни Эми.

Та схватилась за одеяло и прикрыла наготу.

– Кто там? – отозвалась она.

– Извини! – произнес хриплый мужской голос. – Это я. – Парень помолчал. – Саймон. – Он откашлялся. – Саймон Бэррингтон.

Можно подумать, в этом доме жили несколько Саймонов.

Эми посмотрела на потолок. Она как будто догадывалась, что это может случиться, и обещала себе, что ни при каких обстоятельствах не допустит такого.

– Ты спишь? – спросил он через дверь.

– Нет, – откликнулась она. – Я не сплю, Саймон Бэррингтон.

Просто лежу и разговариваю с духами своих сумасшедших покойных теток, Саймон Бэррингтон.

Не нужно больше ничего говорить. Спать с соседями по дому – это ошибка. Особенно когда им нет еще тридцати, а тебе уже вот-вот перевалит за сорок. Девушка Саймона, с которой у него были длительные отношения, недавно бросила его за ям ча[7]. Они встречались со старшей школы и собирались пожениться в следующем году, он не предвидел такого оборота событий и любил ям ча, что было известно его девушке и еще на один тон углубило трагедию.

Теперь Саймон был безутешным и пьяным, он вернулся домой и вспомнил о своей одинокой соседке сверху, как вспоминают о забытой в холодильнике купленной навынос еде, и он подумал: «Кого позвать?» Саймон был довольно приятным парнем, милым и вежливым, щепетильным в том, что касалось домашних дел, но он прочел этот том со скучнейшими биографиями от корки до корки и раньше играл в регби, так что у него было тело тяжелого регбиста (Эми нравились высокие, сухощавые, загадочные мужчины, а в Саймоне Бэррингтоне не было ничего загадочного) и работа у него какая-то скучная, а какая именно, Эми никак не могла запомнить, что-то связанное с телекоммуникациями, или недвижимостью, или, может, он был бухгалтером, к тому же он моложе ее и ниже ростом, а мужчины всегда говорят, что им дела нет, кто какого роста, но это не так, это совершенно не так, и со временем их подавленная злость так или иначе прорывается наружу.

Значит, это на один раз, и секс не будет умопомрачительным, и остальные семь месяцев, пока не истечет ее договор на аренду, они будут ощущать неловкость, и придется искать себе новое жилье, а здесь хорошо, и ей нравились неоновые огни от этой миниатюрной площадки для гольфа, нравился опоссум с паническим расстройством.

– Прости! – крикнул через дверь Саймон. – Прости! Я пойду.

Эми ждала.

Тишина. Ушел? Пусть уходит.

Она встала с кровати, надела футболку и открыла дверь. Он подходил к лестнице.

– Саймон? Саймон Бэррингтон?

Он обернулся. Рубашка выпущена из джинсов, очки косо сидят на носу, глаза красные, и ему нужно побриться.

Эми подняла палец. Поманила.

Расстройство контроля над импульсами. Очередное.

Глава 19

Сейчас

Звякнул телефон. Зажужжал принтер. Заклацали кнопки клавиатуры. Мужской голос со смехом произнес:

– Ты меня разыгрываешь?

Женщина чихнула и сказала себе:

– Будь здорова!

Это мог быть любой корпоративный офис с открытой планировкой утром в четверг: пол в серых квадратиках из ковролина, бежевые стены, разве что работавшие здесь люди изо дня в день имели дело с худшими представителями человечества. Неудивительно, что самые старшие из них говорили одинаково резкими, нетерпеливыми голосами, отчего их партнеры вздыхали: «Почему ты всегда так циничен?»

Кристина сидела за столом, пила двойной пикколо со сливками из кафе рядом с заправкой и думала о Нико, сегодня утром он со вздохом произнес: «Почему ты всегда так цинична, Кристина?» – вместо ответа на вопрос, с какой стати свадебный фотограф, приятель его приятеля, требует оплату вперед?

Джой Делэйни не выходила на связь тринадцать дней после ссоры с мужем. Это была женщина, дети которой не могли припомнить, чтобы их мать хотя бы на одну ночь уезжала куда-нибудь без своего супруга.

Почему ты всегда так цинична, Кристина?

Потому что обычные люди лгут, крадут и убивают, Нико.

Они заплатили фотографу вперед.

Она сделала последний глоток кофе, открыла лежавшую перед ней папку и стала читать распечатку документов с рабочего стола компьютера Джой.

Итак, вы хотите написать мемуары

Написание мемуаров – обогащающий опыт. Подумайте об этом упражнении как о разминке, необходимой, чтобы вас напитали соки творчества. Давайте начнем со «спуска на лифте» – расскажите нам историю вашей жизни в нескольких абзацах!

Меня зовут Джой Маргарет Беккер. Никаких родственных связей с известным теннисистом Борисом Беккером, на случай если вас это волнует! (Но я теннисистка.) Мою мать звали Перл, и она была красотка, вот почему она так до конца и не оправилась от шока, после того как мой отец бросил нас, когда мне было четыре года. Он сказал, что пошел встретиться с другом, но не упомянул, что друг этот живет за две тысячи километров от нас, на Северной Территории!

Три года спустя мой отец погиб в кулачной драке. Он был вспыльчив. Я и сама тоже вспыльчива, – по крайней мере, мне так говорили, но я ни разу не участвовала в кулачных драках! Старшие уверяли, что отец меня обожал, но он избрал какой-то странный способ показать это.

Мать вернулась в дом своих родителей, моих бабушки и дедушки, которые стали мне как мама с папой и вырастили меня. Особенно близка я была с дедом, самым болтливым человеком из всех, кого я знаю. Он мог и глухого заговорить. Я до сих пор иногда думаю: «Вот об этом я хотела бы рассказать деду». Моя мать была довольно критически настроена ко всему в жизни и несчастна. Это не ее вина. Она родилась в неудачное время. Появись она на свет сейчас, могла бы стать директором крупной корпорации. Или ведущей прогноза погоды. Она явно была достаточно симпатичной для этой роли и всегда очень интересовалась погодой.

Мой дед любил теннис и однажды, совсем малышкой, я взяла в руки его большую деревянную ракетку с квадратной головкой. Она была очень тяжелой для трехлетней девочки. Дедушка в шутку бросил мне мяч, и я отбила его. Он говорил, что едва со стула не грохнулся. Я отбила десять мячей подряд и только потом пропустила один. По словам бабушки, отбитых мячей было всего пять. Мать вообще ни во что это не верила. Кто знает! Мне точно известно одно: в детстве никакие другие занятия, кроме тенниса, меня не привлекали. Мне просто нравилось стучать по мячу. Твердые ровные удары с края площадки. Мои любимые. Сейчас очень много крученых. Это все новые ракетки. Мне нравился звук. Клоп. Клоп. Клоп. Как копыта лошади. Запах новых теннисных мячей – один из моих любимых. Я никогда не принимала наркотики, кроме парацетамола, мне нравится парацетамол, но иногда я чувствую, что теннис – мой наркотик. Когда матч завершается, ты как будто просыпаешься после прекрасного сна.

Участвовать в турнирах я начала в десять лет. В одиннадцать играла против тринадцатилетней девочки, и она плакала, когда я победила ее. Мне совсем не было жаль ее. Это я помню точно. Моей наградой за победу в том турнире был зонтик. Прозрачный, с красной каймой. В тот же день я услышала, как один человек сказал моему деду, что у меня есть потенциал стать чемпионкой мира. Это засело у меня в голове. Мы с дедом составили план. Сперва я выиграю местный юниорский чемпионат, потом получу титулы на уровне штата, потом одержу победу на чемпионате Австралии среди женщин-одиночниц, потом поеду за океан – я никогда не летала на самолете! – и получу титулы во Франции и США и наконец стану первой на Уимблдоне.

К моменту, когда мне исполнилось двенадцать, деду пришлось сколотить новую полку для моих призов.

Я была совсем юной, когда вышла замуж за высокого – очень высокого! – темноволосого и красивого молодого теннисиста по имени Стэн Делэйни. Мы строили планы карьеры в теннисе. Исколесили всю страну, выступая на турнирах, одновременно пытаясь как-то себя содержать. Это было нелегко, но весело. После школы я закончила курсы секретарей. Мать хотела, чтобы у меня была опора на случай, если с теннисом не получится. Она надеялась, что я выйду замуж за делового человека. По ее мнению, теннис – это волшебная сказка, и, вероятно, она была права, потому что мой муж получил очень тяжелую травму, когда ему было всего двадцать два. Он порвал ахиллово сухожилие в третьем сете четвертьфинала турнира среди мужчин в Мэнли. Если бы не травма, он непременно выиграл бы матч. Это была его ахиллесова пята! На самом деле – сухожилие. Мы покинули регулярный круг турниров и через несколько лет открыли Теннисную академию Делэйни, которая со временем превратилась в одну из известнейших теннисных школ в штате, если не в стране, простите меня за нескромность! Матери я сказала, что сама стала деловой женщиной, но она решила, что это шутка.

У нас четверо детей, двое мальчиков и две девочки. Как в сериале «Зажигай со Стивенсами»! Все они очень одаренные игроки. Внуков у нас пока нет.

Недавно мы продали теннисную школу, и теперь у нас есть время ставить галочки в списке жизненных достижений! Если бы только он у нас был! Ну да ладно.

– Кристина?

Она подняла глаза на Этана: сегодня он в бирюзовой рубашке, стоит у входа в ее отсек, сияя здоровьем и оптимизмом. «Эти молодые ребята, они как хреновы кролики „Энерджайзер“», – со вздохом сказал Кристине один из детективов, а он был на пятнадцать лет моложе ее, но она поняла, о чем он.

– История поисковых запросов Джой Делэйни за день до ее исчезновения, – сказал Этан, подавая ей лист бумаги. Относящиеся к делу строчки он выделил желтым.

Джой задала Google такие вопросы:

Как понять, что пора разводиться?

Развод после шестидесяти.

Как влияет развод на взрослых детей?

Выдыхается ли виски?

– Так вот как обстояли дела с их безупречным браком, – произнесла Кристина.

– Да. – Этан на миг склонил голову, словно в память об умершем, но сразу поднял ее и оживленно сообщил: – У меня есть еще сведения о ее разговоре по телефону. За час до того, как она отправила сообщение…

– Если она его отправила… – уточнила Кристина.

– За час до того, как было отправлено сообщение, – скорректировал сам себя Этан, – состоялся сорокаминутный телефонный разговор с доктором Генри Эджвортом. Он пластический хирург, сорок девять лет, женат, двое детей. Сейчас находится за океаном и не отвечает на наши звонки.

– Пластический хирург? – Кристина нахмурилась. – И куда это пристроить?

Это никуда не встраивалось.

– Записалась к нему, чтобы изменить внешность? – предположил Этан.

– Да. Потому что замешана в делах мафии, – парировала Кристина.

– Поискать потенциальные связи с организованной преступностью? – с энтузиазмом спросил Этан.

Кристина посмотрела на него: не шутит ли? Непонятно.

И ровным голосом произнесла:

– Нам нужно проверить все потенциальные связи.

Этан кивнул и опустил взгляд в свои записи:

– После Дня святого Валентина был ужасный ливень с градом.

– И ты думаешь, ей настучало по голове градинами и теперь у нее амнезия?

Этан посмотрел на нее. Теперь уже он пытался определить, шутит ли Кристина.

– Какие-нибудь подвижки с этой их гостьей?

– Я подбираюсь к ней, – ответил Этан.

– Хорошо. Потому что мне кажется, все дорожки сходятся к ней.

Глава 20

День отца

В День отца Джой проснулась поздно и хорошо отдохнувшей. Она лежала посреди кровати вниз лицом, раскинув руки, как ребенок. На простыне остался небольшой влажный кружок от вытекшей изо рта слюны. Стэна рядом не было. Весеннее солнце лилось в окно и пригревало голые ноги, торчавшие из-под футболки. Из сада до нее доносился запах жасмина, а с кухни – бекона. Наверное, Саванна готовит завтрак.

Джой непозволительно быстро привыкала к тому, что кто-то готовит и убирает на кухне вместо нее. Вот каково, вероятно, быть знаменитостью. Неудивительно, что они так харизматичны и бодры на телешоу. Она чувствовала, как с каждым днем становится все харизматичнее и бодрее.

На самом деле Саванна обращалась с ней и Стэном так, будто они были гостями в студии, а она – ведущей программы, очарованной сложным сюжетом их достославной жизни. Ей хотелось знать о них все: как они играли в теннис, как открыли теннисную школу, про клуб, про детей. Саванна задавала вопросы, которые, Джой была в этом убеждена, никогда не удосужились бы задать ее собственные дети: «Когда вы поняли, что подходите друг другу?»

– Сразу, как только увидел ее, – ответил Стэн.

Говоря это, он сидел, а Джой стояла, и он схватил ее за талию и притянул к себе, так что она плюхнулась к нему на колени.

Джой увидела свой брак юными, заинтересованными глазами Саванны: прочным и ценным, как антикварная вещь, отполированная возрастом и мудростью. Саванне, вероятно, самой хотелось таких отношений, как у них. Отношений, результатом которых становятся дети, прекрасный дом, успешный бизнес и полки с фотографиями с дней рождений, ланчей на Пасху и в рождественское утро.

Джой стояла под душем, подставив лицо под струйки воды, и вспоминала постыдные моменты, которые никто не фотографировал:

собственное лицо, искаженное яростью, с летящей из перекошенного рта слюной,

затылок уходящего Стэна,

они сидят в машине, которая застыла на обочине, четверо детей притихли на заднем сиденье, а у нее самой сердце колотится в ритме тиканья секундной стрелки часов.

Джой вздрогнула, шампунь попал ей в глаз. Разумеется, грязными секретами они с Саванной делиться не станут. У всякой честности имелись свои пределы, не важно, что там происходит с их пожилыми лобными долями.

Шампунь щипал адски. Джой яростно заморгала, массажными движениями втирая в голову кондиционер для объема волос, который ее парикмахерша Нарель посоветовала использовать раз в три дня. Рекомендованный Нарель режим ухода за волосами был сложен, но Джой получала много комплиментов в адрес своих волос и любила Нарель как сестру или, скорее, так, как должны любить друг друга сестры. Ее собственные дочери любили друг друга, но в любой момент времени одна, как правило, была чем-нибудь обижена, возмущена или изумлена поведением другой.

Наклейка с ценой шампуня до сих пор не отклеилась от задней стороны флакона. Стэн скажет: «Из чего это сделано? Из золотой пыли?» Джой отскоблила бумажку ногтем, скатала ее между пальцами в крошечный шарик, уронила и столкнула пальцем ноги в сливное отверстие.

Да, Саванне, определенно, ни к чему знать, сколько раз за прошедшие пятьдесят лет Джой и Стэн влюблялись друг в друга и начинали ненавидеть один другого; как страстно, до тошноты временами ненавидела Джой Стэна; как, когда трое младших детей были совсем маленькими, их родители всерьез обсуждали и говорили, словно о чем-то само собой разумеющемся, почти с удовольствием, что им надо разъехаться на год; как Джой верила, что это наверняка произойдет; как Бруки стала ребенком-сюрпризом, зачатым в момент случайного примирения родителей; как это вызвало ощущение полного обновления отношений; как столь явная угроза разрыва сблизила супругов и сделала их отношения более глубокими и богатыми, но потом они снова сбились с пути, и вся эта любовь, все это счастье медленно и незаметно расплывались, будто просачивались в какую-то невидимую крошечную течь.

Однажды Эми сказала Джой, что она не представляла, каким одиноким чувствует себя человек, когда живет один. Джой хотелось ответить ей, что можно быть одинокой и замужем, что было время, когда она изо дня в день просыпалась, раздавленная гнетущим чувством одиночества, и при этом готовила завтрак для четверых детей.

Она не сказала этого Эми. Она сказала: «Да, дорогая, ты права. Это, должно быть, очень нелегко».

Невозможно поделиться правдой о своем браке со взрослыми детьми. Они этого и знать-то не хотят по большому счету, даже если думают, что хотят.

Был один год, действительно плохой год, когда и мать Джой, и мать Стэна тяжело болели, а потом обе умерли с разницей в три месяца одна после другой. Как единственные дети в своих семьях, Джой и Стэн оплакивали матерей в одиночку. Именно тогда Джой тайно планировала побег. Ее мысль состояла в том, что она дождется, пока Бруки не окончит школу, на чем ее материнские обязанности завершатся. С каким удовольствием Джой обдумывала все это, даже представляла, как больно ей будет, упиваясь садомазохистскими фантазиями.

Но потом Бруки окончила школу, и снова все стало хорошо. Может быть, даже лучше, чем когда-либо. Они со Стэном возобновили выступления в паре и выигрывали турнир за турниром. Победы, казалось, затмевали все: сексуальную жизнь, бизнес. Джой сосредоточилась на выжимании денег из теннисной школы. Она открыла кафе и магазин товаров для тенниса, стала устраивать лагеря на каникулах. Вот так все и шло. Можно долго играть без поражений и проникнуться убеждением, что вы не можете потерять ни одного очка, пока это наконец не случается.

И вот они теперь. Джой не могла точно сказать, в каком месте застала их Саванна: на взлете, в падении или в точке, где они обрели равновесие, которое продлится до тех пор, пока смерть не разлучит их. Иногда ей казалось, что в их отношениях происходят приливы и отливы на протяжении одного дня или даже разговора. Она могла за десять минут испытать нежную привязанность к мужу, на смену которой являлось жгучее недовольство.

Джой начала смывать с волос дорогой кондиционер и вспомнила, что Нарель советовала оставлять его не меньше чем на три минуты. Джой решила потратить эти три минуты на наклоны вперед, до лодыжек, с закрытыми глазами. Бруки советовала ей делать это упражнение каждый день, чтобы улучшить подвижность голеностопа. Рекомендации своей дочери Джой выполняла не так послушно, как парикмахера, и ей захотелось сегодня честно сказать Бруки, что она выполнила ее упражнения. Она попрыгала на одной ноге, закрыв глаза и расставив руки в стороны на случай, если нужно будет за что-то ухватиться. Бруки могла не одобрить занятия гимнастикой в ванной. Если Стэн войдет и увидит, как она голая скачет на одной ноге в душе, то обхохочется.

Разумеется, мальчики уже познакомились с Саванной, когда помогали ей забирать вещи, и все прошло гладко, хотя ее бывший бойфренд оказался дома, но он не доставил никаких проблем и члены тела у всех остались целыми и невредимыми.

Вероятно, Саванна подружится с девочками? Но, наверное, с Бруки – нет. Бруки так занята своей клиникой и иногда бывает чересчур сдержанной. С другой стороны, Эми коллекционирует друзей всех мастей, где бы их ни встретила. Однажды она так подружилась с женщиной, сидевшей за рулем такси, что та припарковала свою машину и вместе с Эми и ее друзьями развлекалась всю ночь. Только благодаря этой милой девушке Эми нашла свой дом, в котором тогда снимала с друзьями квартиру!

Может быть, Саванна переедет к ней, если там освободится комната?

Хотя, честно говоря, Джой не спешила расставаться с Саванной.

Она перестала скакать, смыла кондиционер и ополоснула напоследок тело ледяной водой, которая, предположительно, должна заставить ее стволовые клетки формировать коричневый жир вместо белого, а коричневый жир явно лучше.

Сегодня она расспросит Бруки об этом коричневом жире, и Бруки, вероятно, посмеется над ней и скажет, что она все перепутала. Джой старалась как можно чаще давать Бруки почувствовать себя умной и квалифицированной по части медицины. Бруки действительно была умной и квалифицированной, просто сильно нуждалась в одобрении и отчаянно пыталась скрыть эту свою внутреннюю потребность, так ясно отпечатанную на ее милом хмуром личике. Если бы она хоть немного подкрашивала губы.

Джой быстро вытерлась. Боже, она и правда немного нервничает!

Беспокоилась ли она о том, что дети заметят несоответствие между теми добродушными, любящими «Я», которые они со Стэном демонстрировали Саванне, и их истинными «Я»? Теми, в присутствии которых они росли? Да ладно, хватит уже! У них был счастливый брак по большей части, и они действительно добродушные и любящие, по крайней мере Джой-то уж точно.

Каждый из четверых ее детей горячо верил с свою версию того, как проходило его детство, и часто эти картины не совпадали с тем, что отложилось в памяти у самой Джой и других свидетелей тех же событий. Иногда один из них рассказывал историю о каком-нибудь происшествии, которого, по мнению Джой, не случалось вовсе, или, по крайней мере, все происходило не так, как описывалось, потому что фактами биографий она оперировала с легкостью: «Но мы тогда даже не жили в доме на Фейрмонт-стрит!»; «Но твоей бабушки уже не было в живых, когда тебе исполнилось тринадцать!». Иногда они спорили о том, кто был негодяем, а кто жертвой, кто мучеником, а кто героем. «Это не тебя ужалила пчела, когда ты помогал бабушке, упавшей в обморок на дне рождения Троя, а меня!» При этом Джой думала, что день рождения был у Логана, а не у Троя, и не пчела там была, а оса, и никого она не жалила. Эми считала, что помогала она, и больше никто, и бабушка не в обморок упала, а напилась.

Дети Джой не желали докапываться до правды. Что они помнили, то и было, а когда их версии событий не совпадали с другими, продолжали твердо отстаивать свою, упрямые, как их чертов отец.

Хотя иногда кто-нибудь из них смотрел на дело отстраненно и все вставало на свои места, тогда они заново анализировали события своего детства, глядя на них глазами взрослых, и говорили: «Погоди, может быть, в тот день бабушка была пьяна?»

Джой надела халат, чтобы идти на кухню. В первые несколько дней после появления в доме Саванны она каждое утро старательно одевалась, прежде чем покинуть спальню, но было просто удивительно, как быстро она успокоилась и перестала стесняться. Большинство гостей, какими бы милыми они ни были, создают впечатление, будто в доме что-то не так, и вы позволяете себе полностью расслабиться только после их отъезда, но Саванна вошла в дом, не оставив ряби на воде.

Джой заметила, что Саванна никогда не закрывает по ночам дверь в свою спальню, даже не прикрывает ее немного, а ложится в постель с распахнутой настежь, поэтому, если Джой шла укладываться позже, чем Саванна, ей приходилось красться на цыпочках мимо ее комнаты, будто там спал ребенок. «Спокойной ночи!» – кричала Джой, если прикроватная лампа горела. «Спокойной ночи, Джой! – весело откликалась Саванна. – Приятных снов!»

С болезненной ясностью Джой сознавала, что эта девушка, вероятно, приучилась быть незаметной в детстве. Она мало рассказывала о своих ранних годах, но обмолвилась, что росла в системе приемных семей. По ее словам, некоторые из домов, куда ее брали, были великолепны, просто фантастика! Тогда как другие – нет. Она много раз меняла место жительства, потому что какие-нибудь родственники забирали ее к себе, но потом что-то не срасталось или они меняли свои планы. Саванна призналась, что эти ситуации были не слишком приятны. О своих биологических родителях она ничего не знала, хотя смутно помнила какие-то встречи под надзором с ее настоящей матерью, но они прекратились, когда девочка была еще совсем маленькой, и сейчас Саванна не представляла да и не особо интересовалась, где теперь эта женщина.

Джой расчесала мокрые волосы. Феном подсушит их после завтрака. Ей хотелось есть. Она посмотрела на себя в зеркало. Интересно, Саванна готовит для них со Стэном, чтобы понравиться? Ужас состоял в том, что это вынуждало их проникаться к ней симпатией.

Что это? Волосок на подбородке? Еще не хватало! Где же щипчики? Джой надела очки, склонилась к зеркалу и выдернула его одним резким рывком, отчего на глаза навернулись слезы.

Было бы ужасно, если Саванна готовит ради того, чтобы купить этим их привязанность. Они не брали ее под опеку, она взрослая женщина, но все равно нужно иметь в виду прошлое этой девушки.

Джой перевязала заново пояс халата. Сегодня Саванне придется нелегко. Она станет свидетельницей того, как дети Джой поздравляют отца, с шутками дарят ему подарки, когда у нее самой отца никогда не было. У Джой тоже никогда не было отца, но она выросла в одном доме с матерью, которая любила ее, хотя и выражала свою любовь по-своему, оригинально, не особенно любящим образом, но важнее всего, что у Джой были любимые бабушка и дедушка, которые с лихвой заполнили собой пустующее место отца. Бедная Саванна росла безо всякой стабильности.

Джой вошла на кухню и увидела Саванну, одной рукой разбивавшую в сковородку яйцо.

– Доброе утро, Стабильность! – с чувством воскликнула Джой и покраснела. – Я имела в виду, Ханна, то есть Саванна!

Боже мой!

Стэн, сидевший за столом и уплетавший яичницу с беконом, параллельно разгадывая кроссворд, посмотрел на жену поверх очков для чтения:

– Тебя хватил удар?

– Доброе утро, Джой! – Саванна двумя пальцами вынула из коробки еще одно яйцо. – Два или одно?

– Одного вполне достаточно, но знаешь, ты не должна готовить для нас завтрак каждый день! Особенно если готовишь и ланч тоже! – Джой неуверенно замялась у плиты.

Казалось, это уже не ее плита. Она никогда не уважала Джой так, как уважала Саванну.

В кухне пахло выпечкой. На блюде что-то остывало, накрытое алюминиевой фольгой.

Джой сердито глянула на Стэна:

– Никакого удара у меня нет. А если бы был, ты попросил бы меня поднять правую руку.

– Подними правую руку, – попросил Стэн.

– Но я люблю готовить, – серьезно сказала Саванна. – Это привилегия – готовить на такой кухне. Пожалуйста, позвольте мне и дальше делать это. – Она посмотрела на Джой своими глазами с белесыми, как у кролика, ресницами.

Иногда прямой зрительный контакт с ней почти смущал Джой. Ей пришлось отвести взгляд первой.

– Готовь, конечно. Мне нравится, что ты этим занимаешься! Спасибо тебе!

– У тебя один глаз красный, – сказал Стэн жене. – Это признак удара?

– Шампунь в глаз попал, – раздраженно ответила Джой. – С Днем отца тебя.

– Спасибо, – буркнул Стэн, дожевывая еду. Он положил нож и вилку, тщательно вытер губы льняной салфеткой, которую приготовила для него Саванна, будто он король Англии, черт бы его побрал! – Лучший завтрак в День отца за всю мою жизнь.

– О, это высокая похвала! – воскликнула Джой.

Которую, вероятно, лучше не слышать твоим взрослым детям.

Ей вспомнилась картинка, как Бруки на цыпочках стоит у плиты, высунув изо рта язык, и пытается перевернуть омлет, который готовила Стэну в День отца.

– Что это? – Джой приподняла уголок листа фольги; запах был густой, сладкий и знакомый.

– Шоколадные брауни, – ответила Саванна.

Очень глупо и мелодраматично, но у Джой подвело живот, будто Саванна сказала: «Змея!» или «Пожар!», а не «Брауни».

– Мило, – произнесла Джой, избегая смотреть на Стэна. – Как это мило.

Чтобы отвлечься, она открыла холодильник, но сделала это так резко, что проклятый магнитик слетел с дверцы, увлекая за собой листовку о раздельном сборе мусора, которую прислал муниципалитет и которую Стэн сразу заламинировал, чтобы они могли хранить ее вечно (вместо того чтобы сдать в макулатуру). Джой успела подхватить магнит у самого пола. Это был сувенир, купленный у Лондонского глаза, – миниатюрная фотография ее и Стэна, как они стоят в обнимку перед колесом обозрения и изображают из себя пенсионеров, всю жизнь мечтавших оказаться здесь. На самом деле Стэн беспрестанно ворчал, что билеты уж больно дорогие.

Когда они приобрели этот магнит, Стэн решил, что тот слишком тяжелый. «Не удержится на дверце холодильника», – пренебрежительно бросил он, и Джой взбесилась. Она так хотела привезти его в Сидней, прилепить на холодильник как фотосвидетельство, что у них был вот такой замечательный отпуск, которого на самом деле не было, и уловка сработала, потому что Джой слышала, как Саванна спрашивала Стэна об этом, и он в ответ разливался соловьем о магических видах Лондона. Он действительно использовал слово «магические».

Виды были магическими. Ну и что плохого? Почему бы не переписать историю и не вспоминать об этом как о прекрасном дне? Какой смысл в точности, когда речь идет о воспоминаниях? Что бы сказал по этому поводу ее милый маленький наставник по написанию мемуаров?

Джой вернула на дверцу магнит с листовкой и подумала, что ей и правда нужно выбросить магнит с Лондонским глазом и пользоваться подаренным Индирой, но в душе у нее сохранялось неоправданное недовольство им, потому что он оказался не картинкой с УЗИ, которую она ожидала увидеть. Джой спрятала его в ящик, чтобы не задевал ее чувства всякий раз, как попадется на глаза, а Индире собиралась сказать, что он слишком хорош для холодильника и она поставила его на свой туалетный столик. Джой была непревзойденной лгуньей, когда на кону стояли чьи-нибудь чувства. Индира не станет проверять.

Джой закрыла холодильник и повернулась к Саванне:

– Вообще, сегодня у нас будет уйма шоколадных брауни, потому что Эми всегда приносит их для Стэна. Он их очень любит… и это фирменное блюдо Эми.

– О нет! – Саванна приуныла. – Ее фирменное блюдо?

Она приподняла фольгу и посмотрела на свои брауни. Аккуратные маленькие прямоугольнички. Брауни Эми всегда были кривыми, комковатыми и слишком сладкими на вкус Джой, хотя она энергично присоединялась к семейному хору похвал.

– Ничего. Я их заморожу, – решительно произнесла Саванна. – Нет проблем! Сохраним их до дождливого дня.

– Наверное, так будет лучше всего. Но мне очень неловко, ты столько трудилась, – сказала Джой. – Хотя…

– Глупости! – заявил Стэн, и они обе повернулись к нему. – Шоколадных брауни много не бывает, – добавил он.

«Еще как бывает», – подумала Джой.

– Мы протестируем их, посмотрим, чьи лучше. – Стэн улыбнулся. Он был в прекрасном настроении. – Разве не такую профессию выбрала Эми? Оценщик вкуса? Устроим состязание поварих!

– Ты, наверное, шутишь, – сказала Джой.

Стэн пожал одним плечом, чем напомнил ей Логана.

– Почему нет?

– Потому что речь идет об Эми.

– Я не хочу раскачивать лодку. – Саванна вытерла руки о чистый передник.

Она такая взрослая. Гораздо взрослее дочери Джой, которая старше на десять лет и выросла, пользуясь всеми привилегиями.

– Ты не будешь раскачивать лодку, – сказал Стэн.

– Ну что ж, – произнесла Джой.

– Эми тридцать восемь лет, – заявил Стэн, – а не восемь.

– Ей тридцать девять, – поправила его Джой.

Он не обратил внимания.

– Двое приготовили шоколадные брауни. И что тут такого?

Джой заколебалась. Может, это действительно глупо, что Саванна собралась прятать свои брауни. Эми поймет, вероятно, даже посмеется над тревогами Джой по этому поводу.

– Мы не можем потакать капризам Эми, – сказал Стэн.

Он говорил беспечно, но Джой пятьдесят лет предсказывала перемены в его настроении. Она изучила весь процесс в деталях – видела по линии нижней челюсти, что Стэн сжал зубы, а значит, решил не отступаться, как будто он до сих пор – молодой родитель и действует в воспитательных целях, а так как он мужчина, отец, глава семьи, его слово – закон; видимо, и теперь еще он считал, что существует возможность повлиять на поведение детей, как они влияли на их игру в теннис, подбирая верное сочетание наград с наказаниями и регулируя время отхода ко сну, хотя Джой уже давным-давно пришла к выводу, что личные качества ее детей в значительной степени заложены при рождении.

Стэн всегда восставал против признания психологических проблем Эми. Он полагал, что одним усилием воли может заставить ее стать нормальной. «Я просто хочу, чтобы она была счастлива», – говорил он. Можно подумать, Джой хотела чего-то другого. «Мы ведь не говорим Бруки, чтобы она прекратила свои головные боли», – сказала она ему однажды, но он не понял.

Джой помнила, как Стэн, бывало, резко бросал Эми: «Закругляйся!» – когда она в детстве слишком долго не могла добраться до сути какой-нибудь своей запутанной и бессвязной истории, или говорил: «Не тараторь!» – когда она впадала в неуемный восторг и проглатывала слова. Эми мрачнела, настроение у нее портилось, и она резко умолкала, как выключенный водопроводный кран.

«Она трещала как сумасшедшая, я не мог разобрать ни слова», – виновато говорил потом Стэн, пытаясь защититься. Джой тоже не понимала ни слова, но ее это не волновало, она даже не пыталась уловить суть, просто любовалась оживленным лицом Эми, пока та несла всякую бессвязную чушь, и наслаждалась тем, что ее дочь для разнообразия счастлива.

Но сейчас Эми в порядке. Никаких проблем не было уже довольно давно. У нее светлая полоса, как говорят в таких случаях. Джой нравилось, что нового консультанта Эми зовут Роджер. В школе она училась с одним очень милым Роджером.

Но как бы там ни было, по правде говоря, Джой никогда не могла предсказать, что расстроит Эми. Иногда она узлами завязывалась от беспокойства, думая, что какая-то тема сильно заденет ее, и совершенно напрасно. Трюк состоял в том, чтобы отпустить Эми на волю и не мешать. Пусть болтает как сумасшедшая, когда счастлива. Пусть грустит, когда ей грустно. И нужно не поддаваться внутреннему импульсу составить список причин, почему ей не стоит грустить.

– Все будет хорошо, Саванна, – сказала Джой. – Чем больше брауни, тем лучше!

Риск вызвать недовольство Стэна затмил собой риск расстроить Эми. Риск испортить настроение Стэну всегда одерживал верх над опасением огорчить кого-нибудь из детей.

Почти всегда.

Кислое, жгучее чувство разлилось по груди Джой, как изжога или сердечный приступ: в ее возрасте возможно и то и другое, но она проигнорировала это неприятное ощущение и села за стол – ждать, когда перед ней поставят завтрак, решительно отвернувшись от фарфоровых кошек свекрови. Иногда Джой казалось, что они злобно следят за каждым ее шагом, как когда-то следила свекровь.

Джой мягко положила ладонь на руку Стэна:

– Может, наденешь голубую рубашку, дорогой? Ту, что Эми подарила тебе на Рождество.

– Она жмет мне в подмышках, – проворчал Стэн.

– Знаю, – ответила Джой. – Но все равно надень.

Глава 21

Сейчас

Шоколадные брауни будете? – спросила старшая дочь Джой Делэйни, с нетерпеливой, жаркой надеждой протягивая тарелку Кристине и Этану. Они взяли по штуке. – Только что испеклись, – добавила Эми Делэйни.

Кристина и Этан сидели на диване в гостиной арендованного дома с террасами недалеко от центра, который Эми, очевидно, делила с тремя соседями. Сама она поместилась напротив, на краешке кресла, такого ободранного, будто кто-то резал его ножом. Обстановка как в типичном арендованном на несколько человек доме. Комната, в которой они сидели, была заставлена разномастной мебелью, в воздухе витал легкий запах каннабиса и чеснока. Эми оказалась на голову выше Кристины и Этана, на ней были шаровары из легкой струящейся ткани, напоминавшие пижаму, и белый топ на одной бретели с надписью «Вот как я качусь». Вчера ради пресс-конференции она завязала свои голубые волосы в хвост, но сегодня утром они были распущены, и с них капало, будто она только что вышла из душа.

Никто и не подумал бы, что эта женщина выросла в том милом семейном доме с цветочными клумбами и садовыми гномами, если бы она не суетилась так, принимая их у себя: настояла, что приготовит чай, принесла брауни, десертные тарелки и салфетки.

Кристина откусила кусочек брауни, который оказался очень сладким и сильно ореховым, что вызвало у нее мгновенный прилив энергии. Она была очень чувствительна к повышению уровня сахара в крови, равно как и к резкому его снижению. Нико использовал это к выгоде для себя: когда делал предложение, преподнес ей кольцо с бриллиантом и пакетик шоколадных коала.

Кофейный столик стоял слишком далеко от дивана, тянуться за чашками с приготовленным Эми чаем было неудобно.

– Ой, извините! – воскликнула хозяйка, заметив это, встала на колени и попыталась подвинуть столик ближе к гостям. Чай выплеснулся из чашек.

Эми чертыхнулась себе под нос и чуть не расплакалась.

– Ничего, я помогу, – успокоил ее Этан, встал и одним мягким движением подтянул столик к дивану.

– Спасибо! – Эми теребила пальцами свои шаровары. – Эта комната не приспособлена для приема гостей. Ну да ладно. Спасибо, что зашли ко мне. Это очень любезно с вашей стороны. Не знаю, смогу ли я дать вам еще какую-нибудь информацию, кроме той, что уже сообщила. То есть я на самом деле не так уж переживаю. Я уверена, что с мамой все в порядке. Она сообщила нам, что будет вне доступа. Когда она вернется домой, то очень рассердится, что мы понапрасну тратили ваше время! Ей будет очень стыдно. Мне и самой, честно говоря, немного неловко.

Словами она говорила одно, но язык ее тела сообщал нечто совершенно другое.

– Мне любопытно. Если вы так уверены, что с вашей мамой все в порядке, зачем тогда заявлять в полицию о ее исчезновении? – задала Кристина ей тот же вопрос, что и ее брату накануне.

– Ну, наверное, на тот случай, если с ней все-таки что-то случилось. – Взгляд Эми блуждал по комнате. Она сцепила руки, словно боялась, что они сбегут.

Кристина окинула ее опытным взглядом – не наркоманка ли? – и не заметила никаких физических признаков этого, за исключением суетливости и темных кругов под глазами, которые легко можно было отнести на счет тревоги за мать.

– Надейся на лучшее – готовься к худшему, – сказала Эми. – Я думала, вы проверите больницы, объявите розыск, что-то такое.

– Мы все это делаем, – ответила Кристина. – Вы же были на пресс-конференции от начала до конца.

– Да. Я была там! Отличная получилась пресс-конференция, спасибо вам! Это было по-настоящему… профессионально! – Эми бешено озиралась в поисках вдохновения. – Но… хм… я хочу сказать, я не ожидала, что вы начнете обыскивать дом моих родителей как место преступления.

Кристина молчала. Она ждала.

– Эти царапины на лице отца – они из-за живой изгороди позади нашего дома. Я могу показать вам ее! Они не от ногтей моей матери.

«От ногтей, от ногтей, – подумала Кристина, – могу поспорить на миллион баксов».

Упомянув о ногтях своей матери, Эми конвульсивно вздрогнула, так что на мгновение Кристине показалось, у нее и правда судороги или начинается припадок.

Этан тревожно взглянул на Кристину, потому что Эми закрыла глаза, глубоко вдохнула и сморщилась, как поднимающий штангу тяжелоатлет, словно физическим усилием пыталась взять под контроль свое психическое состояние.

Открыв глаза, Эми заговорила снова, и теперь ее голос звучал ровно.

– Дело вот в чем. Вы не знаете моего отца. Он для вас посторонний человек. Вы видите перед собой только сварливого старика. Он подавляет свои эмоции. Так всегда поступают мужчины его возраста. Вероятно, поэтому вы возлагаете вину на него.

Вообще говоря, Стэн Делэйни вовсе не вел себя как человек в чем-то виновный. Виновные пускаются в пространные объяснения. Говорят слишком много и сообщают лишние подробности. Они обычно чересчур вежливы и стараются слишком подолгу удерживать зрительный контакт с вами. Стэн отвечал на их вопросы резко и нетерпеливо, как будто они отрывают его от других, более важных дел.

– Я о том, что вы ведь ничего не нашли в доме, верно? Ну, не нашли никаких настоящих… улик?

На слове «улик» у нее слегка дрогнул голос, будто оно обожгло ей язык.

Кристина пропустила вопрос мимо ушей, а вместо этого выдала ей обрывок информации, будто удочку забросила:

– Эми, вы знали, что на следующий день после исчезновения вашей матери ваш отец тщательнейшим образом вымыл свою машину? Он поехал на автомойку, которой раньше никогда не пользовался, и заказал самую дорогую чистку, какую там могли предложить. «Премиум»-обслуживание. Обычно такую услугу выбирают люди, у которых очень дорогие машины. Это обошлось ему в четыреста долларов.

– Четыреста долларов? – Эми побледнела. – Вы утверждаете, что мой отец потратил четыреста долларов на мытье машины? Вы ничего не путаете?

Кристина задорно проговорила:

– Вы утверждали бы, что это для него не характерно?

Ответ ей был не нужен.

Эксперты-криминалисты ничего интересного не сказали про машину Стэна. Спецы на автомойке превосходно справились со своей работой. Никто из ее сотрудников не заметил ничего необычного в этой машине. Они с гордостью подтвердили, что использовали оксидирующие чистящие средства, которые устранили бы любые пятна крови.

Но человеку, который отдает свою машину в чистку на следующий день после исчезновения жены, явно есть что скрывать.

– Вы знакомы с доктором Генри Эджвортом? – спросила она Эми.

– Каким доктором?

– Эджвортом, – повторила Кристина. – Генри Эджворт. Ваша мать долго разговаривала с ним по телефону в день исчезновения.

– Правда? – удивилась Эми, потом расцвела. – Нужно связаться с ним!

Похоже, она всерьез полагала, что эта идея никому до сих пор не приходила в голову.

– Мы пытаемся сделать это. Но он за границей. На конференции.

– Погодите. Вы думаете, моя мать может быть с ним?

– Мы не смогли обнаружить никаких подтверждений того, что ваша мать покинула страну, – сказала Кристина. – Кроме того, нам известно, что она не взяла с собой паспорт.

– Если только она не отправилась в путь с фальшивым, – произнесла Эми.

Кристина не могла определить, говорит ли та серьезно.

– Это возможно? – подал голос Этан. – Что у вашей матери есть фальшивый паспорт?

– Нет, – согласилась Эми. – Но полагаю, у нее могла быть какая-то тайная жизнь, о которой я ничего не знала, правда? Я о том, что родители могут преподнести вам сюрприз, да?

– Ваша мать могла завести любовника? – спросила Кристина.

У Эми отпала челюсть.

– Абсолютно нет.

– Но вы только что говорили, что у нее могла быть какая-то тайная жизнь. – Кристина доела брауни и облизнула пальцы.

Эми почесала комариный укус на руке так энергично, что выступила капелька крови, и приложила к ней большой палец.

– Я так сказала, да? Вы и правда считаете это возможным? Что у нее роман с этим врачом? Полагаю, иногда случаются странные вещи, да? Вы, вероятно, часто сталкиваетесь с разными странностями на работе. Но просто мои родители, мои родители… – Она отняла палец от руки и посмотрела на Кристину и Этана с открытым, честным лицом. – Мои родители были единственными, кто держался за руки на разных школьных мероприятиях. Они целовались при людях, постоянно! Они работали вместе, играли в паре. Их брак не идеален, я такого не утверждаю, но это хороший брак, я точно знаю. Их брак – моя контрольная точка.

Было что-то почти детское в том, каким видела Эми союз своих родителей. Кристина вспомнила поисковые запросы Джой в Google: «Как влияет развод на взрослых детей?» Неудивительно, что она беспокоилась.

– Когда вы подавали заявление об исчезновении вашей матери, то упомянули, что в последнее время отношения между вашими родителями были немного бурными, – напомнила Кристина.

– Правда? – тихо и, как показалось Кристине, с сожалением проговорила Эми. – Ну… вы знаете, что папа и мама поругались, перед тем как она ушла. Папа не скрывал это от нас. Сразу сказал.

– Верно, – подтвердила Кристина. – Но что вы имели в виду, когда сказали, что их отношения в последнее время были немного бурными?

Последовала пауза. Эми ерзала в кресле.

– Что они срывались друг на друга.

– Значит, больше они не держались за руки, – сухо произнесла Кристина и увидела, что Эми снова вздрогнула, словно эти слова задели ее чувства.

– В последнее время редко, – призналась она, избегая смотреть в глаза Кристине.

– Ну что ж, очевидно, мы продолжим попытки связаться с этим доктором Эджвортом. Мы также пытаемся найти женщину, которая жила у ваших родителей в прошлом году, – сказала Кристина. – Она, похоже, загадочная особа.

– Саванна, – тяжело выдохнула Эми. – У меня был ее телефон, но он отключен.

– Я пытаюсь понять, какова ее роль.

– Что вы имеете в виду? – уклоняясь от ответа, спросила Эми.

– Ваш брат сказал, что из-за нее в вашей семье произошли какие-то драматические события.

– Правда? И больше он ничего не сказал? – поинтересовалась Эми и с опаской взглянула на Кристину.

– А вам есть что сказать?

– Нет. Я не знаю. – Она накрутила на палец длинный голубой локон, обдумывая свои следующие слова. – Не думаю, что это относится к делу… К вам. То есть… к этому.

Это имело отношение к делу. Кристина сразу улавливала такие вещи, как сладость сахара.

Она ждала. Этан тихонько откашлялся.

– Вы помните первую встречу с ней? – спросила Кристина.

– Это было в День отца в прошлом году. Я приготовила шоколадные брауни. – (Пауза.) – Она тоже.

Глава 22

День отца

Бруки Делэйни припарковала машину у родительского дома и сидела, положив руки на руль, побуждая себя двигаться: открыть дверцу, вылезти наружу, войти в дом и познакомиться с этой девушкой, с этой Саванной, к которой нужно будет проявлять внимание и приветливость. Бруки не хотелось в День отца разговаривать с чужим человеком, особенно в этот конкретный День отца – первый для их семьи после ее разрыва с Грантом.

Она подумала, не подкрасить ли губы, чтобы порадовать маму. Бруки не любила пользоваться косметикой. Ей всегда казалась странной сама идея. Зачем красить свое лицо, как клоун?

Откопав в бардачке помаду, валявшуюся там с тех пор, как мать всучила ее ей года два назад, Бруки накрасила губы, почмокала ими и посмотрела на себя в зеркало. Ну точно. Клоун.

Она чувствовала себя опустошенной, выпотрошенной, к тому же в центре груди у нее угнездилось острое, внедряющееся вглубь болезненное ощущение, как при воспалении реберного хряща, будто она сделала слишком много отжиманий, только она их вовсе не делала, а вместо этого копалась в социальных сетях.

Там она и увидела фотографию своего мужа, сидящего рядом с какой-то незнакомой женщиной.

Что тут скажешь? Ничего. Да и в женщине этой не было ничего особенного, а даже если бы было… Разъехались так разъехались, Бруки. Прямо сейчас слово «разъехались» вызывало у нее ощущение жестокой необратимости случившегося, как ампутация.

Все бы ничего. Только вот наклон головы мужа. Угол наклона.

У женщины была копна рассыпавшихся по плечам длинных волос, на лице много косметики. Ну очень много. Грант всегда говорил, что ему не нужна слишком требовательная девушка. Он хотел иметь подругу, которая готова спать в палатке, ходить в походы и которой не нужно каждое утро укладывать волосы феном. Бруки подходит к его списку требований, сказал он ей на втором свидании.

Через три месяца после начала их романа они поднялись на вершину Килиманджаро. Предыдущая девушка Гранта никогда не смогла бы забраться туда, потому что вообще была домоседкой и у нее болело колено. Боль проходила, когда она снимала нагрузку с ноги. Проблемы с хрящами, наверное. Бруки не понимала, зачем ставит диагноз колену бывшей подружки своего мужа. Может быть, потому, что колено Ланы так ярко участвовало в начальном периоде их отношений. Бруки нравилось слушать, насколько она спортивнее, легче на подъем и лучше в постели, чем Лана. Она была Делэйни, ей нравилось побеждать. Возможно ли, что эта состязательная лихорадка придавала импульс их отношениям на протяжении десяти лет? Но как удалось Гранту водрузить себя на место приза?

Услышит ли следующая женщина в его жизни о неудобствах, которые доставляли мигрени Бруки, так же как Бруки слушала о мешающем жить колене Ланы?

Реакция Гранта на мигрени Бруки была примерной. Он укладывал ее в постель в темной комнате, приносил лекарства и домашний суп. Она не могла обижаться, когда он шутил с друзьями, любовно приобняв ее за плечо: «Жена у меня совсем чуть-чуть дефективная». Это не было неприятно. Это было остроумно. Забавно! Наставала ее очередь сказать, как помогал ей Грант, когда она валялась с мигренью. Она никогда не упускала эту возможность.

Бруки представила, как он болтает с этой женщиной с ярко-красными губами и длинными фальшивыми ресницами. Он будет прямодушен и честен. Он умел произвести первое впечатление. «Я совсем недавно разошелся с женой», – признается он. Ни слова лжи. О Бруки он будет отзываться уважительно. Скажет, что хотя он поддерживал карьерные устремления жены, но для него важен баланс между работой и жизнью. «Просто я думаю, жизнь – это больше, чем работа», – скажет он, и девушка с распущенными волосами согласится, что в жизни есть гораздо больше всего, чем работа, глаза их встретятся и задержатся друг на друге ровно настолько, насколько нужно.

– Звучит рискованно, – скептически заявил Грант, когда Бруки впервые сообщила ему о желании открыть собственное дело, но остановить ее не пытался.

Он ни разу не сказал: «Я же тебе говорил», – когда она переживала из-за скудного поступления наличных. А когда она робко сообщила ему, что не сможет больше заниматься вместе с ним верховой ездой по выходным, потому что будет волонтерствовать на спортивных площадках, чтобы оказаться под рукой, если произойдет несчастный случай, надеясь, что он произойдет, у нее появятся пациенты и ее врачебный рейтинг повысится, Грант не возражал и ни на что не жаловался, только выглядел немного скучающим.

Она больше не соответствовала многим параметрам его списка.

Не было ни походов к семейному психологу, ни слез, ни криков. Они расстались по-взрослому дружелюбно.

– Нам нужно гордиться этим, – сказал Грант.

Удивительно, как ему всегда удавалось вызвать у нее ощущение, что они пара победителей, даже при расставании.

– Ты хочешь, чтобы я закрыла клинику? – спросила его Бруки.

– Конечно нет, – заверил ее Грант. – Я просто думаю, что наши пути разошлись и нам нужно какое-то время пожить отдельно и подумать.

Подумать о чем? У нее не хватало времени на раздумья.

Когда родные сегодня спросят о Гранте, Бруки собиралась ответить, что он простудился и потому остался дома. Она не хотела объявлять об их разрыве в День отца, да еще в присутствии за столом этой чужой девицы. Новость шокирует и родных, и друзей. Они с Грантом были парой, которая никогда не ссорится на людях, они даже не огрызались друг на друга при посторонних. Они были привязаны друг к другу, но не перебирали с этим. Есть что-то подозрительное в парах, которые слишком нежничают. Бруки с Грантом вместе ходили в гости, кино и театр, вместе занимались спортом. У них имелись общие друзья, которые приходили к ним на тихие семейные обеды. Бруки считала, что знакомые назвали бы их брак прочным.

Не в ее характере было шокировать людей подробностями своей личной жизни. Это прерогатива Эми. Бруки предпочитала не попадать на экраны радаров. Она вдруг поняла: ей стыдно, будто она свершила какой-то некрасивый поступок, что было нелепо. Это ведь не эпоха Регентства в Англии. А двадцать первый век. Ее родной брат разведен. Ее подруга Инес в разводе.

Бруки отцепила ремень безопасности.

Где Грант? – Он дома. У него ужасная простуда.

Она была худшей лгуньей в семье. Раньше Бруки думала, это оттого, что она младшая и, благодаря превосходству в мудрости и знании, как устроен мир, все насквозь видели ее неуклюжие попытки обмануть их.

Иногда она и сейчас ловила себя на том, что присматривается к братьям и сестре – не обмениваются ли они осторожными взглядами? – прислушивается к нюансам их разговора, словно, как в детстве, подозревает, что они стараются держать от нее в секрете сведения о сексе и правду о Санте, смерти и бабушке. Однажды Эми, Логан и Трой убедили Бруки в том, что она приемная дочь, раз во всей семье только она левша. Бруки поверила. На много месяцев! «Ты что, не смотрела на себя в зеркало, глупышка? – сказала Джой, когда Бруки наконец со слезами на глазах попросила у нее разрешения увидеться со своими настоящими родителями. – Вы все одинаковые!»

Если она сумеет справиться с вопросом о Гранте, дальше последует клиника, и снова придется врать. За несколько последних дней четверо из записанных на прием пациентов не явились, а трое отменили свои визиты в последний момент. В это просто не верилось. Такое ощущение, что клиника Бруки подверглась спланированной атаке. Что случилось с людьми? Она в очень осторожных выражениях описала на сайте свою политику в отношении отмены визитов, но трудно было снять деньги с пациентов, которых она никогда не видела, если те не являлись на первичную консультацию. Стоит рассказать об этом родителям, и они примутся с энтузиазмом сочувствовать ей, напомнят о женщинах, которые заказывали индивидуальные занятия теннисом и считали, что могут отменить их за пять минут до начала. С ее стороны это чистый эгоизм – лишать родителей возможности повспоминать ранние дни в истории школы Делэйни, но ей невыносимо будет слушать их полезные советы, видеть их сдвинутые брови, когда они начнут вырабатывать антикризисные стратегии. Тяжесть родительских надежд на ее успех давила на плечи Бруки слишком сильно.

Она приоткрыла дверцу машины, поставила одну ногу на землю, вдохнула душистый весенний воздух и подумала, не написать ли Гранту эсэмэску с напоминанием, чтобы он не забыл принять лекарства от сенной лихорадки. Ведут ли так себя люди, разъехавшиеся полюбовно?

Машина Логана уже стояла на подъездной дорожке. Остальные появятся с минуты на минуту. Делэйни были невероятно пунктуальны, даже Эми, которая могла приехать с похмелья, в депрессии или в любом другом недееспособном состоянии, но вовремя. Хороший теннисист пунктуален. Соперники не должны дожидаться вас.

Из дому вышел Логан. Улыбнулся, поднял руку и направился к машине Бруки. Сегодня он выглядел каким-то старым. Седые бакенбарды блеснули на солнце, когда он нагнулся к окошку машины, чтобы увидеть сестру.

– Тебя уже послали за чем-нибудь? – спросила она.

– Мама хочет, чтобы я купил две бутылки минеральной воды. – Логан открыл дверь машины и отступил назад. – Взять у тебя что-нибудь в дом?

– Нам не нужна минералка. – Бруки взяла с пассажирского сиденья миску с зеленым салатом, который приготовила и который никто не будет есть, вместе с подарком на День отца – дорожным массажным мячом. Отец скажет, что всю жизнь мечтал о таком, а мама, вероятно, в один прекрасный день подарит его Бруки обратно. – Мы можем пить воду из-под крана.

– Мама говорит, по ее наблюдениям, теперь все ждут, что на столе будет газированная вода, – сказал Логан, пока она вылезала, прижав к бедру миску, затянутую пищевой пленкой, на которой балансировал мяч.

– Никого не будет. Только мы.

– Только мы. – Логан помолчал. – И Саванна. Наша новая подруга. – Он посмотрел на машину. – А где Грант?

У него ужасная простуда. Он простудился. Он очень болен. Очень болен.

– Мы с ним решили временно пожить отдельно. – Ей действительно нужно поработать над укреплением своих лгущих мышц.

Логан поморщился:

– Ох, вау, мне очень жаль. – Он шагнул к ней, будто собирался обнять, но у них в семье это было не принято, так что Логан не знал, как ему завершить свое движение. – Это ужасная новость. Просто шок. – Он провел пальцами по челюсти. – Ты-то как?

– Хорошо. – Бруки подправила миску с салатом. – Он же не умер.

– И все равно. Это шок. – Логан выглядел искренне, по-настоящему расстроенным. – Я не думал, что это случится.

– Я тоже. – Преуменьшение.

– Мама любит его, – сказал Логан.

Бруки чувствовала, что он пытается сдержать обвинительные нотки в голосе, но складывалось ощущение, будто она разбила любимую мамину вазу и Логан хотел ее утешить, мол, ничего страшного, не переживай, но беспокоился, как отреагирует мать.

Это правда, что у Джой с ее единственным зятем была какая-то особенная связь. Грант старался быть очень милым и обаятельным с тещей, а Джой этому не противилась, но Бруки часто задумывалась: насколько сильно в действительности поддавалась ее мать чарам Гранта? В отличие от Бруки, она была хорошей актрисой. Много лет Джой общалась с родителями учеников теннисной школы и заставляла их верить, что дети у них, все без исключения, замечательные.

Бруки поставила салат с подарком на капот машины и раздраженно почесала нос:

– Это только пробный шаг. Мы, может быть, опять сойдемся, так что я пока никому не говорю. Не хочу зря расстраивать маму и папу.

– Хорошая идея. – Логан засунул руки в карманы джинсов и попружинил на подушечках стоп, закусив губу, как, бывало, делал перед матчем.

– Как Индира? – спросила Бруки.

– А, да в том-то и дело, – неохотно проговорил Логан.

– Что ты имеешь в виду – «в том-то и дело»?

Бруки прищурилась и взглянула на него. И тут до нее дошло. Всем им следовало почувствовать, что это случится. Почти пять лет они вместе. Достаточный срок, чтобы родные забыли послужной список серийной моногамии Логана; достаточный, чтобы его девушка стала частью семьи, а его девушки всегда были такие милые.

Вот почему он так сильно расстроился из-за них с Грантом. Не хотел, чтобы матери пришлось столкнуться сразу с двумя разрывами отношений. Все ее дети стали одиночками. Надежды на внуков сметены одним махом. Это просто выбьет ее за шесть очков, как сказал бы отец. Он ненавидел крикет, но любил это популярное спортивное выражение.

– Ох, Логан, – произнесла Бруки. – Ради бога!

– Не тебе говорить, – отозвался он.

– Я могу говорить, мы с Грантом прожили десять лет. Мы поженились.

– Вот именно. А это ухудшает ситуацию. Ты по-настоящему взяла на себя обязательства.

– А ты нет, – сказала Бруки. – Индира этого хотела? Она ждала, что ты сделаешь ей предложение?

– Я так не думаю, – ответил Логан. – Однажды я спросил ее, хочет ли она, чтобы я попросил ее руки, а она только рассмеялась.

– Ты не должен предлагать сделать предложение, нужно просто делать его.

– Она феминистка.

– И что? Она хочет детей?

– Я не знаю. Вряд ли.

– Вряд ли? – Бруки всплеснула руками. – Могу поспорить, она хотела чего-то такого, что ты ей не давал.

Логан пожал одним плечом, что всегда раздражало Бруки.

С Логаном невозможно ни о чем спорить всерьез, потому что ему все равно. Чем больше ты злишься, тем спокойнее он становится. Его философия непротивления, вероятно, очаровывала девушек в первые пять лет совместной жизни, а потом в один прекрасный день они теряли терпение.

Глаза Бруки наполнились глупыми слезами.

– Она сделала для меня весь графический дизайн, сделала прекрасно и не взяла ни цента.

Нужно было все-таки настоять и заплатить ей!

– Это доставило ей удовольствие. – Логан снова пожал плечом.

– Не в том дело, Логан! – И вдруг Бруки, неожиданно для самой себя, толкнула брата, довольно сильно, ладонью в центр груди, как будто снова стала маленькой девочкой. Логан не шелохнулся. Силы у него было хоть отбавляй, хотя он никогда не качался.

Может, он знал, что случится, даже если она не знала?

– И это все? – поинтересовался Логан.

Удар, похоже, только раззадорил его.

– Мне очень грустно, – произнесла Бруки. – Очень. Из-за Индиры.

– Ну что ж, мне тоже грустно из-за Индиры… и Гранта. Но жизнь продолжается. У нас еще будет шанс.

Так говорил отец, когда они проигрывали. Никто не считал эти слова особенно мотивирующими или утешительными.

Логан вынул ключи от машины и собрался уходить, но потом остановился, будто что-то вспомнил:

– Угадай, что приготовила сегодня Саванна.

– Что?

– Шоколадные брауни.

– Еще не хватало, – сказала Бруки, использовав одно из любимых выражений матери.

– Это не смешно, – возразил Логан. – Мама прямо зашипела на меня: «Логан, это не смешно». – Он оглянулся через плечо. – Вот и Трой. Смотри, сейчас он запрет меня.

Согласно предсказанию Логана, Трой, мягко крутанув руль одной рукой, припарковал свой великолепный сверкающий «макларен» прямо за машиной брата. Увидев его и сестру, он широко улыбнулся – такой улыбкой можно обеспечить себе все: женщин, возврат налогов, прощение.

Бруки беспомощно улыбнулась в ответ, а Трой выскочил из машины с блестящей уверенностью кинозвезды, прибывшей на премьеру своего фильма. Он держал в руке бутылку вина и красиво упакованный в магазине подарок.

– Отличная машина, – сказала Бруки.

Она не завидовала жизни Троя, только его роскошным тачкам, которые он менял с такой же регулярностью, как и роскошных подружек. Бруки бросила недовольный взгляд на свой неказистый, видавший виды «форд-фокус». У него был неизлечимо болен кондиционер, и недавно старичок начал издавать глубокий болезненный стон при каждом повороте руля, однако Бруки ни при каких условиях не могла сейчас позволить себе новую машину.

Трой кивнул подбородком Логану и нежно потрепал сестру по затылку:

– Как ты, малышка Бруки? Выглядишь прекрасно. Что это, у тебя помада на губах? Мама будет в восторге. Только вот тут немного размазалась. – Трой указал на ее губы.

Бруки чертыхнулась, лизнула большой палец и стерла помаду.

– Как физиотерапевтический бизнес? – поинтересовался Трой.

Бруки покрутила рукой, как бы говоря: так себе, – и спросила:

– Чего это ты так хорошо выглядишь? Прямо весь сияешь. Это бесит.

– Просто веду здоровый образ жизни, Бруки, – ответил Трой. – Немножко микродермабразии, немножко тенниса, чтобы поддерживать активность. Тебе нужно попробовать. Отличный вид спорта. – Он взглянул на ключи в руке Логана. – Куда-то собрался?

– Мама попросила купить минеральной воды, – ответил Логан. – Вероятно, для тебя, я теперь думаю.

– Отлично. Можешь купить «Восс»? – сказал Трой. – Это моя любимая газировка.

Логан не потрудился даже выкатить глаза в полную силу.

– Теперь мне все равно не выехать. Ты меня запер. Так что поезжай и купи себе сам своей любимой газировки.

– Как поживает новый член семьи? – Трой посмотрел на дом. – Ты уже познакомилась, Бруки? С Саванной. – Он произнес «Саванна» так, словно это было какое-то экзотическое иностранное слово.

– Угадай, что она испекла сегодня. – Бруки опередила Логана.

Ей так редко выпадал шанс как-нибудь поддеть своих братьев. Обычно Эми и Трой сидели в уголке и шушукались, отпуская язвительные комментарии со скрытыми намеками на поп-культуру.

Трой обдумал вопрос. Лицо его изменилось.

– Неужели брауни?

– Кстати, о брауни, – сказал Логан.

Незнакомая машина медленно проехала мимо тупика, на переднем сиденье сидела Эми и оживленно болтала с водителем; молодой мужчина заливался хохотом и совсем не следил за дорогой.

– У нее очередной новый приятель? – спросила Бруки.

– Это «Убер». – Логан заметил значок на заднем стекле.

– Может быть, ее новый приятель. Кажется, с последним она познакомилась, когда он обслуживал ее в «JB Hi-Fi», – сказал Трой. – Тот, что чинил мамин компьютер? Мне он понравился. Парень стоящий.

Машина остановилась, водитель выскочил и рванул открывать дверцу для Эми, как личный шофер, и Эми появилась – сияющая, растрепанная и одетая так, будто только что вернулась с какого-то безобразного, но прославленного музыкального фестиваля. Она была нагружена вещами: странной формы, кое-как упакованный подарок, букет подсолнухов, небрежно накрытый фольгой поднос с выпечкой. Над головой у нее трепетал надутый гелием воздушный шарик с надписью «Поздравляю с Днем отца!».

– Привет! – крикнула Эми братьям и сестре, обнимая на прощание водителя «Убера».

Родственники объятий не удостоились, только таксист. Парень, вероятно, поделился с ней чем-то очень личным, чего никому никогда не говорил. Люди чувствовали, что Эми с готовностью отпускает грехи.

– Она как будто с похмелья, – пробормотал Логан. – Будет хуже, если с похмелья.

– Иди помоги ей донести брауни. – Трой подтолкнул локтем Бруки.

– Я поехал. Не хочу быть здесь, когда она узнает. – Логан протянул руку к Трою. – Дай мне твои ключи.

– Я отвезу тебя, – сказал Трой. – Мне страшно. У нее такой хрупкий вид.

– Может, спросишь у нее, не бросила ли она принимать таблетки? – обратился Логан к Трою.

– Я такого не говорил уже много лет, – обиженно буркнул тот. – Никто больше не заикается об этом. – Он поморщился. – Думаешь, она бросила?

– Не оставляйте меня, – пролепетала Бруки.

Эми и правда несла поднос со своими драгоценными шоколадными брауни, и это уже было совсем не смешно. Ситуация накалялась, а их недавний «обмен мнениями» ощущался как неприличие, и Бруки чувствовала себя в ответе за это.

Когда дело касалось Эми, Бруки начинало раскачивать из стороны в сторону, как маятник. В детстве она, Трой и Логан считали Эми королевой драмы: сталкиваясь с теми же проблемами, что и все остальные, она раздувала их до невероятных размеров. Они смеялись над своей старшей сестрой. Иногда злились, когда она мешала им или целиком завладевала вниманием матери. Как разобраться, что на самом деле творится у нее в голове? Бруки тоже впадала в депрессию, тревожилась, но ей все равно удавалось каждый день вытаскивать себя из постели. Это вопрос выбора, верно? И совершенно ни к чему Эми с таким смаком зарываться под одеяло и копаться там в своих чувствах. Но как-то одной из подруг Бруки поставили диагноз «депрессия», и та описала свое состояние как полупаралич, словно все мышцы у нее атрофировались, в тот момент Бруки вдруг вспомнила Эми: вот она утром медленно ест хлопья, покачиваясь на табуретке, будто водоросли под водой. Бруки поняла, что к своей сестре она никогда не относилась с таким сочувствием и пониманием, как к подруге. Теперь она старалась смотреть на Эми объективным, сочувственным взглядом, но это было трудно, потому что та оставалась ее старшей сестрой, властной, харизматичной сестрой, которая когда-то называла Бруки своей «холопкой».

– Чего вы все там толчетесь? – открыв входную дверь, прокричала с крыльца мать. Она была в чайном платье и кардигане, как будто устраивала вечеринку в саду, и находилась в режиме возбуждения и покрасневших щек – «У нас особенный гость». – Входите в дом, вы все! Забудь о минеральной воде, Логан. Саванна говорит, мы без нее обойдемся.

– Ну, если Саванна так говорит, то мы точно обойдемся, – сказал Трой.

– Поторопитесь! – нетерпеливо поманила их рукой Джой. – Отец уже беспокоится, где вы все! Бруки, Грант приедет отдельно? Надеюсь, он уже в пути. Думаю, Саванна готова подавать еду.

– Без чего мы обойдемся? – всполошилась Эми.

– Без брауни, – сказал Трой.

Улыбка исчезла с лица Эми.

– Прошу прощения?

В периферическом зрении Бруки возникло знакомое созвездие из мерцающих точек.

Глава 23

– Ну, это был особенный День отца, – сказала Джой, – совершенно особенный.

Она сидела во главе красиво убранного обеденного стола в столовой, как женщина из журнала или телешоу. Саванна срезала в саду желтые фрезии и поставила их в кувшин для воды. Цветы выглядели прелестно.

У Джой немного плыла голова. Она думала, что, вероятно, выпила за ланчем чуть больше вина, чем обычно. Саванна то и дело подливала всем в бокалы, как официантка. Она вообще большую часть ланча провела на ногах, хотя ее неоднократно просили сесть или предлагали помощь. Наконец все оставили девушку в покое и позволили ей подавать невероятно вкусный ланч: цыпленка, запеченного с лимоном и розмарином, жареный картофель и зеленый салат с грецкими орехами и козьим сыром. Несчастный салат Бруки выглядел в сравнении с ним положительно подвявшим. Примечательно, что этот уровень качества был достигнут на кухне Джой. О чем думала ее плита?

Саванна подавала еду ловко – без суеты, лихорадочных фраз вроде: «Ох, я едва не забыла булочки» – и беготни туда-сюда, как обычно получалось у Джой, когда она принимала гостей. Прожорливое семейство Делэйни поглощало все и с удовольствием соглашалось на добавку.

Теперь перед всеми стояло по чашке чая или кофе вместе с бокалом вина, а на столе появились два блюда с шоколадными брауни. Каждый из присутствующих осторожно и честно взял по штуке с каждого блюда.

Даже Штеффи была обслужена Саванной как одна из корги королевы. Теперь псина улеглась в углу комнаты на старой подушке, которую выделила ей Саванна, положила голову на лапы и время от времени облизывалась, постукивая по полу хвостом, видимо от радостных воспоминаний о вкусных кусочках и объедках, которые Саванна убедила ее попробовать вместо бумаги.

Стэн сидел, как-то странно скособочившись, на другом конце стола напротив Джой и пытался увернуться от дергающегося шарика «С Днем отца!», который Эми привязала к спинке его стула. Шарик то и дело лез ему в лицо, и Стэн отмахивался от него, как от мухи, что обычно рано или поздно выводило его из терпения, но пока он был в замечательном настроении, эмоционален и разговорчив. Это было связано либо с возобновлением их сексуальной жизни, либо с изменением диеты благодаря тому, что готовить стала Саванна. Не появись у них эта девушка, Стэн, вероятно, провел бы этот День отца, втайне переживая возвращение Гарри Хаддада.

А вот дети Джой были не в лучшей форме.

Ей хотелось сказать Саванне: «Обычно они гораздо приятнее в общении!»

Она с нетерпением ждала, когда Саванна увидит ее детей всех вместе, как раньше ждала их знакомства с новым другом. Но сегодня все они были молчаливы, хотя и вежливы, делали комплименты по поводу еды, слава богу, но сидели в одинаковых унылых позах – плечи опущены, спины скруглены, – особенно в сравнении с Саванной, которая сидела прямо, как маленький послушный ребенок. Ее поза была очень красивой.

Джой обвела взглядом своих детей.

Эми приуныла из-за брауни, хотя притворялась, что нет и ей нужно причесать волосы.

Логан находился в рассеянном состоянии и смотрел куда-то вдаль. Если он будет вести себя так слишком часто, Индира потеряет терпение и бросит его. Джой хотелось, чтобы Индира пришла к ним сегодня. Она всегда была как глоток свежего воздуха и проявила бы интерес к Саванне.

Трой – обычно душа компании и тот, кто умел поднять настроение Эми, – сегодня выглядел озабоченным и совсем не таким красивым.

А Бруки – та вообще бледная как смерть, со следами плохо нанесенной помады на губах, что совершенно ей не шло. Джой беспокоилась, как бы у Бруки не началась мигрень, и, кроме того, где, черт возьми, Грант?! Бруки сказала, мол, он тоже простудился, но как-то очень подозрительно это совпадение, что оба они – Индира и Грант – разом заболели, к тому же, насколько помнила Джой, Грант вообще не страдал более серьезными недугами, чем заложенность носа. Он пил эти ужасные зеленые смузи.

Бруки никудышная лгунья. Мог Грант сбежать с другой женщиной? Джой всегда втайне опасалась, ни с кем не делясь этими страхами, кроме своей парикмахерши Нарель, что у Гранта могла быть любовница. Он был не особенно красив, но весьма очарователен и болтлив, а Бруки упорно стригла волосы так коротко. Нарель соглашалась, что более длинная прическа смягчила бы ее резковатые черты лица.

– Что сегодня такого особенного, мама? – спросила Бруки.

День был особенный, потому что Джой не пришлось и пальцем пошевелить, кроме как дать свою кредитную карточку и явиться на ланч, но она явно не собиралась говорить этого своим детям.

– Не знаю, – сказала Джой и откусила кусочек брауни Эми, положила остаток на тарелку, а затем откусила ровно такой же от брауни Саванны. Последний был лучше, с грустью отметила она. – Просто ощущения от него особенные.

– Может, это от избытка брауни, – произнес Трой.

Отец хмыкнул, и Трой порадовался за себя.

– Трой… – Джой предостерегающе приложила палец к губам и покосилась на Эми.

– Мам, не надо, я совсем не расстроилась из-за того, что Саванна приготовила брауни. Ради бога! – Эми запрокинула голову, прикончила остатки (второго) бокала красного вина и вытерла рукой губы, как маленький ребенок, допивший стакан молока, после чего окинула взглядом стол. Речь Эми начала становиться невнятной. – Все так думают? Что я расстроилась из-за брауни?

– Абсолютно, категорически нет. – Трой выпрямил спину и принял насмешливо-серьезный вид. – С чего бы нам думать, что ты расстроишься из-за брауни?

– Но я и правда не расстроена! – воскликнула Эми с очень несчастным видом. – И к тому же, Саванна, твои брауни очень вкусные. Сладость… совершенство! – Она поцеловала кончики пальцев. – Если бы мы ставили оценку этим брауни на работе, то назвали бы их, как у нас принято, героями дня.

– Эми зарабатывает на жизнь дегустацией еды, – объяснила Джой, надеясь сменить тему. Для нее оставалось загадкой, как удалось Эми задурить людям голову, чтобы они платили ей за то, что она ест. В «день пасты на работе» Эми не завтракала и не обедала. – Так что она знает, о чем говорит.

– Я думаю, твои брауни очень хорошие, – сказала Саванна и откусила крошечный кусочек. Она вообще ела как мышка. Тот первый вечер, когда она умяла остатки куриной запеканки и два банана, прошел, видимо, в помрачении ума. – В них есть что пожевать, не то что в моих. Я передержала свои в духовке.

– Спасибо, Саванна. Но что бы ты ни думала, полагаясь на мнение моих родных, моя самооценка не базируется на способности печь брауни, – ответила Эми. – Вы все, похоже, считаете, что у меня взрослости как у четырехлетнего ребенка.

– Вообще-то, в четыре года ты была довольно взрослой, – заметила Джой. – Когда ты пошла в садик, воспитательница говорила, что ты необыкновенный ребенок.

– Погоди, я думала, это про меня, – сказала Бруки. – Разве не я была необыкновенным ребенком?

Джой попыталась вспомнить. О боже!

– Да, это могла быть ты, – призналась она. – Но Эми тоже была замечательной. Вы все были замечательные.

Трой с усмешкой качнулся на стуле – с детства все пытались отучить его от этой привычки. Теперь он мужчина. Если он хотел сломать себе шею, Джой не возражала, не ей с ним возиться!

– Перестань качаться на стуле – Трой, ради бога! – рыкнула она, потому что ей все-таки придется возиться с ним, не важно, сколько ему лет, и он будет ужасным пациентом.

Трой прекратил:

– Извини, мама.

– Разве меня не выгнали из садика? – спросила Эми. – Потому что я без конца плакала. И, глядя на меня, остальные дети тоже начинали.

Это тоже была правда. Тревога из-за отрыва от родных – первый ярлык, навешенный на старшую дочь Джой, первый из многих, которые прилепляли к ней впоследствии, но Джой не испытала дурных предчувствий, получив тот, первый. Она ощутила глупую гордость: моя девочка не может вынести разлуки со мной! Вот как она меня любит! Эми цеплялась за нее, как коала, прижимаясь лицом к плечу.

– Я радовалась, что ты дома со мной, – сказала Джой и, обращаясь к Саванне, добавила: – Когда Эми было три года, она семенила по корту и подбирала мячи, пока я давала урок. Ей очень хотелось тоже участвовать в занятии.

– Это, наверное, выглядело очень мило, – одобрительно произнесла Саванна. Она всегда так интересовалась семьей Джой. Это было приятно.

– Помнишь, как она впервые взяла в руки ракетку, – обратился Стэн к Джой. – Ракетка была выше ее.

– Она играла лучше, чем дети вдвое старше, – отозвалась Джой.

– Они все четверо были лучше, чем дети вдвое старше, – сказал Стэн.

– Вау! – протянула Саванна. – Столько талантов в одной семье.

Никто не шелохнулся и ничего не ответил, но Джой почувствовала, как изменилась атмосфера в комнате: будто настроение у всех комом скатилось вниз с горы или все хором вздохнули. Словно ее дети были надувными игрушками и из них потихоньку выходил воздух. Что с ними не так?

– Я ничего не знаю о теннисе, но думаю, вы все… играли, я не знаю, на турнирах или еще где? – Саванна отщипнула пальцами кусочек от брауни Эми и положила его на язык.

– Они все в какой-то момент входили в пятерку лучших игроков страны, – сказал Стэн.

– Потрясающе! – восхитилась Саванна.

– Среди юниоров, – поправила отца Бруки. – В пятерку лучших юниоров.

– И все же, – произнесла Саванна.

– Но ни один из нас не пошел дальше, – бросила Эми. – Мы не добрались до вершин.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Джой. – Вы все были очень хороши!

Она была удивлена и разочарована окатившей ее волной раздражения, смывшей восхитительное ощущение благополучия, в котором она пребывала с самого утра. Досада проявилась на физическом уровне: у нее запылало лицо.

Эми снисходительно приподняла бровь:

– Я имею в виду именно это, мама, мы не добрались до вершин. Все были достаточно близки, чтобы ты подумала, что это случится, а потом один за другим разбились и сгорели.

Фактически это было верно. На самом деле Эми обрисовала ситуацию до боли точно, но не стоило произносить эти слова таким тяжелым, горьким тоном. Джой и Стэн никогда не показывали детям своего разочарования, только гордость. В разочаровании они по-настоящему не признавались даже друг другу.

Джой помнила их поездку на Уимблдон в прошлом году. Первую. Мечту всей жизни. У них головы кружились от радостных ожиданий. Это была цель их долгого путешествия: не увидеть Букингемский дворец или Тауэр, не покататься на колесе обозрения Лондонский глаз за бешеные деньги. Целью их поездки был Уимблдон. После стольких лет в теннисе у них наконец появились время и деньги, и они оказались там. Дети и друзья отправляли им эсэмэски: «Пришлите нам фотографии!»

Джой точно знала, в какой момент Стэна поразила мысль: им не нужно было сюда приезжать в роли обычных поклонников тенниса, простых людей, потому что он никогда по-настоящему не верил, что они обычные, когда речь шла о теннисе. Если он не смог сам выступить на Уимблдоне, то должен быть там в качестве тренера одного из своих детей, а если не детей, тогда кого-то из учеников, а если не то и не другое, то ему лучше наблюдать за всем этим, сидя в кресле у себя дома с собакой у ног и жуя крекеры с перцем чили и со сливочным сыром.

«Мне что-то нехорошо», – прошептал Стэн, лицо у него было бледно-серое. Играли мужской полуфинал. Билеты обошлись им в шесть тысяч долларов каждый. Джой подумала: «Сердечный приступ, как у бедняги Денниса Кристоса». Стэн сказал: «Ты оставайся».

Но конечно, она не оставила его переживать сердечный приступ в одиночку.

Джой и сама мечтала сыграть на Уимблдоне, мечтала, что кто-нибудь из ее детей или учеников сыграет на Уимблдоне, и мечтала (и на это имелось гораздо больше шансов), что когда-нибудь окажется среди зрителей на Уимблдоне, но ее мечты не были сопряжены с таким жгучим притязанием на право их свершения, как у Стэна, ведь она женщина, а женщинам известно: дети, мужья и больные родители способны пустить ваши мечты под откос, в любой момент они могут вытащить вас из постели, поставить крест на вашей карьере или поднять вас с дорогого места на Уимблдоне во время матча, который потом опишут как эпический. Джой решила, что придется вызывать «скорую» или везти Стэна в больницу. Она думала о страховке для путешественников, разговоре с детьми и о том, как они будут транспортировать домой тело.

Но это не был сердечный приступ. Стэн сказал, вероятно, они что-то не то съели. Джой ему не поверила.

Она смотрела матч по телевизору и слала домой лживые сообщения о том, как прекрасен Уимблдон: «Это чудо», «Мы не можем поверить, что оказались здесь», – пока Стэн лежал, сжавшись в комок, на их кровати королевского размера: глаза закрыты, лоб наморщен, ну совсем как Бруки с мигренью. Джой даже подумала, не поступить ли ей с ним так же, как с Бруки, и не прижать ли ладонь к его лбу, как хотела дочь – «Крепче, мама, крепче», – только крепости никогда не хватало, чтобы унять боль.

На следующий день Стэн поднялся и сказал: «Прости меня», – и не мог встретиться с ней глазами.

Джой сказала: «Не нужно извиняться», – потому что, во-первых, он вовсе не жалел о том, что сделал, а во-вторых, если они примутся просить друг у друга прощения, с чего им начать и чем закончить? Они спустились на завтрак, не обменявшись в лифте ни словом, и больше об этом не заговаривали.

– Мы всегда так гордились вами! – сказала Джой детям. – Вы все были невероятно талантливы и очень старались… и больше нам нечего было желать!

Трой фыркнул. Джой строго взглянула на него.

– Каждый из моих детей был достаточно хорош, чтобы сыграть на центральном корте Уимблдона… – сказал Стэн Саванне.

– Только на самом деле мы такими не были, – перебила его Эми.

– Были! – Стэн стукнул кулаком по столу так сильно, что посуда зазвенела. Шарик «С Днем отца!» яростно затрясся.

Джой посмотрела на своих детей: Бруки положила локоть на стол и подперла рукой лоб, Логан закатил глаза к потолку, Трой глупо улыбался, а Эми сосала прядь голубых волос – детская привычка, от которой Джой хотелось выть.

Потому ли, что сегодня ни с кем из них не было партнера, Джой как будто отбросило назад, к тем временам, когда за обеденным столом присутствовали только она, Стэн и дети? Или виной тому внезапный, как взрыв, удар Стэна по столу? Он не имел права. Они выросли. Неужели этот глупый человек не понимает, что у него больше нет власти отправлять кого-нибудь из них в свою комнату? Они могут встать и уйти, когда захотят. Могут переехать в другой штат или за океан. Могут никогда больше не приезжать к ним, не звонить, не заводить детей.

Теперь вся власть у них.

И как неприлично вести себя так в присутствии Саванны! Удар кулаком по столу может напомнить ей о жизни в приемных семьях с грубыми отцами. Никто не знает, что испытала эта девушка в детстве.

Стэн нагнулся над столом, его широкие и мускулистые плечи подчеркивала подаренная Эми рубашка, на размер меньше нужного.

– Вот она была прекрасным игроком. – Стэн указал на Эми, глядя на Саванну. – Безупречный удар на отскоке. Мяч со свистом отлетал от ее ракетки. Одно удовольствие было смотреть, как она играет.

О, это правда. Смотреть за игрой Эми было удовольствием. Джой и Стэн иногда обменивались улыбками, глядя, как их дочурка с хвостиком на затылке мягко двигается по корту; ей было лет восемь или девять, «маленькая и забавная», она еще не превратилась в девочку «с возможными психическими проблемами». Джой не забыла терапевта, который написал эти слова в направлении.

– Мы называли ее Королевой Отыгрыша, – вспоминал Стэн. – Помнишь?

Он посмотрел через стол на Джой.

– Помню, – осторожно ответила та, потому что это было гораздо позже и воспоминания о том времени уже не доставляли особой радости.

Джой подозревала, что, становясь старше, Эми взяла себе за правило намеренно терять очки или уступать геймы, чтобы потом цепляться за победу. Ей нравилась роль неудачницы. Это была опасная и неразумная стратегия в матчах против сильных игроков. Те, кто играл лучше ее, хватали эти подачки и убегали с ними. Эми уступала в матчах, где должна была побеждать, так как слишком поздно начинала отыгрываться.

– Однажды она сдала девять геймов подряд и все равно выиграла матч, – говорил Стэн. – Невероятно!

– Но… – беззаботно произнесла Эми.

– Кто-нибудь хочет еще чая или кофе? – спросила Джой.

– Но потом она доходила до четырнадцати или пятнадцати и начинала «давиться», – сказал Стэн. – Вот так-то.

Наблюдать за этим было ужасно. Эми готова была наорать на саму себя. Она боролась не с соперником, а с собой. Эми! Ты – тупая идиотка! Иногда Джой чувствовала, что это суть всей жизни ее старшей дочери – постоянная упорная борьба с жестоким невидимым врагом.

– Давиться? – не поняла Саванна.

Эми обхватила руками горло, высунула язык и откинула голову набок.

– Это спортивный сленг, – объяснил Стэн Саванне. – Суть в том, что состояние ума мешает игроку достичь максимума своих потенциальных способностей.

– Стэн… – остановила его Джой.

У нее возникло ощущение, будто он раздевается при людях. Или раздевает свою семью. Все это было глубоко личным. Подобные разговоры о детях они вели в уединении супружеской спальни. Эми действительно «давилась». Если она подавала последнюю подачу в решающий момент матча, когда ей осталось набрать всего очко, можно было гарантировать, что последует двойная ошибка.

– Джой… – начал Стэн. Его было не остановить. Все равно что встать перед катящимся на тебя грузовиком. – Эми проигрывала матч в уме еще до того, как выходила на корт, и мы с ее матерью просто не могли придумать, как…

– Исправить меня, – завершила фразу Эми.

– Нет, – возразил Стэн. – Не исправить, а помочь тебе.

– Давай оставим это, папа. – Эми скрутила волосы в неопрятный узел на макушке, положила локти на стол и сцепила руки. Джой знала: это всего лишь защитный механизм, но насмешливая улыбка Эми напомнила ей мать Стэна. Джой терпеть не могла, когда чертова мамаша Стэна появлялась гостьей на любимых лицах ее детей. – Послушаем, почему остальные провалились.

– Никто не провалился. – У Джой подвело живот. – И я уверена, Саванне это неинтересно.

– О нет, это очень интересно, – живо отозвалась Саванна, словно не ощущала сгустившегося в комнате напряжения. Впервые она вызвала у Джой легкое раздражение.

Стэн мотнул головой в сторону Логана:

– Этот был атлет. Господи, он был настоящий атлет! Теперь, конечно, в это трудно поверить.

– Ну спасибо, папа. – Логан поднял бокал в насмешливом тосте.

– У него был один из самых мощных ударов справа, какие я когда-либо видел. Исключительный.

– Мощный – да, но назовем ли мы его точным? – встрял Трой, искоса поглядывая на старшего брата, и Логан показал ему средний палец, будто они оба – глупые мальчишки.

– Логан был такой натренированный. – Стэн проигнорировал Троя. Он попал в свою стихию. Много лет ему не выпадало счастья поговорить с кем-нибудь, кто ничего не знал о том, как его дети играли в теннис, и проявлял такой неподдельный интерес к этой теме, как Саванна. – Он мог играть часами и выглядел так, будто только что вышел на корт. Помню матч, когда Логан бился с одним парнишкой, которому прочили большое будущее. – Глаза Стэна засияли при воспоминании о том январском дне много лет назад. – Логан измотал его. Каждый гейм – ровно, больше, ровно, больше. Каждый розыгрыш мяча – марафон. Прошел час, и все, этот мальчишка, эта предполагаемая звезда, был готов – в пролете. – Стэн помахал руками, как птичка крыльями. – Тогда как этот… – Он указал большим пальцем на Логана. – Свеж как огурчик. Едва вспотел.

Джой не присутствовала на том матче, но слышала эту историю сотню раз. Стэн всегда излагал ее с неизменным удовольствием, голова его бессознательно моталась из стороны в сторону, как у зрителя на трибунах, когда он нараспев произносил: «Ровно, больше, ровно, больше».

– Но… – Логан взял еще два брауни, по одному с каждой тарелки. – Моя очередь для «но».

– Логан никогда по-настоящему не был предан спорту. Он просто недостаточно хотел заниматься теннисом. В нем никогда не кипело это жгучее желание, он мог запросто бросить тренировки, он был слишком…

– Пассивным? – На лице Логана появилось странное выражение. – Это слово ты подыскивал, папа?

– Я собирался сказать, ты был слишком мягким. Иногда я думал, хочешь ли ты вообще выиграть? Ты расстраивался при виде слез проигравшего.

– Я любил выигрывать, – пробормотал Логан, энергично растирая себе шею сзади. – Черт возьми, папа, почему тогда бо́льшую часть детства я провел на корте, если не был предан спорту?! Насколько еще более преданным мне нужно было быть?

– Верно, но, приятель, как я сказал, в тебе не кипело желание. – Он оставил несчастного Логана и перевел взгляд на Троя. – А вот у Троя желание было, его заботило только одно – выиграть у тебя и Эми. Младшие дети всегда оказываются лучшими игроками. Посмотрите на Винус и Серену. Но видишь ли, с Троем дело в том… – Стэн покачал головой и прищелкнул языком. – Трой был цирковым пони.

– И до сих пор остался, – сказал Логан.

Трой негромко заржал. Бруки захихикала. Саванна неуверенно улыбнулась.

– Он все делал напоказ, – продолжал Стэн. – Бросался за мячами, которые не стал бы отбивать сам Федерер, только ради того, чтобы пустить пыль в глаза, и иногда дотягивался до них, но я говорил ему…

– Показухой матч не выиграть, – вставил Трой и взял бокал. – Кто-нибудь, передайте мне вино.

– Вот именно. – Стэн дернулся, шарик «С Днем отца!» снова задел его лицо. – Показухой матч не выиграть. Нужно, чтобы в тебе было содержание. – Он мягко оттолкнул шарик, как маленького ребенка, пытавшегося заглянуть ему через плечо.

Если бы Джой и Стэн вели этот разговор наедине, она сказала бы ему, что никакое содержание тут ни при чем. Вот в чем фокус. Трой мог сконцентрироваться на какое-то время, а потом его внимание рассеивалось. Это был его фатальный изъян. Полтора сета он мог продержаться, а потом Джой видела, что Трой мечтательно смотрит в небо или поглядывает на какую-нибудь симпатичную девушку на трибунах. И эффектные броски за мячами – это был его способ удержать интерес к игре.

– Посмотрите на человека без содержания. – Трой помахал вялыми кистями рук.

– А потом случилась стычка с Гарри, – сказал Стэн.

«Заткнись! – подумала Джой. – Заткнись, заткнись, заткнись, болван ты этакий!»

– Теперь моя очередь? – быстро спросила Бруки.

– Ты после этого так и не пришел в себя, – сказал Стэн Трою.

– Я получил теннисную стипендию в Стэнфорде, – сообщил Трой Саванне. – Но для моих родителей это ничего не значит.

– Вовсе нет! – воскликнула Джой.

Это значит, что ты уехал на другой конец света и вернулся совершенно другим человеком. После Америки его как будто залакировали. Можно было звонко постучать ногтем по весело сияющей твердой поверхности.

– Трой не мог контролировать эмоции. Унаследовал горячность от матери. – Стэн усмехнулся, будто одно из самых досадных событий их семейной жизни можно обратить в забавный анекдот, вполне подходящий, чтобы поделиться им с новым приятелем. – Он швырялся ракетками. Нам приходилось привязывать ему ракетку к запястью.

– Не нам, – возразила Джой. – Тебе. Я считала, что это испортит ему захват.

– Но не испортило, верно? – сказал Стэн. – Проблема была не в его захвате.

– А в твоем, папа, – встряла Эми. – Но давайте сменим тему.

– Не волнуйся, Эми, – произнес Трой, а Бруки молча передала ему вино. – Мне все равно.

– Ну, как бы там ни было, я думал, мы взяли эмоции под контроль. Ему было тринадцать, когда это случилось, – сказал Стэн Саванне. – Его отстранили от игр на шесть месяцев. И справедливо отстранили.

«Ему было четырнадцать, – мысленно поправила его Джой, – исполнилось накануне».

– Он играл против ученика школы Делэйни. Гарри Хаддада. – Стэн помолчал, давая Саванне время осмыслить сказанное, но та смотрела на него безо всякого выражения. – Знаменитый австралийский теннисист. Бывший номер один. Дважды выиграл Уимблдон. Несколько лет назад победил на Открытом чемпионате США. – Это выходило за пределы понимания Стэна: как она могла не знать Гарри!

– О! Да! Конечно. Я слышала о нем, – сказала Саванна, явно притворяясь.

«Как же освежает обстановку появление в доме человека, который так мало интересуется теннисом, что о Гарри Хаддаде слыхом не слыхивал», – подумала Джой.

– Он был моим учеником. – Стэн глянул на жену и поправил себя: – Бывшим нашим учеником. О нем недавно сообщали в новостях, потому что он снова начал тренировки и намерен вернуться. Ну так вот, вернемся к истории. Трой играл против него, и не слишком удачно…

– Папа, – начала Эми, – прошу тебя, не будем говорить о Гарри Хаддаде. Это может повредить моему психическому здоровью. И мне кажется, твоему тоже.

– Нужно сказать о Гарри кое-что еще: он был хлюпик и врун. – Трой уперся взглядом в свой бокал.

– Никогда этого не замечал, – проговорил Стэн спокойно, но с упором: упор имел достаточно острый край, чтобы у детей закровоточили сердца.

Он до сих пор не понял, после стольких лет, что предает Троя каждый раз, как произносит эту фразу!

– Это не значит, что ничего такого не было, – ровным голосом произнес Трой.

– А как можно обмануть в теннисе? – спросила Саванна. – Разве там нет… ну… этого… судьи?

– На турнирах низкого уровня нет судей, сидящих на вышке, – объяснила Бруки. – Игроки сами признают, попал мяч в площадку или нет. И некоторым детям трудно вести себя… этично.

– Некоторым взрослым это тоже дается с трудом, – заметила Джой. Она не раз видела игроков в клубе, которые давали сомнительные ответы со своей линии. – Судьи иногда тоже предвзяты.

Джой вспомнила, как впервые выступала на чемпионате для детей моложе тринадцати лет на травяном корте в теннисном клубе Уайт-Сити. Дед в тот день был занят, и ее отвезла мать. Ее мать, которой было до смерти скучно, во время игры Джой листала журнал «Вог». Джой никак не могла понять, почему судья все время объявляет ее мячи аутами, а удары противницы – попавшими в поле. Позже она узнала, что судила матч мать соперницы. «Зато ты гораздо симпатичнее», – по пути домой сказала мать Джой, как будто это что-то меняло. Это немного помогло.

– Взгляни, как он талантлив, Трой. Посмотри, каких высот он достиг. Ему ни к чему было жульничать. – Стэн до сих пор не мог спокойно говорить о Гарри. И так будет всегда. Он схватил ленточку воздушного шарика и оторвал ее от стула, шарик взмыл к потолку.

– Ох, – вздохнула Эми, с грустью наблюдая за взлетом.

– Приятно видеть, что ты до сих пор так верен ему, папа, – сказал Трой. – Особенно если учесть, как был верен тебе он.

Бруки сквозь зубы втянула в себя воздух, будто наступила ногой на осколок стекла.

Стэн с такой силой дернул рубашку, слишком плотно облегавшую грудь, что напомнил Джой Невероятного Халка, на котором одежда лопается по швам, когда он теряет терпение. Трой в детстве обожал этот фильм. Вероятно, потому, что сам часто не мог совладать с собой.

– Решение бросить меня принял отец Гарри. – Стэн говорил спокойно. Он не собирался взрываться, как Халк. – Бросить нас. – Он перевел взгляд на Саванну. – Отец Гарри решил сменить тренера. – Стэн пожал плечами, энергично и наигранно. – Так бывает. Родители теннисистов – особая порода. Стоит их детям добиться небольшого успеха, как они начинают грезить о большем. Таковы правила в тренерской игре.

Может, это было не наигранное пожатие плечами? Безразличие Стэна казалось вполне искренним. Неужели он и правда теперь так к этому относится? Пережил удар?

– Но, я полагаю, вы и сейчас гордитесь тем, что открыли его талант, – сказала Саванна.

– Мы гордимся, – подтвердил Стэн. – Конечно. – Он неуверенно обвел глазами стол. – Так о чем я? – Глаза его остановились на Бруки, и лицо смягчилось. – Малышка.

– Малышка, которая на целый дюйм выше меня, – прокомментировала Эми, не отрывая взгляда от шарика.

– Бруки была самой умной из наших детей, – сказал Стэн.

– Спасибо, папа. – Трой постучал пальцем по лбу.

– На корте, – добавил Стэн. – Она была лучшим стратегом на корте. Ей приходилось, ведь она играла с вами, а вы все были больше и быстрее ее. Она умела анализировать слабости соперника уже в том возрасте, когда большинство детей думают только о том, как перекинуть мяч через сетку.

Это правда, что Бруки была умна на корте, но Джой наблюдение за ее игрой никогда не доставляло такого удовольствия, как другим, потому что Бруки сама, казалось, не любила играть. Постоянная хмурая складка впервые появилась на лбу у Бруки, когда ей было лет восемь. Даже раньше, чем головные боли.

– Но у Бруки началась мигрень, – сказал Стэн. – Это было очень, очень досадно.

Он покачал головой с таким сожалением и горечью, что можно было подумать, что речь идет о безвременной кончине Бруки, а не о ее раннем уходе из спорта.

Джой помнила тот день, когда Стэн и Бруки вернулись с турнира раньше времени.

«Почему вы здесь?» – удивилась она, войдя в дом; ей пришлось срочно подменять сказавшегося больным тренера. В то время Джой постоянно куда-то торопилась.

«Все, – сказал Стэн. – Она закончила».

«Что случилось?» – спросила Джой, а Бруки прошла мимо матери и, не говоря ни слова, направились в свою комнату, но при этом бросила на нее обвинительный взгляд, а когда та посмотрела на мужа, то и в его глазах прочла такое же осуждение: «Ты не справилась», – потому что забота о здоровье детей лежала на ней и она не совладала с головными болями Бруки.

«Этот врач, к которому ты ее водишь, ни хрена не смыслит», – заявил Стэн, и Джой, которой нужно было бы попросить его провести вместо нее тренировку, а самой пойти утешать Бруки, так разозлилась на мужа за упреки и несправедливые обвинения, что даже не подумала ни о чем таком – она просто ушла, хлопнув дверью.

– Если бы мы получили правильный медицинский совет, все могло бы сложиться по-другому, – говорил меж тем Стэн, и Джой ощутила, как в ней нарастает давнишнее раздражение, будто все это было вчера.

Саванна подняла тарелку с брауни Эми:

– Кто-нибудь будет…

– Я водила ее от одного врача к другому! – с горячностью воскликнула Джой.

– Никто тебя не обвиняет, мама, – попыталась успокоить ее Бруки, а собака начала скулить.

– Ну… это определенно звучит как…

– Индира бросила меня, – громко и отчетливо произнес Логан.

В комнате воцарилась тишина.

Глава 24

Сделав это заявление, Логан со стоическим видом, выпрямив спину и положив руки на подлокотники, застыл на месте, будто его пристегнули к электрическому стулу. Даже собака, похоже, была шокирована и уставилась в стену, словно хотела показать, что отказывается быть причастной к такому непотребству.

– А? О чем ты? – недоуменно переспросил Стэн.

– Мне показалось, сейчас самое время упомянуть об этом, – ответил Логан.

– О, Логан. – Эми оторвала взгляд от шарика. – Мы так любим ее.

Когда Логан приехал сегодня и сказал, что Индира заболела и осталась дома, у Джой промелькнула мысль – сумасшедшая, полная надежды мысль: «Может, ее тошнит из-за беременности».

Этот таинственный взгляд на лице Индиры при их последней встрече не оказался предвестником долгожданного сообщения, по особому секрету, о благополучном пересечении отметки в двенадцать недель. Индира готовилась к разрыву с Логаном. И этот магнитик, который Джой, опьяненная надеждами, приняла за картинку с УЗИ, на самом деле был прощальным подарком.

– Я тоже ее любил, – сказал Логан.

– Она об этом знала? – спросила Эми.

– Надо было окольцевать ее. – Трой в напускном отчаянии покачал головой.

– Кто бы говорил, – произнес Логан.

– Я был женат.

– Но не остался женатым.

Бруки открыла рот, будто хотела что-то сказать, а потом быстро закрыла глаза.

– У тебя начинается мигрень? – спросила Джой. Внизу живота у нее снова возник несильный спазм. Она подавила стон. – В таком случае тебе нельзя садиться за руль. Никогда не следует водить машину во время приступа мигрени.

– Я отвезу ее домой, – предложила Саванна.

– Да нет у меня никакой мигрени! – огрызнулась Бруки. – Сегодня мы уже достаточно поговорили о мигренях.

Джой не поверила ей. Бруки и правда выглядела неважно.

– Если это все-таки мигрень, оставайся у нас. Грант тебе не помощник, если сам болен.

– МысГрантомтожерасстались, – скороговоркой произнесла Бруки, так что Джой потребовалось мгновение, чтобы расчленить фразу на отдельные слова.

– Прости – что?

Бруки выдохнула и понурила плечи:

– Какое облегчение – сказать это. – Она взглянула на Стэна. – Прости, что испортила тебе День отца. – Бруки посмотрела на Логана. – Хотя первым начал Логан.

– Ничего, дорогая, – отозвался Стэн, глубоко огорченный, похлопал Бруки по плечу и устало откинулся на спинку стула. – Такое случается.

– То есть вы разводитесь? – спросила Джой.

– Пока это временное расставание, но… – Бруки прищурилась, как от внезапного яркого света. – Похоже на то.

Джой следовало понять, что дело тут серьезнее, чем просто мигрень. Бедная девочка выглядела изможденной, бледной и осунувшейся, темные круги под глазами, и волосы такие прилизанные.

Трой обнял сестру за плечи и спросил:

– Давно?

– Мы живем отдельно уже шесть недель.

– Шесть недель? – Джой не хотела, чтобы ее слова прозвучали укоризненно, но как могла Бруки шесть недель жить в разрыве с мужем и ни словечком не обмолвиться об этом родителям?

– Это все из-за нагрузки, которую ты взвалила на себя с этой чертовой клиникой! – Джой невзначай выдавала свою затаенную ненависть к малому предприятию Бруки и реагировала совершенно неправильно.

Сцена превращалась в один из тех поворотных моментов в жизни, которые она хотела бы вернуть и прожить заново, чтобы иметь возможность сказать все нужные, правильные слова. Джой приложила пальцы ко лбу. Она вспотела. Пищевое отравление? Запеченный цыпленок Саванны был таким нежным! Неужели это цена, которую нужно заплатить за нежнейшего цыпленка? Она слишком высока!

– Мне следовало больше помогать тебе с клиникой, – сказала она Бруки. Да, следовало! А то Грант, вероятно, чувствовал себя заброшенным. – Нужно мне было настоять на своем.

– О мама, – устало проговорила Бруки.

– Не могу поверить, что ты ничего мне не сказала, – сокрушалась Эми.

– Может, не будем зацикливаться на тебе, Эми? – сказала Бруки.

Лицо Эми сморщилось.

– Я всего лишь имела в виду, что могла бы помочь.

– Ладно, хорошо, спасибо тебе, я в порядке. – Бруки помассировала лоб круговыми движениями кончиков пальцев. – Простите. Я была не готова обсуждать это. Думала, мы как-нибудь… разберемся. Не нужно расстраиваться.

Саванна сложила салфетку аккуратным квадратиком и прикрыла недоеденные брауни. Что она думает обо всех нас? Стыдно было вспоминать, как Джой беспокоилась, не станет ли Саванна завидовать, что у нее такая любящая, крепкая семья.

– Надеюсь, тебя не очень расстроили все эти печальные откровения в День отца, – обратилась Джой к Саванне.

– Прости, папа, – покаянно проговорил Логан. – Я не хотел портить День отца.

– Я тоже, – подключилась к нему Бруки. – Прости, папа.

– Никому не нужно извиняться. – Стэн посмотрел на плававший у него над головой шарик, ухватился за кончик ленточки и дернул его вниз, потом взял шарик двумя руками, как сажают ребенка в ходунки, чтобы возить по ярмарочной площади.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Джой.

– Держу свой шарик, – ответил Стэн.

– Вы хотите, чтобы я ушла и можно было поговорить без свидетелей? – спросила Саванна. – Я могу пойти в свою комнату… Не в свою, конечно, – торопливо поправилась она и посмотрела на Эми.

– Нам не нужно говорить без свидетелей, – заявил Стэн. – Мы в порядке. Такое случается. И никто не виноват.

– Конечно, никто не виноват, – с сомнением произнесла Джой, хотя ее так и тянуло все-таки выяснить, кто виноват в каждом конкретном случае.

– Кому-нибудь нужно… – начала было Саванна.

– Мы в порядке, – оборвал ее Стэн.

На мгновение в комнате повисла тишина. Стэн продолжал, как дурак, держать свой шарик. Джой не понимала, отчего бурлит у нее в животе – от злости или от тошноты. Вырвет ее или она закричит, упадет в обморок или расплачется? Все казалось одинаково вероятным.

– Видя, как летят со всех сторон крученые мячи, я могу подбросить еще один, – сказал Трой.

– Потрясающе, – процедила сквозь зубы Джой. – Давай, Трой. Подкинь нам еще один крученый мяч. Кидай прямо в меня, дорогой.

– Ну хорошо, ладно, мам. – Трой заметно нервничал. Речь не могла идти еще обо одном разрыве отношений. Трой не стал бы посвящать в это семью. Он постоянно то сходился, то расходился с кем-то. – Я собирался сохранить все в секрете, но к черту это! Мне нужен ваш совет. – Он отодвинул бокал в сторону, облив выплеснувшимся красным вином белоснежную скатерть.

«Пьян он, что ли? Или сама я пьяна?» – подумала Джой. Она действительно чувствовала себя очень странно.

– Вы помните Клэр? – спросил Трой.

– Да ради бога, Трой, о чем ты?! Конечно, мы помним Клэр, – сказала Джой.

Клэр – бывшая жена Троя, когда-то горячо любимый член семьи, как Индира и в меньшей степени Грант. Каждый раз, как ее дети с кем-нибудь расставались, для Джой это было маленькой смертью, и за прошедшие годы таких смертей было очень много.

В мемуарах она напишет: «Когда я оглядываюсь на последние десять лет своей жизни, то как будто смотрю на поле битвы, усеянное трупами прекрасных молодых мужчин и женщин, которые вступили в неудачные отношения с моими вздорными, неблагодарными детьми». Как отнесется к этому маленький невинный учитель? Он говорил, что нужно описывать события в красках.

– Значит, я встретился с Клэр, когда был в Штатах…

– Вы собираетесь снова сойтись? – Лицо Эми исполнилось глупой надежды.

– Конечно, они не сойдутся, – остудила ее пыл Джой, чтобы скрыть собственные глупые надежды.

Разумеется, нет. Разве Клэр не уехала в Техас или какое-то другое место, которое вызывает у вас мысли о ковбоях, и не вышла замуж за американского кардиолога? Какого-то друга друзей из тех времен, когда Трой и Клэр жили вместе в США?

– Нет, она счастлива замужем, постоянно живет в Штатах, – сказал Трой. – Она готова завести ребенка.

– Ничего удивительного. Она готова была родить ребенка от тебя много лет назад, – с горечью проговорила Джой.

Клэр и Трой проходили подготовительные процедуры, связанные с ЭКО, когда их брак распался. Очевидно, Трой изменил ей, и Джой так рассердилась на сына, что не могла смотреть ему в глаза в течение добрых шести месяцев. Джой затрясло. Здесь слишком жарко или слишком холодно?

– Так вот, они с мужем долгое время пытались, и, очевидно, ничего у них не получилось, им не повезло, – продолжил Трой.

– О нет, – сказала Бруки. – Не говори мне, что она собралась использовать…

– Да, – подтвердил Трой и посмотрел на сестру, которая, похоже, догадалась о том, чего Джой и представить себе не могла. – Да, собралась.

– Использовать – что? – спросил Стэн.

– Ну, мы сохранили наши эмбрионы замороженными. С тех пор как готовились к ЭКО. Клэр платила за хранение. Ну да все равно, это не важно, теперь она спрашивает, как я отнесусь к тому, что она… попытает счастья с одним из них.

Джой почувствовала себя так, будто она в темноте, спотыкаясь, ковыляет по комнате в поисках выключателя.

– Ты говоришь, Клэр хочет родить твоего ребенка? Но я не понимаю, почему она не может сделать ЭКО с новым мужем? Соорудить новых… эмбрионов? – На последнем слове Джой запнулась. В те времена, когда она беременела, у тебя дети или получались, или нет.

– У нее уже в то время, когда она делала ЭКО с Троем, был малый резерв яичников, – объяснила Бруки, которая помнила медицинские истории всех родных. – Может быть, у нее больше нет яйцеклеток.

– Но ведь отцом этого ребенка будешь ты, – сказала Джой.

Она увидела Троя младенцем: самый милый и самый несносный из всех ее детей. Он так громко кричал при каждом пробуждении, что можно было подумать, он умирает. Джой кидалась к нему, каждый раз обманутая, и, как только брала малыша на руки, плач стихал, словно кто-то щелкал выключателем, и Трой улыбался своей очаровательной улыбкой, от которой таяло материнское сердце, крокодиловы слезы мигом высыхали на его толстых розовых щечках.

– Она хочет, чтобы муж официально усыновил ребенка сразу после рождения, – сказал Трой, и Джой заметила, что он споткнулся на слове «муж» так же, как она запнулась на слове «эмбрионы».

– Но ты как-то будешь к этому причастен? И хочешь ли ты этого? – спросила Эми.

Трой пожал плечами:

– Она говорит, все зависит от меня, но какой смысл, если я буду появляться раз в несколько месяцев и водить ребенка в «Макдоналдс», как какой-нибудь горюющий разведенный папаша? Может, лучше, если он будет считать своим отцом кардиолога, как думаете?

Джой будто сидела в раскачиваемой штормом лодке.

Она встретилась взглядом со Стэном. Тот выглядел ошарашенным. Джой видела, что он явно не все понимает. Новые возможности и дилеммы, которые создают современные технологии, современная наука и современный образ мыслей, находились за пределами его понимания.

– Тебе нравится сама идея?

– Нет, сама идея мне совсем не по душе, – ответил Трой, и вот оно – вспышка настоящей муки. – Честно сказать, мне она отвратительна.

– Ну тогда, приятель, ты не обязан…

– Но это, может быть, единственный шанс для Клэр завести биологически собственного ребенка. – Трой поднял руки в беспомощном жесте, мол, я сдаюсь. – Ее единственный шанс. В жизни. Как я могу отнять у нее эту надежду? Когда эти эмбрионы без толку лежат в холодильнике. Это будет жестоко. – Трой стал выводить кружки подставкой бокала поверх красного винного пятна на скатерти, словно мог стереть его, что было ему не по силам. Пятно останется на скатерти навечно. – Особенно после того, что я сделал ей, – тихим, полным раскаяния голосом добавил Трой.

О, ради бога!

Именно так чувствовала себя Джой, когда Трой в детстве попадал в какие-нибудь неприятности и сидел перед ней и Стэном, повесив голову, уперев локти в колени и безвольно опустив между ними руки, вид у него при этом бы такой печальный, покаянный и изумленный, словно он сотворил очередную глупость, не понимая, как это случилось, а теперь снова огребает за это.

– Думаю, мне нужно согласиться, а? – Трой посмотрел на мать. – Как ты считаешь, мам?

Джой вздохнула. Снова приложила ладонь к пылающей щеке и задрожала. Ее знобило.

– Ты не думаешь, мама, что мне нужно согласиться? – повторил вопрос Трой.

Ему был нужен ответ. За разрешением моральных затруднений, в которые попадал, он всегда обращался к ней, а не к отцу.

Я украл этот диск, мама, и теперь мне стыдно. Мне отнести его обратно в магазин и признаться? Но я немного поцарапал его.

– Ох, Трой!

Джой подумала о родителях Клэр. Они со Стэном встречались с ними всего несколько раз, но эти простые и добрые люди были им симпатичны. Они даже играли в паре против них. У матери Клэр, Терезы, был хороший двойной удар слева. Джой ужасно огорчилась, когда ее сын разбил сердце Терезиной дочери. Она позвонила сватье и сказала, что очень сожалеет и ей стыдно за Троя. Тереза ответила ей любезно и по-доброму. Если бы ситуация была обратная, Джой тоже повела бы себя прилично, но была бы холодна и отрывиста. Теперь эта милая женщина будет нянчить внука Джой, и Джой не позволят ни посмотреть на малыша, ни поучаствовать, ни даже знать об этом. Что, если у ребенка будет улыбка Троя? И прекрасные рыжие волосы, как у Клэр? Джой очень понравился бы рыжий внук!

– Да, – ответила она Трою. – Ты прав. Нужно сказать «да». Это правильно.

– Ну я не знаю, – неуверенно проговорил Стэн.

– Поступить так – правильно, – зашипела на него Джой.

Он умолк.

Да, это правильно, но в то же время и нет.

А что, если этот ребенок, этот милый рыжеволосый малыш, которого Джой уже любила, но, может быть, никогда не увидит, окажется ее единственным внуком?

– Не разойтись ли вам всем по домам? – неожиданно предложила Джой, и все уставились на нее. – Я что-то неважно себя чувствую. Кажется, я чем-то заболеваю.

Вдруг она опознала сочетание симптомов, которые испытывала в последние несколько дней. Что за глупая старуха! У нее же чертов цистит, как во время медового месяца, из-за недавней сексуальной активности.

Теперь Джой злилась на Стэна, который сидел молчаливым глупым истуканом на конце стола со своим дурацким шариком в руках и никак не участвовал, кроме цистита! В ее-то возрасте! Джой взяла стакан и сделала большой глоток воды, но, очевидно, поезд ушел. Ей нужны антибиотики, а сегодня воскресенье, и она не попадет к своему любимому терапевту Сьюзен, придется идти в медицинский центр и рассказывать какому-нибудь неоперившемуся выпускнику мединститута о своей сексуальной жизни.

– Провались оно все пропадом, – сказала она Стэну.

– А? – не понял тот. – Почему ты так на меня смотришь? Что я сделал?

– Ну, во-первых, ты убил Денниса Кристоса!! – бросила ему Джой, и это было совершенно неожиданно, потому что в тот момент она вовсе не думала о бедном Деннисе на фоне всего, что творилось вокруг, но обвинение сидело у нее в подсознании все последние шесть месяцев, сформированное и ожидавшее удобного момента, чтобы вырваться наружу.

– Деннис Кристос умер от сердечного приступа! – мигом ответил ей Стэн, без тени смущения, что было окончательным доказательством его вины.

– Ты заставил беднягу думать, что он возьмет твою подачу, и его слабое сердце не выдержало!

– Он не мог всерьез поверить, что возьмет мою подачу, – насмешливо проговорил Стэн.

– Ты довел гейм до ноль-сорок! – крикнула Джой.

– Ну извини, – произнес Стэн вовсе не виноватым тоном.

– Не извиняйся передо мной! Извиняйся перед несчастной скорбящей Дебби Кристос!

– Никогда не признавай ответственности, – брякнул Трой. – Вот мой принцип.

– Могу поспорить, так и есть, – бросил Логан.

– Деннис Кристос однажды отпустил в мой адрес весьма неприличное замечание, – сообщила Эми. – Если тебе от этого станет лучше, мама. Очень неприличное.

– Подарить папе подарки, прежде чем мы уйдем? – нервно спросила Бруки.

– Что я сделала не так? – Слова вырвались у Джой непроизвольно, она не давала им разрешения.

Все вытаращились на нее, разинув рты, как вытащенные из воды рыбины.

– Ты все сделала как надо, мама, – попыталась успокоить ее Эми.

– Тогда почему ни один из вас не способен выдержать долгие отношения? Разве мы с отцом не показали вам хороший пример? Пример хорошего брака?

Все ее дети опустили голову, будто она выкликала добровольца для какого-то неприятного поручения.

– Значит, мы с вашим отцом не были совершенны, – сказала Джой. – Но ведь мы не были так уж плохи, правда? Вы наказываете нас за что-то? За что? За принуждение играть в теннис? Мы не заставляли вас делать это! Никогда! Вы любили теннис! Вы все были так талантливы!

– Мы не наказываем вас, – возразил Трой. – Это какое-то помешательство, мама.

– Просто нам не везет, – сказала Бруки. – Неудачное время. – Она бросила на Логана стальной взгляд. – Я не могла поверить, когда узнала, что Логан и Индира расстались.

– Мама, – начала Эми, – ты станешь бабушкой. То есть у меня, очевидно, детей не будет, но у кого-нибудь будут. – Она указала на сестру и братьев. – У кого-нибудь из них! И обычным способом! Не как у Троя, не так странно и неприятно. Но у тебя появится настоящий внук. Я тебе обещаю.

– Как ты можешь обещать это, Эми? Я что-то не вижу, чтобы твои братья и сестра спешили согласиться с тобой! И что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя, очевидно, не будет детей? Почему нет? И вообще, почему ты заговорила о внуках? Разве я упоминала внуков? Когда-нибудь? Ни разу! – Все тело Джой горело и тряслось от несправедливости обвинений. – Ни разу! Разве я? Да разве я говорила?

Если она не получит награды за свое долготерпение, то пусть оно хотя бы будет признано.

– Ты никогда этого не делала, мама, – произнесла Бруки так грустно, как будто вот-вот расплачется, и в то же время испуганно, словно Джой напилась, спятила или заболела.

– Как никогда не говорила о своем желании, чтобы мы выиграли, – тихо добавил Трой.

Джой встала. Ноги у нее тряслись, как желе. Единственным человеком, который встретился с ней взглядом, был ее чертов муж.

Она видела, что он хочет сделать. Видела, как на него находит эта мертвая неподвижность или безмолвие, будто все окна в мир закрывались. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как он делал это, но Джой все равно опознала признаки. В былые времена она всегда замечала приближение беды. Раньше детей, и если действовала быстро, то успевала наперехват и предотвращала кризис. Ощущение было как при броске за упавшей вещью: не успеешь – она разобьется, только бросаться никуда нельзя. Вероятно, так чувствуют себя саперы.

Однако Джой больше не занималась обезвреживанием бомб. Она была слишком стара для этого и прежде всего не верила, что справится.

– Ты… не… смей. – Джой указала дрожащим пальцем на Стэна. – Даже не думай об этом.

Она покачнулась. Боль, усиленная печалью и унижением, распространилась от живота вверх по всей левой стороне тела.

Первой к Джой подоспела Саванна и поддержала, схватив неожиданно крепко.

– Пусть они все уйдут, – тихо сказала ей Джой. – Пусть едут домой.

Глава 25

Сейчас

Прошло уже пятнадцать дней с того момента, как родные в последний раз видели Джой Делэйни.

– Моя мать почувствовала себя очень плохо в День отца, – сказала Бруки Делэйни. – Она упала. Оказалось, что у нее воспаление почек. Нам пришлось вызвать «скорую».

– Вы, вероятно, все перепугались, – сказала детектив Кристина Хури.

Кристина и Этан опрашивали младшую дочь Джой Делэйни в ее физиотерапевтическом кабинете, окруженные разными приспособлениям для лечебной физкультуры. Стульев было всего два. Этан принял предложение Бруки и устроился на медицинском мяче, сидел там с большим апломбом и старательно делал заметки. Кристина свалилась бы с такого сиденья.

Они познакомились с Бруки на пресс-конференции, но вписать в рабочий график эту встречу удалось только через несколько дней. Кристина не могла сказать точно, намеренно ли Бруки откладывала разговор с ними. Сейчас она вроде бы была готова сотрудничать или, по крайней мере, намеревалась произвести такое впечатление.

– Ну да, мы все очень испугались, – сказала Бруки. – Сперва мы не поняли, что происходит. Мама вела себя так странно. Мы думали, это оттого, что она расстроена, а не больна.

– Что ее расстроило?

– Я особенно переживала, – вспоминала Бруки, – потому что только у меня было медицинское образование. Я должна была понять.

– Она была чем-то расстроена? – надавила Кристина.

– Просто семейные дела, – ответила Бруки. – Мой брат и я – мы оба расстались со своими партнерами. Да и отец решил, что это подходящий день для глубокого анализа того, почему не сложились наши карьеры в теннисе. – Она слабо улыбнулась.

– Какое впечатление произвела на вас Саванна? – спросила Кристина и обожгла язык слишком горячим чаем, который налила ей Бруки.

– Просто милая, тихая девушка. Приготовила всю еду и даже подавала ее, как будто обслуживала нас в родительском доме. Это было странно и немного неловко. Она была как Золушка, сама едва прикоснулась к еде, и ведь прошло всего несколько дней, а мои родители стали до странности… очарованы ею. Зависимы от нее. Словно она явилась и решила проблему, о существовании которой мы не подозревали.

– Что это была за проблема?

Бруки нахмурилась:

– Полагаю, это была проблема с готовкой. Или с уходом на пенсию. Мои родители не из тех людей, которые грезят о пенсии. Они любили работать.

– У вашей матери в последнее время не появлялись признаки депрессии?

– Вовсе нет. – Бруки моргнула. – В последнее время дела шли не слишком хорошо, но мама просто не склонна к депрессии.

– А как насчет вашего отца? Он склонен к депрессии?

– Он бывает брюзгливым, – осторожно ответила Бруки. – Но никогда жестоким. Если вы на это намекаете.

– Я ни на что не намекаю, – возразила Кристина. – Просто собираю информацию о психическом состоянии ваших родителей.

– Мне бы хотелось, чтобы вы увидели, как папа занимался с детьми, – сказала Бруки. – Даже с бездарными. Особенно с бездарными. Он был так мягок и терпелив, так страстно предан теннису, он просто хотел, чтобы все полюбили эту игру так же, как он.

Это ничего не дало Кристине. Мягкие люди срываются. Терпеливые и добрые при одних обстоятельствах становятся злыми и жестокими при других.

– Но он больше никого не тренирует, верно? Ваши родители отошли от дел, и вы упомянули, что они любили работать. Значит, насколько я понимаю, уход на пенсию не доставил им радости?

– Они немного потерялись. Пытались путешествовать, но они не умеют отдыхать. Мы вообще никогда не ездили в отпуск всей семьей.

– Вы никогда не ездили в отпуск?

– Нет, ездили. Каждое лето отправлялись на неделю в кемпинг на Центральном побережье, – призналась Бруки. – И это было отчасти весело. – Она нахмурилась. – А отчасти нет. – Она вздохнула. – Но у нас было мало времени на отдых, потому что все мы выступали на теннисных турнирах. Мы все время либо ездили на турниры, либо готовились к ним, а родители одновременно с этим пытались содержать теннисную школу.

– У вас было счастливое детство? – спросила Кристина.

Она до сих пор не разгадала эту семью. С виду они казались любящими и жизнерадостными, но она чувствовала, что под их гладкими на поверхности отношениями пузырится какое-то функциональное нарушение.

– Не знаю. – Бруки взяла шариковую ручку, погрызла ее кончик, а потом, будто поймав себя на застарелой дурной привычке, положила ее на стол перед собой и оттолкнула в сторону. – То есть да, оно было счастливым. Но очень занятым. И надо всем доминировал теннис. Теннис похитил наше детство. Времени не оставалось ни на что другое.

– Вас это возмущало?

– Вовсе нет. Я любила теннис. Мы все любили теннис.

– Вы и сейчас играете? – Кристина взглянула на плакат с теннисисткой, висевший в раме на стене.

Ноздри Бруки затрепетали.

– Не на соревнованиях. Иногда играю с отцом. Для развлечения.

– Так вы росли. Родители сильно наседали на вас, чтобы вы выигрывали?

– Мы сами на себя наседали. Все хотели выигрывать. – Бруки проследила за взглядом Кристины, устремленным на фотографию теннисистки, отчаянно вытянувшейся в прыжке для удара слева, будто от этого зависела ее жизнь. – Тяжело сильно хотеть чего-то и отдаваться этому целиком, а потом ничего не добиться. Есть мнение, что нужно просто верить в себя, но правда состоит в том, что всем не бывать Мартиной.

– Мартиной? – Кристина заглянула в свои заметки.

Это еще одна сестра?

– Навратиловой. – Этан указал на плакат.

– Ах да, конечно, – произнесла Кристина.

Единственным известным ей теннисистом был один такой злой, из восьмидесятых. Макинрой. Один из ее дядюшек любил с американским акцентом пародировать его гневные вспышки: «Вы не можете говорить это всерьез!»

– Когда вы сказали: «В последнее время дела шли не слишком хорошо», это стало следствием того ланча в День отца? – спросил Этан.

Хитрый вопрос. Кристина наблюдала за языком тела Бруки, пока та отвечала. Плечи у нее приподнялись, и, чтобы опустить их, она вытянула шею, как черепаха.

– Никаких последствий не было, – уверенно заявила Бруки. – В тот день мы обсуждали темы, о которых раньше никто не говорил, вот и все. Потом мама оказалась в больнице, и мы сосредоточились на этом.

Так ли? Или с того момента все и разладилось?

– Ну ладно, тогда почему вы считаете, что в последнее время дела шли не слишком хорошо? – спросила Кристина.

Бруки притихла:

– Я не знаю.

Это ложь. Вот она. Кристина могла указать на нее, как врач показывает пациенту трещину в кости на рентгеновском снимке.

Бруки знала.

Кристина ждала.

– Вы уверены? – мягко спросила она. – Уверены, что не знаете?

На щеках Бруки появились два красных пятна.

– Да, уверена.

– Вернемся к гостье ваших родителей, – сменила тему Кристина. – Она оставалась одна с вашим отцом? Пока мать была в больнице?

– Да, – ответила Бруки. – Но это продолжалось всего две ночи.

– Верно, – согласилась Кристина. Достаточный срок. Она ждала. Бруки не дрогнула. – Потом ваша мать вернулась из больницы, и Саванна осталась в доме.

– Да. Мы были очень ей благодарны, потому что она взяла на себя приготовление еды.

– Кажется, именно в это время ваш брат Логан узнал кое-что неприятное о Саванне.

На этот раз Бруки точно вздрогнула.

Неужели она рассчитывала, что эта информация не всплывет наружу? Если да, то почему?

Оправилась Бруки быстро, хотя ей пришлось напрягаться, чтобы не отводить взгляд.

– Это Логан рассказал вам?

– Да, – подтвердила Кристина. Он упомянул об этом впопыхах, ему нужно было спешить на урок. – Вы можете что-нибудь добавить?

– Ну… – Бруки помолчала, а потом заговорила с опаской, будто шла на цыпочках среди осколков битого стекла. – Однажды Логан сидел дома и узнал кое-что о Саванне, что заставило нас всех немного… – Она отвела глаза, пытаясь подобрать верное слово.

Этан качнулся на медицинском мяче.

– Занервничать, – закончила фразу Бруки.

Глава 26

Прошлый октябрь

Была середина дня посреди недели в середине его жизни. Логан провел утренний урок и вернулся домой, на свой зеленый кожаный диван, в полупустой таунхаус ясным солнечным днем, полным птичьих трелей, гудения газонокосилок и пылесосов для листвы вперемешку со звуками виолончели – соседка осваивала инструмент. Она оставила записку, предупреждая возможное недовольство: «Спасибо за ваше терпение, пока я учусь играть!»

Логан переключал каналы на телевизоре, пил теплое пиво, доедал на ланч остаток пиццы и пытался не отрывать глаза от экрана и не смотреть на пустые места в квартире, появившиеся с уходом Индиры.

Пустота зияла прямо перед ним – там, где должна была стоять Индира, уперев руки в бедра: «Ты понимаешь, что на улице светит солнце?»

Она считала незаконным просмотр телевизора в солнечную погоду. Это потому, что в двенадцать лет Индира вместе с семьей эмигрировала из Великобритании и до сих пор ценила австралийское солнце так, как Логан, выросший с солнцем в глазах, никогда не мог его оценить. Он рассматривал солнечный свет как опасность, препятствие к победе на корте, вроде ветра. Индира же считала его ежедневным чудом.

После себя она оставила и в прямом смысле пустые места, вроде более темного пятна на стене, где висела купленная ею у какого-то художника на рынке в Хобарте жуткая абстрактная картина, и потертого ковра рядом с входной дверью, где стояла ее бесполезная винтажная вешалка для шляп, только она, очевидно, не была такой уж бесполезной, потому что Логан привык бросать на нее разные вещи, например свою толстовку с капюшоном, которой там не должно было быть, так что отсутствие вешалки было на удивление сообразным, как и шарики серой пыли, которые до сих пор безутешно мотались по полу в прачечной на месте, раньше занятом бамбуковой корзиной для грязного белья.

Стиральную машину Индира оставила. И эта штуковина сердито взирала на Логана всякий раз, как тот пытался ею воспользоваться. Машина была маленькая, заморочная, с фронтальной загрузкой и множеством разных функций. Все их вещи стирала Индира. Она любила стирку. Иногда снимала носки прямо с ног Логана, чтобы освежить их.

По крайней мере, холодильник относился к нему по-дружески. Он стоял торжественный, флегматичный и тихо гудел сам с собою во время всех разрывов отношений, совершенно бесстрастный к тому, что баночки с греческим йогуртом и ванночки с клубникой исчезали, а их место снова занимали коробки с пиццей и шестибаночные упаковки пива.

Верный старый друг.

Боже правый, он превращается в свою мать – персонифицирует домашнюю технику!

Логан уставился на пустой прямоугольник на стене, будто это заложенное кирпичом окно и он бессмысленно ищет за ним вид, которого давно уже нет, объяснение, которого не предвидится.

– Она прекрасна, – говорила Индира про ужасную картину. – Я чувствую себя живой, когда смотрю на нее.

– Она безобразна, – возражал он и слышал отголосок родительских добродушных перепалок.

Или ему только так казалось? Может быть, Индира слышала что-то другое. У ее родителей был несчастливый брак. Она могла улавливать в его словах отголоски чего-то совсем другого. Логан считал, что он забавен и заигрывает с ней, но вдруг это было ей неприятно? Может, она на самом деле ненавидела стирку. Может быть, они жили рядом и при этом находились в абсолютно разных реальностях.

Картина была ужасная, но Логан скучал по ней, так же как скучал по вопросам Индиры, по ее духам, по ее увещеваниям, чтобы он ел бананы (ради калия, она была одержима калием), по ее кроссовкам у входной двери, по ее звонкому чиханью, по неизмеримому удовольствию, которое она получала от ловли покемонов, которые невидимо слонялись по их квартире (они все еще здесь? Ждут с надеждой, когда она поймает их своим телефоном?), по ее нежным, как касание крыльев бабочки, поцелуям в шею ранним утром в воскресенье, по ее… Иисусе!

Хватит!

Логан схватил телефон и позвонил своему другу Хиену, потому что он, Логан, – черт подери! – не пассивен. Он составлял ежедневный список своих непассивных действий. В кругу старых школьных друзей он был единственным, кто иногда звонил им, и жены всех его друзей замечали это и говорили мужьям: «Вам всем повезло, что у вас есть Логан».

– Ты подумал? – спросил Хиен, как только поднял трубку.

– А? – Логан ни о чем не думал. – Подумал – о чем?

Но тут он вспомнил, что Хиен считал своего шестилетнего сына будущим Надалем и хотел, чтобы Логан позанимался с ним, и его не волновало, что тот никого не тренировал с юных лет, когда помогал в школе Делэйни. Логан предпочитал тренерскую работу всем прочим обязательным для них занятиям, но сейчас ему это было не нужно.

– Я тебе уже говорил, что не беру учеников, – сказал Логан. – Я же дал тебе список тренеров.

– Только посмотри, как он играет, – уговаривал Хиен. – Всего разочек. Я раньше ходил на все твои матчи.

– Ты не ходил.

– Один раз пришел, – сказал Хиен. – Ты был хорош.

– Да что ты говоришь! В рейтинге я…

– Ну и что, приятель, мне дела нет, каким ты был в рейтинге, твое время прошло, но мой сын – это будущее, он может стать и твоим будущим. Вот увидишь. Приходите с Индирой на обед, а потом мы пойдем на местный корт и посмотрим, как он тебе покажется.

– Хиен…

– Я хочу, чтобы ты тренировал его. И никто другой. Даже твой отец. Я делаю тебе одолжение. Подумай об этом. Мне нужно идти.

Логан отшвырнул телефон в угол дивана и немного посмеялся. Даже весьма реалистичный Хиен превратился в типичного теннисного родителя, ослепленного любовью к своему ребенку.

Жена Хиена и Индира дружили. Но Индира, вероятно, еще не сказала ей об их разрыве.

Его друзья отреагируют так же, как родные в День отца. Индира нравилась людям больше, чем он. Логан всегда это знал, и впервые его это озаботило. Он почувствовал себя несправедливо оклеветанным. Даже проклятый Трой и тот смотрел на него как на дурака из-за того, что он позволил Индире уйти.

Логан вспомнил слова матери перед ее драматическим падением: «Разве мы с отцом не дали вам хороший пример? Пример хорошего брака?»

Он никогда не рассматривал брак своих родителей как нечто, что можно оценить. В его представлении союза родителей не существовало в отрыве от всего остального. Он просто был. Логан подумал, что, вероятно, у него сохранилась бессознательная детская вера в то, что его родители – не два отдельных человека, а единое целое. Они прожили вместе полвека, вместе работали, вместе играли в теннис. Он редко видел их по отдельности. Показали ли они детям хороший пример, пример хорошего брака? Впервые Логан всерьез задумался над этим вопросом.

Ему нравилось, как родители подтрунивают друг над другом. Это было сродни наблюдению за их игрой в паре, и когда они все были детьми, то, не понимая правил, воспринимали это как веселую игру. Логан предпочитал ничего не знать о сексуальной жизни родителей, но ему нравилось, что они всегда прикасаются друг к другу, обнимаются и целуются – больше, чем другие мамы и папы. Его отец был такой большой, а мать – такая маленькая, он и сейчас легко мог поднять ее, взяв под мышки, и переставить на другое место, куда захочет, но даже ребенком Логан понимал, что его матери нравится, когда отец делал это, пусть она иногда и притворялась возмущенной, что было частью игры.

С Индирой Логан даже не пытался провернуть такую штуку. Она ужасно боялась щекотки. И наверное, стукнула бы его, попытайся он поднять ее. К тому же Индира считала себя слишком тяжелой. У нее были проблемы с отношением к своему телу. Логану оно нравилось, но ему приходилось с невероятной тщательностью следить за тем, что он говорит. Индира предпочитала изображать, что у нее вовсе нет тела. В начале отношений Логан делал ей комплименты, а она ополчалась на него: «Ты врешь! Это просто слова. Как ты можешь такое говорить! Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь, ноги у меня кривые, а руки некрасивые». Вдруг Логан оказывался в положении защитника ее тела от жестокого нападения, и он терялся в догадках, как долго и насколько яростно ему нужно отбиваться, когда атакующим была сама Индира, так что в конце концов он сдал позиции. И перестал вообще что-нибудь говорить. В каждых отношениях есть свои донкихотские правила. Нужно просто следовать им. Только его руки могли говорить, и он пытался сказать ими все, чего не позволено было выразить словами. Их отношения во многом состояли из прикосновений, не только в спальне: они держались за руки на улице, лежали рядом на этом диване, когда смотрели телевизор. По мысли Логана, эти касания означали, что все необходимое сказано.

Если подумать об этом, а сейчас он как раз думал, Логан мог бы понять, что в детстве ему не нравились некоторые стороны жизни его родителей. Ему было неприятно, когда мать за спиной отца делала недовольную мину и бормотала себе под нос едкие замечания так тихо, что расслышать их могли только дети: «Ну вот, я ГОВОРИЛА ему, что это случится, но разве он слушал? Нет, он не слушал».

Ему не нравилось, когда отец ставил точку в споре не криком, а тем, что просто уходил.

Логана охватила лихорадка воспоминаний, словно он почувствовал давно забытый запах из детства. В животе у него возникло ощущение как от падения, будто он споткнулся обо что-то и летит в пропасть во сне. Он не думал об этом уже много лет. А может быть, и никогда по-настоящему не думал. В какой-то момент его отец перестал уходить, и память об этом исчезла, как исчезает старая одежда и ты забываешь, что она существовала, пока о ней не напомнит старая фотография: я любил эту футболку.

Я ненавидел, когда отец уходил.

Но это были вещи из далекого прошлого. Мать больше не кривит лицо и не отпускает едких замечаний в сторону, а отец больше не уходит.

Однажды отец вернулся, и его уходы прекратились. Поверх воспоминаний об этих критических моментах за долгие годы накопилось множество других, которые скрыли их из виду.

Зазвонил телефон, и Логан вздрогнул. Он взял трубку, увидел, что это Индира. Посмотрел какое-то время на имя, раздумывая, не нажать ли кнопку «Отклонить».

Индира была намерена «остаться друзьями». Теперь она разговаривала с ним по-другому, без следов эмоций, как приветливый сотрудник клиентского сервиса, и была почти совершенным клоном его Индиры, за исключением того, что из их бесед исчезло нечто важное и прекрасное.

Логан отключил звук телевизора, ответил.

– Привет, Логан, – произнесла Индира дружелюбным голосом из телемагазина. – Как ты?

– Хорошо, Индира. А ты как? – Он не вполне точно имитировал ее тон, но очень похоже.

Она помолчала и сказала менее дружелюбным, но более нормальным голосом:

– Я звоню узнать, выписали ли твою маму из больницы?

Она могла бы послать эсэмэску: «Как твоя мама?» На ее месте он поступил бы именно так. Или могла бы просто исчезнуть из его жизни, как другие бывшие подружки, но Индира оставалась на связи и с сознанием долга держалась в курсе семейных новостей. Логан хотел сказать ей, что это необязательно. Если ее теплого тела не было рядом с ним в постели, зачем ему слышать ее холодный голос.

– Она дома, – ответил он. – Ее продержали там всего две ночи.

– О, хорошо. Это хорошо. А та девушка до сих пор живет с ними?

– Да. Живет. Она для них готовит. Маме это нравится. Это… – Это странно. И мило. И удобно. Но немного пугает. Он не знал, что сказать о Саванне и как к ней относиться. Кажется, она делала обоих его родителей счастливыми. Разве можно на это жаловаться? Логан посмотрел на пятно над телевизором. – Как ты?

Индира была в Перте, куда год назад переехали ее родители. Она с ними не ладила. Да, она готова остаться с ними. Вот насколько сильно ей не хотелось сохранять отношения с Логаном.

– Сегодня утром мои родители десять минут орали друг на друга из-за стакана воды, – сказала Индира, забыв использовать голос клона. – Они, кажется, даже не замечали, что кричат. Это их состояние по умолчанию.

– Сочувствую, – произнес Логан.

Почему ты ушла от меня?

– Ну, все равно я сегодня буду смотреть одно место, которое кажется обещающим. – Снова этот дружелюбный голос клона.

– Мы никогда не кричали друг на друга. – Логан задержал дыхание, потому что разговоры об их отношениях шли вразрез с негласными правилами нового распорядка.

Возвращайся домой. Пожалуйста, повесь обратно на стену свою безобразную картину.

Они долго молчали.

– Что теперь об этом вспоминать, – сказала Индира. – Мне нужно…

Логан заговорил быстро:

– В День отца, перед тем как мама упала, она была очень расстроена из-за нашего с тобой разрыва и из-за Бруки с Грантом…

– Бруки счастливо от него отделалась, – заявила Индира, которая была настроена против Гранта, чего Логан никогда до конца не понимал.

Он ринулся дальше:

– И она спросила, неужели они с отцом не показали нам хорошего примера? Примера хорошего брака?

– У твоих отца и матери великолепные отношения. Они такие милые вместе. Я сегодня позвоню твоей маме.

Логан услышал боль в ее голосе. Индира любила его родителей. Вероятно, в последние пять лет она говорила с ними больше, чем он. Разговоры с родителями были чем-то вроде домашней обязанности, которую он переложил на нее, потому что она замечательно с этим справлялась, как она переложила на него уборку в ванной, потому что он отлично приводил в порядок прозрачные дверцы душевой кабинки, на которых якобы не должно оставаться потеков.

– У них великолепные отношения, – согласился Логан. – Хотя это забавно, но, когда ты позвонила, я думал о том, как мой отец раньше… – Логан не мог подобрать подходящего слова для того, что делал раньше его отец, к тому же не был уверен, что хочет обсуждать это.

– Как твой отец делал – что? – спросила Индира, словно хотела знать.

Если таким образом можно удержать Индиру у телефона и слышать ее нормальный голос, так тому и быть.

– Он делал это, когда мы были детьми… раза три-четыре в год. Не так уж часто. Это не было что-то серьезное. – (На самом деле это было серьезно.) – Я уверен, что рассказывал тебе.

– Никогда ты мне ничего такого не говорил. – Голос Индиры зазвучал немного громче у него в ушах, как будто она села прямее, и он сам тоже приосанился.

– О-о-о… Ну… Если отец на что-нибудь злился, он просто… уходил.

– Ты имеешь в виду, он избегал конфликтов, – сказала Индира. На некоторых слогах в ее речи Логан различал следы давно изжитого английского акцента. Как на «кон» в конфликтах.

– Полагаю, именно это он и делал. Хотя ощущалось это не как избегание конфликтов, а как наказание. Потому что никто не знал, сколько времени он будет отсутствовать.

– Но… я не совсем поняла. Куда он уходил?

– Мы никогда не знали.

Что случится, если он теперь спросит отца: «Куда ты уходил, папа? К чему было все это?»

– Значит, он не просто выходил из комнаты, он уходил из дому?

– Да. Однажды мы с Троем подрались на заднем сиденье по пути на какой-то турнир. Отец остановил машину на шестиполосном шоссе, вылез из нее и ушел. Мы не видели его до следующего вечера.

– До следующего вечера! – взвизгнула Индира.

Теперь, когда Логан рассказал об этом, история звучала довольно странно.

Он помнил, как все они сидели в машине и смотрели вслед уходящему отцу: он шагал неторопливо, словно успевал ко времени на важную встречу. В машине было жарко, тесно и душно, слышался только шум проезжающих мимо машин да монотонное тиканье поворотника, который отец включил, съезжая на обочину.

В тот день у Бруки случилась первая мигрень, по крайней мере первая, которую запомнил Логан, в тот день по прошествии двадцати минут мать бесстрастно сказала: «Он не вернется», – вылезла из машины, обошла ее, села на место водителя и отвезла их на турнир, где Логан проиграл 6–2, 6–1 какому-то верзиле с Центрального побережья, совершенно не владевшему техникой. Как выступили остальные, он не помнил.

«Отец, скорее всего, добирался на попутках», – подумал Логан, впервые. Очевидно, так и было. Тогда не существовало «Убера», чтобы вызвать такси. Не было мобильных телефонов. Правда, у отца его и теперь нет.

Он, наверное, голосовал на дороге, подняв большой палец, а ночь провел в каком-нибудь дешевом отеле. Не большая загадка. В детстве им казалось мистикой, как отец растворялся в воздухе.

Логан подумал, не позвонить ли отцу и не сказать ли ему: «Так что, ты тогда останавливался в „Тревелодже“? Вот и хорошо, старик. Это здорово, папа».

– Однажды его не было дома пять ночей, и это самый долгий срок.

Логан считал ночи. Это случилось после того, как Трой перескочил сетку и навешал Гарри Хаддаду, так что вся семья злилась на Троя.

– Пять ночей! Но твоя мать, наверное, вся извелась! – воскликнула Индира. – Она позвонила в полицию?

– Не думаю. Кажется, она никогда не звонила, – ответил Логан, хотя точно этого не знал, но полагал, что нет. – Потому что отец всегда возвращался. Она знала, что он вернется.

Логан вспомнил, как Бруки роняла слезы в тарелку со спагетти болоньезе, а мать ее успокаивала, словно уход отца из дому был не более серьезной проблемой, чем отсутствие в холодильнике пармезана: «Папочка вернется, глупышка, перестань плакать! Ему просто нужно немного проветрить мозги».

Мать не отпускала шпилек в адрес отца, когда он уходил, только уверяла всех, что он скоро вернется, беспокоиться не о чем, он появится с минуты на минуту и мы можем просто забыть об этом. Нужно только подождать.

– Ты никогда не спрашивал, куда он уходил? – поинтересовалась Индира.

– Спрашивать было нельзя. Мы должны были притворяться, что ничего не случилось. Это было… правилом.

– Не могу поверить, что твоя мать мирилась с этим. – Индира помолчала. – Но Эми-то наверняка интересовалась, куда делся папа.

Логана вдруг пронзило вспышкой болезненного воспоминания: Эми бежит по коридору и бросается к вернувшемуся домой отцу, молотит по его груди кулаками и кричит: «Куда ты ходил, глупый, плохой, непослушный папа, куда ты ходил?» – а мать вертится у нее за спиной и пытается отлепить ее от Стэна, который стоит молча и безучастно, как дерево.

В тот раз отец вернулся и сразу снова ушел? Или это не тогда было?

– Он сделал это в мой день рождения, когда мне исполнилось девять, прежде чем мы запели «С днем рождения тебя».

– Это ужасно! Это правда ужасно! – воскликнула Индира. – Стэн! Милый Стэн! Я думала, он просто большой старый медведь.

– Да брось ты! Мужчины совершают поступки и похуже, и в тот день он отсутствовал недолго. Вернулся к моменту, когда мне нужно было укладываться спать.

В тот раз отец купил ему шоколадный батончик. Логан помнил, как блеснула золотом обертка, когда он положил шоколадку ему под одеяло. Ничего более похожего на извинение со стороны отца Логан не помнил. И вкус подпольного шоколада, который не нужно делить ни с кем, а можно съесть в постели, после чистки зубов, был восхитительным. Логан вполне объективно оценивал события: в тот день отец повел себя плохо, даже жестоко, но воспоминание о том батончике сверкало и переливалось золотом в его памяти как свидетельство отцовской любви.

– В какой-то момент он перестал это делать, – продолжил Логан. – Я не помню точно, когда именно. Где-то в моем подростковом возрасте, полагаю. И мы все об этом забыли.

– Но тем не менее это могло оказать формирующее влияние, – сказала Индира. – На тебя.

– Нет, – возразил Логан.

В нем вдруг вскипело раздражение. Родители Индиры оба были психологами, и он терпеть не мог, когда она пыталась приложить к нему подобные упрощенные объяснения из психологии аффектов, ведь она-то сама – графический дизайнер, так откуда ей знать, а родители ее – плохие психологи, в противном случае они могли бы проанализировать самих себя и поставить себе диагноз как никуда не годным родителям и тогда, может быть, заметили бы, что их великолепная дочь ненавидит свое великолепное тело.

– Ничего тут не было формирующего. Просто странная привычка моего отца, и он из нее вырос. Это не сформировало меня. Я когда-нибудь поступал так с тобой? Исчезал бесследно? – (Индира не отвечала.) – Индира, ты знаешь, что такого не случалось. Никогда. – Какое-то чувство нарастало в нем.

– Физически ты никогда не уходил, – медленно проговорила Индира. – Но когда мы с тобой ссорились из-за чего-нибудь, ты определенно… устранялся.

– Я устранялся, – повторил за ней Логан. – Что, черт возьми, это значит?!

Теперь он слышал в своих словах отзвук слов матери, только она сказала бы: «Что, к чертям, это значит?!»

Ответа он не ждал. Какой теперь в этом смысл? Индира ушла от него, устранилась без объяснений.

– Мне нужно идти, – сказал Логан.

– Да, – холодно произнесла Индира. – Я этого ждала.

Ну а это, к чертям, что означает?! Он не стал дожидаться разгадки. Отключил телефон и долбанул им по деревянному подлокотнику дивана. Посидел немного, сердце часто билось. Да, за время их отношений с Индирой несколько раз у него действительно возникало желание поступить так, как делал отец, – встать и выйти из комнаты, прокатиться по кварталу, чтобы успокоиться после ссоры, обвинения, проблемы, которая расстраивала ее, – но он ни разу не пошел на это.

Ему требовалось собрать все свое самообладание, чтобы остаться, и чаще Индира вдруг всплескивала руками и уходила, хлопнув дверью, а теперь она вела себя так, будто обнаружила какой-то изъян в его характере. Он не кричал, как мать. Не уходил, как отец. Точно не свершал таких непростительных поступков, как дед, насильственные действия которого постыдной пеленой висели над их семьей. Ребенком Логан однажды нашел в глубине ящика стола маленькую черно-белую фотографию мужчины в мягкой фетровой шляпе и подтяжках, и когда отец застал его за разглядыванием снимка, то выхватил его из рук сына, будто это порнография. Стэну не пришлось объяснять, что мужчина в шляпе – это его отец. Логан ощутил жгучий стыд своего отца и заразился им, принял его как часть наследия предков, как цвет волос и рост.

Когда бы ни возникали у него проблемы в отношениях с женщинами, он предпринимал невероятные меры предосторожности, чтобы не повторить ошибок прошлого. Он весь подбирался и ждал, когда утихнут эти потенциально ведущие к катастрофе чувства, что в конце концов и происходило. Но то, что доставалось ему такой дорогой ценой, не получало ни признания, ни похвалы, ни одобрения.

Не важно, как сильно ты стараешься, тебе никогда не стать достаточно хорошим.

Это было верно в отношении тенниса. Это было верно в отношении всего. Он всегда останется посредственностью. Прямо на вершине параболы на любой шкале. Достаточно хорош, чтобы заполучить такую девушку, как Индира, но недостаточно хорош, чтобы удержать ее.

Сердце успокоилось. Все кончено. Он сознавал это предельно ясно. Больше никаких отношений. Облегчение и абсолютная оправданность этого решения напомнили ему момент, когда он решил уйти из профессионального тенниса. Больше никакой борьбы. Никаких провалов. Полнота блаженной мысли: «Я больше никогда не проиграю».

Он будет холостяком. В его холодильнике никогда не появится новая баночка с йогуртом. На стенах не повиснут картины, не будет ни подставок для шляп, ни подушечек, которыми можно кидаться, на диване.

С ним все будет хорошо. Даже лучше.

Телефон зазвонил снова.

Логан взял трубку и увидел на экране паутину из трещин, будто в него стрельнули крошечной пулькой. Если это снова Индира, он ее проигнорирует, но звонил начальник отдела, так что он ответил деловым тоном.

– Логан, дружище, – начал Дон Трэвис. У него был низкий неторопливый голос, как у отца, но Дон – уравновешенный уроженец Квинсленда, а «уравновешенный» – слово, меньше всего подходящее для обоих родителей Логана. – Приятель, я подумал, нет ли у тебя сейчас проблем с… э-э-э… бывшими подружками?

– Бывшими подружками? – Логан так резко откинул назад голову, что у него заболела шея. – Что ты имеешь в виду? С чего вдруг такой вопрос?

Он дико огляделся. Его прослушивают? Откуда мог Дон узнать об Индире? Логан не распространялся на работе о своей личной жизни. У них не бывало ни офисных вечеринок, ни совместных вылазок в пивную. Только в Рождество устраивали праздник, на который Логан никогда не ходил.

– Мы получили анонимный звонок с жалобой на тебя.

– Какого рода жалоба? – Студенты любили Логана. На него ни разу никто не жаловался. Он даже получал благодарственные письма.

– Ну… девушка намекала на сексуальные домогательства, хотя было не совсем ясно, на что она намекает.

– Что за… – Логан встал на ноги.

– Я знаю, Логан, знаю. Твое личное дело безупречно. Вот почему я и подумал, что ты, может быть, недавно разошелся с какой-нибудь девушкой.

– Я только что расстался кое с кем, – сказал Логан. – Но она не стала бы. Никогда.

– Ты уверен, приятель? Потому что иногда люди после разрыва теряют голову.

– Я уверен на сто процентов. – Он мог бы поставить на кон свою жизнь.

– В общем, мы объяснили ей весь процесс, что нужно делать, если она хочет подать официальную жалобу, но она повесила трубку. Это было неделю назад, и, исходя из того, что она не представилась и даже не сказала, с какого курса, мы не собираемся ничего предпринимать. Я просто хотел предупредить тебя, что, может быть, кое-кто затеял против тебя вендетту. – Дон откашлялся. – Стыдиться тебе нечего. Одна моя бывшая устроила мне кучу проблем, так что я тебе сочувствую. А может, это случайная сумасшедшая. Всякое бывает.

Логан поблагодарил Дона и отключился.

Он вспомнил своих бывших подружек, до Индиры.

Нет. Нет. Нет.

Всех вплоть до Трейси, когда Трой тоже встречался с Трейси. Трейси Троя могла устроить нечто подобное, но не Трейси Логана.

Логан выбирал себе хороших девушек. Они всегда приглашали его на свои свадьбы. Получу ли я когда-нибудь вежливое приглашение на свадьбу Индиры? Мысль о том, что ему придется наблюдать, как Индира выходит замуж за другого, была сродни тому, чтобы представить себе смерть любимого человека.

Наверное, это была случайная сумасшедшая, как предположил Дон. Но все же Логан встревожился. Весь этот день выдался какой-то неприятный.

Он снова взял в руки пульт и пиво, включил звук телевизора и стал щелкать каналы: серия «Друзей», серия «Сайнфелда», выпуск «Антикварного ралли». В это время дня повторяли старые программы.

Логан остановился на миловидной женщине с курчавыми каштановыми волосами, которая давала интервью. Камера взяла ее лицо крупным планом, и она говорила с мольбой:

– Я не понимаю, зачем показывают эти передачи по телевизору, они не помогают. От них только хуже!

Похоже, это он тоже уже видел. Логан не узнал эту женщину, но было что-то очень знакомое в том, как подскочил вверх ее голос на слове «хуже».

Она продолжила:

– От этих историй у него всегда портилось настроение! Думаю, он начинал чувствовать себя виноватым и говорил: «Всегда виноват мужчина, и никогда – девушка».

Логан стоял на заднем дворе родительского дома, и Саванна рассказывала ему, как она получила удар от своего парня. Он был вполне уверен, что некоторые фразы совпадали со словами Саванны: «Всегда виноват мужчина, и никогда – девушка».

Он поставил пиво, прибавил звук.

Женщина рассказывала дальше:

– Тогда я быстро переключила канал, говоря: «О, я хочу посмотреть „Холостяка“!»

Не совсем та история. Саванна вроде говорила, что она переключилась на другое шоу? «Выживший», что ли?

Это могло быть странным совпадением.

– Я начала успокаиваться, – сказала кудрявая девушка; камера приблизила ее глаза, полные слез. – И подумала: «Ну вот, все хорошо». А потом, как идиотка, взяла да и спросила: «А ты заплатил за регистрацию машины?»

Женщина спросила, заплатил ли он за регистрацию машины? Саванна тоже так говорила. Логан был абсолютно уверен, что она так сказала. Это уже не могло быть простым совпадением. Верно? Что два инцидента с домашним насилием спровоцировал вопрос о регистрации автомобиля.

– Я не собиралась упрекать его. Очевидно, я проявила пассивную агрессию. С этого все и началось. Он сломал мне челюсть. Три ребра. Я пролежала в больнице дольше, чем он просидел в тюрьме.

Экран заполнила старая фотография женщины. Логан поморщился и отвернулся от экрана. Лицо ее было неузнаваемо: сплошной раздутый сизый синяк.

Выходит, Саванна воспользовалась чужой драматической историей?

С ней что-то случилось. Ее ранение было настоящим, хотя и незначительным, в сравнении с жуткими повреждениями, полученными этой несчастной женщиной.

Логан снова взглянул на экран. За столом сидела другая женщина в белом халате и со стетоскопом на шее. Она говорила с суровым знанием дела о биче домашнего насилия, иллюстрируя это примерами из своей практики.

Тут Логану вспомнился бывший парень Саванны, как тот сидел в постели и тянулся за очками. Что-то не складывалось. Этот парень выглядел таким смущенным. Но Логан строго отругал себя. Его инстинкты ошибочны и темны. Как смеет он сомневаться в рассказе подвергшейся насилию женщины только потому, что мужчина показался ему не из таких?

Взяв в руку телефон, Логан прокрутил список контактов и задумался: кому же позвонить? Беспокоить Бруки на работе не хотелось, да ей и без того хватало переживаний из-за разрыва с мужем. Связаться с Троем? Но у того сработает инстинкт – засыпать проблему деньгами. Он мог предложить Саванне откуп за то, чтобы она уехала. Может, это не такая уж плохая идея. Если не брать в расчет, что эта девушка явно делала их родителей счастливыми.

Логан решил набрать номер Эми, поняв, что всегда звонит ей, потому как, несмотря ни на что, она оставалась главной. Она была их безумной королевой, которой они поклялись в вечной преданности.

– Что у тебя на уме? – ответила Эми своим коронным голосом старшей сестры.

– Саванна, – сказал Логан.

– О, у меня тоже, – радостно сообщила Эми. – Мне она совсем не нравится.

Глава 27

Сейчас

Похоже, муж имел привычку выходить за дверь и исчезать, когда семейная жизнь становилась для него невыносимой, – сказала Кристина своему боссу.

Она сидела у него в кабинете и сообщала последние сведения о ходе расследования по делу Джой Делэйни.

– Умный мужик, – произнес ее начальник, детектив сержант Винс Оутс. У него было четверо детей моложе пяти лет. Он глушил «Ред булл», как воду.

– Некоторые члены семьи считают, что это расплата, – сказала Кристина. – Пришло время жене уйти.

– А вы как считаете?

– Ее нет уже шестнадцать дней. Муж уходил из дому самое большее на пять ночей, и это было двадцать лет назад.

– Последнее, что нам нужно в этом году, – еще один случай убийства с отсутствием тела, – мрачно произнес Винс и постучал по столу пустой банкой от «Ред булла».

– Знаю. – (Только что у них развалилось одно громкое дело. Слишком много внимания СМИ. Никакого результата. Разочарование для всех причастных.) – Я хочу найти тело. – Кристина помолчала. – То есть, конечно, я не хочу его найти.

– Если она мертва, захочешь.

– Если мертва, то да, – согласилась Кристина.

Имей Кристина склонность играть на тотализаторе, то поставила бы сто против одного на то, что Джой Делэйни мертва.

Глава 28

Прошлый октябрь

Как только Эми положила трубку после разговора с Логаном, она в одной футболке спустилась вниз и наткнулась на Саймона Бэррингтона, которому сейчас полагалось быть на работе. В рабочее время дом по праву находился в ее распоряжении. Все молодые соседи Эми ходили каждый на свою, приличествующую молодым корпоративную работу, и ей это нравилось.

– Прости! – Саймон драматически прижался к стене и отвел глаза, как будто на прошлой неделе они не занимались любовью.

Нет-нет, что вы! Вот в чем проблема, когда спишь с соседями. Жизнь выбивается из ритма, а Эми в свете того, что творилось в ее семье, хотелось сохранить привычный размеренный ход своего существования.

– Мы трахались на прошлой неделе, – напомнила она Саймону, чтобы тот расслабился.

Секс был энергичный и полноценный, сладкий и вкусный, как яблочный крамбл. Эми посчитала, что никогда еще не спала с таким чистым мужчиной. Даже всклокоченный и пьяный он пах мылом и свежим бельем.

Замечание Эми, казалось, ничуть не уменьшило смущения Саймона. Он залился краской. По-настоящему. Какой же он милый!

– Да, прости. – Саймон помолчал. – То есть я на самом деле не жалею. – Он прочистил горло. – Мне нужно извиняться за это?

Эми вздохнула:

– Почему ты не на работе, Саймон Бэррингтон?

– Я уволился. У меня грядут большие перемены в жизни.

– Значит, ты больше не будешь бухгалтером?

Его, похоже, ужаснуло такое предположение.

– О нет, я по-прежнему останусь бухгалтером. Только не в этой конторе. Я собираюсь несколько месяцев отдохнуть. Проветрить голову. Может, попутешествую.

На его лице промелькнула легкая тень недовольства.

– Ты любишь путешествовать? – спросила Эми.

– Не особенно, – ответил Саймон. – Ну да ладно. – Он глубоко вдохнул и с восхитительной неловкостью хлопнул в ладоши. – Что ты собираешься делать?

– Выну джинсы из сушилки и поеду к родителям. Там с ними сейчас живет одна странная девица. Мой брат думает, она что-то затевает.

– Что? Ты подозреваешь, это мошенница? – спросил Саймон.

– Ну, пока она только готовит для них очень вкусную еду, – призналась Эми.

– Но ты хочешь выяснить конечную цель ее игры, – допытывался Саймон.

– Именно, – подтвердила Эми. – Мои родители до невозможности наивны.

– Все родители наивны, – сказал Саймон. – Мои, например, едва не купились на последнее мошенничество с налоговой службой, ты можешь в такое поверить?

– О нет! – наигранно ужаснулась Эми, которая сама едва не попалась.

К счастью, она позвонила Трою по пути в банк, где хотела уже снять деньги, чтобы заплатить свои, несомненно, не уплаченные налоги. «Это мошенничество, идиотка!» – орал на нее Трой из Америки.

– Я могу подбросить тебя к родителям, если хочешь, – предложил Саймон. – Ты ведь не водишь машину, да?

Он произнес это скорее с интересом, чем со скрытым осуждением. Некоторым людям невдомек, как можно жить без водительских прав. Это напоминало нежелание отца Эми обзавестись мобильным телефоном. Люди воспринимали его позерство как некий выпад лично против них.

– Ни разу не сидела за рулем машины, – призналась Эми. – Я почти уверена, что в прошлой жизни погибла в автомобильной аварии. Вероятно, где-то на мосту.

Она действительно так думала. У нее в памяти хранились какие-то фрагментарные воспоминания о катастрофе. Вода. Битое стекло. Крики. Они могли взяться и из фильма.

– Ты вела машину?

– Что?

– В предыдущей жизни. Ты сидела за рулем?

– А-а, – протянула Эми. – Думаю, да.

– Значит, ты держала в руках руль. Только не в этой жизни.

– Верно, – согласилась Эми. – Ты очень… вдумчивый, да?

Он и правда был очень вдумчивым, даже в пьяном виде.

– Я привык уделять внимание деталям, – пояснил Саймон. – Я обстоятельный.

– Так и есть, – серьезно ответила Эми. – Твое внимание к деталям… скрупулезно.

Саймон глядел ей в глаза достаточно долго, чтобы показать – он ее понял, а потом сказал:

– Я могу изложить тебе свое взвешенное мнение по поводу потенциальной мошенницы.

– Взвешенное мнение бухгалтера? – поинтересовалась Эми.

– Именно, – подтвердил Саймон. – Мне сейчас совершенно нечем заняться, а моя цель на ближайшие несколько недель – развить в себе спонтанность.

– Зачем? – с любопытством спросила Эми. Самой ей, как правило, советовали уменьшить спонтанность своих действий.

– Ты знаешь, что я планировал жениться в апреле? Когда моя невеста объясняла мне, почему решила разорвать наши отношения, у нее был целый список… ну… понимаешь, разных моих качеств, которые ей не подходят. И одним из них был недостаток спонтанности.

– Она составила список того, что ей не подходит? – удивилась Эми.

– Она любила составлять списки. Это у нас с ней общее.

– Да она просто милашка! – делано восхитилась Эми.

– Ты говоришь, как моя сестра, – заявил Саймон.

Эми взглянула на него. Он излучал здоровье, будто только что вышел из-под холодного душа после пробежки. Футболка на нем была свежая и сияла белизной.

– Ты гладишь джинсы? – спросила Эми. Саймон казался ей экзотично другим.

– Конечно, – ответил он.

– Отлично, – сказала она.

– Отлично, что я глажу джинсы?

– Нет, это явно не отлично. Я имею в виду, отлично, ты можешь поехать со мной и познакомиться с мошенницей. С вероятной мошенницей. Она может оказаться милой девушкой, которой просто не повезло. От нас зависит, как мы рассудим.

– Я буду смотреть на вещи широко. – Саймон был доволен собой.

– Я только надену свои неглаженые джинсы, – сказала Эми.

– Нет проблем. – Он сделал любезный жест рукой, пропуская ее мимо себя на лестнице.

Эми была на голову выше Саймона и теперь, стоя на ступеньку ниже его, оказалась буквально лицом к лицу с ним. У него были кустистые стариковские брови и искренние глаза честного налогоплательщика.

– Прежде чем я это сделаю… – начала Эми и чуть придвинулась к нему.

– Прежде чем ты это сделаешь… – с упором в голосе повторил за ней Саймон.

И ей стало тепло от удовольствия, будто она зажгла спичку с первого раза. Эми увидела засиявшую в глазах соседа искру понимания.

– Мы можем поработать над твоей спонтанностью, – продолжила она.

– Можем, – кивнул Саймон.

– Только очень быстро.

И они сделали это.

Через час Эми стояла на крыльце родительского дома. Она позвонила в неработающий звонок, на всякий случай, вдруг его починили, а потом, не дожидаясь реакции, так как знала, что починки он едва ли дождется, громко постучала в дверь костяшками пальцев.

Она взглянула на своего чистенького, прелестного соседа, тот стоял рядом в белоснежной футболке, прекрасно сочетавшейся с белыми зубами; очень короткая стрижка, широк в плечах, на носу очки – он напоминал ходящего по домам миссионера или безмозглого лучшего друга из подросткового фильма про вампиров. Мама задаст ему массу зондирующих вопросов, и Саймон как раз тот человек, который ответит на них обстоятельно и вежливо, и мама будет помнить эти всеобъемлющие подробности много лет после того, как Эми забудет о существовании Саймона Бэррингтона.

Он отвлечет внимание от истинной цели ее визита, состоявшей в том, чтобы исподволь собрать как можно больше биографических сведений о Саванне, особенно относящихся к предполагаемому нападению на нее.

«Ты привезла своего соседа по дому? Зачем?» – раздавались в голове Эми вопросы братьев и сестры, заданные тем осторожным, терпеливым тоном, который они иногда использовали, как будто она взрывное устройство, которое может сдетонировать в любой момент.

– Здесь ты выросла? – озираясь вокруг, спросил Саймон.

– Да, – ответила Эми.

– Счастливое детство? – спросил он и посмотрел на большие горшки с цветами, сверкающие чистотой терракотовые плитки и каменные скульптуры среди ухоженных клумб в саду. – Похоже на место счастливого детства. – Саймон постучал носком кроссовки по постаменту стоявшей рядом с дверью статуи. Это была девочка с дырками на месте глазниц, в берете и с пустой корзинкой в руках.

– Что случилось с ее глазами?

– Вороны выклевали, – кратко объяснила Эми.

– У нее такой демонический вид, – заметил Саймон.

– Точно. Я сама всегда так думала!

Может, они с бухгалтером на самом деле родственные души?

Дверь приоткрылась. Низкий, хрипловатый голос произнес:

– Что вам нужно?

На мгновение Эми испугалась: неужели она попала не в тот дом? Всякое бывает. Но потом щель увеличилась на длину цепочки, и за ней стояла Саванна, одетая не в обноски Эми, а в клетчатую рубашку с длинным рукавом, заправленную в черные брюки длиной в три четверти, которые, Эми была в этом уверена, принадлежали ее матери. Видеть Саванну в старой маминой одежде было еще хуже, чем в своей.

– О, привет, Эми, – произнесла Саванна. – Как дела? Твоя мама сейчас спит.

Когда мать упала в обморок в День отца, именно Саванна подхватила ее и осторожно уложила на пол. Голова Джой оказалась на ее коленях, и никто не осмелился бы сказать ей: «Отойди, чужачка, это моя мама; ее голова должна лежать на моих коленях».

– Ну тогда ладно. – Эми несколько раз говорила с матерью по телефону после того, как та вышла из больницы, и знала, что мать ложится отдохнуть посреди дня. – Я не буду ее будить. Что делает папа? – Она ждала, что Саванна быстро скинет цепочку.

– Он задремал перед телевизором, – сказала Саванна и выпятила нижнюю губу, как бы говоря: «Ну разве это не умилительно?» – Думаю, он сильно перепугался, когда твоя мать на прошлой неделе попала в больницу, так что им обоим нужно оправляться.

– Ох! – произнесла Эми. Ее отец был заслуженным любителем подремать. Он всегда начинал клевать носом перед телевизором. И мог проснуться в любой момент. – Но я все равно зайду и…

– Сейчас неподходящее время, – заявила Саванна.

Неподходящее время? Она и правда сейчас это сказала?

Эми испытала много разных эмоций в тот день: желание не к тому мужчине, ностальгию по ушедшему, которого никогда не было, могучие волны счастья и печали, приступы тяжелой паники и легкой тревоги, но с таким чувством, как ярость, она в принципе была не знакома, а потому ей потребовалось мгновение, чтобы распознать это отозвавшееся шумом в ушах ощущение.

Эта девица и правда вознамерилась не пустить меня в дом, где я выросла?!

– Привет! – Саймон влез перед Эми. – Я приятель Эми. Прости, что доставляю беспокойство, но нельзя ли мне войти и воспользоваться уборной? Я буду вести себя очень тихо, чтобы никого не разбудить.

Он ведь не считал себя ее парнем только потому, что они два раза переспали? Эми покосилась на него. Саймон ей подмигнул.

Вот это номер. Конечно, Саванна знала, что у Эми нет парня. Она знала все о семье Делэйни, хотя им о ней не было известно почти ничего. Саванна постучала кончиком пальца по нижней губе, почти пародируя Джой, которая этим жестом выражала скепсис.

Если Саванна откажет «бойфренду» в его оправданной и вполне обычной просьбе, Эми выломает дверь.

– Входите. – Саванна ловким движением пальца скинула цепочку, отворила дверь и посторонилась, словно жила здесь, что формально было верно, но лишь временно. Предположительно.

Штеффи, собака-предательница, сидела у ног Саванны, словно была ее любимым домашним питомцем, и вежливо вскинула голову в сторону Эми, будто они раньше не встречались.

И снова, как в День отца, Эми отметила, что дом ощутимо, но приятно изменился. В нем как будто поработал умный агент по недвижимости с хорошим вкусом, подготовив для показа потенциальным покупателям. На буфете стояли цветы в вазе, которую Эми никогда раньше не видела. Все семейные фотографии по-прежнему висели на стене, но были выровнены, или протерты, или отполированы, так что все эти знакомые снимки вдруг стали смотреться четче и выразительнее.

Саймон протянул Саванне руку.

– Привет! Я Саймон Бэррингтон, – произнес он громко и выразительно, совершенно не свойственным ему тоном. – Очень рад познакомиться.

Она пожала его руку:

– Привет! Я Саванна.

– Саванна?.. – Он не выпускал ее руку, ожидая услышать фамилию, как чей-нибудь приводящий всех в смущение дядюшка.

– Туалет там, – сказала Саванна.

– Я покажу ему, – вмешалась Эми, понимая, что говорит как тринадцатилетняя девчонка, а потом добавила: – Но все-таки, Саванна, как твоя фамилия?

Как они сумеют выведать про нее что-нибудь, если им не известна даже ее фамилия? А родители-то хотя бы знают? Они, вероятно, и не спрашивали, и не удосужились погуглить, кто она такая, просто слепо поверили всему, что она им наплела.

– Пагонис, – ответила та. – Саванна Пагонис.

Порез над глазом совершенно зажил, девушка была совсем чуть-чуть накрашена, и в ней появилась какая-то лощеная уверенность, будто на ней ее собственная одежда, она в своем доме, а Эми и Саймон – незваные гости, которых она скоро выпроводит. Одежда матери смотрелась на ней неплохо. Даже отлично. Саванна была более молодой версией Джой. Могла бы быть ее дочерью. Джой, должно быть, мечтала о такой милой миниатюрной женственной дочурке. Эми и Бруки не раз обсуждали, как мать иногда заставляла их чувствовать себя огромными, косолапыми орангутанами.

– О, это необычно. Как она пишется, Саванна? – спросил Саймон.

Со стороны он выглядел бухгалтером, который участвует в любительской съемке телепередачи о жизни местного сообщества. Он был ужасен, но так восхитительно увлечен идей.

– П-а-г-о-н-и-с, – изогнув брови, проговорила Саванна.

– Ха! – произнес Саймон. – Дайте-ка я угадаю: это греческая фамилия?

– Очевидно, – коротко ответила Саванна.

– Саванна Пагонис, – повторил Саймон. – Могу поспорить, люди никогда не пишут ее правильно. Надеюсь, второе твое имя какое-нибудь простое. Например, Анна? Мария?

Эми с восхищением глядела на него. Он выдавал свои фразы напористо и театрально, но стратегию выдерживал безупречно.

– Ты угадал, это Мария. Произнести и его тоже по буквам?

Мог ли он и правда так сразу угадать? Или Саванна просто подыграла ему, чтобы поскорее отвязаться?

– Мою мать так зовут, – сказал Саймон. – Мария – очень популярное второе имя. – Он открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но тут Эми взяла его под руку, а то он спросил бы дату рождения и налоговый номер. Если у Саванны на уме недоброе, Эми не хотелось подталкивать ее к действиям на опережение.

– Туалет там, – сказала Эми.

– Погоди, это ты? – спросил Саймон своим обычным голосом, остановившись перед фотографией Эми, на которой та триумфально поднимала вверх двумя руками маленький кубок, приставив ракетку к бедру и широко улыбаясь, как победительница Уимблдона, хотя это был всего лишь региональный турнир среди девочек моложе девяти лет.

– Да, это я.

– Ты была такая милашка, – произнес Саймон, не двигаясь с места и изучая снимок. – Я не знал, что ты играла в теннис!

– Ну да.

– Я немного играю в теннис для компании, – продолжил треп Саймон. – Нам нужно как-нибудь сразиться с тобой. Ты, наверное, победишь меня.

– Я точно тебя обыграю. – Эми указала рукой в дальний конец коридора. – Вторая дверь слева.

Саймон тупо уставился на нее, позабыв о примененной для проникновения в дом уловке.

– Уборная, – напомнила ему Эми.

– Ах да! Спасибо, Эми! – Он вернулся к зычному голосу и чрезмерно четкой артикуляции.

Когда «бойфренд» удалился, Эми и Саванна посмотрели друг на друга. Чувство было очень странное. Эми находилась в доме своего детства, и фотографии на стенах с обеих сторон подтверждали это, но тем не менее она ощущала, что хозяйка здесь – Саванна. Эми никак не могла найти баланс между двумя неоспоримыми фактами: Саванна должна испытывать благодарность к ней за то, что ее родные дали ей приют в момент, когда она в этом нуждалась; сама она должна быть благодарна Саванне за то, что та заботилась о ее родителях и справлялась с этим лучше, чем любой из детей Делэйни мог бы с этим справиться, если бы даже захотел.

– Я тихонько загляну к маме, посмотрю, вдруг она уже не спит, – сказала Эми.

По лицу Саванны промелькнуло какое-то непонятное выражение.

– Конечно. Я вернусь на кухню. Готовлю суп минестроне. Кликни меня, если Джой что-нибудь понадобится.

Кликни меня если Джой что-нибудь понадобится.

Потому что я – та, кто обеспечит твоей матери все необходимое.

«Кликни меня» – так говорила мать Эми. Эта девушка – Джой в миниатюре.

Очарованная Саванной собака потрусила следом за ней.

Проходя мимо своей бывшей спальни, где теперь жила Саванна, Эми решительно отвернула голову. Эгоистично! По-детски! Никто больше в семье не считал никакую из комнат в этом доме своей! Она услышала звук спускаемой в туалете воды. Саймон завершил свой фальшивый визит в уборную.

Эми открыла дверь в родительскую спальню. Там пахло как обычно: приятной смесью маминых духов, отцовского дезодоранта и старомодного полироля для мебели, которым упорно продолжали пользоваться добрая старушка Барб и Джой, когда вместе делали уборку.

Мать лежала на боку, отвернувшись от двери и натянув одеяло на плечи. Волосы ее, за которые она получала столько комплиментов, разметались по подушке. Эми на цыпочках подошла к кровати. Мать спала, ровно дыша, одна рука была подложена под щеку рядом со ртом, как будто она целовала костяшки пальцев. Детям Джой говорила: это оттого, что в детстве она сосала большой палец и ее до сих пор утешала его близость ко рту.

Морщины на лице Джой напоминали трещины в горной породе. Эми учащенно задышала, ее охватил знакомый страх. Все дети боятся смерти родителей. Только Эми однажды до такой степени поддалась этому страху, что перенасытила легкие кислородом и ей пришлось дышать в бумажный пакет. Няня позвонила родителям, чтобы те срочно возвращались домой, потому что ребенок какой-то странный.

Эми подумала, что случилось бы, если бы мама умерла, когда она была маленькой. Могло ли реальное горе быть хуже воображаемого, когда она так живо представляла его себе? Как она справится с этим сейчас, ведь родители ее неизбежно умрут, так бывает всегда, и нужно относиться к этому по-взрослому? Как вообще справляются люди с обычными, предсказуемыми трагедиями? Это невозможно, такое не пережить…

– Эми? – Мать открыла глаза и села. Взяла с тумбочки очки, надела их, пригладила волосы и улыбнулась. – Ты застала меня спящей.

– Это хорошо, что ты поспала, мама. – Эми медленно вдыхала и выдыхала. Ее мать проживет еще не один десяток лет. – Ты была в больнице. Тебе нужно восстанавливать силы.

Джой небрежно отмахнулась:

– Сегодня я приняла последнюю таблетку антибиотика. Теперь я в порядке. Просто к середине дня устала. Иди сюда. – Она похлопала ладонью по постели. – Дай мне обнять тебя.

Эми подошла и села рядом, мать заключила ее в жаркие объятия.

– Ты сегодня выглядишь прекрасно, дорогая. Мне сперва не слишком нравились голубые волосы, но теперь я думаю, это действительно делает ярче твои глаза.

– Спасибо, мама, хотя я думаю, они выглядели бы ярче, если бы были голубыми. Тебе нужно покраситься в голубой.

– За мои волосы отвечает Нарель, и я полагаю, что ей не понравится идея. – Мать подавила зевок. – Но почему ты здесь? Где Саванна? Где твой отец?

Саванна прежде отца.

– Саванна готовит тебе суп, а отец спит перед телевизором.

– У него в голове прочно сидит идея, что с ним такого никогда не случается. Он просто ненадолго прикрывает глаза. Передай мне, пожалуйста, щетку для волос.

Эми встала и принесла матери тяжелую, украшенную чеканным серебром щетку, которая лежала на туалетном столике, сколько Эми себя помнила. Мать получила ее в качестве приза, когда подростком выиграла районный теннисный турнир, в те времена наборы «щетка и расческа» были обычным призами на женских соревнованиях, а мужчины получали портсигары. Эми до сих пор очень нравилась эта щетка. Она выглядела как вещь из обихода принцессы.

– Ты навещала меня в больнице. Не стоило приходить снова. – Джой быстрыми движениями зачесывала назад волосы в гладкий светлый боб, чтобы хрупкая старая леди исчезла, а вместо нее появилась ухоженная, пожилая мать Эми, одетая в вишневого цвета кофточку с длинным рукавом из тонкой шерстяной ткани. Она откинула одеяло и открыла свои изящные маленькие ножки в спортивных штанах. – Ты виделась с Бруки? Как по-твоему, она справляется с этим разъездом? Я не поняла, когда она была здесь. Полагаешь, Грант ушел от нее к другой женщине?

– Нет. Но полагаю, переберется к кому-нибудь молниеносно.

– Ты помнишь Бруки маленькой? – спросила мать. – Она каждый год влюблялась в нового одноклассника.

– Помню. Она была очень милая.

Бруки писала мальчикам любовные письма. Теперь в это трудно поверить.

– Я недавно думала об этом, – сказала Джой. – Почему-то. Она раньше была такая страстная, а потом взросление, как будто… схлопнуло ее. Эти проклятые мигрени. – Она нахмурилась, приложила палец к уголку рта и прошептала: – У меня такое чувство, будто Грант ее тоже схлопнул.

Эми повторила жест за матерью и тоже прошептала:

– У меня тоже, мама.

– Мы можем вернуть ее, – шепотом продолжила Джой.

– Можем.

Глаза Джой заискрились, и она заговорила своим обычным голосом:

– Ну ладно. Спасибо, что зашла. Я знаю, как вы заняты, но тебе незачем беспокоиться обо мне, потому что у меня есть Саванна!

– Да, есть, – сказала Эми, опуская крылья.

– Она делает все! Мне не приходится и пальцем пошевелить. Завтра я устрою ей день покупок, чтобы отблагодарить.

– День покупок? – Эми передернуло от одной мысли об этом. – Очень мило с твоей стороны.

– Это не мило! Это самое меньшее, что я могу для нее сделать. Знаешь, мне не вспомнить, когда я в последний раз готовила еду!

Джой сообщила об этом как о чуде.

Эми сама не могла вспомнить, когда в последний раз готовила, если, конечно, не брать в расчет разогрев в микроволновке остатков еды навынос. Бруки упоминала о том, что мать одержима радостью оттого, что ей больше не приходится стоять у плиты.

«Она как будто втайне ненавидела готовку все эти годы, – сказала Бруки. – Когда Саванна уедет, мы должны придумать, как помочь с этим маме. – Она помолчала и добавила: – Если Саванна когда-нибудь уедет».

– Как ты думаешь, сколько еще Саванна проживет у вас? – спросила Эми у матери.

– О боже, мы пока даже не думаем об этом. Она нужна мне. Например, кто бы готовил для вашего отца, когда я была в больнице?

Можно подумать, требования отцовской диеты были самым важным моментом ее пребывания в больнице.

– Думаю, мы готовили бы, – ответила Эми. – Или он стал бы покупать еду навынос, или даже мог бы сам что-нибудь состряпать.

– Очень смешно, – сказала Джой. – В любом случае я уверена, что она скоро сама уедет. Я не хочу злоупотреблять ее добротой. Она столько всего делает, что, кажется, нам следует платить ей за услуги.

– Как домработнице?

– Представь себе, – мечтательно проговорила мать.

– Дело в том, что если бы вы наняли домработницу с проживанием, то заручились бы рекомендациями, так что я думаю…

– Ну, очевидно, я никогда не найму домработницу с проживанием! – оборвала ее Джой.

– Я говорю только о том, что мы мало знаем о Саванне, – понизив голос и покосившись на дверь, сказала Эми.

– Мне, вообще-то, известно о ней очень много, – возразила Джой. – Мы подолгу разговаривали, пока я поправлялась. Ты знаешь, для меня это так интересно, так удивительно! – Лицо Джой осветилось. – У Саванны превосходная автобиографическая память, – так это называется. – Произнося каждое из этих трех слов, Джой загибала один палец. – Она может вспомнить целый день из своей жизни в мельчайших подробностях, что мне или тебе, обычным людям, просто недоступно.

– Правда? – скептически отозвалась Эми, внутренне ощетинившись оттого, что ее огульно записали в категорию «обычных людей». Она и сама считала, что способна помнить важные события своей жизни в деталях, спасибо большое. – Ей действительно поставили такой диагноз?

– Ну, я не знаю, ставят ли такие диагнозы, не думаю, что это болезнь как таковая, хотя Саванна говорит, что это и благословение, и проклятие, потому что помнить хорошие события приятно, но она помнит и плохие, а, как нам известно, у нее не было нормальной, счастливой жизни, бедная девочка.

– Да уж… – Эми взяла щетку для волос, которую мать положила на постель перед собой, и аккуратно вернула ее на туалетный столик, потом встала, тихо затворила дверь и снова опустилась на кровать.

– В чем дело? – Мать села прямо и подоткнула под спину подушку. – Что случилось? Какая-нибудь неприятность? – Джой затопила паника. – Черт возьми, я думала, новый консультант тебе помогает?! Я думала, с тобой сейчас все хорошо!

– Я в порядке, мама! – запальчиво бросила Эми.

Почему мать всегда предполагает, что в моей жизни наступил очередной кризис? Она отметила раздраженное «черт возьми», сопровождавшее панику матери. Она теперь ни за что не прикрикнет на нее: «Перестань глупить, Эми, соберись!» – как делала, когда Эми была маленькой, теперь мать знала все правильные новомодные слова, которые говорят при проблемах с психическим здоровьем, однако Эми понимала, что в подсознании у нее сохранилась мысль: «Неужели Эми действительно не может просто собраться и перестать глупить?» Старшая дочь была для нее вроде дефектной бытовой техники, которую никто не станет менять, но все знают, что она может сломаться в самый неподходящий момент.

– Так что случилось?

– Сегодня мне позвонил Логан. Он видел повтор документального фильма по телевизору о домашнем насилии, и там одна девушка почти слово в слово повторила историю, рассказанную ему Саванной про своего дружка.

Мать озадаченно нахмурила лоб:

– И что ты хочешь этим сказать? Я не…

– Просто кажется, тут слишком много совпадений, – пояснила Эми.

– Но я все равно не понимаю. Ты говоришь, эта девушка из телевизора знакома с Саванной?

– Что? Нет! Я говорю, что Саванна, вероятно, видела эту передачу и подумала: «Хорошая может получиться история». И если у нее действительно такая превосходная память, наверное, потому она и запомнила все так хорошо.

– Тут не было никакой истории, Эми, – холодно, зло проговорила Джой, теперь совершенно не похожая на спящую пожилую женщину, какой выглядела минуту назад, а больше напоминавшая мать из юности Эми, которая была «по горло сыта всеми ими» и «терпение ее на пределе». – Я сама обрабатывала ее рану.

– Я не утверждаю, что ранение не было настоящим, но, может быть, его причина…

– Ты обвиняешь женщину, подвергшуюся домашнему насилию, во лжи?! – Глаза Джой пылали. – Это возмутительно. Ты феминистка! Ты слышала о движении «Я ей верю»?

О боже, она одновременно такая осведомленная о последних общественных тенденциях и такая наивная!

– Мама, просто это выглядит действительно слишком большим совпадением…

– Эта бедная девочка прямо сейчас готовит у меня на кухне мой любимый суп. Ты знаешь, как сложно готовить суп минестроне? Сколько всего нужно нарезать? Это очень трудно! Позволь сказать тебе, Эми: я ей верю!

Она была готова выйти на марш протеста с плакатом в руке. Мать и дочь неожиданно поменялись ролями. Эми превратилась в циника средних лет, а ее родительница – в рьяного идеалиста-подростка.

Распахнулась дверь, и появился Стэн с кружкой чего-то горячего в руке.

– Привет, дорогая, – сказал он Эми. – Этот молодой парень, что сидит на кухне, твой?

Глава 29

Сейчас

– Ты когда-нибудь встречался с матерью? – спросила Лиз Бэррингтон своего младшего брата, сидевшего за столом на кухне и заполнявшего для нее заявление на возврат налогов.

Саймон не отрывал глаз от стопки чеков.

– С пропавшей матерью, – уточнила Лиз.

Ее брат нахмурился, глядя на выцветший лоскут бумаги:

– Я не могу тут ничего разобрать.

– С пропавшей матерью твоей соседки, – продолжила допрос его сестра, – с пропавшей матерью Эми.

Прежде всего именно благодаря Лиз Эми переехала в дом, который снимал на несколько человек Саймон. Лиз как-то возила Эми, когда работала водителем в «Убере». Теперь она оставила это занятие, потому что завела собственный, более приятный и доходный мобильный бизнес по нанесению загара с помощью спреев: «Загар на дому с Лиз».

В тот вечер, когда Лиз приехала на вызов Эми, они разговорились, и Эми убедила ее припарковать машину и пойти выпить с ней и ее друзьями, что было нормально, только вот друзья Эми оказались такими разношерстными. Один выглядел лет на шестьдесят, да столько ему и было, и если бы Лиз хотела пообщаться с человеком такого возраста, то поехала бы к матери, спасибо большое.

Эми тогда упомянула, что ищет новое жилье, и Лиз сказала, что сосед ее брата только что выехал из дома. Так и получилось, что Саймон и эта ее случайная пассажирка стали жить вместе.

– Ее зовут Джой. Я встречался с ней, – сказал Саймон. – И с отцом тоже.

Лиз пришла в возбуждение:

– И что ты думаешь? По-твоему, он виновен? Кажется, все думают, это дело рук отца.

– Я не знаю, – ответил Саймон.

– А ты теперь хорошо знаешь Эми? – спросила Лиз. – Она, наверное, сильно переживает. Представь, если бы наша мать пропала, а обвинять стали отца. То есть я сама не могу этого представить. – Лиз ненадолго задумалась. – Но могу вообразить обратную ситуацию. Мама отлично справилась бы с уничтожением улик, правда? Она всегда удаляет историю своих поисковых запросов, что вообще довольно подозрительно. – (Саймон молчал.) – Ты хорошо ее знаешь? Эми?

– Довольно хорошо. – Саймон прищурился на следующий чек. – Неужели ты на самом деле считаешь, что накладные ресницы подлежат налоговому вычету?

Лиз пожала плечами:

– Они нужны мне для работы.

– Нет, не нужны.

– Придется нам сойтись на том, что в этом наши мнения расходятся.

Саймон взял следующий чек.

– Так ты что, типа гулял с ней? – спросила Лиз.

Он снова склонил голову над ее чеком.

– О боже мой! – воскликнула она, ощутив прилив любви к своему недалекому младшему брату.

Сперва эта корова, его невеста, разбила ему сердце, теперь в него вонзила когти великовозрастная соседка со странностями. Понаблюдайте за этими пантерами, которые одеваются, как двадцатилетки. Парни не замечают ботокса. Хотя Лиз была вполне уверена, что Эми не станет делать себе ботокс, она была слишком хипповая, сплошной нью-эйдж, но определенно одевалась и вела себя как молодуха, несмотря на морщины.

– Эми, наверное, лет на пятнадцать старше тебя?

– На двенадцать, – поправил сестру Саймон. – Двенадцать лет три месяца и двадцать четыре дня.

Глава 30

Прошлый сентябрь

– Я буду яблочный крамбл, – сказала Джой официантке.

Они с Саванной сидели в кафе «Дэвид Джонс», а у их ног выстроился великолепный набор разнообразных блестящих пакетов на веревочках с покупками.

– С мороженым или со взбитыми сливками? – спросила официантка.

– С тем и другим, – твердо ответила Джой.

Это была семейная традиция – пробовать яблочный крамбл везде, где его подавали, в почти утраченной надежде когда-нибудь наткнуться на такой прекрасный, как готовила мать Стэна. Это было ее фирменное блюдо, как шоколадные брауни у Эми. У всех, кроме Джой, затуманивались глаза, когда они ели яблочный крамбл, и все говорили: «Не такой вкусный, как у бабушки», – тогда как Джой про себя думала: «Еще бы, старая кошелка так и не поделилась рецептом. Однажды кто-нибудь найдет недостающий ингредиент, и тогда она будет по-настоящему мертва».

– Пожалуйста, мне тоже яблочный крамбл, – сказала Саванна в присущей ей забавной, почти детской манере хорошо воспитанного ребенка. – Тоже с мороженым и со взбитыми сливками.

– Значит, так же, как маме. – Официантка захлопнула блокнотик.

Уже во второй раз за сегодняшний день их ошибочно принимали за мать и дочь, когда они делали покупки, примеряя вещи в соседних кабинках. «Хотите узнать, что думает ваша дочь?» – спросила продавщица у Джой, когда та примерила платье с длинным рукавом из легкой ткани в цветочек, какие обычно не носила.

Саванна убедила Джой купить его.

– Вы выглядите очень красиво. – Саванна прищурила глаза. – И скидка двадцать процентов. Кажется, оно хорошо сшито. – Она опустилась на колени у ног Джой и загнула вверх подол платья, чтобы показать ей подгибку. – Смотрите, какая строчка. Это по-настоящему высокое качество.

По-настоящему высокое качество.

Фраза застряла в сознании Джой. Она прозвучала неестественно из уст девушки такого возраста, как Саванна. Так могла сказать Ма из «Маленького домика в прериях». И тем не менее это был один из моментов, когда Джой чувствовала, что видит реальную Саванну, как будто интерес к платью заставил ее забыться на мгновение и завеса приподнялась. Саванна была готова услужить, как портье в отеле, неизменно любезная и искренне интересующаяся вашими планами. Джой даже приходилось временами напоминать себе, что не стоит слишком увлекаться этим интересом, вроде зацикленного на себе постояльца отеля. Вызвать Саванну на разговор о ней самой было нелегко, но Джой по кусочкам собирала информацию. Она заметила, что девушка становится более разговорчивой поздно вечером и когда они наедине, особенно если Джой предлагала ей стаканчик бренди. Именно в такой момент Саванна поведала ей о своей превосходной автобиографической памяти.

Они заговорили о курсе по написанию мемуаров и о том, что некоторые периоды своей жизни Джой помнит очень смутно.

«Я бы хотела, чтобы мои воспоминания немного замутились, – сказала Саванна, глядя в свой стакан. – Я помню все. Детали никогда не тускнеют».

Джой отодвинула в сторону приборы, лежавшие на столике в кафе, чтобы наклониться ближе к Саванне, и, положив подбородок на руки, внимательно посмотрела на девушку. Та определенно выглядела лучше, чем в момент появления на пороге ее дома. Джой хотелось бы сказать, мол, это потому, что она так хорошо заботилась о своей нежданной гостье, когда действительность была совсем иной: это Саванна прекрасно заботилась о ней.

– Вы не устали? – спросила ее Саванна.

– Вовсе нет, – ответила Джой, хотя на самом деле немного утомилась. – Спасибо, что убедила меня купить то платье.

Саванна улыбнулась:

– Могу поспорить, Стэну оно понравится.

– Ему понравится скидка, – уточнила Джой.

– Это хорошее платье, – сказала Саванна.

Мать Джой оценила бы то, что Саванна встала на колени, чтобы проверить подгибку платья. Она сама так поступала: проверяла строчку на швах, растягивала подол. И презрительно фыркала, если ее что-то не устраивало.

Джой любила проводить с матерью целые дни в походах по магазинам. Когда дети были маленькие и все их время поглощал теннис, это удавалось нечасто, но один раз в год они с матерью устраивали себе такой день. И получали огромное удовольствие. Было так приятно переходить из магазина в магазин, охотиться за скидками, подбирать аксессуары к одежде, понимать, что новая голубая блузка прекрасно сочетается с этой голубой юбкой, а потом сидеть в кафе, как они сейчас сидят, чтобы дать отдых усталым ногам и обсудить, что еще нужно купить.

Обе дочери Джой ненавидели болтаться по магазинам. Эми начинала гундеть о коммерциализации, ярких огнях и о том, что чувствует себя крысой, попавшей в лабиринт, или нести еще какую-нибудь несусветную чушь, а Бруки была сосредоточена на цели, постукивала ногой, держа руку ниже талии Джой и поторапливая ее: «Давай, давай, мама, быстрая покупка – хорошая покупка».

Теперь Бруки покупала все исключительно онлайн («Тебе нужно попробовать, мама, клик, клик, и готово!»), а Эми, очевидно, откапывала для себя одежду в благотворительных корзинах, так что Джой перестала предлагать им экскурсии по магазинам.

Когда же она позвала Саванну развлечься поездкой в модный торговый центр в благодарность за все, что та делала, пока Джой была в больнице, лицо девушки осветилось радостью, хотя она и быстро проговорила: «О, это совсем необязательно».

«Мне это доставит удовольствие», – честно призналась Джой, потому что в тот момент будто заново открыла какую-то забытую часть себя, ту, которая, вероятно, существовала, только когда она ходила по магазинам с матерью, не интересовавшейся успехами дочери в теннисе и даже, скажем прямо, ее детьми, зато со страстью выражавшей мнения по поводу подходящей ей расцветки и выреза, которые сделают зрительно более стройным ее тело. Джой рассчитывала, что в ее дочерях проснется хотя бы мимолетный интерес к моде, но обе они находили это легкомысленным и несущественным, почти отвратительным, как игра в куклы, которой не увлекалась ни та ни другая. Сама Джой в детстве часами играла с куклами.

– Я знаю, что подойдет к твоему платью шифт. Длинный массивный кулон, который будет прямо здесь. – Джой указала на место, где сходятся ключицы. – Хотя я заметила, что ты почти всегда носишь эту цепочку с ключом. С ней связаны какие-то воспоминания?

Юное лицо Саванны мигом стало напряженным и угрюмым, будто она лет на тридцать старше.

– Мне подарила его подруга на день рождения в двадцать один год. – Саванна приподняла ключ и постучала им по подбородку. – Сказала, что он символизирует открывающиеся двери в яркое будущее. – Она цинично улыбнулась Джой. – Я все жду, когда же эти двери откроются.

– Уверена, для тебя скоро откроется множество дверей! – воскликнула Джой и поймала себя на том, что говорит приподнятым голосом, на который переходила, впрочем без особого успеха, когда Эми испытывала «неприятные чувства».

– Ну, вы открыли для меня свою дверь. – Лицо Саванны смягчилось. – Так что это начало! Может, мне подойдет зеленая подвеска. – Она нагнулась к пакетам с покупками, вытащила уголок платья и указала на ткань. – Чтобы подчеркнуть зелень этих маленьких квадратиков? Как вы думаете?

– Прекрасная мысль, – сказала Джой, и ее глаза наполнились нежданными слезами.

Она ощутила, как ее пронзил тонкий, острый, принесший странное удовольствие укол тоски по матери, которой так приятен был бы этот день и которой, вероятно, было бы гораздо легче найти общий язык с такой внучкой, как Саванна. Мать умерла больше двадцати лет назад, и печаль Джой тогда была такой запутанной и странной. Ее мать не назовешь слишком хорошей матерью, а как бабушка она была еще хуже: считала внуков слишком шумными, крупными и многочисленными. «Зачем тебе еще дети?» – спросила она Джой, когда та была беременна Бруки.

Мать умерла всего через три месяца после кончины матери Стэна. Тогда Джой не была готова к столкновению с горем, которое касалось только ее, и уворачивалась от него, ведь она не имела ни братьев, ни сестер, а дети гораздо больше любили другую свою бабушку из-за ее тайных денежных подачек и проклятого яблочного крамбла.

Совершенно реально увернуться от скорби и печали, когда у тебя четверо детей, участвующих в турнирах по теннису, да в придачу больше ста учеников, требующих твоего внимания, и еще муж, горюющий по своей матери и разбирающийся с проклятым кризисом средних лет, и когда твои отношения с матерью всегда являли собой клубок разочарований и приливов любви, так что Джой уворачивалась и уворачивалась, пока в один прекрасный день печаль не скрутила ее в прачечной, когда она вынимала из стиральной машины испорченную блузку – блузку, которую мать велела ей стирать только руками и в холодной воде.

Подсознание Джой как будто именно в этот момент сошлось с тем, что она понимала разумом: она действительно больше никогда не увидит свою мать. Мать больше никогда не позвонит ей в неудобное время с какой-нибудь неуместной просьбой. Никогда не скажет, что ненавидит февраль. Или август. Или ноябрь. Любила она только апрель. Перл Беккер никогда не обретет постоянно ускользавшего от нее счастья, а их отношения навеки останутся неразрешимой загадкой. В тот день Джой опустилась на пол, прислонившись спиной к стиральной машине, от скомканной испорченной блузки юбка пропитывалась влагой. Джой всхлипнула – громко, надрывно, содрогнувшись всем телом, а потом, к стыду своему, закричала на какого-то ребенка, из учеников школы, который неожиданно открыл дверь в прачечную и застал ее там. Удивительно, что потом она не услышала жалобы от его матери.

Но печаль, которую она ощутила сейчас, была нормальной, полноценной и ничем не обремененной, как будто наконец, после стольких лет, она тоскует по матери, как тоскуют нормальные дочери, как самой Джой хотелось бы, чтобы по ней тосковали ее дочери, когда придет срок, а не холодно засовывали материнскую одежду в большой черный мешок для мусора, как сделала Джой в день похорон, без единой слезинки или даже без нежной мысли, но и не рыдали на полу в прачечной спустя несколько недель после в этом странном пароксизме горя, который так потряс бы ее мать. «Вставай! – крикнула бы Перл, дернув Джой за локоть. – Тебя кто-нибудь может увидеть!»

– Спасибо. – Когда официантка принесла их заказ, Джой откинулась на спинку стула и сказала Саванне: – Я знаю магазин, где можно купить такое. Мы пойдем туда сразу, как поедим.

– Да, только если… если это удобно. Вы уже и так много потратили на меня. – Казалось, Саванне вдруг стало неловко. – Ваши дети могут это не одобрить.

– Дорогая, мне следовало бы платить тебе жалованье. Ты как повар на полный день! И домашняя работница! Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

– Да, но не забывайте, я живу у вас задаром, – сказала Саванна.

– Выгодную сделку здесь заключаю я, – решительно заявила Джой.

Она вспомнила о Бруки, звонившей ей утром: «Мам, если ты и правда хочешь нанять эту девушку домашней работницей, или как тебе угодно будет ее назвать, нужно сделать это как полагается».

Разумеется, Джой не могла нанять Саванну кухаркой на полный день или домработницей. Она не знала ни одного человека, державшего в доме прислугу. Это для кинозвезд и американцев. Может быть, для людей из восточных пригородов. Не для таких простых трудяг, как они со Стэном. Тем не менее прошлой ночью ей пришло в голову, что, может быть, они могут позволить Саванне остаться у них в качестве жилицы. Почему нет? Саванна устроится на работу где-нибудь поблизости и будет жить в комнате Эми, платить номинальную плату за жилье или вообще ничего не платить, если продолжит готовить для них.

Но Стэну это совсем не понравилось. Когда они вчера вечером лежали в постели, закрыв дверь спальни, он сказал, что прошло уже почти три недели и, вероятно, Саванне пора бы подумать о том, чтобы найти себе свой дом.

– Но зачем торопиться? – ужаснувшись, спросила Джой.

Она-то думала, что Стэну приятно общество Саванны так же, как ей, но с момента ее возвращения из больницы он стал более сдержанным в присутствии их гостьи. Его болтливость сошла на нет. Он находил предлоги, чтобы не есть с ними. Они с Саванной больше не смотрели вместе сериалы по телевизору. Как же это обидно!

– Что-то случилось, пока я была в больнице? – поинтересовалась Джой.

– Что, например? – процедил сквозь зубы Стэн.

– Я не знаю. Просто ты, кажется, не так рад присутствию Саванны, как вначале.

– Она пробыла здесь достаточно долго. Это все, что я хочу сказать.

Как странно.

– Ты говорил с детьми? – через мгновение спросила Джой.

Дети оставались такими детьми в том, что касалось Саванны. Джой не могла поверить, что Эми обвинила Саванну во лжи, мол, та выдумала историю про своего парня, основываясь на какой-то документальной телепередаче, которую будто бы видел Логан, словно у людей не могут случаться похожие истории.

Стэн ничего не ответил, и Джой не доставила ему удовольствия идиотским повторением невинного вопроса, немного громче, как она сделала бы в двадцать лет, или криком: «Ответь мне!» – как сделала бы в сорок.

Она была уверена, что права: дети добрались до него, и этим объяснялось его внезапное охлаждение к Саванне. Стэн был больше подвержен их влиянию, чем ему нравилось изображать. Он мог жарко спорить с кем-нибудь из них на определенную тему, а потом, примерно через месяц, выдавал тот же самый аргумент, который выдвигал в споре один из детей, будто это был его собственный довод, и категорически отказывался признавать, что когда-либо говорил что-то другое или думал иначе.

Хорошо Стэну заявлять, что Саванна провела у них уже достаточно времени. Не ему придется снова возвращаться на кухню каждый день в пять вечера и с тоской рассматривать содержимое холодильника, открывать и закрывать его в надежде, что придет вдохновение.

Эта ненависть к готовке, вероятно, заключала в себе нечто иное, иначе с чего так переживать из-за какой-то стряпни теперь, после стольких лет? Когда-то давно Джой поднималась каждый день в пять утра, вела урок за уроком, занималась стиркой, собакой, счетами, уборкой, своей матерью, своей свекровью, а потом готовила обед для семьи из шести человек (как минимум, а за столом всегда появлялся кто-нибудь еще) и делала это без осознанного возмущения или жалоб.

Теперь, когда дома остались только они со Стэном, готовка должна была ощущаться как легкий бриз. У нее в распоряжении был весь день, чтобы спланировать меню и приготовить блюда, посидеть над рецептурными книгами, если хотелось, как сидела над своими Саванна (у нее их было очень много для такой молодой женщины!) – сосредоточенно и с удовольствием, приоткрыв рот, будто читала любовный роман. У Джой появилось время бродить по супермаркетам с особым ассортиментом товаров в поисках необычных ингредиентов, хотя ей хотелось плакать от скуки при мысли об этом. Что с ней не так? Она вспомнила быстрое удивленное предложение Бруки попробовать какой-нибудь сервис по доставке еды или, если ей нужна помощница по хозяйству, нанять ее! Дети Джой считали, что любую проблему можно решить с помощью Интернета. Они всегда тянулись за ответом к своим телефонам и не могли продержаться больше пяти минут без того, чтобы не сунуть нос в телефон в поисках чего-нибудь. «Я посмотрю, мама». «Вот, нашел». «Я уже зарезервировал». «Я уже заказала». Они тяп-тяп-тяпали большими пальцами по экранам, и все было тип-топ. К чему ее старческие беспокойства?

– Я собиралась отблагодарить тебя за заботу о Стэне, пока я лежала в больнице, – сказала Джой Саванне. – Надеюсь, он не слишком много брюзжал? Он бывает ворчливым.

– Такой проблемы не было, – ответила Саванна.

Джой не могла разгадать, что написано у нее на лице.

Был ли Стэн раздражителен с ней? Или просто странно вел себя? Он мог быть странным, а молодым не хватает терпения на всякие странности, им нужны четкие объяснения всего, включая то, почему люди ведут себя так или иначе. Они еще не уяснили, что существуют вопросы без ответов.

– Мои дочери сказали бы, что ему не нужен человек, который заботился бы о нем. Но он из другого поколения. От него никогда не было никакой помощи на кухне. – Джой помолчала, обдумывая сказанное. – Хотя нет, он хорошо открывает банки.

Джой задумалась: «Как обходится Дебби Кристос без Денниса? Кто открывает ей банки? У Дебби тонкие запястья. Надо сказать ей, чтобы звала Стэна всякий раз, как ей потребуется открыть банку. Всякий раз».

– Как вам яблочный крамбл? – поинтересовалась Саванна, она знала о семейном квесте в поисках рецепта бабушкиного яблочного крамбла.

– Этот хороший, но все равно в нем чего-то не хватает. – Джой облизала ложку. – Вообще, если быть честной, он даже рядом не стоял. Я не знаю, как ей удавалось готовить такой вкусный крамбл. Больше она ничего печь не умела. А была отвратительной старой пьяницей.

И тем не менее почему-то ее яблочный крамбл имел привкус любви. Это была загадка.

– Может быть, секретный ингредиент – это какой-нибудь алкоголь? – предположила Саванна. – Виски?

Джой указала на нее ложкой:

– В этом есть смысл. Умница.

– Попробую что-нибудь в эти выходные, – произнесла Саванна, и Джой увидела: девушка рада, что она назвала ее умницей. – Я собираюсь разгадать загадку яблочного крамбла семьи Делэйни!

Саванна коснулась ложки кончиком языка и положила ее. Она на самом деле не ела. Только готовила. Такая худенькая. Джой хотела сказать ей об этом, но она научилась осторожно подбирать выражения. Эми и Бруки однажды подслушали ее фразу: «У моих дочерей огромные ноги», и это ей дорогого стоило. Но она не имела в виду ничего дурного! У них действительно был очень большой размер ноги.

– Ты совсем мало ешь, да? – сказала Джой Саванне, надеясь, что в этом нет ничего обидного. – Я имею в виду для человека, который так любит готовить.

– У меня раньше был хороший аппетит, в детстве. – Саванна сунула ложечку в яблочный крамбл и покрутила ее. Подумала ли она, что Джой не посмела сказать, мол, она на самом деле ничего не ест? – Я всегда была голодная.

Саванна посмотрела в глаза Джой почти воинственно, так что та не стала развивать эту тему. Может быть, она случайно задела болезненный для Саванны вопрос. Теперь появилось столько новых правил жизни, Джой не успевала их усваивать. Ее дети, которые пришли в этот мир совершенно нецивилизованными и научились хорошим манерам от нее, иногда восклицали: «Мама! Как ты можешь говорить такое!» Она всегда смеялась, будто ей до этого дела нет, но, по правде говоря, подобные нечаянные нарушения приличий расстраивали и смущали ее.

– Сколько времени ты жила с тем парнем? – спросила Джой. – Ну… который… – Она прикоснулась к своей брови в том месте, где у Саванны был порез.

– Около года. – Лицо девушки оставалось бесстрастным. Она зачерпнула полную ложку молочной пены с капучино.

– А до того он обижал тебя?

Джой не проверяла ее. Абсолютно нет. Просто задавала вопросы, пытаясь лучше понять.

Саванна положила ложку и сказала:

– Могу я спросить вас кое о чем? О вашем… браке?

У Джой снова возникло это странное ощущение, что перед ней появилась настоящая Саванна – на мгновение успокоившаяся, ставшая собой, снявшая маску.

– Спрашивай, – без колебаний ответила Джой.

– У вас были когда-нибудь… измены?

– О! – произнесла Джой, вытерла салфеткой рот и откинулась на спинку стула.

– Это очень личный вопрос, я понимаю.

Вопрос и правда был личный, но Джой только что сама задавала Саванне личные вопросы о ее отношениях, так почему та не могла последовать ее примеру?

– Нет, – сказала Джой, и ей не составило труда отмахнуться от смутного образа тянущихся к ней губ чужого мужчины.

– Насколько вам известно, – проговорила Саванна, и Джой моргнула. – Я ни на что не намекаю, – добавила девушка.

– Конечно, – согласилась Джой. – Ты права: насколько мне известно.

– Вам повезло встретить родственную душу, когда вы были так молоды.

– Родственную душу, – повторила за ней Джой. – Тогда я об этом не знала. Он был просто парень. Он не совершенен. Я не идеальна. В молодости вечно так переживаешь из-за вещей, которые, как тебе кажется, невозможно простить. Я не знаю…

– Дни рождения? – Саванна взяла крошку яблочного крамбла и покрутила ее между пальцами. – Вроде забытых дней рождения?

– Да, всякое такое, – сказала Джой, хотя ее никогда особо не волновали дни рождения и разные годовщины. Ей хотелось сказать: «Ох, моя дорогая, ты даже не представляешь».

Джой вспомнила тот день, когда они ехали на Открытый чемпионат Нортумберленда, проходивший на Центральном побережье: мальчики без устали тузили друг друга на заднем сиденье, она почувствовала, как Стэн, сидя за рулем, становится неестественно спокойным, и от неприятного предчувствия у нее скрутило живот. Она повернулась и зашипела на детей, сделав как можно более строгое лицо, чтобы они прекратили возню. Это происходило в период наибольшего обострения войны Логана с Троем, когда казалось, что каждый их спор превращался в борьбу не на жизнь, а на смерть.

И тут Стэн включил поворотник. Свою мигалку. Так они называли тогда индикатор поворота. Забавно, как исчезают слова, становятся вычурными и смешными, вроде модных вещей и мнений, которых вы когда-то придерживались. Так вот, он включил свою мигалку, остановил машину, отстегнул ремень безопасности, вылез, захлопнул дверь, и Джой подумала: «Ты, должно быть, шутишь, Стэн. Мы на скоростном шоссе». Но он не шутил. В тот день он пропустил матчи. Все дети проиграли свои. Странное поведение.

Мужья совершают поступки и похуже! Вот что она всегда говорила себе. Она знала мужей, которые давали волю кулакам, швыряли вещи или кричали ужасные оскорбления. Если Джанет Хиггинс проигрывала гейм из-за двойной ошибки, муж дергал ее за нос и говорил: «Глупая гусыня!» Джанет всегда весело смеялась, но это было не смешно, все видели, что это было обидно и унизительно для нее. Да, бедная Джанет, конечно, могла вызвать раздражение, но она не заслуживала, чтобы ее щипали за нос только потому, что два раза ее удар по мячу пришелся слишком низко.

Джой вспомнила еще одну милую девушку по имени Полли Перкинс, члена теннисного клуба, которая была абсолютным демоном на корте, не боялась выходить к сетке агрессивно, по-мужски, но должна была записывать в блокнотик каждый потраченный цент для своего мужа, важной шишки, университетского профессора. Однажды Полли рассказала Джой об ужасной ссоре, произошедшей у них с мужем накануне вечером из-за того, что он не позволял ей купить новый утюг. Полли сказала, что старый все время плюется ржавчиной на ее одежду, и показала Джой коричневые пятна на своей теннисной юбке. Через шесть месяцев Полли ушла от мужа и вернулась домой, в Новую Зеландию. Джой часто вспоминала ее, занимаясь глажкой белья, и надеялась, что Полли обрела счастье и новый утюг, который не плюется ржавчиной.

Муж мог уйти, как Стэн, но мог и никогда не вернуться, как отец Джой. Стэн возвращался всегда.

На самом деле в большинстве случаев Стэн был терпеливее и менее склонен злиться, чем она. Когда дети были маленькие, ее настроение всегда оставалось на низком уровне тлеющего раздражения.

Неужели он не догадывался, что она тоже мечтает сбежать от своей жизни, когда злится? Джой регулярно фантазировала, как сделает то, что сделал ее отец много лет назад, – выйдет за дверь повидаться с подругой и больше не появится. Иногда она отказывалась от ответственности, воображая, как в дом врываются похитители людей, грузят ее в кузов фургона и увозят в симпатичную, прохладную и тихую темницу, где она отдохнет.

Но уйти из дому – это никогда не было реальной возможностью. В ней слишком нуждались. Только она знала расписание детей, имена ветеринара, врача, учителей.

А вот Стэн мог уйти не задумываясь. Иногда он просто выходил из комнаты, ну и ничего. Нормальные люди поступали так. Иногда делал круг по кварталу, – наверное, это тоже в порядке вещей у нормальных людей. Иногда уезжал куда-нибудь на машине и возвращался через час. Через два. Три. Четыре часа. Чем дольше он отсутствовал, тем менее нормальным это становилось. Самая долгая его отлучка продолжалась пять дней.

«Ты вот что сделай, – сказала Джой мать, когда та наконец призналась ей в странной и постыдной привычке мужа. – Приготовься к моменту, когда он вернется, обязательно накрась губы и надень свое самое красивое платье. Не плачь. Не кричи. Не задавай ему ни единого вопроса о том, где он был. Держи голову высоко и веди себя так, будто ты даже не заметила его отсутствия».

Джой последовала совету матери и выполнила все до последнего пункта. Если бы она дала такие наставления своим дочерям, те взвыли бы.

Только один раз Джой нарушила предписания матери. Это было ночью, они лежали в спальне с закрытой дверью, и оба тяжело дышали, утомленные сексом.

«Почему ты это делаешь? – спросила Джой, уткнувшись в грудь Стэна. – Исчезаешь? Уходишь?» Сперва она решила, что муж не ответит, а потом он сказал: «Я не могу говорить об этом. Прости». – «Ладно», – произнесла она, хотя это все-таки было не совсем ладно. В ее сердце зародились крошечные зерна возмущения – горькие семечки в сердцевине самого сладкого яблока.

Больше они никогда об этом не разговаривали. Сказав: «Ладно», она согласилась на предложенную ей сделку. Он всегда возвращался, и такое случалось, может быть, один-два раза в год, и в конце концов, с появлением седины и поредением волос до полного облысения, с разрушением хрящей, уходы из дому происходили все реже, пока однажды Джой не поняла, что это осталось в прошлом, как его темные курчавые волосы, как ее ПМС.

– Нужно уметь идти на компромиссы, если хочешь сохранить отношения. Ты тянешь их кое-как. – Джой замолчала, заметив, что Саванна наблюдает за женщиной и маленькой девочкой в бледно-розовом трико и пачке, которые сидели за соседним столиком. – Мило, – сказала Джой.

– Я занималась классическим балетом, – отозвалась Саванна, не отрывая глаз от ребенка.

– Правда? – заинтересовалась Джой.

Хотя Саванна и говорила, что обладает превосходной автобиографической памятью, она мало чем поделилась с Джой из того, что помнила в таких мельчайших подробностях, – наверное, это были не слишком приятные воспоминания. Интересно было услышать от нее новую конкретную деталь, к тому же имевшую значение. Саванна обладала красивой осанкой и определенной грацией в движениях.

– Моя мать хотела, чтобы я занималась балетом. Кто-то из приемных родителей отвел тебя туда? – спросила Джой.

Саванна посмотрела на нее рассеянным взглядом:

– А?

– На балет? – пояснила Джой. – Как ты начала им заниматься?

Балет, тем более классический, – нетипичное времяпрепровождение для ребенка, который постоянно менял приемные семьи.

– Я посетила всего несколько вводных уроков. И все. – Саванна посмотрела на маленькую девочку и скривила губы. – Зря она ест пирожное, если хочет стать балериной. Слишком много сахара! – Слова эти Саванна буквально процедила сквозь зубы, и снова так, будто это была не она.

Джой подумала, не подражает ли эта девушка бессознательно какому-то суровому авторитету из своей жизни.

Саванна с отвращением отставила в сторону свой яблочный крамбл, словно кто-то заставлял ее его есть.

– Мне хватит.

– Да. Мне тоже. – Джой отхлебнула чай и снова посмотрела на маленькую балерину, весело болтавшую ногами и уплетавшую пирожное.

Джой вдруг загрустила, ей стало ясно: Саванна соврала ей про балет. Но зачем? А если она солгала сейчас, значит дети могли и не ошибаться насчет нее, а Джой так не хотелось, чтобы они оказались правы.

– Джой? – произнес знакомый голос, и она мигом изменила выражение лица, изобразив на нем радость при виде овдовевшей подруги Дебби Кристос, которая вошла в кафе, но при этом Джой немного смутилась, ведь она только что вспоминала ее тонкие запястья и поцелуй ее покойного мужа.

Глава 31

Сейчас

– Я, вообще-то, видела эту девушку, которую ищет полиция, – сказала Дебби Кристос своей подруге Салин Хо. – В прошлом году я случайно столкнулась с Джой в кафе «Дэвид Джонс». Они ходили по магазинам. Помню, я тогда подумала, что они выглядят как мать и дочь.

– Кажется, я о ней слышала, – отозвалась Салин, – но никогда с ней не встречалась.

В течение последнего месяца Салин возила Дебби на теннис вечером по пятницам.

Потеря одной из них супруга, как многие поворотные события в жизни, стала интересным проверочным тестом для их дружбы. С некоторыми подругами Дебби пришлось расстаться: к примеру, с той, которая в ответ на отказ Дебби идти в театр повелительным тоном заявила, мол, не стоит ей чахнуть от тоски. Зато дружба с другими укрепилась, как с Салин, которая сама не была вдовой, но интуитивно понимала, как чувствует себя Дебби через шесть месяцев после кончины Денниса: нервы у нее были так обнажены, что дуновение ветра вызывало болезненную реакцию. Салин не говорила: «Дебби, дай мне знать, если я чем-нибудь могу помочь тебе». Она просто предупредила: «Я заеду за тобой в семь».

Сын Дебби, произнося поминальную речь на похоронах Денниса, сказал: «Отец умер, занимаясь любимым делом, сразу после того, как выиграл вечерний пятничный матч по теннису».

Дебби пожалела, что сын не обратился к ней за проверкой фактической стороны своей траурной речи. Деннис был близок к тому, чтобы выиграть гейм, но определенно не матч. Они сражались против Джой и Стэна, а никто не побеждал Делэйни. Около двадцати человек, слушавших эту речь, наверное, подумали: «В мечтах, Деннис».

– Какая она была? – спросила Салин. – Девушка?

– Понятия не имею, – призналась Дебби. – Я почти не обратила на нее внимания. А стоило бы. В последние дни я пыталась вспомнить, что говорила или делала Джой, не казалась ли она грустной или подавленной, но нет, она выглядела отлично! И со мной говорила очень приветливо.

– Ох, да где же Джой?! – воскликнула Салин, когда они остановились на светофоре, и повернулась к Дебби. – Это так на нее не похоже, правда?

– Правда, – согласилась Дебби. – Это на нее не похоже. Совсем. Вот что меня беспокоит.

Прошло уже семнадцать дней.

Вчера Дебби и Салин участвовали в организованном полицией прочесывании буша рядом с велосипедной дорожкой, которая шла вокруг заповедника Сент-Хеленс. Это было ближайшее к дому Делэйни место для велосипедных прогулок, а Джой получила на Рождество новый велосипед от своего сына Троя, и, вероятно, он ей понравился, хотя никто не видел, чтобы она на нем каталась.

Все четверо взрослых детей Делэйни приняли участие в поисках. Стэн Делэйни – нет. Дебби не знала, как к этому относиться, хотя многие другие люди сделали свои выводы.

– Я все думаю кое о чем, – начала Салин, глядя на дорогу. – Это случилось в прошлом октябре. – Она разволновалась, будто хотела сделать какое-то признание. – Я ехала домой из книжного клуба около девяти вечера, когда увидела человека, сидевшего в канаве на Бомонт-роуд. Я подумала, это какой-то пьяный подросток, но потом свет фар упал на его лицо. И я узнала Стэна Делэйни.

– Сидел в канаве?! – Дебби была шокирована.

Стэн Делэйни не такой человек, чтобы рассиживаться в канавах. Он слишком высокий.

– Да! Тогда я подъехала к нему, и он сказал мне, что вышел размяться, но споткнулся и опять повредил колено. Мне это показалось странным, потому что он был в джинсах. Явно не подходящая одежда для спортивных занятий. Больше было похоже на то, что он ушел из дому. Да, и еще кое-что, – осторожно проговорила Салин. – Я думаю… может быть, я ошибаюсь… но нет, я вполне уверена, что он плакал.

– Плакал? – Дебби попыталась осмыслить услышанное. – Из-за колена?

Мужчины с возрастом становятся более слезливыми.

– Что-то случилось, – сказала Салин. – Я это точно знаю, поскольку посадила его в машину и отвезла домой, а там были все четверо детей. Мне не показалось, что у них какой-то праздник, нет. Больше было похоже на то, что они получили какую-то ужасную новость. Что-то случилось… судя по атмосфере! Знаешь, как, бывает, чувствуются такие вещи? Воздух был такой плотный, хоть ножом режь.

– Боже! – грустно произнесла Дебби. – А эта девушка тогда все еще жила у них? Саванна?

– Ее я не видела, – ответила Салин. – Думаю, ее уже не было. Кстати, я об этом никому не говорила. – Она оторвала глаза от дороги и бросила на Дебби быстрый тревожный взгляд. – Не знаю, может, зря.

– Я тоже не знаю, – сказала Дебби.

Она подумала о слухах и сплетнях, которые циркулировали в теннисном клубе. Брак Джой и Стэна стал достоянием общественности. У каждого было свое мнение на этот счет. Некоторые говорили, что никогда не видели более счастливого партнерства на корте и вне его. Люди восхищались тем, как супруги без слов понимали друг друга, играя в паре и молча меняясь местами; между ними как будто существовала телепатическая связь. Никогда от них не слышали раздраженных криков: «Твой! Нет, твой! Я сказал, что беру его!» – как от других пар. Когда они выигрывали, что происходило с завидной неизбежностью, Стэн поднимал Джой на руки, как ребенка, кружил ее и смачно целовал в губы.

Другие с жаром заявляли, что все это была одна показуха. Люди обменивались сведениями о незначительных деталях, подмеченных ими за годы брака Джой и Стэна, которые свидетельствовали о семейных трудностях, ссорах, неблагополучии, неверности и финансовых проблемах. В конце прошлого года Джой начала приходить на пятничные вечерние игры одна. Предположительно, это было связано с последней травмой колена у Стэна, но потом, ближе к Рождеству, и сама Джой перестала появляться. То, как все обсуждали брак Делэйни, казалось недопустимым вторжением в чужую личную жизнь. Люди как будто совали нос в спальню к Джой и Стэну, да так и есть, всем ведь было известно, как Барб Макмэхон нашла телефон Джой под их супружеской постелью. У Дебби это вызывало подспудную злость, как будто она ощущала, что кривотолки о семье Делэйни имели какое-то отношение к мнению других людей о ее собственной жизни. Когда Деннис был жив, она была частью прочного, уважаемого, не подвергавшегося нападками союза: мистер и миссис Кристос. Но как только он умер, она стала неприкаянной. Пожилая женщина, живущая одна. Она была уязвима, говорил ее сын. Ей, наверное, так одиноко, говорила дочь. Все это произносилось по любви, но иногда Дебби хотелось кричать.

Слава богу, у нее есть Салин, и та по-прежнему относилась к ней по-человечески.

– Сегодня мы будем биться изо всех сил, – сказала она. – За Джой. И чтобы отвлечься.

– Да, – согласилась Дебби.

Она увидела вдалеке старый, всеми любимый знак клуба Делэйни – улыбающийся теннисный мяч. До сих пор и корты, и клубный дом все по привычке называли Делэйни, хотя Джой и Стэн продали свою теннисную школу больше года назад. Делэйни на самом деле никогда не были владельцами кортов, они брали их в аренду у муниципалитета, но правда состояла в том, что именно Джой и Стэн уговорили местный совет построить их.

Дебби и Деннис присутствовали на первой встрече с муниципалами. Больше всех говорила Джой. Они вчетвером были членами-основателями теннисного клуба. Такие молодые, не имевшие представления о своей юности и красоте.

Много лет Стэн занимал пост президента клуба, Деннис исполнял должность казначея, а Джой и Дебби готовили сэндвичи. Теперь это казалось возмутительным. Президентом должна была быть Джой, а Дебби – казначеем (она же бухгалтер!), но в то время они ничего не имели против.

Смерть Денниса освежила в памяти Дебби ранние годы их брака. Или это из-за слайд-шоу, которое подготовила к похоронам ее дочь? Там была фотография их вчетвером на вечеринке в клубе, где они все наклюкались приготовленного Джой гавайского пунша. Как странно было сидеть в прохладной церкви, семидесятичетырехлетней, в колготках, и смотреть на себя в мини-юбке. Дебби почти ощущала тошнотворно-сладкий вкус пунша и трущуюся о бедра ткань мини-юбки. Казалось, оно все еще здесь – то время их жизни, метафизически достижимо посредством некого магического средства, отличного от памяти.

На том снимке Джой лукаво улыбалась Деннису поверх бокала с пуншем, а Деннис, с длинными закрученными усами, смотрел на нее многообещающе, тогда как Дебби и Стэн, ничего не подозревая, улыбались в камеру. Дебби забыла, какой бомбой была раньше Джой. Разве не так однажды назвал ее Деннис? Бомба Делэйни?

Дочь Дебби не заметила, что для похоронного слайд-шоу выбрала снимок, на котором ее отец флиртует с другой женщиной. Дочь больше заинтриговали закуски 1970-х: сыр и маринованные луковки на зубочистках, воткнутых в апельсины, чтобы эта конструкция напоминала ежиков. «О боже мой, мама, что это такое?»

Была ли Дебби единственной на похоронах, кто, когда перед глазами промелькнула эта фотография, задумался, не было ли чего между Деннисом и Джой?

Вполне возможно.

Деннис не был ангелом. Дебби и сама немного дурила. У них обоих случались «загулы» в ранние годы брака, до рождения детей. Ничего серьезного. Она не назвала бы это словом «роман». Просто легкие увлечения. Ничьи чувства не были задеты, по крайней мере сильно. Однажды они даже участвовали в вечеринке с групповым сексом. «Откуда у нас бралась энергия?» – удивлялись оба, дожив до пятидесяти. Детям они об этом не рассказывали. Молодые люди теперь до странности пуритански относятся к сексу, хотя вовсю крутят задницами в Интернете.

«Что случилось с загоранием топлес?» – игриво спросил Деннис во время одной из последних поездок на пляж. Дебби, пытаясь поддержать его настроение, указала на группу девушек в бикини со стрингами. «Не-а, они просто выглядят глупо», – сказал Деннис. Он был мужик простой. Джой на том снимке была в топе с низким вырезом. Деннис на том фото восхищался не ее прекрасными глазами, это точно.

Дебби не рассердилась бы на Джой, если бы та переспала с Деннисом. Не послала бы ей открытку с благодарностью, но и злобы на нее не затаила бы.

Все это было так давно. И точно не имело отношения к исчезновению Джой.

Если только не показывало, что Джой – серийная лгунья?

Неужели она сбежала с любовником?

Кто стал бы так утруждать себя в их-то возрасте? Вероятно, Джой стала бы. Она всегда была такой энергичной.

Салин припарковалась, и у Дебби, когда она вылезала из машины, заныла спина, просто чтобы напомнить: ей уже не тридцать лет, несмотря на всю свежесть воспоминаний.

– Приготовься, – сказала Салин, закрывая машину. – Марк Хиггинс приближается.

Марк Хиггинс играл на пятничных вечерних турнирах с невероятной серьезностью, подбивал ракеткой мяч раз по четыреста перед каждой подачей, делал перерыв между геймами, чтобы вытереть лоб полотенцем, как будто выступал на Открытом чемпионате Австралии. И еще у него была ужасная привычка дергать свою бедную жену за нос, отчего Дебби хотелось расквасить ему нос.

– Ах, этот парень глуп как пробка, – буркнула себе под нос Салин, и Дебби бросила на нее удивленный взгляд, потому что Салин обычно ни о ком слова дурного не говорила.

Марк подошел к ним, высокий, худощавый, седобородый, на плече – объемистая сумка с ракетками.

– Приветствую, леди! – с веселой улыбкой произнес он. Женщины для него были милыми, малозначительными и тупыми существами. – Слышали последнюю новость о Джой? – Лицо его расплылось от удовольствия, что можно посмаковать шокирующую сплетню.

– Нет, – холодно ответила ему Салин.

– Вы знаете, что она исчезла? – спросил Марк.

– Ради бога, конечно знаем, – злобно проговорила Салин. – Мы обе участвовали в поисках в среду.

– Очевидно, что Стэн – их главный подозреваемый в кавычках. – Марк не обратил внимания на резкость Салин и поскреб бородку большим и указательным пальцем, словно пародировал глубоко задумавшегося профессора. – Но без тела… они по-королевски обделаются.

– Без тела? – повторила Дебби. – Ты же не имеешь в виду тело Джой?

– Конечно имею, – сказал Марк таким тоном, будто глупее ничего в жизни не слышал. – Дебби, а чье еще тело я могу иметь в виду!

Она вспомнила красивые загорелые ноги Джой. Эта женщина никогда не стояла на месте. Когда умер Деннис, она принесла лазанью, вынутую из формы для запекания, и тут же призналась, что не готовила ее, а купила в итальянском гастрономе и попыталась переложить на блюдо, чтобы выглядела как домашняя. При этом у Джой был такой виноватый вид, что Дебби рассмеялась.

– Нужно смотреть фактам в лицо, – покровительственным тоном заявил Марк. – Маловероятно, что она жива. У Стэна царапины на лице. О чем это говорит?

– Они могли появиться по разным причинам, – сказала Салин, но ее голос дрогнул от ужаса.

– Полиция может называть это розысками пропавшего человека, – продолжил Марк, – но любому, у кого есть мозги, ясно, что они относятся к этому делу как к расследованию убийства.

– Она отправила сообщения всем своим детям, что уезжает, – напомнила Дебби.

– Не так уж трудно отправить эсэмэски с чужого телефона, – возразил Марк. – Телефон находился в доме. Барб Макмэхон нашла его спрятанным под их кроватью.

– Стэн не умеет отправлять эсэмэски, – сказала Дебби, – если ты на это намекаешь.

– Он так говорит, – многозначительно заметил Марк.

– Стэн – наш друг! – возмутилась Дебби. – Ты не должен так говорить о нем.

– Я слышал, там была какая-то любовная связь, – не унимался Марк. Глаза его сверкали. Дебби еще никогда не видела этого человека в таком радостном возбуждении. – У них в доме в прошлом году жила одна симпатичная девушка двадцати с чем-то лет, так сказать, друг семьи, и я полагаю, когда Джой лежала в больнице, искушение было слишком велико для Стэна. Как говорится, кот из дому – мыши в пляс!

– Прекрати! – велела Дебби. – Хватит трепать языком! Я ни единому слову не верю.

Но теперь ей было трудно не сопоставить слова Марка с рассказанной Салин историей о Стэне, сидевшем в канаве и лившем слезы.

Марк поднял вверх ладони:

– Не пристреливай вестника, Дебби! Думай, что хочешь, но у меня есть теория, где он спрятал тело.

– Марк, нам не интересна твоя теория, – заявила Салин.

– Под их кортом, – поделился догадкой он. – Они поменяли на нем покрытие. Превосходное место, чтобы спрятать тело. Я сказал полиции: «Ребята, вам нужно раскопать этот теннисный корт». Думаю, они так и сделают. Вы услышали об этом первыми.

– Но погоди, они меняли покрытие в январе… – начала было Дебби.

Марк пёр напролом:

– Это еще не все. Я видел Стэна через два дня после исчезновения Джой: весь в пыли, глаза налиты кровью, он покупал шоколадное молоко в мини-маркете на Гастингс-стрит. Я спросил его: «Стэн, что с тобой?» Он не обратил на меня внимания. Просто проигнорировал, будто меня нет вовсе. Об этом я тоже сообщил полиции.

– Ты думаешь, он закопал ее тело, а потом пошел покупать себе шоколадное молоко? – спросила Салин.

– Именно так я и думаю, – подтвердил Марк. – Зарывать тело – работа, вызывающая жажду!

– Не смешно, – сказала Дебби.

– Да, Дебби, это не смешно. Это абсолютная трагедия, – бодро проговорил Марк. – Я еще сказал полицейским, чтобы они присмотрелись к этому их сынку, тому, что разъезжает на крутых тачках и якобы зарабатывает на торговле онлайн. Он раньше торговал наркотиками. Знаю это доподлинно, потому что он продавал их моему сыну.

– Трой? – удивилась Дебби. Трой встречался с ее дочерью. Она знала, что он с чьими только дочерьми не встречался, однако до сих пор сохранила к нему теплые чувства. – Он тогда был подростком, Марк. Думаю, мы все изменились с тех пор.

– Я сказал полиции, чтобы они проверили его на отмывание денег, может, он член международного преступного синдиката белых воротничков; кто знает, как он заработал все свои деньги.

– Так, погоди, теперь ты говоришь, что, по-твоему, Трой тоже имеет отношение к исчезновению матери? – спросила Салин.

– Все возможно, леди! – Марк поправил на плече сумку с ракетками и удалился вальяжной походкой. – Увидимся на корте!

– Мать твою, Марк Хиггинс! – воскликнула Салин, и Дебби была вполне уверена, что такие слова сорвались с губ ее подруги впервые.

Глава 32

– Ты считаешь, у мужа была любовная связь? – спросил Этан.

Они шли от машины по бесконечной гравийной подъездной дорожке к величественному дому, чтобы взять показания по делу школьника-поджигателя, но обсуждали, как обычно в эти дни, дело Джой Делэйни.

– С этой девушкой? Саванной? Такая вероятность есть, – сказала Кристина. – Родственники о многом умалчивают.

– Защищают отца?

– Полагаю, да. Или себя. – Кристина мысленно выстроила в линию четверых детей Делэйни как потенциальных подозреваемых:

Эми Делэйни – суетлива, как мелкая мошенница;

Логан Делэйни – спокоен, как опытный преступник;

Трой Делэйни – хитер и скользок, как опытный торговец (только Кристина не знала, чем он торгует, и чувствовала, что сам он тоже, вероятно, не в курсе);

Бруки Делэйни – осмотрительна, как шпионка.

Мог ли один из детей Делэйни или несколько быть в ответе за исчезновение матери? Или скорее, один из них подстрекал отца и помогал ему?

– Если бы у моего отца была интрижка с молоденькой девушкой, а потом моя мать пропала, – размышлял вслух Этан, когда они вступили под арочную колоннаду дома, подходящего для принца или для бедного, непонятого людьми маленького поджигателя, и позвонили в звонок, – я бы бросил его под автобус.

– Я тоже. – Кристина закусила обгрызенный ноготь большого пальца, который должна была оставить в покое, чтобы он отрос ко дню свадьбы.

Но почему же Делэйни так скрытничают?

– Может, мать их чем-то обидела? – предположила она.

– Матери на это способны, – согласился Этан.

Кристина задумалась: имеет он в виду это в общем смысле или в данном конкретном случае? Но тут дверь им открыла мать поджигателя, чувство стыда за сына широким мазком было написано на ее прошедшем тщательную реновацию лице.

Глава 33

Прошлый октябрь

Трой не мог заставить себя переживать или сосредоточиться. На рынке было тихо, но не так чтобы совсем. Но его это не тревожило. За последние два часа он заключил всего одну сделку. Это был знак, что на сегодня хватит, в соответствии с его же собственными правилами, а правило номер один гласило: «Следуй своим правилам!»

Он отвел взгляд от мониторов и посмотрел в окно, занимавшее весь угол кабинета от пола до потолка: по безоблачному бледно-голубому небу моталась одинокая чайка. Рябящая зыбью гавань простиралась перед ним вперед, как взлетная полоса. Однажды он приземлился на «Боинге-747» в аэропорту Зальцбурга. Это был опыт полета на авиасимуляторе. Подарок на тридцатилетие от его бывшей жены. Инструктор сказал, что у него превосходное чутье. Теперь Трой был уверен, что сможет посадить самолет, если с пилотом что-нибудь случится и (прекрасная, запаниковавшая) стюардесса примчится из кабины, умоляя пассажира с опытом полетов заявить о себе.

Мог бы быть пилотом самолета. Мог бы выиграть Уимблдон. Мог бы стать женатым папашей футболиста, живущим в пригороде, сделал бы свою мать бабушкой, чего она заслуживала, вместо того чтобы отдавать своего ребенка чужому мужику, делая его папашей футболиста, стоящим у боковой линии и подбадривающим сына Троя, который точно будет хорошим футболистом, потому что Делэйни хороши в любом виде спорта, не только в теннисе.

Трой позволил бы своему ребенку заниматься любым видом спорта, каким тот захочет. Но не этому, ведь этот не будет его ребенком.

Глупо впадать в сентиментальность. Если бы он действительно хотел детей, то мог бы их иметь. Нет проблем. Проблемы были у Клэр. У Троя же высокий титр сперматозоидов с превосходной подвижностью. «Это так типично», – сказала Клэр, ознакомившись с анализом спермы, когда еще любила Троя. Он испытал облегчение. Ночь не спал перед тем, как они получили результаты, опасаясь, что тест выявит какой-нибудь скрытый изъян. Его мать беременела от одного взгляда отца. А как же иначе.

Отдать эмбрионы – это щедрый, добрый и альтруистический поступок, вот только Трой не мог притворяться альтруистом. Если бы Клэр изменила ему, он мстил бы адски. Он сказал бы ей: «Пусть эти сосунки растают, отдай их ученым для опытов, выбрось в мусорное ведро».

Он заплатил непомерную цену за не особенно удовлетворительный секс с одной девушкой, имени которой не мог вспомнить, хотя помнил, где она работает и какие у нее духи: директор по продажам фармацевтических товаров и «Уайт линен». Ему и раньше не нравился запах, а теперь он вызывал у него отвращение. Трой помнил, как потом ехал домой на такси, глядя на мокрые после дождя улицы, как открыл окно машины, чтобы выветрить запах ее духов и свое сожаление.

Ни о чем не жалеть. Вот еще одно из его правил торговли. Никогда не тратить время на раздумья о том, что могло бы быть.

Он пока не дал ответа Клэр. Надеялся, что в последний момент подвернется какой-нибудь повод для отказа. Сейчас в Техасе время обеда. Трой представил, как его бывшая жена садится за стол со своим мужем. Что-нибудь слышно, дорогая?

Им, должно быть, неприятно, что их будущее зависит от него.

Техасский кардиолог ни за что не разобьет сердце Клэр. Все-таки этот парень – специалист по сердечным болезням. Он, вероятно, бережет сердце Клэр со всей заслуженной ею любящей нежностью специалиста. Трой надеялся, что новый муж обращается с сердцем Клэр нежно, хотя ему и хотелось, чтобы было иначе.

Трой жалел, что обидел Клэр. Он не понимал, почему поступил так – вероятно, в очередной раз отдался на волю могучего желания – желания все поднять на воздух.

Что, если я трону пальцем это хрупкое украшение, к которому мать велела не прикасаться, и не только трону, а толкну? Что, если посреди скучного урока географии я встану и выйду из класса, не говоря ни слова? Что, если я прыгну с этого высокого моста с табличкой: «НЕ ПРЫГАТЬ»? Приму эту пилюлю? Рвану за этим мячом, который невозможно отбить? Что, если я сниму девушку в баре, пока моя жена проходит ЭКО, чтобы на свет появился ребенок, которого мы вроде бы оба хотели? Им как будто овладевала какая-то неведомая сила: «Сделай это, сделай».

Девушка ничего для него не значила. Это была просто девушка, сидевшая рядом с ним в баре, с огромными зубами и резким смехом. Клэр была умнее, веселее и симпатичнее, зубы у нее идеального размера, а смех приятный.

Поступки Троя были необъяснимыми. Он облажался по всем статьям.

– Тебе, наверное, нужен был повод, чтобы уйти, – сказала Клэр, лицо ее посерело.

И это была правда. Он, видимо, нуждался в предлоге для разрыва отношений, хотя до конца не осознавал, что хочет этого, но почему тогда он так поступил и, что еще важнее, почему сразу признался в содеянном, как только вернулся домой, не успев даже снять рубашку? В то время как Клэр, лежавшая в их брачной постели, оторвалась от книги и с улыбкой смотрела на него, а клетки их потенциального ребенка умножались и делились в сиднейской клинике? Это называлось саморазрушением, по определению Эми. Она одна из всей семьи вроде бы его понимала, так как сама имела склонность к этому, хотя даже ей потребовалось много времени, чтобы простить его за то, что он разбил сердце ее любимой невестки.

Хватит! Трой стукнул кулаками по столу так сильно, что три его огромных монитора зароптали. Он этого не делал. Да и сделанного не воротишь. Трой подошел к окну своего домашнего офиса и прислонился лбом к стеклу. Кто бы ни пришел в его квартиру, все восхищались невероятными видами из каждой комнаты, кроме его брата. Логан, попав сюда, громко засмеялся, потрепал Троя по затылку и сказал: «Боже мой, приятель!» Может, это был его способ восхититься, но почему бы просто не сказать: «Невероятно!»? Что тут смешного? Просто отдай должное виду, Христа ради. Даже их отец сказал: «Черт, отличный вид». Хотя тут же добавил: «Надеюсь, ты можешь себе это позволить». Иногда Трою хотелось показать отцу выписки со своих банковских счетов, как ребенок, приходя из детского сада, показывает папе нарисованную им картинку: «Смотри, папа. Я разбогател без тенниса, папа». Правда, не так, как Гарри, мать его, Хаддад! Трой пристально следил за стоимостью активов этого долбоящера.

Он вернулся к столу, открыл почту, набрал имя Клэр и написал, очень быстро:

Дорогая Клэр, я все обдумал. Ладно, давай делай это. Я подпишу нужные бумаги. Люблю, Трой.

Нажал «Отправить». Посмотрел на свои руки, все еще лежавшие на клавиатуре. Что он сделал? Эти слова уже появились на экране компьютера в Техасе. Это противоречит законам природы. Сообщения такой важности нужно отправлять написанными от руки по почте, чтобы они целый месяц пересекали океан. Но в этой истории все противоречило законам природы. Замороженные микроскопические дети ждали своей очереди войти в жизнь.

Вероятно, Клэр читает его послание прямо сейчас. Трой попытался представить лицо своей бывшей жены. Что она подумает про его «люблю»?

Я никогда не согласился бы, если бы не любил ее до сих пор.

Мысль ударила его будто кулаком в нос. Дело не только в искуплении вины, тут речь шла о любви. Было ли его только что отправленное письмо первым актом безусловной любви? Самым альтруистическим поступком за всю его жизнь? С нулевым эгоизмом?

Запиликал домофон. Трой в оцепенении подошел к экранчику камеры безопасности и резко сказал:

– Кто там?

На экране возникло чье-то лицо. Трой в испуге отшатнулся.

Это была Саванна. Чего ей надо? Наверное, что-то случилось с родителями. Неужели мать снова в больнице? Или отец опять повредил колено?

– О, привет, Трой, это… э-э-э… Саванна. – Она приблизила лицо к камере. – Подруга… твоей мамы. – Голос ее трещал в переговорном устройстве.

Подруга твоей мамы. Странное определение. Трой ждал.

Он нажал на кнопку и сказал:

– С родителями все в порядке?

– Да. Могу я войти?

Трой окинул быстрым взглядом квартиру и ощутил всепоглощающее иррациональное чувство неприятия самой идеи, что Саванна окажется здесь, ее кроличьи глазки будут сновать туда-сюда, оценивать и судить. Он не представлял, будет эта оценка позитивной или негативной. Понимал только одно: что ей будет крайне любопытно все, что она здесь увидит.

Но едва ли он мог отказать ей, ведь она заботится о его родителях, даже, вероятно, стирает их вещи. Она приготовила великолепный обед в День отца – самый лучший из всех, какие Трой ел в родительском доме. Она подхватила мать, когда та упала в обморок. Она сказала: «Вызовите „скорую“», – пока родные Троя стояли в оцепенении и пытались прийти в себя. Не Саванне полагалось чувствовать себя обязанной его семье, а наоборот, они все больше оказывались в долгу перед ней, и от этого теряли самообладание. Эми, Логан и Бруки оставляли Трою сообщения с просьбами, чтобы он как можно скорее им перезвонил по поводу Саванны, а он до сих пор этого не сделал.

А теперь Саванна здесь. У его дома. Почему она не пошла к брату или к одной из сестер? Ему хотелось сказать: «Ты выбрала не того парня. Я занят. У меня срочные дела».

– Поднимайся. На верхний этаж. – Он нажал кнопку и огляделся, пытаясь увидеть свой дом ее глазами.

Квартира Троя должна была производить впечатление минимализма, но гламурного, роскоши, но не нарочитой, только не была ли обстановка в ней немного… претенциозной?

На одно ужасное мгновение сейсмическая дрожь сомнения сотрясла всю систему ценностей Троя. Сердце заколотилось. Боже мой! Нужно собраться. А то он превращается в свою сестру. Еще немного – и попадет на лечение.

Трой открыл дверь в квартиру, загрузив на лицо свою самую обворожительную улыбку.

– Привет! – произнесла Саванна, выходя из лифта. – Вау! Весь этаж твой, что ли?

– Не совсем. – Ослепительная улыбка дрогнула у него на губах.

На верхнем этаже находились две квартиры, но вид из его апартаментов был лучше. Вызывала ли Саванна в нем чувство неловкости за то, что он владеет квартирой за много миллионов долларов с видом на гавань и пейзажным бассейном на крыше?

– Входи. Какой приятный сюрприз.

– Да? – засомневалась Саванна. Она выглядела по-другому: на ней появился какой-то стильный богемный налет, вроде как у учителя йоги при деньгах.

– Выглядишь отлично, – сказал Трой и ощутил неожиданный прилив симпатии к ней.

Длинный кулон с зеленоватым камнем неплохо дополнял всегда болтавшуюся на шее Саванны дрянную подвеску с ключом. Волосы были завязаны не слишком высоко и не слишком низко, и по стилю прически она больше не напоминала мать – волосы лежали не так пышно.

– Все это, – Саванна указала на свой наряд, – купила мне твоя мама. Она очень добра ко мне.

– Ты была добра к ней, – осторожно произнес Трой, потому как Саванна, похоже, что-то подразумевала. – Предложить тебе что-нибудь? Чай или кофе?

– Нет, пожалуй, я сразу перейду к делу.

– Хорошо, – согласился Трой, словно это была заранее организованная деловая встреча. – Присаживайся, – махнул он рукой в сторону изготовленного на заказ белого кожаного дивана.

Во время последнего визита Эми умудрилась запачкать его шоколадом.

Саванна села на самый краешек, ноги вместе, спина прямая. Поправила кулон, чтобы лежал между грудями.

– Великолепный вид. – Она сделал изящный и быстрый жест рукой, как будто убрала с дороги необходимую формальность, но на вид даже не взглянула.

– Саванна, что я могу сделать для тебя? – Трой опустился в кожаное кресло Имз[8] напротив нее и улыбнулся.

Она не улыбнулась в ответ, что напрягало. Обычно лица людей озарялись улыбками, когда они видели улыбку Троя.

Если бы ему предложили угадать цель ее визита, он предположил бы, что Саванна хочет попросить его вложить средства в какое-нибудь паршивое и рискованное маленькое дельце со слабой надеждой получить на этом выгоду, вроде маникюрного салона или веганского кафе. Хотя она отличный повар, а значит, может извлечь прибыль и из веганского кафе.

– Пока твоя мать находилась в больнице и мы с твоим отцом оставались одни, он… – начала Саванна и замолчала; потупив глаза, она вертела в пальцах зеленый кулон, словно раздумывала, купить эту штуку или нет.

– Он – что?

Саванна отпустила подвеску и посмотрела прямо в глаза Трою.

У того замерло сердце.

– Нет, – произнес Трой.

Девушка не спускала с него глаз и смотрела терпеливо, настойчиво, мягко, как врач, который хочет, чтобы пациент понял: рак неизлечим.

– Прости, но он это сделал.

– На самом деле он не…

– Он сделал мне очень специфическое предложение, от которого я отказалась.

– Ты, наверное, не так поняла его.

– Ничего подобного! – отрезала Саванна. – Я могу передать тебе его слова, если хочешь.

Трой весь сжался и поднял ладонь, пытаясь справиться с тошнотой.

– Я очень расстроилась, – продолжила Саванна. – Потому что твои родители выглядели такими… счастливыми в браке, и мне очень нравится твоя мама. Я восхищаюсь ею. Правда. И твоего отца тоже считала прекрасным человеком. – Она вздохнула и поморщилась. – Я никак не могла решить, что делать. – Взгляд в потолок. – С одной стороны, я думаю, она заслуживает того, чтобы узнать правду…

– Нет! Я так не думаю.

Это было невыносимо – представить, какую боль причинит матери такое известие, ее шок, ее смущение. Да она со стыда сгорит.

Как посмел отец пойти на такое! Его отец, который всю жизнь восседал в своем судейском кресле и оценивал каждый поступок Троя.

«Не понимаю, как ты мог настолько потерять контроль над собой, – сказал Стэн, после того как Трой, поддавшись раскаленной до бела ярости, перескочил через сетку и навалял Гарри за его позорное вранье. Это было все равно что обделаться прямо на людях. – Я просто не понимаю этого». То же отвращение Трой видел на лице отца всякий раз, как совершал какой-нибудь проступок, только в остальных случаях оно не сопровождалось неверием, лишь отстраненным осуждением – мол, чего еще от него ожидать, – словно Трой в очередной раз доказал, что он именно такой несносный и никуда не годный, каким знал его отец.

«Ты дурак, – сказал Стэн, когда Трой изменил Клэр. – Она была слишком хороша для тебя».

«Я знаю», – ответил Трой.

Потому и поступил так, папа, прежде чем она сама бы догадалась.

Отцовское предательство Трой ощущал как свое собственное, будто это он покушался на Саванну. Разве сам Трой не почувствовал, как в нем промелькнул огонек желания к этой девушке? Он мог бы поддаться ему так же, как поддался отец, когда юная гостья, годившаяся ему в дочери и даже во внучки, прошла мимо него в семейном доме Троя. Мог ли отец решить, что Саванна почувствует себя обязанной? Решил ли воспользоваться своей властью над ней, раз ей некуда податься? И раз она уже терпела побои от одного парня? Забыл ли о том, что он – Стэн Делэйни, ушедший на пенсию тренер по теннису в домашних тапочках, а не Харви Вайнштейн в банном халате? Иисусе Христе!

Мама слишком хороша для тебя, отец.

Или отец решил: «Попробую, кому от этого хуже? Стоит рискнуть?» Ведь ему теперь мало что доставалось? Черт возьми! Теперь Трой думает о том, как родители занимаются любовью и отец трахается с Саванной. Вполне возможно, его собственная сексуальная жизнь понесет невосполнимые утраты из-за этой истории.

Или это просто привычное поведение? Мог ли его отец всегда изменять матери? В глубине души Трой подозревал, что причиной исчезновений отца из дому все эти годы могла быть другая женщина или даже другая семья.

«Но он всегда уходил так внезапно, – сказала Эми в тот единственный раз, когда они, оба достаточно пьяные, чтобы заговорить о старой привычке отца, обсуждали это. – Ни с того ни с сего».

«Именно, – согласился Трой. – Это казалось внезапным нам, а ему нужен был предлог, чтобы увидеться со своей подружкой. Мы ходили на цыпочках, чтобы не огорчить его чем-нибудь, а он уже заранее решил, что вспылит из-за какой-нибудь ерунды».

«Это было бы слишком жестоко», – сказала Эми.

«Ну да, это и было жестоко. – У Троя дрогнул голос, что тогда удивило и смутило его. – Он поступал жестоко».

Но это происходило так давно, тогда все было другое: их одежда, прически, тела, характеры. Если Трою доводилось смотреть старые домашние фильмы, он не мог поверить, что когда-то говорил таким высоким голосом или так грубо растягивал гласные. Его родители тоже теперь были другими людьми. Стали ниже ростом, слабее, не производили уже такого впечатления, больше ни за что не отвечали, даже за теннисную школу. Однажды он опоздал на встречу с ними – они договорились пообедать вместе, – а когда приехал, стал искать их глазами и скользнул взглядом по сидевшей в углу пожилой паре, не задержавшись на ней. Но где же его родители? Его грозный отец? Его маленькая энергичная мать? А потом он увидел, что те старики машут ему, превратившись в его родителей, как в той оптической иллюзии, когда вы видите то ли старую каргу, то ли прекрасную девушку, и, как только разберетесь, в чем тут трюк, видите обеих, и тогда выбор за вами.

Трой мог выбирать: видеть ему злобного старого слизняка, который покушается на молодую девушку, или жалкого стареющего мужчину, который пытается вернуть утраченную молодость. Он мог выбирать: видеть отца, поверившего Гарри Хаддаду, а не ему, или отца, который являлся, как по волшебству, в шортах, огромный и волосатый, и прогонял чудище, стоило Трою крикнуть из своей детской кроватки: «Папа!»

Но Трой перерос свои ночные кошмары, и на выручку ему стала приходить мать, после того как отец поставил на нем крест из-за Гарри, чтоб его, Хаддада. Именно мать очаровывала школьное начальство и полицейских. Она помогла ему снова вернуться на путь, который привел его прямиком к теперешней жизни.

Он должен сделать так, чтобы мать никогда не узнала о поступке отца. Должен спасти ее, так же как она всегда спасала его, и, делая это, он простит своего отца, который никогда не прощал его.

– Не говори ничего матери, – попросил Трой.

– Как я уже сказала, – Саванна положила руки на колени, – я еще не решила.

И тут он понял, почему она пришла к нему, а не к его брату или сестрам и почему вела себя так, будто у них деловая встреча.

Она пришла заключить сделку.

Глава 34

– Кто может объяснить разницу между активным и пассивным слушанием? – днем в среду во время занятия спросил своих студентов Логан.

Пассивное слушание – опять это слово. Так он слушал Индиру? Пассивно?

Разношерстная группа учеников сидела за столами, стоявшими полукругом вокруг него: тинейджеры прямо из школы; женщины, искавшие путь вернуться в ряды безликой рабочей силы после долгих лет, потраченных на поднимание детей; мужчины постарше, всю жизнь проработавшие в несуществующих ныне сферах деятельности.

– Активное слушание – это то, как я слушаю своего мужа, – сказала его лучшая студентка Рани. – Пассивное – это то, как он слушает меня.

Несколько женщин захихикали. Подростки наскоро оторвались от телефонов, а потом снова склонили головы, будто у них магниты во лбах.

«Мы думали, этот человек – милашка, – вспомнился Логану рассказ Рани о себе в начале семестра. – Заложили дом, чтобы вступить в дело вместе с ним. Мы как будто находились под его чарами».

Манерой держаться Рани напоминала Логану мать, и он подумал, скажет ли Джой когда-нибудь, описывая Саванну, мол, они сперва решили, что она «милашка». Мать была околдована ею, по крайней мере, ее умением готовить, но Джой отличалась проницательностью, когда дело доходило до денег. Она ни за что не заложит дом ради Саванны. Или заложит? Ради жареного цыпленка на ланч?

Пока студенты штурмовали коллективным разумом проблему активного слушания (вербальные подтверждения типа: «Да, я понимаю» – и невербальные вроде кивков головой), Логан задумался о словах Эми: мать рассердилась, услышав о сомнениях Логана по поводу рассказа Саванны. Логан сам немного разозлился на Эми. Сообщать о своем открытии матери не входило в его планы.

– Ты же собиралась пригласить Саванну куда-нибудь, чтобы выпить с ней, – напомнил сестре Логан.

– Знаю. Но меня от нее затрясло. Она не хотела пускать меня на порог! Как будто она – их опекун. – (Логан забыл, что на Эми нельзя полагаться в исполнении каких-либо планов.) – Честно говоря, она готовит прекрасный суп минестроне, – добавила Эми. – Мы с Саймоном съели по две тарелки.

Саймон, как выяснилось, сосед Эми, по какой-то необъяснимой причине тоже был в доме их родителей. Он собирался помочь Эми «копнуть вглубь», кто такая Саванна.

– Полная проверка личной истории, – сказала Эми Логану. – Как сделало бы ФБР.

– Хорошо, – одобрил Логан.

– Потому что он бухгалтер.

– Как это связано? – поинтересовался Логан.

– Он очень старательный, – объяснила Эми, а потом многозначительно усмехнулась.

Логан повесил трубку и позвонил Бруки, которая посоветовала ему не тратить больше времени на Эми и сообщила, что сама уже давно занялась составлением досье на Саванну и скоро придет к нему с кое-какой добытой информацией. Слово «досье» Бруки произнесла с изрядной долей удовлетворения.

Трой никому из них не перезвонил и, насколько могли судить сам Логан и его сестры, вероятно, находился за границей, а значит, ничем не поможет. Тем временем на прошлой неделе их мать взяла Саванну с собой за покупками и приобрела ей целый новый гардероб, что обеспокоило Эми и Бруки не потому, что они сами хотели бы пойти с матерью по магазинам – ничего хуже обе представить себе не могли, – но оттого, что Саванна со своей беспрестанной готовкой и крошечными ножками явно вознамерилась превратиться в дочку, о какой мечтала их мать.

– Давайте разыграем по ролям активное и пассивное слушание, – предложил Логан своим студентам.

Он не стал вызывать добровольцев, а выбрал Брайана, ирландца, рабочего с автозавода, который потерял работу после тридцати лет стажа, когда «Холден» закрыл свои двери, и Джун, яркую, болтливую парикмахершу, которая хотела подсидеть свою начальницу, «настоящую с-с-стерву».

– Брайан, расскажите Джун историю. О чем угодно. А вы, Джун, я хочу, чтобы вы были пассивным слушателем.

Брайан принялся излагать историю о жутко несправедливо полученном им штрафе за неправильную парковку, а Джун нашла, что это невозможно слушать пассивно, потому что ее оштрафовали на том же перекрестке недалеко от колледжа, как и Логана. Ирландский акцент Брайана становился все более заметным по мере того, как он возбуждался и расстраивался из-за своего рассказа, и Логан вспомнил ирландского бойфренда Саванны с похожим акцентом, как тот сидел в кровати и с испуганным лицом тянулся за очками.

Вдруг Логан замер и ударил маркером для доски по ладони.

Источник правды. Или по крайней мере, другой версии правды.

Он пойдет и поговорит с маленьким ирландским ублюдком.

Ближе к вечеру в тот же день Логан стоял у многоквартирного дома, где Саванна жила со своим приятелем. Он запомнил номер квартиры, потому что его день рождения приходился на двадцать четвертое, так что он всегда с любовью относился к этому числу.

– Алло? – произнес голос с ирландским акцентом.

Алло? Логан запаниковал. Он не продумал этот момент!

Однако из домофона тут же раздалось нетерпеливое:

– Входите. Второй этаж.

Запиликал сигнал, разрешающий вход, и Логан от облегчения так сильно толкнул стеклянную дверь, что она грохнула об стену.

Подойдя к квартире, он увидел, что дверь приоткрыта и подперта изношенной старой кроссовкой. Логан осторожно открыл ее:

– Привет?

Никто не откликнулся. Изнутри доносились звуки музыки. Нора Джонс.

Похоже, этот парень делает все возможное, чтобы выглядеть дружелюбным.

Саванна упоминала его имя, но Логану никак не удавалось вспомнить. Что-то такое мягкое, односложное.

Он посмотрел на абстрактную картину, прислоненную к стене. Жуть! Индире понравилось бы. Логан вспомнил, как они с Троем впервые пришли сюда. Саванна сказала, что ее парень – художник. Логан пригляделся к подписи на картине. Похоже на Дэвид? Так зовут этого парня? Дейв? Дейв.

– Дейв? – окликнул хозяина Логан.

Голос хозяина квартиры перекрыл музыку:

– Да! Спасибо! Оставьте там где-нибудь.

Логан вошел в гостиную… И будто оказался на строительной площадке, хотя из колонок лился воркующий голос Норы Джонс. Гигантский, заляпанный краской кусок брезента защищал ковер. Не распакованные коробки с вещами башней высились в углу, а кофейный столик был перевернут набок и прислонен к стене. Дейв – Логан пришел к выводу, что так зовут этого парня, – стоял перед огромным мольбертом. И находился в процессе выдавливания краски из тюбика на кусок картона, который использовал в качестве палитры. Одет он был в синий комбинезон механика. На очках – жирная капля краски, другая – на мочке уха. На холсте, над которым он работал, красовались какие-то тошнотворно-желтые завихрения, похожие по цвету на кухню Логана. Атмосфера в квартире была рабочая и радостная. Этот человек с головой ушел в любимое занятие, и Логан даже ему позавидовал. Когда-то он так же увлеченно занимался теннисом, потом его с той же силой поглощали секс и телевизор. Теперь остался только телевизор.

Индира хотела писать картины. Вероятно, такие же, как эта, Логан точно не знал. Она сказала ему об этом около года назад, словно признавалась в чем-то глубоко личном и тайном. «Так давай действуй», – сказал ей тогда Логан. Она ответила, что ей нужно место, где писать, и не подумать ли им о переезде в квартиру побольше, где у нее могла бы быть студия. «Пиши прямо здесь», – предложил Логан и придвинул кофейный столик к стене. Чем не активное слушание?! Очень даже активное. Столик был тяжелый. Женщина хочет писать картины, мужчина освобождает ей пространство для этого. Но Индира грустно ответила: «Нет, так не получится». И перестала об этом говорить.

Если бы она действительно хотела писать картины, то писала бы. Взгляните на этого парня. У него в квартире места вполовину меньше, чем у них.

– А, привет, спасибо. Тебе… что-нибудь нужно? – спросил Дейв и завинтил крышечку на тюбике с краской.

– Я Логан, – представился Логан, продолжая думать об Индире.

Ведь он полностью поддержал ее желание заняться живописью. Просто не хотел продавать таунхаус. Так, на случай, если ничего не выйдет. Нет, причина не в этом, абсолютно точно. Он был предан Индире и берег их отношения. Но иногда ты проигрываешь в тот момент, когда должен был выиграть. Таунхаус был на его имя. Если ничего не получится, то и перемены ни к чему: девушка уйдет, Логан останется. И посмотрите, видите, что случилось: девушка ушла. Опять. Его стратегия оказалась верной.

– Да, спасибо, Логан, – сказал Дейв, начиная терять терпение. – Значит, пицца там? – Он глянул поверх плеча мнимого курьера.

– Я не доставляю пиццу, – извиняющимся тоном произнес Логан. – Я… гм… надеюсь, ты поговоришь со мной о своей девушке. Твоей бывшей девушке. Саванне. Очень быстро. – Он вспомнил свою стратегию: попросить о помощи и отдаться на его милость. – Мне нужна твоя помощь.

– Черт! – Дейв сделал шаг назад и положил тюбик с краской. – Ты один из тех злобных парней, которые явились тогда вместе с ней.

У Логана возникло неприятное ощущение, что бедный абстракционист судорожно обшаривает взглядом комнату в поисках какого-нибудь оружия для защиты. Он был еще моложе и субтильнее, чем помнил Логан.

– Я пришел с миром. – Он поднял ладонь. Что за выражение? Логан попытался опустить и скруглить плечи, чтобы уменьшиться в размерах и стать не таким устрашающим. – Я просто хочу поговорить. Саванна живет у моих родителей.

– У твоих родителей? – Дейв взял в руку кисточку и сжал ее в кулаке так, будто готов был проткнуть Логана ее острым концом. – Она живет у твоих родителей? Не у тебя? И с ней все в порядке?

– С нею все в порядке. – Логан подумал о Саванне, которая скользила по кухне его матери с такой же, как у нее, прической. – Все хорошо.

– Откуда она знает твою семью? – спросил Дейв.

– Ниоткуда.

– Я не понимаю.

– Она очутилась на пороге их дома однажды вечером вся в крови. И сказала, что ты ударил ее.

– Ударил ее? – У Дейва отпала челюсть; лицо стало глупым от изумления. – Она и правда так сказала? Что я ударил ее?

– Именно поэтому мы с братом приехали сюда, чтобы помочь ей собрать вещи. Но потом, на другой день, я увидел кое-что по телевизору. Это была девушка, которая рассказывала ту же историю, что рассказала мне Саванна. О тебе. Почти слово в слово. И вот я решил, что она могла все это выдумать, – и пусть, ничего, если выдумала.

Вовсе это не мелочь, если выдумала. Но Логан хотел показаться добродушным и снисходительным. Ему нужна была только информация.

– Она живет с моими родителями, и моя мать полюбила ее, вот мы и пытаемся понять. Мы просто… – Вдруг его волной накрыло ощущение щекотливости всей этой ситуации. Он явился в квартиру к незнакомому человеку, прямо как Саванна – жизнь его родителей. Не положено людям так вести себя. – Нам просто нужно знать, нет ли у нас поводов для беспокойства. Мы не вполне… мы не совсем понимаем ее.

Парень понурил плечи:

– Тогда ладно. – Он снял очки и стер краску с линзы старой тряпкой, которую вынул из кармана. – Начнем с того, что я ее не бил. Я никогда никого не бил. – Он посмотрел на Логана. – Ни мужчин, ни женщин.

– Ладно. Я тебе верю.

– Оттого вы оба в тот день выглядели так, будто хотите меня убить? – Дейв снова надел очки и уставился на Логана. – Поверили, что я…

– Мы не хотели тебя убивать, – смущенно произнес Логан.

– Твой брат хотел. Это был ночной кошмар. Как вооруженное ограбление.

– Ты извинялся перед ней. Твердил: «Прости, Саванна», – напомнил ему Логан. Он вроде как искал смягчающие обстоятельства. – Ты просил прощения за то, что сделал, за что-то явно нехорошее.

– Но не за то, что ударил ее! – возразил Дейв. – Я извинялся, что забыл о ее дне рождения. Мы должны были встретиться в ресторане и отметить его, а я не пришел. Она нарядилась и сидела в этом модном кабаке, ждала и ждала, а у меня села батарейка в телефоне.

– Ну и ну.

– Знаю, – отозвался Дейв и сокрушенно покачал головой. – До сих пор не могу поверить, что это случилось.

– Итак. История, которую она рассказала…

– Вероятно, повторила услышанное по телевизору. Она так делает. Например, монологи из фильмов. Рассказанные ей кем-то истории. Или то, что я говорил ей. Она как попугай. Это ее трюк на вечеринках.

– Ладно.

Ничего себе трюк для вечеринки – притвориться жертвой домашнего насилия.

– Вероятно, у нее так называемый синдром превосходной памяти или что-то вроде этого. Она говорит, что помнит каждый день своей жизни. Я никогда не знал, правда это или тоже взято из телевизора. – Дейву явно было неловко. – Она может легко обращаться с правдой.

– Она лгунья, – заявил Логан. – Ты это хочешь сказать?

Зазвонил домофон. Дейв вздрогнул:

– Это моя пицца. Я думал, ты – моя пицца.

– Ага, это я понял, – кивнул Логан.

– Не возражаешь, если я впущу курьера? – осторожно спросил Дейв, как будто его держали в заложниках.

Логан сделал шаг назад и снова поднял вверх ладони, как идиот:

– Я не займу много твоего времени.

Дейв впустил парня с пиццей, и в ожидании, пока тот поднимется, они неловко смотрели друг на друга.

– Какая пицца? – спросил Логан.

– Моя любимая, из местной пиццерии, – ответил Дейв. – Она называется «Сочные полоски». Кусочки курицы и сладкий соус чили. Ты голоден? Я все не съем.

– Умираю от голода, – честно признался Логан. – Но ничего, я не буду…

– «Сочные полоски», семейная, для Дейва? – донесся от двери низкий голос, и Логан с Дейвом улыбнулись, невольно испытав общее радостное предвкушение, что немного подняло обоим настроение.

Так Логан оказался сидящим на полу в квартире бывшего бойфренда Саванны, пьющим пиво и уплетающим отличную пиццу, будучи при этом до странности довольным собой.

– Моя девушка хочет писать что-то в таком… жанре. – Логан указал на мольберт. – Моя бывшая девушка. – Он окинул взглядом комнату. – Я сказал, что она может писать у нас в гостиной, как ты. А она заявила, что ей нужна студия.

Ему хотелось, чтобы Дейв сказал: «Ну и запросы!»

– Да, я занимаюсь этим здесь только потому, что Саванна уехала. В противном случае мне нужно было бы личное пространство. Это светлая сторона ее отъезда. У меня вдруг появилась собственная студия. Твоя девушка не сможет писать, когда ты дышишь ей в затылок.

– Я бы не стал этого делать.

– Она стеснялась бы писать в твоем присутствии. – Дейв отломил кусок курицы от пиццы и продолжил говорить с набитым ртом: – Особенно если только начинает. В этом вся штука с живописью. Она сразу видна.

– О! – произнес Логан. – Она ничего такого не говорила. Я мог бы уходить из дому. Оставлять ее одну.

– Конечно, – сказал Дейв. – Но вероятно, у нее в голове засела мысль, что студия – это ответ на обуревающие ее страхи. Она хочет писать картины, но боится взять в руки кисть.

– С чего ей бояться?

– А вдруг не получится? – сказал Дейв. – Вдруг она не сможет изобразить на холсте то, что у нее в голове и в сердце. Может быть, она боится испугаться. Вдруг страх парализует ее настолько, что она вообще ничего не сможет сделать, а будет просто стоять перед мольбертом с кистью в руке и чувствовать себя мошенницей.

Логан положил свой кусок пиццы, вдруг потеряв аппетит. Он полагал, это мимолетный каприз. Индира действительно становилась неестественно сдержанной всякий раз, как заводила речь о своем желании писать картины, будто ее на самом деле это не сильно волновало. Только заговорит на эту тему и тут же откатывается назад. Она никогда не настаивала. Возможно ли, что эта сдержанность вызвана страхом?

Ему нужно было понять, что у Индиры могло быть такое же страстное и запутанное чувство по отношению к живописи, как у него – к теннису. Живопись не была для Индиры досужим увлечением, как теннис не мог превратиться в хобби для него. Когда она ходила по галерее искусств, то испытывала те же ощущения, какие посещали Логана во время просмотра турниров Большого шлема: боль и удовольствие – как безответная любовь.

Он просто дурак. Они могли себе позволить жилище большего размера. Почему он настоял, чтобы они остались здесь? Потому что ему никогда не хотелось ничего менять: ни работу, ни адрес, ни банк, ни спортзал. Боже! Так просто было переехать в дом с двумя спальнями, одну из которых она использовала бы под студию. Закрывала бы дверь и оставалась наедине со своим страхом. Может, Индира – хороший художник? Лучше, чем этот парень. Вообще отличный.

– Она разбила тебе сердце? – спросил Дейв.

– Нет. Все шло своим чередом. – Логан вернулся к теме своего визита. – Сколько времени ты провел с Саванной?

– Все только начиналось. Около трех месяцев.

– Вы довольно быстро стали жить вместе, – заметил Логан.

– Вероятно, даже слишком быстро, – согласился Дейв. – Я упомянул во время одного из наших первых свиданий, что подумываю перебраться в Сидней, и она сказала, что планировала то же самое, но жизнь тут гораздо дороже, чем в Аделаиде…

– Погоди… Она говорила, что вы оба приехали из Голд-Коста.

– Из Аделаиды, – повторил Дейв.

– Зачем же она упомянула Голд-Кост?

Звучало ли сообщение о приезде из Голд-Коста более драматически, чем из Аделаиды? Может быть.

– Это в ее стиле, – пожал плечами Дейв. – Привычка. Врать просто так, без особых причин, о неважных вещах, на которых ее к тому же легко поймать, как, например, ну, не знаю, что она ела на ланч. Я говорил в таких случаях: «Но, Саванна, я знаю, что это неправда», а она отвечала: «Ну и что? Это так банально, кому какое дело, что я ела на ланч». И я думал: действительно, какая чушь, мне-то что, но при этом чувствовал себя немного сбитым с толку. – Дейв взял еще кусок пиццы. – Знаешь, я провел небольшое исследование. Саванна на самом деле подходит под определение «патологическая лгунья»: так называют людей, которые врут в случаях, когда от этого нет никакой пользы. Именно это она и делала. Лгала ради самой лжи.

Логан попытался отреагировать, как его мать, и выразить сочувствие.

– Наверное, это как-то связано с тем, что она росла в приемных семьях? – Он смягчился. – Может быть, она привыкла говорить то, что хотели услышать от нее люди, и…

– Ну нет, приятель, – возразил Дейв. – Она росла не в приемных семьях.

Логан опустил плечи.

– Нет? – Его сочувствие испарилось.

– Нет, – подтвердил Дейв. – Ее отец умер, когда она была маленькой. Не думаю, что они жили богато, но Саванна точно не росла в приемных семьях. Она с семи лет жила в одном и том же доме. Занималась балетом. Говорит, что мать до сих пор держит на видном месте все ее призы, – это вроде как святилище, память о ее балетной карьере. Я знаю, что это правда, видел фотографии с ее выступлений.

Логану стало тошно. К чему вся эта ложь? Украла ли Саванна подробности истории о своем детстве у какой-нибудь бедной девочки, которая описывала поездку на конкурс талантов? Все это было совершенно не нужно, чтобы возбудить жалость в матери Логана. Саванна могла честно признаться, что она простая девушка из Аделаиды и парень забыл о ее дне рождения, мать все равно пустила бы бедняжку переночевать, хотя отец, вероятно, не позволил бы ей провести в доме вторую ночь.

– Значит, она ушла в тот вечер, когда ты забыл о ее дне рождения? – Новая мысль потрясла Логана. – Но как же тогда она поранилась? У нее текла кровь, когда она оказалась у моих родителей.

– Я работал допоздна. Я там новичок, так что стараюсь произвести впечатление. – Дейв поднес бутылку ко рту и сделал большой глоток. Пиво в ней уже почти заканчивалось, и он начинал расслабляться, становясь разговорчивее. – Мы оба нашли работу сразу, как только переехали, так что были заняты. Я устроился на полный день графическим дизайнером, а Саванна работала по скользящему графику в двух местах. Мы оба сильно уставали.

Саванна вкалывала на двух работах? Так что же случилось? Последнее, что слышал от нее Логан: «Прямо сейчас у меня почти ничего нет».

– Мне казалось, что до ее дня рождения еще неделя. И после работы я пошел домой, а телефон у меня сел, и я никак не мог найти эту чертову зарядку. Мы ведь только переехали и еще не распаковали до конца вещи. Я проголодался, а готовила у нас Саванна. – Дейв меланхолически взглянул на свой кусок пиццы. – Она отличный повар.

– Знаю, – сказал Логан, хотя испытал неловкость оттого, что хвалит кулинарные способности Саванны, когда сам пришел сюда выведать ее подноготную.

– А потом она наконец вернулась домой. Я подумал: «Ага, сейчас будет обед!» Но тут заметил, что она нарядно одета, и сказал: «Ох, черт, неужели сегодня?!» Видишь ли, мы впервые отмечали вместе ее день рождения, так что я действительно свалял дурака. – Дейв явно до сих пор переживал из-за этого. – Странно, но сперва она не выглядела сердитой. Она была расстроена, но не бесилась. Сказала, что это ерунда, мы сходим туда в другой раз. Приготовила пасту! Мы смотрели телик, пили вино, все было хорошо – и вдруг, ни с того ни с сего, она как будто сбрендила. Встала с дивана и сказала: «Я больше так не могу». Она расхаживала взад-вперед с бокалом в руке, на нее словно что-то нашло, а у нас повсюду коробки. И тут она споткнулась о мой футляр с гитарой. Она просила меня убрать его с дороги, но я этого так и не сделал. Я кругом виноват в этой истории.

Логан сочувственно втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы, что было хорошим примером невербального подтверждения при активном слушании.

– Бокал разбился, когда Саванна упала, и она поранилась. – Он приложил палец к глазу, вспоминая ход событий. – На мгновение мне показалось, что она выколола себе глаз. Столько крови. Я пытался помочь ей, но она не позволяла мне смотреть на порез, металась кругами по комнате и бормотала что-то себе под нос. А потом она просто… ушла. Босая. А ночь была холодная. Без денег, без телефона. Ушла.

– И что ты подумал? Куда она отправилась?

– Я не представлял. Я спросил ее: «Куда ты идешь?» И она ответила: «Собираюсь назад».

– Куда назад? – не понял Логан.

– Я тоже спросил: «Куда назад?» – и подумал, что она вернется в Аделаиду. Я сказал: «Ночью самолеты не летают!»

Логан, прищурившись, посмотрел на него, ища слабые места в этой истории, которые подметили бы сестры.

– Ты, наверное, тревожился.

– Я не знал, звонить в полицию или что. Всю ночь не спал. Но наутро я пошел на работу – это новая работа, мне нужно было идти, – и она оставила такое странное сообщение на моей голосовой почте, шепотом, будто звонила из библиотеки. Сказала, что остановилась у старых друзей, и я подумал: «Какие у нее тут друзья? Мы вроде никого не знаем». Она сказала, что желает мне всего хорошего, и я решил, это означает, между нами все кончено.

Логан поморщился:

– Она пожелала тебе всего хорошего.

– Да. Иногда она выражалась, как пожилая дама. Или как будто играет роль. У меня такое ощущение, что я ее совсем не знал. Я поговорил кое с кем и теперь, чувак, полагаю, что это один из тех коротких романов, после которых ты оглядываешься назад и думаешь: «А что это вообще было?» Саванна веселая и милая, да, но странная. Похоже, мне повезло увернуться от пули.

– Может, и так, – согласился Логан.

Только не летит ли теперь эта пуля в сторону моих родителей?

– Она не опасна, – рассуждал Дейв. – Просто ее не понять. Тем вечером она вела себя странно, совершенно неожиданно. Помню, я еще подумал: «Кажется, это не имеет отношения к тому, что я забыл о ее дне рождения? Может, ее расстроило что-то из телевизора?» Но едва ли. Мы его почти не смотрели. Там показывали какую-то историю про теннис.

– Теннис? – резко спросил Логан. Он собирался глотнуть пива, и бутылка стукнулась о зубы. – Что про теннис?

– Саванна вообще не интересуется спортом, так что причина не в этом.

– Но ты сказал, по телевизору показывали что-то о теннисе? Что именно?

Дейв решительно мотнул головой, давая понять, что Логан ухватился не за тот конец нити.

– Ничего особенного. Просто говорили, что какой-то игрок собрался вернуться. Как же его звали? – Дейв нахмурился, щелкнул пальцами. – Гарри Хаддад.

Глава 35

Сейчас

– Мне кажется, если мы сообщим полиции все о Саванне, это может отвлечь их от поисков мамы, – сказала клиентка, сидевшая в приемной адвокатов по уголовным делам «Маршалл и Смит». – Это натолкнет их на мысль, что у отца был вероятный… – Она понизила голос. – Вероятный мотив.

Секретарша, которая провела в «Маршалл и Смит» больше десяти лет, привыкла подслушивать разговоры личного и иногда непристойного характера. Это развлекало ее на работе.

Клиентка, женщина с очень короткими волосами, но примечательно высокого роста – она, вероятно, была вдвое выше среднестатистической женщины и напоминала прыгунью в высоту, сражающуюся за золотую медаль, – пришла на первую встречу с главным партнером Крисом Маршаллом. Она тихо разговаривала по телефону, но секретарша отличалась чутким слухом, и это не ее вина.

– Если они выяснят это сами, хорошо. Мы же докопались до всего самостоятельно. Я уверена, они способны провести расследования эффективнее нас. Просто я не понимаю, почему мы должны преподносить им это на блюдечке. Так не годится. Это выставит отца в дурном свете.

Очередная пауза.

– Да, я на его стороне.

Снова пауза.

– Нет, я не говорю, что готова защищать его при любых условиях. – По голосу чувствовалось, что она старается сдерживать эмоции. – Я просто стараюсь поступать правильно. О, иди ты к черту!

Она опустила телефон на колени и посмотрела прямо перед собой. Секретарша уперлась взглядом в клавиатуру. Неловко становиться свидетелем того, как кто-то теряет контроль над собой.

– Бруки Делэйни? – Крис Маршалл стоял у двери своего кабинета и широко улыбался.

– Это я. – Женщина подскочила на ноги, шумно вдохнула через нос, приподняла подбородок, будто собиралась свершить рекордный прыжок в высоту, и широким шагом вошла в кабинет.

Глава 36

Прошлый октябрь

– Проведите обратный поиск изображений. Это просто! – предложил Интернет, когда Бруки спросила, как следует искать информацию о прошлом подозрительного человека, живущего с твоими родителями.

– Нет, если у тебя отсутствует фотография этого человека, – сказала Бруки Интернету, сцепила руки и подняла их высоко над головой.

Она сидела за компьютером в своем домашнем кабинете, только складывалось впечатление, что это кабинет Гранта, и компьютер его, и дом. Формально они пользовались этим кабинетом вместе, но Бруки обычно работала за ноутбуком в столовой, словно бы именно карьера Гранта имела значение. Его работа ощущалась как более важная, хотя Бруки не знала, почему деятельность Гранта, геолога в правительственном департаменте геонаук, важнее, чем ее физиотерапевтическая практика.

Брак Бруки был современным равноправным партнерством – ничего похожего на кособокий, старомодный супружеский союз ее родителей. Для нее стало шоком откровение матери, что она ненавидит готовить. Неудивительно, что Джой восхищалась Грантом, ведь он прекрасный кулинар. У них не случилось ни одной ссоры по поводу того, кто чем занимается в доме. Для них этой проблемы просто не существовало. Все было честно поделено поровну.

Бруки ничем не напоминала свою мать. Ничем.

Она подстроила кресло под себя. Хорошее кресло. Поясница Гранта, должно быть, скучает по нему. Для вдохновения прибавила звук на песне Тейлор Свифт. Бруки любила Тейлор Свифт. Грант говорил, что это невозможно, ведь ей не тринадцать лет, но Бруки все равно любила Свифт. Хорошо, что ей не приходится сидеть и слушать последний альбом какой-нибудь откопанной Грантом неизвестно где группы, лабающей альтернативный рок. Нужно было обязательно прослушать все композиции одну за другой, потому что в таком порядке составил их исполнитель. Бруки же нравилось крутить по много раз одну и ту же полюбившуюся песню.

Саванну Бруки загуглила уже давно, как только узнала ее полное имя. Мать сперва сказала, что не знает его. Я не спрашивала! Зачем мне спрашивать? Да уж, действительно. Зачем интересоваться именем и фамилией человека, который поселяется у тебя в доме? А потом мать сказала, что ее зовут Саванна Полански, как этого ужасного режиссера, и ничего не нашлось на Саванну Полански, кроме некролога, а потом, много дней спустя: «Ох, я, вообще-то, ошиблась, ее фамилия не Полански, а Пагонис». Бруки снова обратилась к Google, и опять ничего не выпало, кроме обзора трехзвездного суши-ресторана в Байрон-Бей.

Теперь Бруки с тупым раздражением смотрела на экран компьютера. Она привыкла к тому, что Интернет выдает ей все необходимые ответы.

Погодите, но у меня есть фотография Саванны.

Мать прислала ей снимок, сделанный во время прогулки по магазинам, – селфи их вдвоем: безудержно веселые, в новых платьях с неотрезанными бирками, они стояли в примерочной. Фотография была четкая, так что делала ее наверняка Саванна, держа телефон твердой рукой. Они, похоже, провели в торговом центре часов шесть! Проторчали там столько времени, что им пришлось бы заплатить дополнительную сумму за парковку, если бы Саванна не открыла некий сверхъестественный способ обмануть парковочный автомат, что сэкономило им семь долларов! Они ели яблочный крамбл! Он был неплох!

У Бруки вызвал раздражение и этот снимок, и их закупочная экспедиция.

Теперь она отыскала фотографию в телефоне, вырезала лицо Саванны и совершила свой первый в жизни обратный поиск изображений.

Интернет выдал:

Это не Саванна Пагонис. Это – Саванна Смит.

Два года назад Саванна Смит попала на фотографию, сделанную в книжном магазине на презентации новой книги рецептов одного знаменитого шеф-повара. Это определенно была Саванна, хотя стиль ее драматическим образом изменился. Волосы тогда были длиннее и кудрявее, губы ярко накрашены, в ушах – крупные серьги.

Но о чем это говорило Бруки? Что у Саванны когда-то была другая фамилия и прическа? Прежний брак? Едва ли можно считать откровением присутствие Саванны на презентации книги рецептов.

Бруки вздохнула. Не стоит расстраиваться. Она ведь не хотела обнаружить, что ее родители приютили под своей крышей серийную мошенницу, правда? Хотя, может быть, она этого и хотела. Искала предлог, чтобы приехать туда и наорать на Саванну: «Хватит морочить голову моим родителям!»

Бруки посмотрела на часы: сколько времени? Не забыть бы, что скоро к ней нагрянет ее подруга Инес. Новость об их разрыве с Грантом недавно все-таки распространилась среди знакомых (не благодаря ей, она никому не говорила, кроме родных), и люди стали присылать Бруки сообщения с соболезнованиями, как будто Грант умер. Эсэмэска Инес была короткой:

Только что услышала. Заеду сегодня вечером. Закажем какой-нибудь еды.

Бруки ответила:

А вдруг у меня есть планы!

Инес написала:

У тебя их нет.

Что ж… Это правда. В ее планах значились только поиск информации о Саванне и написание статьи «Десять полезных советов при боли в спине». Бруки надеялась разместить ее на сайте о женском здоровье. Она пыталась создать себе имя. Нужно было еще сделать новый «завлекательный» пост в Instagram.

Бруки снова взялась гуглить Саванну Смит, пропуская сквозь Сеть многочисленных не тех Саванн Смит, живущих по всему миру, пока не остановилась на зернистом черно-белом снимке из газетной статьи пятнадцатилетней давности. Заголовок гласил: «Одиннадцатилетняя Саванна танцует в яркое будущее!»

Это была коротенькая заметка из местной газеты в Аделаиде о том, что Саванна Смит заняла первое место на «главном балетном конкурсе в регионе» и это стало «большим событием в жизни тихой, скромной, талантливой маленькой девочки», потому что «ее мечта – когда-нибудь стать профессиональной танцовщицей».

На экране компьютера Бруки появилась фотография маленькой девочки в трико, стоящей на кончиках пальцев, скругленные руки подняты над головой в классической балетной позе. Очень худая, почти скелет, напряженная, серьезная малышка с так туго стянутыми в узел на макушке волосами, что казалось, ей от этого больно. Эльфийские уши Саванны торчали в стороны. Уши у нее явно были неподходящие для балерины.

Много лет назад в газетах появлялись похожие, полные гиперболических ожиданий статьи о будущей блестящей теннисной карьере Бруки и других детей Делэйни. Так всегда случается. Талантливые дети превращаются в заурядных взрослых: бабочки становятся молью.

Очевидно, ее отец осуществлял какой-то проект, аккуратно ламинируя все вырезки из старых газет, чтобы сохранить их для вечности, и это вызывало у Бруки меланхолию. Что за бессмысленная трата времени?

От вида этой фотографии дернулась какая-то ниточка в памяти и возникло раздражение. Маленькая девочка напомнила ей кого-то или что-то из детства. Связанное с мигренью, помутнением зрения, запахом свежескошенной травы, чьими-то криками.

Звякнул дверной звонок, и Бруки вздрогнула, резко выйдя из задумчивости.

Инес пришла с бутылкой шампанского и набитой до отказа хозяйственной сумкой из переработанных материалов, закинутой на плечо.

– Ну ты и нагрузилась! – воскликнула Бруки, забрала у Инес ношу и проводила подругу на кухню, вдруг исполнившись признательности к ней.

Бруки не забыла своих подруг, но испытывала странное чувство, будто вновь вспоминает их.

– Отличная штука, – сказала Инес, показывая на синий джинсовый комбинезон, который Бруки по какому-то капризу вытащила со дна ящика. – Настоящее ретро.

– Очень удобно. Грант говорил, я в нем похожа на владелицу зоопарка. – Они открыли шампанское, и она сообщила Инес о Саванне: – Эта девица взяла на себя всю готовку.

– Какое ничтожество! – Инес подала Бруки пенящийся бокал шампанского.

Та захохотала и резко остановилась, поняв, насколько звук этого чувственного смеха одновременно знаком и чужд ей, будто это нечто старательно упакованное и убранное далеко и навечно вместе со старыми учебниками и школьной формой. Такое случалось с ней чаще и чаще по мере того, как шли недели и память о Гранте тускнела. Бруки открывала в себе старые привычки, доставала старую одежду, слушала старую музыку и теперь обнаружила свой прежний смех. Думать, что она десять лет не смеялась, – абсурд. Конечно, она смеялась, так как Грант умел рассмешить. Он был такой забавный. Гордился своим остроумием. Для него было важно, чтобы его признавали весельчаком в их паре.

Вдруг Инес сказала:

– Я очень рада наконец тебя видеть.

– Знаю, я была так занята с клиникой…

Инес перебила ее:

– То есть видеть тебя без Гранта.

– О чем ты? Тебе ведь нравился Грант, разве нет? Всем нравился Грант! – Бруки посмотрела на бутылку шампанского. – Погоди, так это шампанское – праздничное?

– Не могу сказать, что он мне не нравился. Он из тех людей, которые как будто не могут не нравиться… – Инес помолчала. – Но с ним ты всегда была так сосредоточенна.

– Сосредоточенна?

– Словно постоянно сознавала, что он рядом.

– Разве не так ведет себя хороший партнер? Сознает, что другой рядом?

– Конечно. Но казалось, что это идет с одной стороны. Я никогда не чувствовала, что он сосредоточен на тебе. Складывалось ощущение, будто Грант – важная шишка, а ты – его преданная секретарша.

– Нет, – возразила Бруки. Она была сильной, умной, образованной женщиной, у которой не возникает проблем с проколотыми шинами, пауками, лампочками, перезарядкой разных механизмов или суровыми разговорами с агентами по недвижимости. Она была глубоко задета. – Это неправда. Это абсолютная неправда.

– Я уверена, что это так, – заявила Инес. – Хотя… Не мне судить. – (Они молча пили шампанское.) – Прости. Глупо было говорить такое. Слушай, давай я покажу тебе, что купила. – Она взгромоздила сумку на стол. – Я принесла поднимающую настроение еду. Лосось. Бананы. Помнится, в школе ты всегда ела бананы.

– Я любила бананы. Но потом один врач посоветовал отказаться от них – вдруг они провоцируют мигрени, – и я перестала их есть. – Она взяла у Инес гроздь ярко-желтых плодов и задумчиво проговорила: – Сладкие бананы…

Перед глазами у нее всплыли картины из детства, они постепенно становились четче, как проявляющийся фотоснимок.

Она в зимней школьной форме, бросает школьную сумку на задней веранде и бежит спасать теннисный мяч из пасти их шального черного лабрадора. Когда она вернулась забрать сумку, то застала на веранде какую-то незнакомую девчонку, в чем не было ничего удивительного. У них на заднем дворе вечно толклись какие-то чужие дети, которые претендовали на внимание их родителей, только эта нахалка рылась в сумке Бруки и уплетала банан – целехонький сладкий банан, который Бруки не успела съесть в школе, но о котором вовсе не забыла и намеревалась с ним управиться. В глазах у нее появились какие-то вспышки, которых она не понимала, но всякий раз, как говорила о них матери, та была слишком занята с другими детьми, вроде этой вот девчонки, и не слушала ее. И как посмела эта чужачка копаться в ее сумке и красть ее банан?! Бруки разъярилась и почувствовала себя обиженной до тошноты. Она крикнула: «Эй! Ты! Положи на место! Это моя сумка! И мой банан!»

Бруки никогда не была задирой. Скорее уж, тихоней. И какой же изумленный восторг она испытала, узнав, что может кричать так громко от праведного гнева. Девчонка вскинула глаза. Волосы у нее были так туго затянуты назад со лба, что глаза стали круглыми, как у кошки. Эльфийские уши. Возмущенное лицо. Она выронила банан. И убежала.

Вот почему лицо этой маленькой девочки из газеты показалось ей знакомым. Бруки встречалась с Саванной в детстве. Это не случайное совпадение, что Саванна появилась в доме ее родителей: она уже бывала там.

Глава 37

Сейчас

– Так вот, бананы вызвали это воспоминание, – сказала Инес Ланг своей матери, пока они выбирали в магазине мужской одежды галстук для ее отца на день рождения. – Это было вскоре после того, как они с Грантом… Господи Исусе, помяни черта, он и появится!

Инес глазам не верила.

– Не оборачивайся. – Она опустила взгляд, но было поздно. Он направлялся к ним, петляя мимо вешалок с брюками и пиджаками.

– Инес! Мне показалось, это ты. – Экс-супруг Бруки Грант Уинтерс был непримечательным внешне мужчиной с редеющими волосами и крупными ушами, тем не менее держался он как секс-символ, и вера в собственную привлекательность делала его почти красавцем. Женщины давали ему дополнительные очки за самоуверенность. Мужчины не были так щедры в своих оценках.

– Привет, Грант, – произнесла Инес. Не грубо, но холодно. – Мам, это бывший муж Бруки.

– Придержи коней, мы еще не развелись, – сказал Грант.

– Но разведетесь. – Инес обратилась к матери: – Они разведутся.

– Мы пока не фокусируемся на этом, раз мать Бруки пропала. – Грант на мгновение как будто смутился. – Джой мне очень симпатична. Мы были близки.

– Грант, разве ты сейчас не в Мельбурне живешь? – спросила Инес.

Бруки говорила ей, что в начале года он согласился поработать в другом подразделении. Обе они решили, что это отличная новость. Очень хорошо, когда бывший супруг покидает штат, а еще лучше – страну или даже планету. Так чего он болтается в Сиднее?

– Приехал по работе. – Грант сделал шаг к ней. – Бруки не отвечала на мои звонки.

– У нее сейчас сложное время.

– Я это знаю! Просто… Я думал, полиция могла бы уже связаться со мной.

– Зачем им с тобой связываться? – поинтересовалась Инес.

– Я долгое время был членом семьи.

– Конечно… но теперь это в прошлом.

– Не в таком уж давнем! – возразил Грант. – У меня есть информация.

– О, прошу тебя. – Инес в приступе раздражения отбросила вежливость. – Если у тебя, Грант, действительно есть информация, которая поможет полиции найти Джой, позвони им сам!

– Вероятно, я так и сделаю. Мне просто кажется, что полиции нужно обязательно узнать и кто-нибудь уже должен был сообщить об этом, что Джой однажды… – Грант облизнул губы. – Проявила неосмотрительность.

Инес взглянула в округлившиеся глаза матери:

– Неосмотрительность?

– Именно. Это случилось много лет назад, но, очевидно, если бы Стэн как-нибудь узнал, ну, это могло бы стать мотивом.

Стать мотивом. Он же геолог, а не юрист.

– Я уверена, члены семьи передали полиции всю необходимую информацию, – начала Инес.

– Из всей семьи об этом инциденте знает только Бруки, а она всегда была папиной дочкой. Я полагаю, она ничего не скажет полиции.

– Верно, – согласилась Инес. Ей стало тошно. Как он смеет?

– То есть Бруки всегда поддерживала отца, и я это понимаю, – сказал Грант. – Но я из команды Джой, и если Стэн что-то сделал с ней, я готов помочь, чтобы его упрятали за решетку.

Глава 38

Прошлый октябрь

– Выходит, твоя потенциальная мошенница – настоящая мошенница, – сказал Саймон Бэррингтон Эми, сидевшей в столовой и оценивавшей «сырность» нового соленого сырного крекера.

Саймон тоже взял один, присаживаясь напротив нее.

– Сырно, – произнес он.

– Не слишком ли? – спросила Эми.

– Я бы сказал – в самую меру.

Наконец до Эми дошло.

– Саванна – мошенница? Серьезно?

Эми заметила, что, хотя ее сердце определенно стучало с превышением лимита скорости, оно делало это в контролируемой манере, не выбиваясь из своей полосы. Ее консультант, Роджер, использовал множество автомобильных метафор.

Саймон раскрыл папку из плотной бумаги:

– Я провел поиск по базе АКЦБИ.

– Молодец! – Эми попыталась вспомнить, что такое АКЦБИ.

– Австралийской комиссии по ценным бумагам и инвестициям. Она в списке дисквалифицированных директоров. Три года назад она руководила фирмой, выпускавшей фальшивые теннисные сувениры.

– Погоди. Фальшивые теннисные сувениры, – повторила Эми. – Это кажется…

– Большим совпадением, – тожественно согласился с ней Саймон.

Они встретились взглядами. Эми вспомнила отцовскую бесценную коллекцию теннисных мячей с подписями знаменитых игроков. Она всегда удивлялась, неужели звезды тенниса и правда собственноручно подписывали все эти мячи?

– Ты думаешь, она неспроста явилась к моим родителям? – спросила Эми.

– Да, – ответил Саймон. – Думаю, нам нужно поехать туда. И предъявить Саванне вот это. – Он поднял папку и помахал ею. – Посмотрим, что она скажет.

– Ну-у… – с сомнением протянула Эми. – Я благодарна тебе за это, но…

Она вздрогнула. Это было бы уже второе появление Саймона в ее семейном доме. Он вел себя как бойфренд – милый молоденький мальчик, которому нужна столь же милая и юная подружка. А она только разобьет его и без того уже разбитое сердце.

– Ладно, – сказала Эми, потому что один взгляд в его ясные карие глаза дарил такое же очищение ее душе и так же успокаивал сердцебиение, как полтаблетки лоразепама, запитые половиной стакана вина.

Глава 39

Сейчас

Три года назад Саванна Пагонис, ранее известная под именем Саванна Смит и, возможно, имевшая и другие псевдонимы, продавала фальшивые теннисные сувениры в Интернете, – сообщил Этан.

– Ну хорошо. – Кристина откинулась на спинку кресла и постучала кончиком ручки по зубам. – Теннисные сувениры. Она явно выбрала дом не случайно, хотя утверждала обратное.

– Она пыталась как-то надуть их? – предположил Этан. – Это связано с теннисной школой?

– Может быть. И вероятно, ей это удалось. Потому что всякий раз, как я слышу имя Саванны от кого-нибудь из Делэйни, у меня создается впечатление, что она нанесла им какой-то эмоциональный удар.

– Они вроде как злятся на нее? – уточнил Этан.

Кристина обдумала вопрос.

– Нет, – наконец проговорила она. – Скорее, они огорчены или, может быть… виноваты в чем-то?

Глава 40

Прошлый октябрь

Джой остановилась перед спальней Саванны и осторожно прикоснулась к ручке полуоткрытой двери.

Когда в этой комнате в детстве жила Эми, Джой без колебаний входила в нее, если дочь была в школе, и, как сыщик, занималась поисками ключей, которые помогли бы ей решить загадку своей старшенькой. Ей никогда не удавалось обнаружить там что-нибудь особенно значимое: пачка обычных сигарет, одна «веселящая» сигарета, бутылка мятного ликера, который Эми стащила из дома бабушки. Ни одна из этих вещей и рядом не лежала с тем, что Джой находила под кроватью Троя.

Гораздо сильнее Джой расстраивали странные, бессвязные записи в ее дневнике, которые было трудно дешифровать, потому что Эми имела привычку писать коряво самые важные слова: «Меня беспокоит, что я строчу и строчу эти строчки. Лучше бы я никогда ничего не строчила».

Но Саванна была гостьей в доме, и у Джой не было родительского права оценивать ее поступки. Единственные возникшие у нее сомнения были вызваны туманными обвинениями Логана в связи с какой-то передачей, которую он видел по телевизору, да еще у нее самой позвякивал в голове тревожный колокольчик.

Сейчас Саванны дома не было. Утром она объявила, что ей надо уйти.

– Куда ты собралась? – спросила Джой. – Тебя подвезти?

Саванна ответила, что пообедает с подругой и подвозить ее не нужно, она пойдет на станцию и сядет в электричку до города.

Джой удержалась от вопроса: «Когда ты вернешься домой?»

Саванна предложила, чтобы Джой и Стэн съели на обед оставшуюся со вчерашнего дня картофельную запеканку с мясом, а перед уходом приготовила салат из горошка и фенхеля с сыром фета и даже оставила удобные салатные ложки на туго, как мембрана барабана, натянутой поверх миски пищевой пленке, будто Джой и Стэн – ее дети, не способные найти подходящие столовые приборы в собственном доме. Это было очень мило.

Дом без нее стал каким-то другим. Отсутствие Саванны, такой маленькой и неразговорчивой, казалось до странности заметным. Джой почувствовала, что с нее как будто сняли заклятие. В ушах гудело, словно она вышла из кинотеатра после напряженного фильма или с шумной вечеринки.

Джой не верила, что Саванна отправилась на встречу с подругой. Она даже не могла представить ее в обществе какой-нибудь приятельницы. Вот в чем проблема. Саванна очень полюбилась ей, но Джой ее не понимала. И не знала по-настоящему. У нее были только обрывки информации, из которых никак не складывался общий портрет: любовь к кулинарии и нелюбовь к еде, классический балет и приемные семьи, манеры как у пожилой дамы и татуировка в виде виноградной лозы на руке.

Джой не была ни зла, ни испугана, но хотела получить достоверные факты до того, как дети с гордостью выложат их перед ней, чего, как она догадывалась, им очень хотелось. Бруки так серьезно отнеслась к тому, что Джой сперва ошиблась, сказав, мол, фамилия Саванны Полански, а не Пагонис. Со всяким ведь случается. А Бруки повела себя так, будто Джой из ума выжила от старости. Джой напомнила ей: она сама до шестнадцати лет считала, что плотники делают полотно. И Бруки сказала: «Это было, вообще-то, вполне логичное умозаключение, мама». На что Джой возразила: «Значит, Иисус делал полотно, да, Бруки?»

Хорошо, что тут обе они расхохотались. Приятно было слышать смех Бруки. Он у нее такой красивый. Грант умел пошутить и был очень умен, но, казалось, никогда не мог рассмешить Бруки вот так.

Под мышкой Джой держала легкое лоскутное одеяло как предлог для вторжения на случай, если Саванна вдруг, что невероятно, материализуется и застукает ее за шпионством. «Ночи становятся теплее», – скажет тогда она. И если Стэн застанет ее здесь – тоже. Джой не хотелось, чтобы муж знал, что у нее есть хоть какие-то сомнения по поводу Саванны. Он, казалось, и так был уже настроен против нее.

Только Джой вступила в комнату, как в доме зазвонил телефон, и она ахнула, будто прозвучал взрыв. Ради бога!

– Можешь ответить? – крикнула она, но телефон перестал дребезжать посреди звонка, и зарокотал низкий голос Стэна.

Отлично! Это уберет его с дороги. Звонили или ему, или из телемагазина, не Джой. С ней все общались по мобильному, так как она прогрессивная.

В комнате Саванны царил безупречный порядок, в отличие от циклонического хаоса, остававшегося здесь после Эми и в детстве, и во взрослом состоянии, когда она время от времени возвращалась сюда. Углы простыни на кровати подвернуты, как в больнице, одеяло натянуто по-армейски, а подоконники и плинтусы отдраены до такого блеска, какого никогда не удавалось достичь ни Джой, ни старой доброй Барб.

Школьный стол Эми был пуст, за исключением тетради большого формата в плотной обложке, которая лежала прямо посередине, и рядом с ней – ручка. Ну, если это дневник, Джой не будет совать в него нос. Совершенно точно. Такое грубое вторжение в личную жизнь можно позволить только в отношениях со своими детьми. В любом случае, разве Саванна не намекала, что ее тяготит память – она слишком многое помнит о своем прошлом? Зачем ей описывать свои дни, если они навечно запечатлены в ее памяти.

Джой оглянулась через плечо, подошла к столу. Она не станет смотреть. Какой смысл. Это не дневник. Если бы Саванне было что утаивать, то не оставила бы это на виду.

Кого она обманывает? Конечно, она заглянет.

Джой открыла тетрадь. Страницы были исписаны мелким ровным почерком. Она приложила к странице кончики пальцев. Поверхность бугристая. Мать Джой писала так – сильно жала на ручку, и бумага продавливалась, она как будто хотела начертать свои слова в вечности.

Джой прищурилась. Ей нужны очки. Да пропади все пропадом! Если она пойдет за очками, то весь процесс станет слишком продуманным. Но если сгонять по-быстрому? Джой выскочила из комнаты, пробежала по коридору. Стэн все еще разговаривал по телефону. Раздраженно. Хотя бы он не отчитывал какого-нибудь несчастного сотрудника телемагазина, ведь тот просто пытается заработать себе на жизнь.

Она взяла очки с кухонного стола, снова метнулась по коридору. Стэн уже по-настоящему орал. Джой задрожала. Может, надо ему помочь?

Однако голос Стэна стих, стал примирительным. Такой он, Стэн. Парень из телемагазина, вероятно, уже втюхивает ему что-нибудь.

Джой снова вошла в спальню Саванны, надела очки и взяла тетрадь. Хорошо. Она прочла:

Воскресенье

Четверть яблока.

Пять изюмин.

1 тост. Без корки. Без масла.

Паста болоньезе. 11 столовых ложек.

Пол-апельсина.

Так продолжалось день за днем. Подробнейшие списки крошечных порций еды. Джой пролистала тетрадь до последней занятой страницы и увидела начало росписи сегодняшнего дня:

Восемь ложек йогуртового пудинга с чиа.

И все. Пудинг Саванна приготовила накануне вечером. Он был очень вкусный. Джой могла бы съесть сотню ложек.

Она закрыла тетрадь и аккуратно положила ее обратно, ровно на то же место, с которого взяла.

Саванна тратила уйму времени на приготовление изысканных блюд, а потом приходила в свою комнату и фиксировала на бумаге каждую съеденную крошку – сухо, четко и подробно. Она дарила Джой и Стэну удовольствие своей готовкой. Это было почти унизительно, с каким удовольствием ела ее стряпню Джой, особенно в сравнении с этим строгим, буквалистским описанием.

Джой села на безукоризненно застланную постель Саванны и уперлась ладонями в туго натянутое одеяло. О, моя дорогая. Что же творится у тебя в голове?

Ничего удивительного. Правда. Джой видела, как Саванна возит по тарелке одну и ту же ложку еды, подцепляет ее и откладывает. Может, у нее полное расстройство пищевого поведения? Или это просто странная навязчивая привычка – записывать все съеденное, что дает ей ощущение контроля над собственной жизнью?

Первым побуждением Джой было исправить это – отвести Саванну к какому-нибудь специалисту. Словно это было бы серебряной пулей. Именно так она чувствовала себя, пока Эми росла. Они ждали и ждали, иногда месяцами, следующего доступного приема у следующего врача. Все эти диагнозы, которые им выдавали с разной степенью уверенности. Джой помнила одну милую, усталую на вид психологиню, которая на ее замечание: «Вы и ваши коллеги все время меняете свои мнения!» – ответила: «Психология – не точная наука, Джой. И у девочки не головные боли». Джой тогда возмущенно подумала: «Ну, с головной болью тоже никто, черт возьми, не может справиться!»

– Где ты? – крикнул Стэн.

Джой слышала его тяжелые шаги, от которых сотрясался дом.

– В комнате Саванны! – отозвалась она.

– Ты имеешь в виду, у Эми, – сердито сказал он, появляясь в дверях.

– Эми здесь не живет, – возразила Джой и посмотрела на него.

Лицо у Стэна побелело, глаза были красные. Он источал ярость.

– Что случилось? – спросила она. – Кто звонил?

– Трой. Из лучших побуждений дал мне знать, что он только что заплатил Саванне какую-то запредельную сумму денег за то, чтобы она не говорила тебе, что я приставал к ней.

– Ты приставал к ней? – Джой тупо уставилась на него, пытаясь понять. Ее первой мыслью, сумбурной, иррациональной, было, что он приставал к ней с теннисными упражнениями, как раньше наседал с этим на детей.

– Сексуально домогался ее. Твой сын-идиот поверил в это. Он и правда в это поверил!

Джой встала, скрестила на груди руки:

– Что случилось?

– А то, что я, черт побери, и не думал приставать к ней, если ты об этом спрашиваешь!

– О, конечно, ты не приставал, – вздохнула Джой.

Они оба не без греха. Иногда отрывались на вечеринках. Это же были семидесятые. Они не поддерживали движение за свободную любовь, но, бывало, флиртовали. Джой имела прочные основания полагать, что Бруки однажды видела, как она целуется с Деннисом Кристосом на рождественской вечеринке на кухне клубного дома Делэйни после чрезмерного количества бокалов пунша. Деннис не умел подавать, но целовался отменно. Много лет спустя Джой призналась в этом Стэну, и он, конечно, не обрадовался, но и не стал раздувать из этого историю, хотя бедняга Деннис начал выглядеть испуганным от скоростных подач Стэна.

Стэн тоже мог поглядывать на сторону. Джой не без оснований подозревала, что он обдумывал разные варианты в тот плохой год, когда они действительно были близки к расставанию. Женщины находили его привлекательным. Джой никогда не задавала ему вопросов, потому что не слишком хотела услышать ответ. Она знала, что целоваться с другим мужчиной можно и это ничего не значит, кроме того, что в пунш было добавлено слишком много джина и Деннис любил приударить за женщинами, хотя Джой никогда не сомневалась в его любви к Дебби.

Случались измены и похуже.

Но Стэн ни за что не стал бы вести себя неподобающим образом по отношению к Саванне. Он всегда соблюдал строжайшие меры предосторожности в связи со своим положением, когда дело касалось детей и молоденьких девушек. Джой видела, как он общался с Саванной. Он относился к ней как к дочери или как к ученице.

– Может, Саванна неправильно поняла какие-нибудь твои слова? – спросила Джой. Такое могло произойти, когда ее не было и она не могла сгладить впечатление – объяснить Саванне, что на самом деле имел в виду ее рассеянный супруг. – Ты пытался шутить с ней? В наши дни нужно быть очень осторожным…

– Ради бога, да не пытался я шутить! Если хочешь знать, то, пока ты была в больнице, она подавала мне определенные сигналы.

– Что? – Джой грубо захохотала. – Дорогой, она этого не делала, она не стала бы. Ты неправильно понял.

– Я так не считаю. – Он поджал губы, как делал, когда Джой готовила запеканку из тунца, от запаха которой Стэна, вероятно, тошнило, так что она делала ее, только когда была недовольна им. – Не думаю, что понял что-то неправильно. Особенно после того, как она взяла деньги у Троя.

Джой окинула взглядом аккуратно убранную комнату, тетрадь на столе Эми, полную бисерных записей о еде. Она понятия не имела, что за человек Саванна. Сердце у Джой учащенно забилось. Она пустила в свой дом незнакомку.

– Расскажи… – Джой откашлялась. – Расскажи, что случилось.

– Это было едва заметно. Намеком. Я даже сперва решил, что вообразил это. Только, знаешь… взгляд в глаза и ладонь на моей руке, и однажды она вошла на кухню без ничего, завернувшись в полотенце, прямо из душа, и разговаривала со мной, а я не знал, куда глаза девать, и подумал: «Что ж, мои девочки всегда гуляли по дому в полотенцах…»

– Они – твои дочери!

– Ну не знаю, – защищаясь, произнес Стэн. – Я поскорее ушел и чувствовал себя очень… неуютно.

– Почему ты не сказал мне? – спросила Джой.

– Я думал, ты будешь смеяться надо мной, – ответил Стэн, и у Джой скрутило живот от любви и чувства вины, поскольку он был прав: она рассмеялась бы.

Такое и вообразить нельзя. Она до сих пор не могла смириться с этой мыслью. Как далеко зашла бы Саванна, если бы Стэн отозвался на ее авансы?

– Потому ты и хотел, чтобы она ушла, – сказала Джой.

– Мне было тошно.

– Ох, Стэн! – Джой вздохнула, подошла к нему, обняла и уткнулась лицом в его грудь.

Мгновение он постоял неподвижно, а потом тоже обхватил ее руками.

– Я не понимаю Троя. Он отдал ей деньги, даже не спросив меня, правда ли это. Думал, я буду ему благодарен. Я сказал: «Дружище, это на грани идиотизма».

Джой отступила от него. Он никогда не принимал на веру слова Троя. На грани идиотизма. Надо же ляпнуть такое сыну, который просто хотел помочь.

– Стэн, он, очевидно, считал, что защищает тебя. И меня.

Трой считал, что делает им подарок. Джой вспомнила полное надежды лицо сына, когда он наблюдал, как кто-нибудь из родных открывает его продуманный презент.

– Сколько денег он дал ей? – спросила она, снова сев на кровать Саванны.

– Он сказал, не так уж много, – ответил Стэн. – Сумма не могла быть слишком большой. Она ведь не информацию об убийстве обещала скрыть.

– Он выписал ей чек? Нельзя ли его отменить?

– Вряд ли у него есть чековая книжка. Теперь никто не выписывает чеки. – Стэн опустился рядом с женой на край кровати. – Полагаю, он перевел деньги на какой-нибудь счет. Глупее ничего не придумаешь. Знаешь, что сказал Трой, когда я наконец убедил его, что он имеет дело с мошенницей? Ему все равно. Он может себе это позволить.

– Он просто хотел произвести на тебя впечатление. – Джой вздохнула.

– Ага, но меня это не впечатлило. Это было глупо. И неуважительно. По отношению к тебе и ко мне. К нашему браку. Думать, что я бы стал… в нашем собственном доме…

Голос Стэна задрожал, и сердце Джой опять смягчилось. С Троем и Стэном всегда так. Она застревала посередине между ними, ее симпатия перелетала с одной стороны на другую, как мяч на корте.

Джой положила руку на бедро Стэна, и они немного посидели молча.

– Ну… и что теперь? Где Саванна? – спросила Джой.

– Не знаю я, где Саванна, – буркнул Стэн. – Но я попросил Троя позвонить брату и сестрам и позвать их всех сюда, чтобы мы обсудили наши дальнейшие шаги.

Обсудили дальнейшие шаги. Его распирало сознание правоты человека, с которым обошлись несправедливо. А со Стэном такое случалось редко.

– Нужно предупредить всех, чтобы никто не давал ей своих честно заработанных денег, – продолжил Стэн. – И мы, очевидно, должны поставить в известность полицию.

– О, я не уверена, что это необходимо.

– Нужно проверить наши банковские счета. У нее была масса возможностей порыться в твоей сумочке, пока тебя не было в комнате, и списать все данные твоей кредитной карты.

Джой решила не упоминать о том, что не только Саванна имела массу возможностей сделать это, но и она сама много раз давала ей свою кредитку.

– Все ее вещи здесь. – Джой окинула взглядом опрятную комнату. – И явно тут не останутся. – Она взяла в руки подушку Саванны и прижала ее к себе. – Думаю, у нее какое-то расстройство пищевого поведения.

– Расстройство пищевого поведения? – Стэн произнес эти слова так, будто говорил о каком-то бессмысленном новомодном увлечении. – Какая разница, что у нее за проблемы с питанием! Она шантажировала нашего сына!

– Ну ладно. – Джой попыталась представить, что, черт возьми, они скажут Саванне!

Однако Джой не ощущала такой сильной злости, какую испытывает человек, получивший неожиданный и подлый удар. Казалось, всему произошедшему есть какое-то другое объяснение.

– Ну ладно? Джой, ты сейчас серьезно это сказала? Ну ладно?

– У нее явно какие-то проблемы, – продолжила Джой. – Имей сердце.

Она чувствовала, что они со Стэном оба сползают в привычные родительские роли в ответ на поступки Саванны. Чем больше злился на кого-то из детей Стэн, тем сильнее хотелось Джой защитить провинившегося, и чем более тяжким был проступок, тем спокойнее она реагировала. Она скорее раскричалась бы из-за оставленного на кровати мокрого полотенца, чем после серьезного телефонного разговора с директором школы. Если она сама не была свидетельницей проступка, то требовала доказательств или, по крайней мере, желала сперва выслушать версию событий в изложении предполагаемого виновника. Стэн же всегда был готов вынести обвинительный вердикт прежде, чем они ознакомятся со всеми показаниями. Ей нужно поговорить с Саванной. И с Троем. Джой верила Стэну, но в глубине души у нее копошилось сомнение: вдруг все это какое-то ужасное недоразумение, которое она сможет разрешить.

– Джой, ради бога, ты хоть понимаешь, к чему все это может привести?! Если она публично предъявит свои обвинения? В наше-то время?

– Ну… я уверена, что у нее нет намерений предавать это огласке, – с трудом проговорила Джой. – И конечно, все это очень неприятно, но…

– Но – что?

– Не смей говорить, что я на грани идиотизма. – Джой отбросила подушку и встала.

Взгляд ее упал на сундук Саванны – предмет ее гордости. Мальчики с трудом втащили его в дом в тот день, когда забирали ее вещи.

Джой приподняла тяжелую откидную крышку. Внутри мало что было: стопка тетрадей в твердых обложках вроде той, что лежала на столе Эми, да несколько старых, потертых фотоальбомов. Никто больше не делает таких. Теперь альбомы печатают, и выглядят они профессионально.

Взяв первый попавшийся под руку, на пружине, Джой пролистала его. Альбом был детский. Фотографии наклеены криво, некоторые нечеткие, только ребенок захотел бы сохранить такие. Углы снимков загибались кверху. Джой посмотрела на фотографию, где двое детей сидели под рождественской елкой. Это могла быть сцена из ее домашнего альбома: летние пижамы, каких уже не носят, спутанные волосы, разбросанная вокруг оберточная бумага.

– Стэн, – тихо произнесла Джой.

– Что?

Она снова села рядом с ним на кровать и плюхнула открытый альбом ему на колени со словами:

– Посмотри, кто это.

– Это она, – сказал Стэн. – Саванна. Очевидно. В детстве.

– Да, но посмотри на мальчика. – Джой скользнула пальцем к ребенку, сидевшему рядом с Саванной: большие глаза, пухлые щеки и копна волос.

Стэн замер:

– Это не… не может быть… Как же это?

– А вот так. Это Гарри Хаддад.

– Но почему Саванна с Гарри? – спросил Стэн.

– Она сестра Гарри, – ответила Джой.

– Я не помню сестры, – сказал Стэн.

– Вы видели меня всего один раз, – раздался голос Саванны, и они оба, вскинув взгляды, заметили ее, стоящую в дверях спальни.

Глава 41

На мгновение мужчина и женщина, казалось, сжались от страха, на лицах застыло выражение шока, когда они смотрели на Саванну с ее кровати, на которой сидели, в ее комнате, только, очевидно, это уже была не ее кровать и не ее комната. Это больше не ее дом. Чего она ожидала? Что можно пройтись кувалдой по этой приятной жизни и обнаружить ее, как по волшебству, не тронутой? Всегда считалось, что это лишь временно. Всё всегда считается временным.

После того как Трой перевел ей деньги (она согласилась бы и на половину этой суммы), Саванна сперва решила не возвращаться, оставить все свои вещи, но у нее возникло безумное желание провести здесь последнюю ночь, побыть Саванной, которую видела Джой, в последний раз испытать ее горячую благодарность, когда она, Саванна, поставит перед ней тарелку с едой. Еда никогда не была для Саванны просто едой, и она точно не была просто едой для Джой.

Джой оправилась от шока первой, выпрямила спину.

– Ты младшая сестра Гарри, – сказала она. – Я и забыла, что у него была сестра.

Джой посмотрела на нее осторожным, искательным взглядом, словно пыталась по-настоящему увидеть, и Саванна почувствовала, как ее личность куда-то ускользает, и она стоит на краю этой ужасающей бездны.

Она – ничто.

Ни чувств,

ни мыслей,

ни имени.

Пластиковый манекен девушки.

Но прежде, чем она сгинет в бездне, прежде чем растает, как сухой лед, на место прежней личности в пазы со щелчком встала новая.

Саванна провела тысячу часов перед телевизором, ей было на что опереться. Сотни характеров. Строчки диалогов. Выражения лиц и полезные жесты. Дюжина способов рассмеяться. Дюжина способов заплакать.

– Ах, не расстраивайтесь. Все забывают о сестре.

Это была новая Саванна. С неизвестной фамилией. Сухая, сардоническая, холодная девица. Могла быть героиней или злодейкой. Могла стать спасительницей или ограбить банк. Зритель точно не знал, что у нее на уме.

– Я знала. Знала, что ты не просто так пришла! С самой первой ночи! – Джой взглянула на фотографию в лежавшем у Стэна на коленях альбоме, потом снова подняла глаза. – Мы встречались с матерью всего несколько раз. То есть с твоей матерью, – уточнила Джой и вгляделась в лицо Саванны. – Твои родители развелись, верно? Ты уехала с ней, Гарри остался со своим отцом.

Он и мой отец тоже.

На мгновение она стала Саванной Хаддад, у которой есть и мать, и отец, и брат, но в ту секунду, как ее брат взял в руки теннисную ракетку, все изменилось. Семья Хаддад четко разделилась на две части, ее будто мечом рассекли.

Джой сказала с легкой озадаченной улыбкой:

– Полагаю, ты постучалась в нашу дверь тем вечером вовсе не потому, что у тебя возникло теплое чувство к этому дому?

– У меня был день рождения, – ответила Саванна.

– Правда? – Джой прижала руку к сердцу, как будто она заказала бы торт, если бы знала, а Саванна подумала о буфете, уставленном фотографиями в рамках с разных дней рождений. Стоил ли каждый из них торжества?

Джой увидела девушку, одетую до идиотизма нарядно для обеда в модном сиднейском ресторане, ждущую своего парня, который не пришел и не отвечал на звонки. Эта девушка знала, что он просто забыл. Отвлекся. Он любил свое искусство больше, чем ее, так же как брат любил свой теннис больше, чем ее, и мать любила свою коллекцию горьких сожалений больше, чем ее, и ничто не восполнит ее голод. Она всегда будет голодна. Всегда.

Вернувшись домой в тот день, она сняла свою нарядную одежду и надела старую, самую задрипанную, какую только смогла найти, и приготовила Дейву пасту, и все было хорошо, она простила его, она сказала: «Нужно было напомнить тебе сегодня утром», – хотя она напоминала ему накануне вечером.

Она выпила вина, и, так как весь день не ела, готовясь к походу в ресторан, оно ударило ей в голову, и она отделилась от своего тела, как бывало с ней часто, и подумала: «Кто эта девушка, сидящая с этим парнем?»

Потом по телевизору начали показывать новости, и паста встала у нее комом в горле, когда на экране появилось лицо брата.

Гарри Хаддад объявлял о своем возвращении в теннис в ее день рождения.

Три года назад он был повсюду. Невозможно было включить телевизор и не увидеть его. Она садилась в машину, включала радио и слышала его голос. Однажды она увидела сюжет о Гарри, там он подписывал теннисный мяч какому-то своему поклоннику, и подумала: «Эту подпись ДАЛА ему я». Именно она еще в детстве придумала, как соединить две буквы «Г» и «Х» размашистой загогулиной. На самом деле это была ее подпись. Она имела право пользоваться ею. Она открыла бизнес по продаже теннисных мячей, футболок и кепок, подписанных Гарри Хаддадом, и неплохо на этом зарабатывала, пока команда менеджеров Гарри каким-то образом не прознала об этом, – тогда наступил крах.

С того момента, как Гарри перестал выступать, он начал исчезать из памяти публики и из ее памяти. Если она не искала сведений о нем, чего приучилась не делать, он не существовал, но если он снова начнет играть профессионально, то опять появится везде: в ее телефоне, в телевизоре, на экране компьютера. Она будет натыкаться на свое прошлое вновь и вновь, словно стукаясь головой о стену или пиная запертую дверь.

Ты – ошибка, он – успех, твой отец получил хорошего ребенка, а матери достался неудачный, мы бедны, они богаты, мы ползаем по земле, а они парят в небесах.

Она-то, глупая, думала, что может быть нормальной девушкой, которая способна пойти в модный сиднейский ресторан в день рождения со своим ирландским парнем.

Боль зародилась в животе и распространилась по всему телу. Она хотела только избавиться от боли, а потом споткнулась и ударилась головой, было больно, и кровь заливала глаз, боль была всюду, и воспоминания отказывались оставаться под замком и храниться там надежно и безопасно, они разливались ядом по ее телу и мозгу, и она могла думать только об одном – как бы поскорее убраться из квартиры, подальше от этих коробок и от этого парня, и ей пришло в голову, что нужно идти туда, где все началось, словно она могла совершить путешествие назад во времени и не дать Гарри попасть на тот первый урок, или если нет, то, по крайней мере, разобраться, как это случилось, или если нет, то пусть за это заплатит семья, из-за которой все началось.

Когда она спустилась вниз, около их дома стояло такси, из которого вылезала веселая, пьяно покачивающаяся на ногах парочка. Саванна села в машину и попросила водителя отвезти ее к Теннисной академии Делэйни, зная, что эта спортивная школа находится на той же улице, что и дом, где ее брат брал частные уроки. Как только она увидела эмблему – улыбающийся теннисный мяч, то смогла уже без колебаний дать указания таксисту.

Часть истории о том, как она нашла мелочь в кармане джинсов, была почти правдивой. Только там обнаружилась кредитка. Не ее. Осталась на память от предыдущего «инцидента». Сработает ли карта, она точно не знала, но приложила ее к платежному терминалу, протянутому водителем, и на экранчике, как по волшебству, возникло слово: «Одобрено».

– Я хотела бросить кирпич вам в окно, – сказала Саванна. Она думала, что мелкий вандализм поможет ей. Как слабительное. В прошлом такое срабатывало. – Но не смогла найти кирпич. Даже камень не попался.

– Что? – удивилась Джой.

– Ну, это был непродуманный план.

У Джой был такой вид, словно она вот-вот расплачется.

– Тебе лучше уйти. – Стэн встал. Он и сейчас еще был крупным, наводящим страх мужчиной. – Уходи из нашего дома.

– Я никогда такого не делала, – сказала Саванна. – Только думала об этом, но на улице было так холодно, и у меня шла кровь, и голова кружилась, тогда я решила: к черту все это! И постучала в вашу дверь, и почувствовала, что близка к обмороку, а потом… ну… потом вы оба так хорошо отнеслись ко мне. Так хорошо. И это было странно.

Они были так добры, приветливы и милы. Они обращались с ней как с вернувшейся домой дочерью. Ее накормили, искупали в ванне и уложили в постель, и оттого, что они вели себя так, словно она девушка, нуждающаяся в помощи, она и стала девушкой, которой необходима помощь, и в голове у нее всплыла история другой девушки из телепрограммы о домашнем насилии и стала ее правдой.

– Но почему? Почему ты хотела бросить кирпич нам в окно? Что мы тебе сделали? – спросила Джой. – Я не понимаю.

Она набрала немного веса с тех пор, как Саванна стала кормить ее. И Стэн тоже. Одно удовольствие было смотреть, как разглаживаются их лица оттого, что Саванна увеличила количество потребляемых ими калорий. Она была как злая ведьма из сказки про Гензеля и Гретель – откармливала их, прежде чем съесть.

– Просто я ненавидела этот дом. Я всех вас ужасно ненавидела.

Тут Джой ахнула, как от неожиданной боли, будто обожглась.

– Нам не нужны твои объяснения, – сказал Стэн.

– Помолчи, Стэн, нам нужно услышать это! – с жаром возразила Джой.

Она была такой миниатюрной, но умела мгновенно утихомиривать своего огромного мужа резкими, отрывистыми замечаниями. Саванну эта женщина вдохновляла. Она уже знала, что позаимствует некоторые ее привычные выражения: «Что за дурь?», «Еще чего не хватало!», «Да пропади все пропадом!».

– Объясни мне все, – велела Джой. – Начни с самого начала.

Саванна сделала вдох. Можно ли распутать переплетение множества воспоминаний, которые привели к этому конкретному моменту в этой спальне?

– Я купила лотерейный билет, – сказала она.

С этого все началось, если отматывать нить событий к самому началу.

– Лотерейный билет? – Джой нахмурилась. – Ты имеешь в виду билет на розыгрыш бесплатного частного урока? Тот, по которому выиграл отец Гарри, твой отец?

– Я подарила билет ему на День отца. Купила в торговом центре на скопленные деньги. Брат сказал: «Дурацкий подарок». Можно было подумать, что в случае выигрыша отец отдаст это индивидуальное занятие по теннису мне, нет, он отдал брату. Только представьте. Гарри мог бы в жизни не взять в руки ракетку, если бы я не купила этот билет.

– Ты обвиняешь нас в том, что твои родители развелись? – спросила Джой. – Ты это пытаешься сказать?

– Мы услышали достаточно. А теперь уходи, – сказал Стэн. – Ты обманула Троя. Оговорила меня.

Люди предъявляют обвинения во лжи с таким триумфом, словно, уличив вруна, они выиграют игру; словно выведенный на чистую воду лжец сейчас же сгорит и под землю провалится от стыда, будто сами никогда не лгали, будто люди не врут постоянно – себе, другим, всем.

– Разве? – едко проговорила Саванна.

Всегда можно посеять сомнение. Большинство мужчин несут на себе вину за свой пол. Достаточно поднести крошечный огонек к растопке. Саванна видела, как ужас опрометью промчался по лицу Стэна, когда она прошлась по дому в одном полотенце. Он почувствовал, что скомпрометировал себя, как только взглянул на нее.

– Прекрати! – заорал Стэн.

Ложь женщины может привести в ужас, но и крик мужчины тоже. Саванне захотелось присесть на корточки и зажать руками уши.

Она продолжила давить:

– Помните, что вы мне сказали?

Он не сказал ей ни единого неприличного слова, он был безупречно вежлив и добр, почти по-отечески, как Джой относилась к ней по-матерински, только отеческое отношение Стэна было хрупким фасадом, который Саванна могла снести одним ударом, нанесенным не кирпичом, а ложью, вот почему ей пришлось это сделать, чтобы доказать фальшь. Смотрите, как легко она вызвала в нем вместо любви ненависть. Любовь его никогда не была настоящей, какой бы подлинной ни казалась.

– Вы помните, что попросили меня сделать?

Не он, а другой человек – не ее, а другую девушку. В сердцевине ее ужасной лжи лежала страшная правда другой девушки.

Он навис над ней, обезумев от ярости:

– Прекрати! Хватит, хватит, хватит!

Глава 42

Сейчас

– Прекрати! Хватит, хватит, хватит!

Прекрати – что? Каро Азинович была на сто процентов уверена, что это был голос мужчины – и, похоже, Стэна Делэйни. Он прокричал эти слова как-то раз прохладным вечером прошлой весной. Каро тащила свой желтый ящик «для стекла и пластика» к поребрику и слышала крик сквозь скрип и грохот колесиков, она остановилась посреди дороги, немного шокированная.

Каро не понимала, что вдруг заставило ее подумать о том вечере сейчас, столько месяцев спустя, когда она несла вазу с засохшими тюльпанами из столовой на кухню.

Стоит ли сообщить полиции о том вечере? Когда ее опрашивали, она сказала полицейским, что ее соседи – обычная приятная счастливая супружеская пара. Это было абсолютной правдой и абсолютной неправдой. Не бывает обычных приятных счастливых супружеских пар. Но очевидно, полицейские детективы – молодые, со свежими лицами – были еще слишком юны, чтобы догадаться об этом.

Из дома Делэйни теперь вообще редко доносились хоть какие-нибудь звуки. Разумеется, раньше, когда все их дети-гиганты жили там, дом Делэйни был самым шумным на улице. Однажды Каро позвонила Джой, услышав маниакальный крик, будто кого-то резали, но оказалось, что дети просто играли в настольную игру и немного повздорили. Они были очень склонны к соперничеству. Когда Делэйни-младшие приходили к ним поплавать в бассейне, дети самой Каро уходили в дом и смотрели телевизор. «Они страшные», – сказала ей однажды дочь.

Каро посмотрела на когда-то ярко-желтые головки тюльпанов, свесившиеся по бокам вазы, будто в отчаянии.

В тот вечер, взглянув на дом Делэйни, она успокоилась, потому что увидела на освещенном крыльце перед родительской дверью знакомые фигуры Логана и Бруки. Каро заторопилась вернуться к себе, пока они ее не заметили и не испытали смущения оттого, что крики их родителей слышны на всю улицу.

Каро решила: это всего лишь супружеская перебранка. Она знала, что уход на пенсию может вызывать напряжение. Никакого рабочего расписания. Только вы двое заперты в своем доме в своих стареющих телах. Препирательства по поводу оставленного на постели в спальне влажного полотенца могут длиться по нескольку дней, а потом вдруг оказывается, что проблемой было вовсе не влажное полотенце, а какие-то обидные слова, сказанные тридцать лет назад, или ваши чувства по отношению к родне супруга.

Газетные статьи полнились порочащими намеками. «В этой семье не было случаев домашнего насилия». До сих пор. Вот к чему они клонили.

Разве Джой не нуждалась в подруге и Каро не была ею, так же как Джой всегда была подругой Каро?

Сын Каро Джейкоб – он пришел подстричь газон – сейчас разговаривал с молоденькой журналисткой из местной газеты, которая оставила машину перед домом Делэйни.

– Попытаюсь у нее что-нибудь выведать, – пообещал он матери.

Каро могла поспорить: если бы Джой была молоденькой красавицей, на улице от репортеров отбою бы не было.

Джой была молодой и красивой, когда они со Стэном переехали в дом его матери. Столько лет прошло с тех пор. Каро сама поселилась здесь незадолго до этого, иначе она, вероятно, встречала бы их, когда они приезжали в гости к матери Стэна.

В первый раз Каро увидела Джой со спины. Короткие шорты, завязанные в хвост длинные волосы и пухлая малышка, со смехом болтавшая ножками у нее на бедре. Остальные трое младших Делэйни играли в теннис, как на Олимпиаде. Каро, вообще-то, подумала, что Джой – девочка-подросток, нанявшаяся присматривать за детьми, пока Стэн не поцеловал ее. Каро до сих пор помнила тот день, когда Стэн потянул Джой за хвост, так что она откинула назад голову, и поцеловал. Это выглядело невероятно эротично – мужчина целует свою жену вот так, посреди улицы, но, может быть, Каро упустила какие-то признаки неблагополучия в их браке. Втайне Каро нравились «Пятьдесят оттенков серого», но дочь объяснила ей, что это книга о проблемных отношениях, и Каро почувствовала себя глупо, ведь ее дочь, которая с трудом научилась читать, теперь имела степень по английской литературе, а значит, была права, а Каро – нет, и ей не следовало увлекаться этой книгой. Какой позор!

Прошлое может принимать совершенно разные обличья в зависимости от того, с какой точки зрения вы на него смотрите. Толстенькая малышка, скакавшая на бедре у Джой, оказалась Бруки, которая теперь лечит ишиас Каро.

– Хватит! – крикнула она коту, цеплявшему когтистой лапой штанину ее брюк.

Отис важно отошел, глубоко оскорбленный. Он, без сомнения, скоро вернется с каким-нибудь неизвестно где добытым предметом одежды в зубах. Очевидно, коты воруют нижнее белье, чтобы привлечь к себе внимание. Каро вспомнила, как они с Джой смеялись, когда она возвращала ей похищенный Отисом с веревки Джой кружевной лифчик.

«Это очень сексуальный бюстгальтер», – заметила Каро, на что Джой ответила: «Что поделать, я очень сексуальная женщина».

Как же Каро жить без Джой на другой стороне дороги? Как она закончит курс по написанию мемуаров? Как управится с ежегодной уличной соседской вечеринкой?

– Они нашли тело, – произнес у нее за спиной Джейкоб.

Ваза с тюльпанами выпала из рук Каро и разбилась о кухонный пол.

Глава 43

У нас есть сведения, что тело было найдено в буше на севере Сиднея, – вещал диктор по радио; Салин Хо надавила на тормоза, и машина сзади сердито загудела. – Полиция рассматривает эту смерть как подозрительную, после того как вчера поздно вечером прогуливавшийся в буше человек сделал это печальное открытие. – (Салин, извиняясь перед задним водителем, подняла руку, подрулила к обочине и включила аварийные огни.) – Место преступления огорожено, и его обследуют криминалисты. Другой информации пока нет.

– Тут только что прозвучала очень печальная новость, – преувеличенно мрачным голосом произнес шок-джок[9], чтобы показать: люди, теперь я говорю серьезно, так что послушайте. – Очевидно, все мы задумываемся и беспокоимся, та ли это несчастная бабуля, и никто не знает, она ли, но в любом случае это очень печальная новость для какой-то семьи.

– Она не бабуля, болван яйцеголовый! – крикнула Салин радиоведущему и разрыдалась, ведь если это тело Джой, значит бедняжке уже никогда не удастся стать бабушкой.

Глава 44

Прошлый октябрь

Логан первым явился по призыву отца на семейный сбор для обсуждения Саванны. В зеркале заднего вида он заметил подъехавшую вслед за ним машину Бруки.

– Нам всем нужно быть заодно, – сказал по телефону Стэн, позвонив в тот момент, когда Логан покидал квартиру Дейва, полный пиццы и информации.

Судя по голосу, отец был расстроен, но в то же время твердо намерен разрешить кризисную ситуацию. Глава семьи собирался все уладить. Как вообще в человеке развивается уверенность главы семьи? Автоматически появляется с наступлением отцовства?

Логан подождал, пока Бруки не вылезет из машины, что она сделала с нехарактерной для нее быстротой.

– Саванна явилась сюда неслучайно! – сообщила она, хлопнув дверцей машины.

– Знаю, – сказал Логан. – Я только что от ее бывшего парня. Что-то связывает ее с теннисом.

– Правда? Ты поговорил с тем парнем? Что ты узнал? – выпаливала вопросы Бруки, не дожидаясь ответов. Она говорила быстро и отрывисто. Похоже на Эми. – Все это так странно. Когда позвонил отец, я как раз вспомнила. Я смотрела на бананы, которые Инес… Ну да ладно, как насчет Троя? Он поверил, что отец мог польститься на Саванну! Это отвратительно. Она моложе меня.

Они подошли к двери родительского дома. Логан слышал, как Каро на другой стороне улицы выкатывает свой мусорный бак.

– Вероятно, она сумела сделать свой рассказ убедительным. – Логан не собирался утруждать себя попреками Троя, мол, как же он мог попасться на удочку Саванны.

Бруки постучала в дверь, а Логан оглянулся через плечо:

– Как думаешь, мне пойти предложить Каро помощь с ее…

– Прекрати! Хватит, хватит, хватит!

Они оба вздрогнули. Это был голос отца, возвышенный до уровня такой исступленной и испуганной ярости, какой Логан, вероятно, никогда прежде не слышал.

Бруки первой достала из сумочки ключ. Быстро и ловко открыла входную дверь и крикнула:

– Мама! Папа!

– Мы здесь! – отозвалась Джой из спальни Эми.

К моменту, когда Логан и Бруки ввалились в комнату, крики стихли и никто не произносил ни слова.

Отец Логана и Саванна стояли напротив друг друга, а мать – между ними, она занимала классическую для прекращения ссоры двух детей позицию: одной рукой упиралась в грудь Стэна, другую держала на плече Саванны. Отец дышал часто и яростно, как будто только что уступил в длинном розыгрыше мяча, а мать имела вид человека, сдерживающего раздражение, какой обычно принимала, когда ее дети дрались, а времени на то, чтобы как следует разозлиться на них и дать волю эмоциям, не хватало, потому как у нее были другие дела.

Только Саванна выглядела спокойной. На ее губах играла легкая довольная улыбка. Она отошла от Джой и провела ладонями по рукам, разглаживая рукава.

– Смотрите, кто пришел, – сказала она. – Вы все ждете обед? Думаю, я могу что-нибудь подать.

– Что происходит? – спросила Бруки.

– Да, что происходит? – Это был Трой, вальяжно вошедший в дом через оставленную открытой дверь.

Выглядел он гостем на коктейльной вечеринке, а не жертвой мошенничества. Может быть, Логан все-таки задаст ему жару.

– Она сестра Гарри Хаддада, – произнес Стэн.

Последовала пауза, пока все осмысливали новую информацию.

– Я не знал, что у него была сестра, – безучастно проговорил Логан.

– Погодите, разве у него была сестра? – спросила Бруки.

– Это ложь, – глумливо заявил Трой. – Просто очередная выдумка.

– Мы вполне уверены в этом, но ты верно говоришь, ложь трудно отличить от правды. – С этими словами Стэн плюхнулся на старую кровать Эми.

– Может быть, мы все пройдем в гостиную и сядем, – предложила Джой. – Обсудим все это.

– Я могу подогреть… – начала Саванна.

– Хватит! – крикнула Джой. Она была динамитной шашкой с очень длинным фитилем, но потом вдруг – шарах! – Ты только что предъявила ужасные обвинения и теперь собираешься готовить для нас. Это невозможно! Что с тобой? Ты лжешь и лжешь! Зная, что лжешь! И если ты нас так сильно ненавидишь, зачем продолжать кормить? Я не понимаю, почему ты это делаешь?! – Джой махала руками, словно ветряная мельница, затем топнула ногой. Ее дети машинально отступили на шаг. – Почему? Мы тебя даже не помним.

– Зато я помню всех вас. – Саванна опустила подбородок и стала крутить тяжелый зеленый кулон, висевший на шее. – Я приходила в этот дом всего один раз. Мы с матерью забирали Гарри с тренировки. Обычно это делал отец. Теннис – его территория.

У Логана сложилось впечатление, что она бессознательно повторяет за кем-то из прошлого. Теннис – его территория.

– Но у отца сломалась машина. Поэтому Гарри забирали мы с мамой. Мама осталась в машине. Она не хотела иметь отношение к теннису Гарри. Эту игру она вообще считала нудной.

Логан заметил, как его родители вздрогнули при этом походя брошенном, уничижительном для величайшего вида спорта замечании.

– Я помню все о том дне, – продолжила Саванна, подняв голову. – Тогда вы тоже на меня накричали, Джой. Как и ваши дети.

Мать Логана отшатнулась:

– Что? С чего бы мне кричать на тебя?

– Вы были одеты в джинсовую юбку и клетчатую рубашку с короткими пышными рукавчиками, и у вас в ушах были серьги, как перышки, они сочетались с красным цветом на рубашке. Вы выглядели очень красиво.

Логан увидел, что лицо его матери изменилось.

– То есть это ты была той девочкой, которая хотела войти в дом? Через прачечную?

– И ты – та девчонка, которая рылась в моей школьной сумке, – встряла Бруки.

– Да. – Саванна повернулась к ней. – Ты тоже на меня наорала. В тот самый день.

– Но ты украла мой банан, – защищаясь, ответила Бруки.

– Я хотела есть.

– И все равно это не давало тебе права…

– Ты не понимаешь, – сказала Саванна. – Я буквально умирала с голоду.

Ее натянутый тон заставил всех замолчать. Вокруг нее как будто образовалось пустое пространство.

– Что ты имеешь в виду? – запинаясь, спросила Джой.

– Именно то, что сказала.

– Но я не понимаю. Ты не могла голодать. Мне известно наверняка, что твой брат хорошо питался. Ему это было необходимо, чтобы играть на таком уровне.

– Мой брат жил с отцом, – сказала Саванна. – А я жила с матерью. Гарри каждый день ел стейк рибай и картошку. Если он собирался играть на Уимблдоне, то я собиралась выступать в Королевском балете. Так говорила моя мать. Брату нужно быть сильным, а мне – эфирной.

Ее губа приподнялась на слове «эфирной».

– Но… как насчет твоего отца? – спросила Джой. – Ты не говорила ему, что… хочешь есть?

– Я пыталась, – ответила Саванна. – Пыталась сказать и брату тоже. Но мать заявила им, что я все выдумываю. Драматизирую. У отца я проводила всего одну ночь в неделю. И это всегда была какая-нибудь ночь на буднях, потому что выходные у Гарри были отданы теннису. – Она произнесла «отданы теннису» так, как люди произносят имена новых мужей и жен своих бывших супругов. – В эту единственную за неделю ночь в отцовском доме я набивала живот. Вот где я отработала навык наедаться про запас. – Она мерзко улыбнулась. – Ну да что там.

– О Саванна! – Джой провела кончиками пальцев по щеке.

Весь яростный гнев, казалось, покинул ее так же быстро, как и возник. Она выглядела печальной, утомленной и старой, и Логан вспомнил свое ошалелое недоумение, будто у него на глазах произошло какое-то природное стихийное бедствие, когда его мать упала в обморок в День отца. Он придвинулся к ней. На этот раз он будет готов.

– Я помню только, что ты с матерью жила в Южной Австралии, – сказала Джой.

– Мы переехали туда через год после того, как Гарри пришел к вам на первый урок. – Саванна напоминала болтливую гостью на вечеринке, которая быстро подводит итог своей жизненной истории. – Больше я не видела ни отца, ни брата. Они словно забыли о моем существовании. Отец присылал деньги. Я была для него всего лишь досадным чеком, который нужно оплачивать. Вроде квитанции за электричество.

– Мне жаль. – Руки Джой беспомощно вспорхнули.

– О, это ничего, все в порядке, – произнесла Саванна таким тоном, будто Джой извинилась за то, что влезла перед ней в очередь. – В Аделаиде у меня было несколько по-настоящему ужасных лет… – Она замолчала. Перестала быть болтливой гостьей.

Саванна глубоко вдохнула, расправила плечи, отвела их вниз и назад, словно ожидала начала музыки.

– Но потом я бросила балет. Лучшая в округе, одна из лучших в штате, но я не была выдающейся танцовщицей, как Гарри был выдающимся теннисистом. Когда моя мать наконец поняла, что я никогда не добьюсь таких успехов в балете, каких достиг Гарри в теннисе, она утратила ко мне интерес. Так что больше никаких ограничений в питании – ура!

Логан и Бруки переглянулись. Он увидел свои сомнения отраженными в глазах сестры. Было ли хоть что-то в ее словах правдой?

Логан знал, что рассказанную ему историю Саванна взяла из телепередачи. Он знал, что она наврала Трою об отце. Так не могла ли она подцепить где-то и эту историю про голодающего в наши дни ребенка? Но какое это теперь имеет значение? Факты продолжали ускользать от него сквозь пальцы. Попытка увидеть настоящую Саванну была сродни поискам неискаженного отражения в комнате смеха среди лабиринта кривых зеркал. Модуляции ее голоса, ее жесты, позы – он теперь видел, как она постоянно сливается с другими людьми и преобразуется в них. Только что она была элегантной дамой средних лет, а в следующий момент становится грубым, развязным подростком.

Нужно как-то взять ситуацию под контроль. Логан решил использовать собранные факты, которые считал достоверными.

– Саванна, я ездил к твоему парню Дейву. Твоя история про то, что он тебя ударил… Этого ведь не было.

Саванна вскинула подбородок:

– Ну а что еще он мог сказать?

– Ты солгала нам, – не отступался Логан; ему нужно было удостовериться в том, что это правда, чтобы обрести почву под ногами, и тогда они смогут двинуться дальше. – Я точно знаю, что это ложь.

– Нет, не знаешь, – мягко возразила Саванна.

«Нет, приятель, он ушел в аут», – говорил, бывало, ее брат с абсолютно невинным и убедительным видом и со столь же непробиваемым спокойствием, когда его спрашивали, попал ли мяч в площадку. Гарри Хаддад чувствовал себя на корте как в родной стихии и так же непринужденно и естественно врал. Его наглая ложь доводила Троя до безумной ярости, а Логана сбивала с толку и лишала уверенности. Он видел, что мяч в поле, однако Гарри утверждал обратное. Это ставило под вопрос все: правильное и неправильное, законы физики.

Вранье, очевидно, передавалось в их семье по наследству.

Стэн встретился взглядом с Логаном и беспомощно всплеснул руками. Едва ли Логан хоть раз в жизни видел своего отца таким беззащитным, даже когда тот лежал в больнице со своим коленом.

– Логан, ты тоже в тот день был там. – Саванна холодно посмотрела на него, и сердце у него дрогнуло.

– Я никогда с тобой не встречался. – Он был на сто процентов уверен в этом.

– Ты бросил в меня ракеткой, – сказала Саванна, – как в бродячую собаку.

– Я не бросал, – возразил Логан. – С чего бы вдруг?

Ракетками обычно швырялся Трой. Очередная ложь.

– Я бы никогда… – Он осекся.

Логан увидел себя уходящим с корта в тот день, когда впервые проиграл Трою, в тот день, когда отец велел ему понаблюдать, как Гарри делает крученую подачу, в тот день, когда понял, что если он может проиграть младшему брату, а на свете есть такие игроки, как Гарри, то, вероятно, ему нет смысла продолжать, хотя он делал это еще пять лет.

– Погоди, я бросил ее не в тебя, – тихо произнес Логан.

Он утратил преимущество. Он всегда переживал из-за той девочки, которая едва успела отскочить в сторону от запущенной им ракетки.

– Значит, ты меня помнишь, – сладко проговорила Саванна.

Она обладала способностью своего брата играть наступательно, отталкивая противника все дальше и дальше назад.

– А ты, Трой? Ты помнишь меня? – обратилась к нему Саванна.

– Мне все равно, даже если я встречался с тобой, – заявил он.

– Кто-то оставил незадвинутой заднюю дверь, – мечтательно произнесла она.

Наверняка Логан. Он вечно не закрывал до конца эту скользящую дверь, потому что ее заедало.

– Я вошла через нее и попала на кухню. Подумала, может… найду там хотя бы стакан молока. Все, что угодно. Голод так мучил меня. Я ничего не ела целые сутки, двадцать четыре часа. Мне было всего девять лет. Меня тошнило от голода. Я ни о чем другом не могла думать – только о еде. Я была одержима едой, а еда была повсюду, и жрущие люди – везде вокруг меня: шли по улице и уплетали мороженое, сидели в автобусе и жевали пирожки, набивали рты едой, – но у меня не было денег, я не могла купить себе никакой еды.

Джой прикрыла рот рукой:

– О боже мой, Саванна!

«Пусть это будет чья-нибудь чужая история», – подумал Логан, потому что его родные не были плохими людьми. Они накормили бы голодного ребенка. Они посылали деньги бедным голодающим детям на другом конце мира. «Подумайте о бедных голодающих детях в Африке», – говорила мать, если они не хотели есть овощи, а потом Эми начинала безутешно плакать от жалости к бедным голодающим в Африке детям, и отец со вздохом протягивал руку к ее тарелке и накалывал на свою вилку кусок брокколи.

– Ты выгнал меня из кухни, как нищую бродяжку, – сказала Саванна Трою. – Ты только что вышел из душа. Был весь мокрый, вокруг талии обернуто голубое полотенце. Ты назвал меня стервятницей. – Ее губа вновь приподнялась на слове «стервятница».

– Я не помню этого дня, Саванна, но если я так тебя назвал, то был прав, потому что ты и есть стервятница, – проговорил Трой. Он никогда не играл от защиты. Он отвечал атакой на атаку, с удвоенной силой. – Ты только что украла у меня много денег.

– Я ничего не крала, – возразила Саванна. – Ты дал мне их сам.

– Под ложным предлогом!

– А что сделал я, Саванна? – вступил в разговор Стэн. – Какова моя роль?

– Ничего, – ответила Саванна. – Вы смотрели сквозь меня. Видели только Гарри. Я для вас просто не существовала, потому что не играла в теннис.

– Значит, это месть, да? – поинтересовался Трой. – За то, что наш отец сделал твоего брата звездой тенниса? За то, что никто из нас не дал тебе еды? Но почему ты просто, я не знаю, просто не попросила?

– Она просила, – сказала из дверей Эми. – Она пришла в столовую и попросила меня приготовить ей сэндвич.

А потом Эми сделала наистраннейшую вещь – поступить так и даже просто подумать об этом способна только Эми, – она прямиком подошла к Саванне и обняла ее.

– Прости, – произнесла она, – мне очень жаль, что в тот день мы все так ужасно обошлись с тобой. Мне стыдно, что мы не помогли голодной маленькой девочке. А должны были помочь.

Мгновение Саванна стояла в напряжении, опустив руки, а потом уперлась лбом в грудь Эми, как ребенок, которого утешает мать.

– Это был довольно неприятный день, – приглушенным голосом сказала Саванна.

– О боже мой, это ужасно, это действительно ужасно! – Джой сложила пальцы домиком над переносицей.

Бруки отвернулась, держа руку у лба. Трой возвел глаза к потолку, а Стэн уставился в пол. Какой-то странный молодой человек в очень белой футболке откашлялся, стоя у дверей. Он встретился взглядом с Логаном и, протянув ему руку, тихо произнес:

– Саймон Бэррингтон. Новый бойфренд Эми.

– Он не мой бойфренд, – возразила Эми поверх головы Саванны, но Логан уловил в ее словах тень улыбки.

Их отец встал, тяжело опустив руки по швам.

– Я хочу, чтобы она ушла из моего дома. – Он указал подбородком на Саванну. – Сейчас.

– Папа, – начала Эми, – мы плохо обошлись с ней.

– Мне и правда плевать, если мы не приготовили тебе чертов сэндвич в один неудачный день в твоем неудачном детстве! – заявил Стэн, тыча пальцем Саванне в лицо. – У многих людей было плохое детство. И они с этим справились.

– Папа, не говори так! – воскликнула Эми. – Прекрати!

Стэн проигнорировал ее:

– Если ты так завидуешь успеху своего брата, иди и мошенничай с ним, иди ври о нем, бросай камни в его окна. Мы не сделали на нем никаких денег! Твоя семья ничего для нас не сделала. Твой отец выбросил нас на свалку, как только Гарри…

– Но это не мой отец решил оставить школу Делэйни, – перебила его Саванна.

Логан заметил, как лицо матери исказилось от ужаса.

У него подвело живот.

Саванна стояла будто в свете софитов – пятки вместе, носки разведены.

Все это время она держала в кармане гранату. И наконец бросила ее:

– Это решила ваша жена.

Глава 45

Сейчас

– Догадайся, что я наконец откопала! – Кристина триумфально хлопнула телефоном по бедру.

Они с Этаном ехали к тропинке в буше, где было обнаружено тело. В десяти минутах езды от того места, где жили Джой и Стэн Делэйни. Все разрозненные фрагменты складывались в целую картинку.

– Что? – спросил Этан.

– Мотив.

Глава 46

Прошлый октябрь

Стэн не разинул рта и не чертыхнулся, услышав откровение Саванны. Он не попросил объяснений или доказательств, не назвал ее лгуньей. Казалось, он мгновенно понял, что на этот раз Саванна говорит правду. Вероятно, он всегда подозревал это, хотя никогда не спрашивал и не обвинял Джой.

– Извините, – сказал он ошарашенному парню Эми, который топтался на пороге ее старой спальни, наблюдая за разворачивающейся драмой, и послушно отступил в сторону, давая Стэну дорогу, когда тот молча и торжественно удалялся.

Они услышали, как закрылась входная дверь.

Странно, как знакомо было это ощущение Джой. После стольких десятков лет колесо времени мягко откатилось назад, дети по-прежнему были ее детьми и смотрели на нее вопросительно, чтобы она объяснила им поступок отца, сделала его нормальным и приемлемым. Она почувствовала, как на языке у нее автоматически закрутились все эти старые фразы. Не волнуйтесь. Он вернется. Вы же знаете, какой он. Когда ваш отец злится, ему нужно уйти и проветрить голову. Ни к чему расстраиваться. Пойдемте съедим по мороженому!

– Это правда, мама? – Первым заговорил Логан. – Ты велела им уйти?

– Ох, – рассеянно произнесла Джой. Она думала о Стэне. Все было ничего, когда ему было тридцать, сорок, даже пятьдесят, но теперь он слишком стар, чтобы картинно уходить в ночь, ему ведь уже семьдесят. И нужно принимать лекарства. – Да, эта часть действительно правдива. Не беспокойтесь, он переживет, но кто-нибудь из вас припарковался на подъездной дорожке? Ваш отец не сможет взять свою машину. А ночь холодная. Он недостаточно тепло одет. Джинсы и тапочки.

– Почему ты так поступила с отцом? – спросила Бруки. Ее глаза горели от возмущения из-за такого предательства любимого родителя. – Папа открыл талант Гарри. Он должен был тренировать его. Как ты могла лишить папу этого?

– А кто тренировал бы вас? Если бы ваш отец все время разъезжал по турнирам с Гарри?

– Ты могла бы тренировать нас, – неуверенно проговорила Бруки.

– Когда? Как?

Если у ее детей когда-нибудь появятся свои дети, они, может быть, наконец начнут понимать, как шаталась в те трудные годы Джой под тяжестью легшей на ее плечи ответственности.

– Но это была мечта отца, – сказала Бруки. – Ты отняла у него мечту.

– А что насчет ваших мечтаний? – Джой протянула руки, указывая на них четверых.

– Какое это имело значение, из нас все равно ничего не вышло бы, – заявила Бруки.

– Но тогда вы этого не знали! – воскликнула Джой. – Вот о чем вы все забываете. Вы все хотели этого. Вам нравится изображать, что вы занимались теннисом ради нас, но, черт побери, это не так! – Ярость разрасталась у нее в груди. Она знала своих детей лучше, чем они знали себя, и видела их детство гораздо отчетливее, чем они сами. – Вы все хотели этого. Я знаю. Вы все многим пожертвовали.

Голос ее оборвался. Она вспомнила мокнущие мозоли на правой ладони Эми («Она как будто канавы копала!» – с отвращением сказала мать Джой); печальное и сложное выражение недовольства на лице Логана, когда он говорил Хиену, что пропустит вечеринку по поводу его восемнадцатилетия, так как едет на турнир в Элис-Спринг; Троя в двенадцать лет, – сидя за столом в столовой, он положил щеку на салфетку, с которой забрали тарелку, и уснул, не дождавшись десерта; Бруки, маленькую и собранную, скачущую по корту в пижаме и кроссовках, – она решила немного потренироваться перед завтраком.

Боль, утомление, беспрестанные разъезды, пропущенные вечеринки, танцы и школьные праздники – что, если ее дети вытерпели бы все это, а потом увидели своего отца рядом с другим игроком, который берет Большой шлем, о чем все они мечтали?

Это было бы невыносимо.

Тогда перед Джой стоял выбор между счастьем детей и мечтой мужа, а она была мать, так что для нее на самом деле выбор не стоял. Она выбрала детей.

О том дне, когда она это сделала, Джой вспоминала как о дне, когда было совершено преступление, крошечное и без применения оружия, быстро и просто, как загасить огонек свечи между большим и указательным пальцем: мгновенная жгучая боль – и все прошло.

Она взяла телефон, когда дома никого не было, и позвонила Элиасу Хаддаду, отцу Гарри. Элиас поставил все на теннис своего сына. Он бросил работу, чтобы стать его менеджером, а жил на сбережения.

Мать и сестра Гарри тогда не фигурировали в мыслях Джой. Они для нее не существовали.

– Элиас, я хочу сообщить тебе кое-что в строжайшей тайне, мой муж никогда не сказал бы тебе этого, – начала она и говорила быстро, не позволяя ему перебивать и устремив взгляд на смешную фотографию, стоявшую на столе: ее сыновья нос к носу, смешную, потому что они сердито глядели друг на друга, как два боксера.

Джой всегда находила общий язык с Элиасом. Он был разговорчив и обходителен в этаком европейском стиле. Она сумела убедить его не вызывать полицию, когда Трой напал на Гарри, – объяснила, что это не принесет пользы, а только отвлечет Гарри от тренировок. Она принесла глубочайшие извинения за Троя. Притворилась, что все это случилось из-за спортивной ревности, и казалось, Элиас принял ее объяснения.

В тот день Джой сказала ему:

– Если вы с Гарри серьезно думаете о его теннисной карьере – а я знаю, что это так, – вам нужно оставить школу Делэйни.

– Оставить вас, ребята? – с удивлением и тревогой спросил Элиас, отчего Джой на миг умолкла, но потом ринулась дальше:

– Да, оставить. Поезжайте в Мельбурн. Я дам тебе имя кое-кого из Австралийской федерации тенниса. Они видели, как играет Гарри. Его заметят. Он получит допуск вне конкурса на Открытый чемпионат. Он будет помазанником. Войдет в число избранных. Все дело в политике, Элиас.

Они со Стэном всегда твердили детям, что нет никаких избранных, нет фаворитов в турнирном круге, не важно, где ты живешь, кого ты знаешь или с кем знакомы твои родители, важно то, как ты играешь, но в теннисе была своя политика. Политические игры есть везде.

– Но что еще важнее, он получит тренерскую поддержку, в которой нуждается и какой мы не можем ему дать. Мы хотели бы оставить его у себя, конечно, хотели бы, и прошу тебя, не говори об этом Стэну, потому что я боюсь, мой супруг не способен быть объективным в этом вопросе. Он желает лучшего для Гарри, но он желает лучшего и для себя, потому и держит при себе Гарри. Но, по правде говоря, школа Делэйни тормозит его развитие, Элиас, и я не могу сидеть сложа руки и смотреть на это. Пора сделать следующий шаг.

Джой знала, что Элиас инстинктивно поймет, кого нужно очаровать и когда, ровно так же, как его сын великолепно умел выстраивать стратегии на корте. Элиас мог бы даже и сам прийти к решению о необходимости забрать Гарри из школы Делэйни, если бы она ему не предложила.

Элиас сделал все, как велела ему Джой, и разыграл свою роль безупречно. Стэну он и словом не обмолвился о предательстве Джой. Он подмигивал ей при каждой встрече, как будто у них была тайная связь. От этого у Джой появлялось ощущение, будто она и правда спала с ним.

Позже она узнала, что Элиас был любителем женщин и часто забавлялся с несколькими красотками одновременно, так что хранить секреты не составляло для него труда.

Долгое время Джой опасалась, что Стэн узнает правду, и была готова к этому, готова защищаться, но он ничего не узнал, и через некоторое время Джой позволила своему чувству вины (не сожалению, она никогда не жалела о содеянном) мягко раствориться в небытии, как крошечному завитку дыма от задутой свечи.

Она беспокоилась, что мемуары Гарри могут вскрыть правду. Но ей и в голову не приходила мысль, что это сделает ее гостья, которая притворялась, притом весьма убедительно, что даже имя Гарри ей ни о чем не говорит.

– Откуда ты знаешь? – спросила Джой у Саванны.

– Мне сказала мама. Отец не присылал нам детские деньги около шести месяцев. Он сказал, что переезд в Мельбурн обходится дорого, и мама спросила: «Зачем ты это делаешь?» А он ответил: «Джой Делэйни говорит, это необходимо». Я помню все слово в слово. Маме пришлось взяться за вторую работу, чтобы оплачивать мои занятия балетом.

– Джой Делэйни говорит, это необходимо, – повторила Эми. – Вау, мама! Это… – Она покачала головой. – Вау!

После стольких лет не Стэн, а их дочь смотрела на нее осуждающим взглядом. Джой хотелось крикнуть: «Но я сделала это ради вас!» Она попыталась говорить рассудительно, но не могла сдержать эмоций, они пробивались в ее голосе.

– Я не хотела, чтобы вы видели, как ваш отец возводит другого ребенка на вершину!

– Лучше кто-нибудь другой, чем вообще никто, – сказал Логан. – Гарри выиграл бы больше титулов на турнирах Большого шлема, если бы остался с отцом. Он так и не победил на Открытом чемпионате Франции.

– У Гарри не хватало терпения на рутинную работу, – проворчала Джой.

– Отец научил бы его терпению. Гарри всегда не хватало выдержки, – заметил Логан. – Он нуждался в отце.

– Вы нуждались в нем, – заявила Джой. – Он был нужен вам всем.

– Нет, – возразил Логан. – Мне – нет!

Господь всемогущий, она не могла убедить его! Он смотрел на ситуацию с позиции тридцатисемилетнего мужчины, который оставил свою теннисную карьеру в прошлом, а не семнадцатилетнего юноши, который все еще видел теннис в своем будущем.

– Ну хорошо, тогда он был нужен мне, – сказала Джой. – У меня было четверо детей – все они играли в теннис, выступали на турнирах – и бизнес, которым нужно управлять. Я не могла справиться с этим одна. Вы должны помнить, каково это было.

Однако по лицам детей Джой видела, что они благополучно забыли, каково это было.

Она вспомнила о той ночи, когда Трой выступал на турнире в Хоубуше, и там настолько сдвинулось расписание матчей, что он вышел на корт уже после полуночи. Стэн был с Троем, Джой – дома с остальными детьми. Логан заболел и лежал с температурой. В ту ночь Джой вообще не спала. В перерывах между заботами о Логане она испекла тридцать капкейков ко дню рождения Бруки, который был на следующий день, три раза заложила стирку в стиральную машину, управилась со счетами и выполнила за Троя домашнее задание по истории про Великую Китайскую стену. За эту работу она получила семь из десяти баллов (и до сих пор злилась из-за этого, она заслужила девять). Когда Джой думала о той долгой ночи, это было похоже на воспоминание о необычайно трудном матче, который она выиграла. Только тут не было ни приза, ни аплодисментов. Признание за то, что ты выжила в такую ночь, можно получить только от других матерей. Они одни понимают эпический характер ваших тривиальных на первый взгляд достижений.

Какой смысл был во всем этом?

И все же, разве могла она сделать что-нибудь иначе?

Когда речь идет о теннисе на том уровне, на каком играли ее дети, нужно было либо включаться, либо заканчивать, а они хотели играть. Насколько проще было бы, если бы они все были немного менее талантливы, не так увлечены, если бы они занимали первые места на местных турнирах и не шли дальше.

– Ну, тогда мне осталось напомнить вам, что вы все ненавидели Гарри Хаддада, – сказала Джой. – Люто. – Она посмотрела на Саванну, которая закрыла крышку деревянного сундука, хранившего все ее секреты, и теперь сидела на нем, будто ждала автобус. – Прости, Саванна, но они терпеть не могли твоего брата.

– О, это нормально, я сама его ненавидела. Много лет, как только его лицо появлялось на экране телевизора, я кричала.

– Ты по-настоящему кричала? – с интересом спросила Эми.

– По-настоящему, – ответила Саванна.

– Я не ненавидел Гарри, – заявил Логан. – Я завидовал ему, но никогда не питал к нему ненависти. Мне было бы приятно видеть, что отец его тренирует.

– Это ты теперь так думаешь, – с досадой проговорила Джой. – Но когда был подростком, думал совершенно иначе.

– Я ненавидел его. – Трой прислонился к стене, голова его находилась в опасной близости к острому углу обрамленной картинки с плачущей русалкой, которая всегда висела в комнате Эми. Джой находила ее удручающей, а Эми любила. Трой выплеснул свой гнев и яд прямо на Саванну. – Думаю, ты поступила правильно, мама, потому что, очевидно, эти очаровательные люди без проблем обманывают, лгут, мошенничают…

– Ладно, хватит, – сказала Джой.

– Что? Мы должны продемонстрировать ей хорошие манеры?

У Троя были такие страстные и переменчивые представления о справедливости и морали. Его подростковая империя по торговле наркотиками была совершенно приемлема, а то, что Саванна выцыганила у него деньги, – нет; жульничество в теннисе – непростительный грех, но при этом сам он не задумываясь изменил своей любимой жене.

– Слушай, если ты так переживаешь из-за этого, я переведу тебе деньги обратно. Мне просто нужны были средства, чтобы как-то устроиться. – Это было сказано таким тоном, словно Саванна разговаривала с братом, которому не отдала взятые в долг деньги.

Был ли это ее способ признать, что она солгала Трою, выдвинув ужасные обвинения против Стэна? А если бы Трой отказался платить ей? Что она сделала бы тогда?

Понимала ли Саванна, какой силой обладает тайна Джой, которую она только что выдала? Стала бы Джой платить ей, если бы она попыталась шантажировать ее? Вероятно.

У Джой закружилась голова. Она не могла поставить в один ряд Саванну, хитрую шантажистку, и Саванну, которая так нежно заботилась о ней по возвращении ее домой из больницы.

– Оставь себе, – сердито бросил ей Трой. – Только убирайся из наших жизней.

– Я и собиралась убраться из ваших жизней. – Саванна встала и взяла свою сумку, новую, купленную ей Джой. – Я была здесь только временно.

Саванна говорила так, будто пыталась сдержать слезы, и Джой прекрасно понимала, что это может быть фальшивая эмоция или чья-нибудь чужая, пропущенная через себя в личных целях, однако ее сердце все равно разрывалось от боли.

Я была здесь только временно. Не так ли прожила всю свою жизнь эта бедная девочка? Девочка, которая голодала, а они накричали на нее, не обратили внимания, отказались помочь. Джой помнила, как она ногой захлопнула дверь в прачечную. В памяти у нее не сохранилось лица той девочки, только силуэт фигуры, черты смазаны, но она помнила ярость, с которой толкнула дверь, захлопнувшуюся прямо перед носом ребенка. Они не знали, что она голодная. Откуда им было знать? Но Джой гордилась своей наблюдательностью. Ей хотелось вернуться назад во времени и сделать все то, что сделал бы такой человек, каким она себя считала: накормить девочку, выслушать ее, спасти от ужасного детства.

– Ну… – начала Джой, – тебе не нужно уходить прямо сейчас…

– Мама, думаю, ей нужно уйти прямо сейчас, – сказала Бруки.

– Да. – Саванна посмотрела на четверых детей Джой. – Было классно, ребята.

– Куда ты пойдешь? – спросила Эми.

– Она не пропадет, – резко сказал Трой. – У нее есть деньги.

– Я не пропаду. Как-нибудь загляну, чтобы забрать свои вещи. – Саванна широко улыбнулась Джой, превратившись в гостью на вечеринке, которая прощается с хозяевами. – Спасибо за ваше гостеприимство.

– Мне было приятно принимать тебя у себя, – автоматически, но правдиво ответила Джой, потому что до сегодняшнего вечера это действительно было приятно. Абсолютное удовольствие.

На один мучительный момент они все застыли на своих местах, как актеры в ужасной театральной постановке, когда кто-то забыл свою реплику. Джой не удивилась бы, услышав кашель кого-нибудь из зрителей.

– Мне очень жаль, – вдруг произнесла Саванна с глазами, блестящими от непролитых слез.

Джой никогда не узнает, были они искренними или фальшивыми, действительно она сожалела или притворялась, потому что Саванна тут же решительно похлопала по своей сумке, встала и вышла из комнаты, ей осталось только покинуть дом, как Стэн. Она растворилась в темноте ночи, из которой однажды явилась.

Глава 47

Сейчас

– Больше я Саванну не видел, – сказал Трой Делэйни.

– Она вернула вам деньги? – спросила Кристина.

Детектив-инспектор Кристина Хури находилась в том состоянии, которое ее мать описала бы как «раздражительность».

Тела у нее так и не было, а вчера она надеялась, что будет. Звонок поступил почти немедленно: «Не ваше. Остатки скелета».

Эта женщина умерла по меньшей мере тридцать лет назад, когда Кристина была ребенком и пыталась решить, кем она хочет быть: офицером полиции или морским биологом? Сейчас она могла бы плыть по волнам и разыскивать морские звезды.

Более того, Фиона Рид, член теннисного клуба Делэйни, только что позвонила и сообщила изумительную новость: вчера в середине дня она видела Джой выходящей из поезда на Центральном вокзале, и выглядела та здоровой и бодрой, живее всех живых, хотя, к несчастью, не услышала, как Фиона окликнула ее.

«Потому что это была не она, дура ты набитая», – подумала Кристина.

Тем временем какая-то ясновидящая выступила с публичным заявлением, что, по ее ощущениям, Джой жива, но ее держат в плену где-то рядом с водой или в пустыне.

Кристина нашла мотив. Нарель Лонгфорд, парикмахерша Джой Делэйни, связалась с полицией, как только услышала о вчерашнем обнаружении тела, и поделилась всей информацией, какой делилась с ней клиентка, включая историю о том, как в прошлом году юная гостья ее дома, оказавшаяся вовсе не случайной незнакомкой, открыла всем тайну, которую Джой хранила больше двух десятков лет.

Дети Стэна ни о чем таком Кристине не рассказывали. Они понимали, что это выставит их отца в дурном свете, и предпочли умолчать об этой истории.

Кристина изучающим взглядом смотрела на второго сына Джой Делэйни: красивый мужчина, отполированный деньгами и успехом, без сомнения обожаемый матерью, но при этом мужчина, который с абсурдной легкостью поддался на вымогательство со стороны молодой женщины.

Они с Этаном разговаривали с Троем Делэйни в его роскошной квартире. Ослепительно-красивый вид из огромных окон раздражал, как отвлекающая внимание громкая музыка. Кристина поймала себя на том, что ей хочется попросить: «Вы не могли бы немного убавить этот вид?»

– Она, вообще-то, вернула деньги. Прислала мне чек по почте. Я разорвал его. Не предъявлял в банк. – Трой немного поерзал в кресле, которое показалось Кристине каким-то хлипким и дешевым, как офисные стулья 1950-х, но, по словам Этана, который спросил Троя, действительно ли это подлинное что-то там, это оказалось подлинное что-то там. Зачем вообще о таком спрашивать? Трой принадлежит к породе людей, которые гордятся тем, что переплачивают за все и всем. Даже шантажистам. – Подозреваю, его не обналичили бы, но точно утверждать не могу.

– Почему вы не предъявили его в банк? – спросила Кристина.

– Когда она ушла, мне стало жаль ее. – Трой постучал красивым, ухоженным ногтем большого пальца по зубам. – У нее явно было трудное детство, и мы все обошлись с ней жестоко, когда она ребенком оказалась в нашем доме, непреднамеренно жестоко, но все же это случилось, и чем больше я думал о ней, тем сильнее сознавал, что между нами много общего.

– Что у вас общего?

– Наши отцы предпочли нам Гарри Хаддада. – Трой криво усмехнулся, будто давая понять, что теперь это не имеет значения, но он не может до конца отделаться от этого впечатления, детская душевная травма все еще не залечена. – Она сказала что-то о том, как тяжело ей было видеть Гарри по телевизору, и я чувствую то же самое. Всегда переключаю канал, как-только на экране появляется его самодовольная физиономия.

– Хочу уточнить, кто-нибудь из ваших родных поддерживает контакты с Гарри Хаддадом? – спросила Кристина.

– Нет, насколько я знаю, – ответил Трой, и на его лице ясно проступило отвращение.

– А эта Саванна живет отдельно от своего брата? По вашим сведениям.

– По моим сведениям… Я бы сказал: если бы ей что-нибудь и понадобилось от брата, так это деньги.

Вовсе не обязательно.

Кристина записала в блокноте: «Опросить Гарри Хаддада».

Вероятно, этот разговор ничего им не даст, и знаменитости обычно тянут с ответом на звонки, но это еще одно окошко, в котором нужно поставить галочку.

– Значит, Саванна ушла, и ваши родители больше о ней ничего не слышали?

– Примерно через месяц после ее отъезда приехала какая-то молодая пара на минивэне. Они сказали, мол, Саванна прислала их за своими вещами. По словам мамы, они были похожи на хиппи и почти ни слова не произнесли. Видимо, они боялись мамы, так что бог знает каких диких историй наплела им Саванна.

– И все? Других контактов с ней не было?

– Насколько мне известно, нет. – Колени у Троя подпрыгивали, и он прижал руки к бедрам, чтобы унять их, словно это были чьи-то чужие колени.

– Я полагаю, раскрытие поступка вашей матери не могло остаться без последствий. Вероятно, ваш отец почувствовал… – Кристина помолчала, надеясь, что Трой завершит за нее фразу. Он никак не отреагировал, и тогда она предложила ему несколько вариантов: – Злость? Обиду?

Трой не выбрал ни одно из этих слов и осторожно сказал:

– Возможно.

– В самый первый момент, когда он узнал, – продолжила Кристина, – что он сделал? Вышел из себя? Кричал? Ругался?

– Мой отец не кричит, когда он по-настоящему расстроен. Он уходит. Просто уходит прочь. Это его… э-э-э… приспособительный механизм, полагаю.

– Куда он уходит?

– Ну, на этот раз он не ушел слишком далеко. Минут десять он шел пешком. Споткнулся о рытвину. Упал. Выбил коленную чашечку. Порвал мениск. К счастью, мимо проезжал кто-то из наших знакомых и доставил его домой. У него уже были проблемы с коленями, так что эта травма… была довольно тяжелой.

– Конец теннису?

– Ему уже месяцев шесть говорили «никакого тенниса». – Трой бессознательно положил ладонь на колено. – Хотя он всегда нарушает предписания.

– Это наверняка расстроило его, – сказала Кристина.

– Теннис – его жизнь, – с чувством произнес Трой.

– Значит, и для вашей матери тоже больше никакого тенниса? – предположила Кристина, думая о том, как часто люди связывали поразительность брака Делэйни с тем, что они играли в паре.

– Ну, вообще-то, моя мать начала выступать в одиночном разряде.

– Без вашего отца, – уточнила Кристина.

– Моя мать в подростковом возрасте высоко стояла в рейтинге одиночных игроков, – рассеянно проговорил Трой; казалось, он не замечал символизма своих слов. – Она впервые выступала на Национальном чемпионате Австралии в четырнадцать лет, она победила Маргарет…

– Ясно, ясно, – поспешила сказать Кристина до того, как услышит полную спортивную биографию Джой Делэйни. – Значит, ваша мать играет в теннис, пока ваш отец сидит дома, ничего не делает, не может заниматься любимым спортом, чувствует себя преданным женой. Я бы могла предположить, что это не очень счастливый дом.

– Полагаю, да, – согласился Трой. – Я не знаю, я был занят собственной жизнью. – На мгновение он возвел глаза к потолку, а потом снова посмотрел на Кристину. – Я полагал, все вернулось в норму, хотя признаюсь… – Трой замолчал, и Кристина увидела, как он сглотнул – непроизвольно, конвульсивно. – В Рождество я подумал – и меня шокировало, что возникла такая мысль…

Он вновь остановился, и Кристина заскрежетала зубами. До сих пор он отвечал на ее вопросы в приятной, учтивой манере, как успешный человек, дающий интервью для журнала, но теперь внешний лоск сошел с него. Ей хотелось схватить его за стильную льняную рубашку и заорать: «Просто скажи мне! Твой отец сделал это! Мы все знаем, что это он!»

Трой сцепил руки, будто в молитве:

– Впервые в жизни я подумал… – Он с мольбой взглянул на нее, словно нуждался в отпущении грехов.

– Что вы подумали? – Кристина добавила в голос властности.

– Что мои родители действительно могли ненавидеть друг друга. – Он снова перевел взгляд на сияющую под солнцем гавань. – Это было взаимно, между прочим. Ненависть была взаимной.

Глава 48

– Я рассказал полиции, что случилось в Рождество.

– О чем ты? Ничего не случилось в Рождество.

– Да брось, Бруки.

– Ничего серьезного не случилось.

Джейкоб Азинович слышал голоса, громкие и отчетливые, когда проходил сбоку от дома Делэйни с кастрюлей тушенной на медленном огне баранины.

– Пожалуйста, отнеси это Стэну Делэйни, – сказала мать Джейкоба, когда он пришел проверить, что за странное пиканье издает ее машина, хотя, когда за рулем сидел сам Джейкоб, та вела себя подозрительно тихо.

– Почему я должен это относить? – запротестовал Джейкоб.

Вот она – истинная причина того, что мать его позвала: перейти улицу и доставить кастрюлю.

– Джейкоб, есть вероятность, что этот человек убил свою жену, – сказала Каро.

– Тогда зачем ты готовишь для него?

– Презумпция невиновности. Стэн был очень добр ко мне, с тех пор как умер твой отец. Джой рассчитывала бы, что я буду посылать ему еду.

– Если Стэн убил ее, тогда нет, не рассчитывала бы, – заявил Джейкоб, но глаза его матери наполнились слезами, поэтому он вздохнул, взял кастрюлю с мясом и направился к двери.

– Я потушила его подольше, – крикнула вслед мать. – Так, на всякий случай.

Когда Джейкоб постучал в парадную дверь дома Делэйни, никто ему не ответил, но на подъездной дорожке стояло несколько машин, поэтому он подошел к дому сбоку.

Все четверо детей Делэйни находились внутри, сидели за столом на задней веранде, оживленно и громко разговаривая. Джейкоб ощутил знакомый благоговейный трепет, который в детстве испытывал всякий раз, как видел их всех вместе. Братьям и сестрам Делэйни, казалось, была присуща некая гламурная склонность к насилию. В любой момент могла разыграться эпическая битва.

– Теперь им известно о Саванне все, – сообщил Трой. Его кудрявые темные волосы выглядели так, будто он взъерошил их пальцами. Трой был первым мальчиком, в которого влюбился Джейкоб. Его первый опыт привязанности к флиртующему с девушками парню-натуралу. – И они знают, из-за чего ссорились мама с папой. Знают, что у отца был мотив.

Джейкоб откашлялся, чтобы объявить о своем присутствии, и перехватил по-другому кастрюлю. Она обжигала ему руки.

– Не надо использовать слово «мотив»! – возмутилась Бруки. – Это не мотив! Ты рассказал им о Саванне? Я думала, мы сошлись на том, что не нужно вообще упоминать о ее связи с Гарри Хаддадом.

– Я ни на что такое не соглашался, но это был не я. А мамина парикмахерша, – сказал Трой. – Они пытаются связаться с Гарри.

– Не понимаю, что может сообщить им Гарри. – Логан потер глаза костяшками пальцев. – Саванна давно уже живет отдельно от него.

– Вы подумали, что это мама? – задумчиво спросила Эми. – Когда услышали в новостях о найденном теле?

О боже, такой разговор нельзя подслушивать! Но до сих пор никто так и не заметил Джейкоба.

– Привет, ребята, – срывающимся голосом произнес он. Недостаточно громко. Совсем. Он забыл, что нужно повышать голос, когда все Делэйни собирались вместе.

– Нет, я не подумал, что это она, – возразил Логан, – ни на минуту. С ней все в порядке.

– Прошло много времени, – начал Трой. – Она пропала слишком давно. Нам нужно забыть теорию: «Мама хочет что-то этим сказать».

– Нам остается только поддерживать отца, – заявила Бруки.

– Если он убил нашу мать, то нет, – заявил Трой.

– Ш-ш-ш! – шикнула на него Бруки и указала на заднюю дверь дома. Предположительно, там находился Стэн. – Не говори так. Люди могут решить, что у тебя есть подозрения или сомнения, или что там, черт побери, у тебя есть! Они анализируют язык наших тел. Во время пресс-конференции вы с Эми отступили от отца. Это смотрелось плохо.

– Я не отступала от папы, – сказала Эми. – У меня закружилась голова. Я думала, что упаду в обморок.

– Если ты так беспокоишься о внешних приличиях, может, тебе следовало уговорить отца, чтобы он присоединился к поисковой группе, – сказал Трой Бруки.

– Папа считал, что это пустая трата времени, – ответила Бруки. – Он сказал, нет ни малейшего шанса, что мама поехала бы в заповедник. Она ведь писала в муниципалитет, что это плохое место для велосипедной дорожки, но они ее не послушались, и она не простила им этого.

– Мама обижается, когда местный совет не прислушивается к ее рекомендациям, – прокомментировала Эми.

– Ты вообще беспокоишься о маме? – Трой вдруг обернулся к Бруки, и Джейкоб весь сжался от того, какая злоба была написана на его лице. – Ты переживаешь за нее?

– Конечно, она беспокоится, – сказала Эми. – Не будь таким резким.

– Я в отчаянии из-за мамы, – процедила сквозь сжатые зубы Бруки, глядя на брата. Она, видимо, совсем не испугалась ярости Троя.

– Похоже, тебя больше волнует, как нанять отцу гребаного адвоката!

– Это на всякий случай, – сказал Логан Трою. – Отец не хочет никаких адвокатов.

– Она и моя мать тоже, – прошипела Бруки и стукнула кулаком по столу с такой силой, что он качнулся и Логану пришлось подхватить его сбоку, чтоб не упал. – Ты половину времени живешь в Америке и не звонишь ей неделями!

– Я звоню ей постоянно!

– Нет, не звонишь!

– Ну, по правде говоря, никто из нас не звонил ей в последнее время, – пробормотала Эми, а Логан тяжело вздохнул:

– Это никуда нас не приведет.

Трой резко поднялся. Он изобразил на лице удивление, заметив Джейкоба, который, как дурак, стоял на лужайке.

– Привет, Джейкоб.

– Простите, – произнес он, как идиот. – Я не хотел мешать. Мама попросила меня принести эту кастрюлю вашему отцу. – Он протянул ее вперед, и стеклянная крышка угрожающе задребезжала.

Моя мать перетушила мясо на случай, если ваш отец – убийца.

– Вау! – Трой сошел с веранды и взял у него кастрюлю. – Это очень мило, поблагодари от нашего имени свою маму.

– Я схожу за отцом, – сказала Эми. – Мы ждем, пока он приведет себя в порядок. Он в доме… гм… красит стены в ванной.

– Представьте себе, – Трой небрежно обхватил одной рукой кастрюлю, как футбольный мяч, – когда ваша жена пропала, самое время для ремонта.

– Боже мой, Трой! – буркнул себе под нос Логан.

– Не тревожьте вашего отца. Я лучше пойду. – Джейкоб быстро попятился. – Надеюсь… надеюсь, вы скоро услышите хорошие новости. – Он поднял руку, скрестив два пальца. Как дурак.

Четверо детей Делэйни мрачно глядели на него. Они вовсе не были похожи на людей, которые ожидают в ближайшее время хороших новостей. Скорее, они походили на ждущих начала похорон.

Возвращаясь в дом матери, Джейкоб размышлял, что такое могло случиться в прошлое Рождество, важное или неважное для полиции?

Он был здесь в Рождество – навещал мать, но не видел и не слышал ничего необычного, что происходило бы в доме напротив.

Мысли Джейкоба унеслись к одному давнему Рождеству, когда ему было лет десять или одиннадцать и он как-то оказался у Делэйни – судил вечерний парный матч между четырьмя братьями и сестрами. Все они получили к празднику какие-то принадлежности для тенниса и хотели их опробовать.

– Не позволяй моим ужасным детям использовать себя, Джейкоб! – крикнула Джой, но он любил судить матчи Делэйни. Правила он знал превосходно, потому что его отец был помешан на спорте, а значит, и Джейкоб – тоже. Он чувствовал себя Господом Богом, сидя на высоком судейском стуле, откуда все видно, как птице сверху, и мог заметить каждую ошибку. Джейкоб говорил громко и мрачно, как судьи в телевизоре, и Делэйни даже не смеялись над ним. Они ценили его старания.

Логан и Бруки играли против Троя с Эми, и игра шла на равных, хотя не должна была, потому что Бруки, хотя и явно талантливая, была всего лишь ребенком, тогда как Эми – уже подросток, но ей мешал Трой, который совершал глупые ошибки между отдельными блестящими розыгрышами. И против них был Логан, который в четырнадцать лет обладал силой и скоростью взрослого мужчины, корт казался для него маленьким.

Матч продолжался, пока отец Джейкоба не пришел забрать его, так как обед был уже на столе, но потом его отец, уж такой он человек, заинтересовался игрой.

Джой и Стэн принесли складные стулья. Две бабушки прицокали на высоких каблуках, в руках – джин с тоником и сигареты. Стэн дал отцу Джейкоба пиво. Небо порозовело. Четверо детей бились не на жизнь, а на смерть.

Кто выиграл, Джейкоб не мог вспомнить. Он помнил только их страсть и талант. Ему и теперь нравилось наблюдать за сочетанием страсти и таланта в любой сфере деятельности, будь то спорт или музыкальный театр. Взрослые уважительно замолкали во время каждого розыгрыша, а потом аплодировали, будто смотрят турнир Большого шлема. Дети Делэйни подпитывались этими аплодисментами. Они ударяли кулаками по воздуху. Они ревели от радости. Они падали на колени. Казалось, что Джейкоб причастен к чему-то большому и важному.

– Замечательная семья! – восхищался отец Джейкоба по пути домой, на другую сторону дороги, к остывшему обеду и довольно сердитой матери. – Ты судил отлично, Джейкоб.

Джейкобу показалось, что человек, получающий такое удовольствие от наблюдения за игрой в теннис чужих детей на заднем дворе соседского дома, вероятно, не отказался бы иметь по крайней мере одного собственного ребенка-спортсмена, вместо двух раскоординированных «академических» детей, которые у него были.

Это говорило кое-что о его отце, раз Джейкобу потребовалось тридцать четыре года, чтобы у него возникла такая мысль.

Ты судил отлично, Джейкоб.

Стоило ему подумать, что он разобрался, в чем было дело, как на него накинулась печаль, будто он только что услышал жуткую новость. Джейкоб прижал ко рту тыльную сторону ладони, которая до сих пор пахла тушеной бараниной, и маленькая белая бабочка пролетела так близко от него, что он почувствовал трепыхание ее крылышек у себя на щеке.

Мать верила, что каждая пролетавшая близко бабочка – это отец, заглянувший сказать: «Привет!», что было удобно, так как в этом зеленом пригороде бабочек много.

«Привет, пап», – подумал Джейкоб. Он не верил, что бабочка – это его отец, но все же. На всякий случай. Он понаблюдал за тем, как бабочка упорхнула ввысь, пролетев над дверью дома матери. Она задержалась под свесом крыши, рядом с небольшой металлической скобой, на которой обычно висела скрытая камера. Пару недель назад ее сбило оттуда огромной градиной во время грозы.

Да, знаю, папа, спасибо за напоминание. Я починю ее. Подниму и…

Тут Джейкоб остановился. Обернулся, посмотрел на дом Делэйни и подумал: «Какие события могла зафиксировать эта камера со своего птичьего насеста?»

Глава 49

Рождество

– Более жуткого Санты я в жизни не видел, – сказал Трой.

Они с Эми сидели рядышком на бледно-розово-зеленом, в цветочек, трехместном диване в гостиной родительского дома, пили шампанское и наблюдали за тем, как стоящий на кофейном столике Санта-Клаус виляет бедрами под песенку «Santa Claus Rocks».

– Он похотливо смотрит на меня, – сказала Эми.

– Не выключай его, – попросил Логан и поставил стремянку под люстру, чтобы заменить лампочку. – Я поинтересовался, не хочет ли Санта отдохнуть, а мама назвала меня Гринчем[10].

Впервые они собрались вместе после драматической октябрьской конфронтации с Саванной, и впервые за многие годы Делэйни отмечали Рождество семьей – без свойственников, партнеров, случайных друзей или троюродных братьев и сестер.

Никаких незнакомок, которые на самом деле оказываются старыми знакомыми.

На самом деле, думала Эми, опрокидывая второй бокал шампанского на пустой желудок – на совершенно пустой желудок, – вероятно, это вообще первое Рождество, которое Делэйни отмечают вшестером, потому что, пока они росли, за рождественским ланчем всегда появлялись две бабушки, которые нежно обменивались через стол пассивно-агрессивными комплиментами. Казалось бессмысленным праздновать без гостей, как будто главной целью всегда было изобразить веселье для публики. Зачем теперь утруждать себя этим? Религиозностью никто из них не отличался, детей, которые объелись бы сладкого и пришли бы в неописуемый восторг из-за Санты, не было.

И тем не менее мать Эми, похоже, решила исполнить какую-то безумную миссию и сделать это Рождество самым рождественским из всех в истории семьи Делэйни. По всему дому, уже обильно украшенному, она развесила вновь приобретенные рождественские украшения. Сверкающие ленты мишуры были беспорядочно разбросаны по подоконникам. Одинаковые улыбающиеся снеговики наспех посажены на коробки с подписными теннисными мячами. Посреди спортивных призов всунута сцена Рождества: удивленное личико младенца Иисуса отражалось в кубке, полученном за победу на турнире в Бандаберге в смешанном парном разряде. На дверных ручках висели разные елочные игрушки. В ванной лежало мыло в форме оленя. К ошейнику Штеффи были привязаны звякающие золотые колокольчики, что собака явно находила оскорбительным. Сейчас она, устроившись под кофейным столиком, мрачно жевала зажатый между передними лапами кусок рождественской оберточной бумаги с пока еще не сжеванным ярлыком от подарка: «Кому: Трою! От: мамы и папы. С любовью».

Джой надела новое красное платье и серьги в виде новогодних елочек, она сновала по кухне, занимаясь приготовлением невероятно изысканного горячего ланча, что явно было ей не под силу. Никому не позволялось помогать ни с чем. Всем были даны строгие инструкции ничего с собой не приносить, кроме себя и алкоголя. Они занятые люди, и у каждого своя жизнь.

– Я не занятая женщина со своей личной жизнью, – возразила Эми, но ей не позволили даже приготовить шоколадные брауни.

Когда они приехали три часа назад, им была велено оставаться в гостиной и просто сидеть и отдыхать. Это было невероятно тяжело.

– Почему ты не взяла с собой своего мальчугана? – спросил Трой, вынимая из волос Эми полоску красного дождика.

У него у самого к щеке очень мило пристали золотые блестки, но Эми ничего не сказала. Она подумала, что ему идет. Трой был похож на рок-звезду.

– Он просто друг, – сказала Эми.

– А то как же, – отозвался Трой.

Родители Саймона жили за городом, на животноводческой ферме – хуже места они себе найти не могли, – и Саймон поехал на рождественские каникулы к ним. Он звал Эми с собой, но встреча с его родителями в Рождество точно создала бы у него впечатление, что она нормальная подружка, и у Эми едва не случилась паническая атака, стоило ей представить простиравшуюся за этим бесконечность.

– У меня такое чувство, будто нам кого-то не хватает. – Трой недовольно огляделся, держа за ножку бокал с шампанским. – Нет ощущения Рождества, несмотря на весь этот… ужас. – Он указал на украшения.

– Знаю, – произнесла Эми. – Сама только что подумала об этом. Все время смотрю по сторонам в поисках кого-то недостающего.

– Думаю, это Индиры не хватает, – сказал Трой. – Я скучаю по ней.

– Я тоже.

Индира была отличным рождественским гостем, она не отмечала Рождество в детстве, а потому у нее не было ни каких-то особых правил, ни ожиданий, никакого багажа, связанного с этим праздником. Она всегда слегка пьянела и очень красиво пела рождественские гимны. Никто из Делэйни не мог вытянуть ни одну ноту, поэтому они восторженно хвалили Индиру. Кроме того, она сумела бы подольститься к Джой, чтобы та пустила ее на кухню помогать.

– Ты слышал? – крикнул Трой Логану через всю комнату. – Мы скучаем по твоей девушке!

Он не обратил на них внимания, сосредоточенный на выкручивании лампочки.

– Верни Индиру! – крикнула Эми. – Я приказываю, холоп!

В детстве они любили так играть – Логан, Трой и Бруки соглашались быть «холопами» Эми. Это была одна из ее любимых игр. Они все должны были выполнять ее приказания и приносить ей разные вещи. Она никогда до конца не верила, что это сходило ей с рук, и до сих пор помнила восхитительное до тошноты ощущение власти, когда Бруки послушно заправляла ее постель.

Логан не удосужился даже ответить. Ее власть над ним давно закончилась.

Трой понизил голос:

– Я не особенно скучаю по Гранту.

– Мне не хватает его жареной картошки, – заявила Эми.

– Он чертовски гордился ею, – сказал Трой.

– И заслуженно, – сказала Эми. – Эй, ты заметил, как Бруки…

– Я слышу вас обоих, – откликнулась та с пола.

Она лежала рядом с диваном на спине на фиолетовом цветочном ковре и выполняла какое-то странное упражнение на растяжку, принимая форму кренделя. Бруки надела летнее платье, чтобы порадовать маму, которая сказала: «О, выглядит очень симпатично, хотя я думала, что сегодня ты придешь в своем любимом зеленом». Эми, по крайней мере, предприняла попытку соблюсти цветовой код и надела винтажную зеленую кожаную мини-юбку и красный топ на одной бретели. Мать сказала: «Боже мой, ты похожа на подружку гангстера!» Мальчики оделись как обычно, и мать сказала обоим, что они выглядят великолепно.

– Холопка, развесившая уши. – Эми пнула сестру ногой.

– Ты забыла про революцию. – Бруки потянула одно подколенное сухожилие, потом другое. – Мы больше не твои холопы.

Она снова стала Бруки. Вот что собиралась сказать Эми. Ты заметил, что Бруки снова стала собой? Она опять принимала случайные йогические позы и делала растяжку на полу. Фыркала, когда смеялась. Говорила о примитивных вещах вроде сериала «Холостяк». И даже как будто стала выше ростом. Может быть, она бессознательно сутулилась ради Гранта. «Девочки, вы не должны горбиться ради мальчиков!» – восклицала раньше их мать. Ей-то это было нетрудно.

Бруки села, платье облепило ей колени.

– Ползи на попе! – приказала Эми. – Будь хорошей девочкой. Как раньше.

– Она и сейчас хорошая, – возразил Трой.

Бруки попробовала ползти на попе по ковру, но не смогла.

– Он загорится. – Она уперлась ладонями в ужасный ковер. – Как по-вашему, после смерти отца мама его выкинет?

– Его тело не успеет остыть, – сказал Трой.

– Это ужасно! – Эми передернуло.

– Маме нужно просто позвать людей и сделать это, – сказал Трой. – Представьте, насколько лучше будет выглядеть эта комната с красивым деревянным полом.

– Отец не раз говорил, что с удовольствием избавится от него, – вставил Логан. – Я предлагал ему взять это на себя, но в последний момент он всегда отказывался.

– Все потому, что бабушка так гордилась им, – произнесла Эми. – Они называли эту гостиную «Хорошая комната». Бабушка много работала и копила деньги, чтобы купить этот ковер, когда папин отец ушел, и она считала эту расцветку очень модной.

– Бабушка выбрала этот цвет! – восхитилась Бруки. – Только представьте, выбрала!

Бруки раздвинула ноги буквой «V» и опустила лоб на жуткий ковер.

– Фу! – Эми вздрогнула. – Не делай так.

– Вам троим нужно побольше тянуться, – сказала Бруки, не поднимая головы. – Слушайте, а я говорила, что записалась в баскетбольную команду?

– Серьезно? – спросил со своей вышки Логан.

– Подумала, отчего бы мне не попробовать новый вид спорта, – произнесла Бруки ковру.

Эми переглянулась с братьями. Не было другого спорта, кроме тенниса.

– Мне всегда было интересно, смогу ли я играть в команде, – сказал Трой. – В теннисе ты одиночка.

– Ну да, ты у нас командный игрок, – съязвил Логан.

– У меня хорошо идет баскетбол, – поделилась Бруки.

– Еще бы, – бросила Эми.

На кухне раздался зловещий грохот.

– Как думаете, не попытаться ли нам еще раз предложить помощь? – Бруки потянулась еще ниже, голос ее заглушил ковер. – Я уже есть хочу.

– Да, у меня тоже голова кружится от голода. – Трой приложил ко лбу тыльную сторону ладони.

– Она накричала на меня, когда я в последний раз заходил на кухню. – Логан соскочил со стремянки. – Как думаете, она заметит, если мы закажем пиццу?

– Я открыла духовку – проверить, как там индейка, а она стукнула меня по спине. – Бруки села прямо, лицо ее раскраснелось. – Она ударила меня… Трой, у тебя блестки на щеках.

– Оставь. Так мило выглядит, – сказала Эми.

– Что делает папа? – перебила ее Бруки.

– Сидит у себя в кабинете, – ответила Эми. – Пересматривает записи матчей Гарри.

Она постояла в дверях и понаблюдала за ним: голова наклонена, массивные плечи согнуты, бормочет что-то себе под нос и делает заметки в блокноте бог весть для чего.

– Очевидно, рад, что проведет Рождество со своим любимым семейством, – съязвил Трой.

– Это из-за возвращения Гарри. Он как одержимый, – сказала Эми.

– Кажется, это какой-то новый уровень одержимости, – заметил Логан. – Раз он теперь знает, что сделала мама.

– Да. Он не простит ей, что она забрала его золотого мальчика, – беспечно проговорил Трой, заново наполнил свой бокал шампанским и поднес его к свету.

– Они не разговаривают, – сообщила Бруки, – и даже не смотрят друг на друга.

– Печально. – Эми думала, что произнесла это небрежно, как произнес бы любой, если бы его родители не разговаривали друг с другом в Рождество, но увидела, что ее братья и сестра выпрямили спины и напряглись.

Произошел обмен взглядами. Безмолвными предупреждениями. Так у них повелось с года суицидальных мыслей. Эми было четырнадцать. У всех случаются мысли о самоубийстве в этом возрасте. К несчастью, Эми написала каждому из членов семьи длинное проникновенное прощальное письмо, и все письма были обнаружены, основательно обсмеяны и никогда не забыты. Бруки сказала, что свое хранит до сих пор «для истории», а это унизительно. Эми сделала ошибку в слове «меланхолия». Такова парадоксальная природа отношений между родными братьями и сестрами: они могли дразнить ее за глупость и орфографические ошибки в прощальных письмах и в то же время опасаться, как бы она не написала новые.

– Не стоит переживать из-за этого, – осторожно сказала Бруки, как будто Эми балансировала на краю парапета моста.

– Я не собираюсь резать себе вены, просто это печально! – огрызнулась Эми.

Бруки выставила вперед ладони:

– Ясно, ясно.

– Мне не десять лет! Если они разведутся, значит разведутся! – Эми не могла и думать об этом.

Ее родители живут отдельно, в разных домах, по-другому укладывают волосы и заводят новые хобби, новые отношения? По правде говоря, она чувствовала себя так, как если бы они развелись, когда ей было десять.

– Они, конечно, уже слишком старые для развода, – заявила Бруки. – Какой смысл?

– Они не такие уж старые, – возразил Логан. – Такое случается.

– Надо было подарить им на Рождество сертификат на консультацию по сохранению брака, – задумчиво произнес Трой.

Он подарил матери велосипед. Сразу было видно, что это именно велосипед, хотя его и завернули целиком в золотистую бумагу.

«Велосипед! – воскликнула мать, прижав руки к сердцу, когда Трой внес его в дом. – Откуда ты узнал, что я хотела велосипед?»

Трой всегда каким-то загадочным образом узнавал, кто что хочет.

– Я должна поесть, – заявила Эми. – Бруки, поди скажи маме, что мы должны что-нибудь съесть, иначе у тебя начнется мигрень.

– Поди сама и скажи, что тебе нужно поесть, иначе у тебя начнется паническая атака, – возразила Бруки.

– Скажи, что Логан проголодался, – предложил Трой. – Она не станет морить его голодом.

– Я час назад говорил ей, что хочу есть, – отозвался Логан.

Штеффи вылезла из-под кофейного столика и положила голову на колени Эми.

– Какие новости от Клэр? – спросила Эми у Троя, поглаживая шелковистые уши собаки.

Бывшая жена Троя приехала в Австралию и пыталась забеременеть своими замороженными эмбрионами, первая попытка оказалась неудачной.

– У нее сейчас перерыв, следующий заход будет в новом году, – ответил Трой. – Осталось еще четыре штуки.

– Ты надеешься, что она забеременеет? – поинтересовалась Эми. – Или что нет?

– Я хочу этого для нее. И не хочу для себя. Не хочу, чтобы чужой мужик растил моего биологического ребенка. Я правда совсем этого не хочу. – Он помолчал. – Я говорил, что встречался с ним?

– С кардиологом? – уточнила Бруки. – И какой он?

Все посмотрели на Троя в ожидании ответа, твердо готовые поддержать его. Несмотря на все свое ехидство, несмотря на его прошлые ошибки, они вдруг, каким-то чудом, стали близки, как могут быть близки только родные братья и сестры. Эми вспомнила тот ужасный день, когда их отец вышел из машины на шоссе. Только что они все дрались, ненавидели друг друга так сильно, как можно ненавидеть только родного брата или сестру, а потом неожиданно в машине стало тихо, и Трой держал за руку Бруки, и они переглядывались в ожидании, что скажет мама, объединенные общим ужасом.

– Высокомерный ублюдок, – припечатал Трой.

– По-твоему, все хирурги такие, – заметила Бруки.

– Он ей не подходит, – заявил Трой. – Он называет Клэр малышкой. Она пытается родить ребенка, а он зовет ее малышкой.

– По-моему, это обычное слово для… – начала Бруки.

На кухне сработала пожарная сигнализация. Дом наполнился едким запахом дыма, и отец, прихрамывая, вошел в комнату, источая недовольство. Один из ухмыляющихся снеговиков свалился с полки на ковер.

– Что происходит? – спросил Стэн и посмотрел на них так, будто они все еще были детьми.

– Все хорошо! – крикнула Джой с кухни. – Все в порядке! Успокойтесь! И оставайтесь все на своих местах!

Джой бросила посудным полотенцем в детектор дыма, прикрепленный к потолку на кухне, чтобы тот перестал верещать. Лучше бы Логан вообще не устанавливал эту чертову штуку. Она такая чувствительная. Так придирается к ее стряпне.

– Это же не настоящий огонь, – попыталась урезонить детектор Джой и снова подкинула полотенце. Бросок получился неудачный. Полотенце приземлилось ей прямо на лицо. Джой скомкала его в некое подобие мяча и вновь швырнула вверх. – Это всего лишь немножко дыма, глупая ты штуковина! Всех переполошила. Хватит!

Она готовила грецкие орехи в масле и коричневом сахаре для салата, как делала Саванна в День отца (она сказала Джой, что этот салат – «верняк»!), а потом отвлеклась на процеживание соуса, чтобы убрать из него эти дурацкие комки, и вот уже орехи превратились в черные дымящиеся головешки на ядерной свалке. Без предупреждения, без промежуточной стадии!

Обед все откладывался и откладывался. Дети без конца мешали ей, предлагая помощь, а она не хотела, чтобы они помогали, – станут встревать в процесс, давать лишние советы и командовать ею: «Не возись с орехами, мама!», «Не пора ли ставить картошку?»

Казалось, Джой застряла в одном из своих повторяющихся ночных кошмаров, которые снились ей до сих пор: она везет одного из своих детей на матч, и нужно успеть вовремя, а машина еле тащится. Джой просыпалась, продолжая отчаянно давить ногой на воображаемую педаль газа.

Кастрюлька полетела прямиком в мусорное ведро. Больше ею пользоваться нельзя. Все было навеки испорчено. Что она пыталась доказать этим изысканным обедом и всеми этими затейливыми, канительными закусками? Никто из ее семьи вообще не любил индейку. И грецкие орехи. Она нарисовала в голове картинку красно-золотисто-зеленого Рождества, которое каким-то чудом снова сделает их семьей.

– Мы вообще сегодня собираемся есть? – Стэн вошел на кухню и теперь сердито буравил ее взглядом.

Впервые за многие недели он обратился к ней напрямую, и вот какую фразу выбрал.

– Ну, это мило, – сказала Джой. – Не «Чем тебе помочь?», а «Мы вообще сегодня собираемся есть?».

– Все предлагали тебе помощь, но ты отказалась ее принять, – проворчал Стэн.

Джой возразила:

– Не все предлагали. Ты не предлагал.

– Я с величайшей радостью сделаю все, что угодно, лишь бы ланч наконец оказался на столе. Я в твоем распоряжении.

Я в твоем распоряжении.

Как будто его треклятая мамаша воскресла. Она раньше сидела на этой кухне и выдыхала длиннющие струйки сигаретного дыма, глядя веселыми злыми глазами, как Джой готовит, а та чувствовала себя глупой, банальной и слишком много говорила.

Джой не знала, что собирается сделать это, прежде чем сделала.

Она схватила первую из ухмыляющихся китайских кошек свекрови и запустила ее в стену с силой первой подачи, голова у фигурки отлетела начисто. Джой взяла вторую и сделала то же самое. Эта задела край кухонного буфета, и на пол посыпался блестящий дождь из китайского фарфора ручной росписи.

Наступила тишина.

– Тебе лучше? – произнес Стэн с материнским жестоким презрением. – Или еще одну кошку дать?

Пожарная сигнализация снова заверещала тоненьким, резким, настойчивым голоском, предупреждая об опасности.

Глава 50

Сейчас

И тогда отец гордо вышел с кухни – ну, вообще-то, гордо захромал из-за больного колена, – вернулся в свой кабинет и громко хлопнул дверью. Оказалось, что мама разбила две декоративные фигурки, которые принадлежали матери отца.

– Ох! Они имели какую-то сентиментальную ценность для него? – спросил Роджер Страут.

– Прямо в точку, – ответила Эми.

Иногда он подозревал, что она исподтишка насмехается над ним. Роджер Страут раньше был руководителем отдела продаж автомобилей для корпоративных клиентов и два года назад его уволили по сокращению штата, он получил диплом психолога-консультанта и теперь предлагал разговорную терапию шесть дней в неделю. Его бывшая жена считала это ужасным, поскольку какой человек в здравом уме примет помощь не от кого-нибудь, а от Роджера?! Неудивительно, что в этой стране наметился кризис психического здоровья. На самом деле множество людей не в здравом уме принимали помощь Роджера, и именно Роджера, потому что, да, в этой стране действительно наступил кризис психического здоровья и люди из совершенно разных слоев общества нуждались в помощи. Запись к Роджеру была на три месяца вперед. Он хорошо понимал ограниченность своей квалификации и опыта, а также тщательно следил за тем, чтобы не называть своих клиентов пациентами, так как не входил ни с кем из них в отношения по типу «врач – пациент»: это было сотрудничество.

Прямо сейчас Роджер и Эми сидели напротив друг друга в обтянутых тканью больших вольтеровских креслах с медными заклепками на подлокотниках, к которым все клиенты прикасались кончиками пальцев, когда готовились сказать что-то важное.

Голубые волосы Эми были стянуты в самый тугой и самый аккуратный хвост, какой он когда-либо у нее видел, словно это была единственная сфера жизни, над которой ей удавалось сохранять контроль.

Во время их последней встречи Эми упомянула о неожиданно присланном ее матерью сообщении, что та будет «вне Сети». Всю сессию Эми говорила о том, как ей самой хотелось бы побыть «вне Сети», может, уехать в какой-нибудь маленький городок, где все знали бы ее по имени, только она ненавидит сельскую жизнь. На следующую встречу Эми не пришла, и на прошлой неделе Роджер получил шок, каких у него еще не было, увидев Эми с ее братьями и сестрой в вечерних новостях – они обращались за информацией о пропавшей матери.

– Потом отец отказался есть вместе с нами рождественский ланч, который мама наконец подала около четырех часов, к этому моменту мы все уже изголодались и были изрядно навеселе, ну… в общем, это было очень дисфункциональное Рождество. Но ведь такое случается во многих семьях, правда?

– Рождество может вызывать стресс, – согласился Роджер, который свое рождественское утро начал с состязания в крике с бывшей женой по поводу времени передачи друг другу их двоих детей.

Да уж, праздничек вышел тот еще.

– Никто из нас не рвался поскорее попасть на новое семейное торжество, и в январе мы все были очень заняты своими проблемами. Я не говорю, что мы потеряли контакт с родителями. Ну вот вы, Роджер, часто навещаете родителей?

Роджер промычал что-то уклончивое. Эми решила не играть по правилам консультации у психолога и вместо этого притворилась, будто они старые друзья, которые встретились, чтобы поболтать. Она пыталась подловить его, неожиданно подбрасывая ему личные вопросы, от которых он обычно умело уклонялся. Ответ был, что он каждое воскресенье неизменно обедает у своих родителей.

– Но вы единственный ребенок, – сказала Эми, однако Роджер не помнил, чтобы делился с ней этими сведениями. – А нас четверо, понимаете, и мы все предполагали, что кто-нибудь другой побывал дома. Бруки и Логан всегда заходили, только, очевидно, и они не заглядывали к родителям несколько недель, а могли бы предупредить.

Эми произнесла это с задорным детским отвращением, родные братья и сестры часто говорят так друг о друге. У Роджера была одна клиентка, чрезвычайно учтивая женщина, профессор из университета, – так она выражалась весьма изысканно всегда, кроме тех случаев, когда речь шла о ее старшей сестре, тут она превращалась в веснушчатую девчонку с тощими хвостиками: «Моей сестре достается все, Роджер».

– Обычно мама организует семейные встречи, или заезжает в гости, или предлагает выпить кофе, так что мы не сразу заметили, что она перестала поддерживать контакты с нами, – продолжила Эми. – К тому же папа и мама – люди вполне дееспособные. Даже активные. Гораздо активнее меня. – Эми потеребила брючину. – Маме еще нет и семидесяти. В газетах ее все время описывают как пожилую женщину. Вовсе она не пожилая! Попробовали бы они отбить мамину первую подачу, когда она не в духе. – При мысли о подаче своей матери Эми улыбнулась дрожащими губами. – Когда мы получили эсэмэски от мамы, выяснилось, что ни один из нас не встречался с ней целую неделю, а это странно. То есть все-таки она совсем немного пожилая. – Эми помассировала пальцами щеки. – У меня челюсти болят. Я сжимаю их с тех пор, как мы подали заявление о пропаже человека. – Она несколько раз открыла и закрыла рот. – Сон о кролике не выходит у меня из головы. – Эми выжидательно посмотрела на Роджера.

– Ваш сон о кролике? – переспросил тот.

Вокруг Эми нужно ходить на цыпочках.

– Ну да. Мой повторяющийся сон о кролике.

– Ах да, я помню. Где вы забываете покормить кролика.

– Я забываю, что у меня есть кролик, и во сне вдруг вспоминаю: о боже мой, у меня ведь есть кролик! – тогда я иду к кроличьей клетке на заднем дворе, а сама знаю, что кролик мертвый. – Она вздрогнула, словно вспомнила о какой-то своей настоящей непростительной ошибке, потом понизила голос и встретилась взглядом с консультантом. – Иногда это не кролик, а щенок, что хуже, хотя я не понимаю почему. Это нечестно по отношению к кроликам. – Она положила руку на ключицу, учащенно дыша.

– Эми, ваши родители не просили, чтобы вы их кормили, – сказал Роджер. – Они не кролики, не щенки и не дети. Они взрослые. Ваша мать имела право на некоторое время «уйти из Сети».

Если, конечно, это она прислала то сообщение. Роджер читал новости и знал, что телефон матери Эми был найден в доме, а значит, отправить эсэмэску мог и кто-нибудь другой.

Роджер подумал: «Не будут ли протестированы лимиты моих профессиональных возможностей сверх всякой меры?» Ведь казалось вполне возможным, если не вероятным, что отец Эми убил ее мать. Даже для человека с самым крепким психическим здоровьем такая ситуация оказалась бы травмирующей.

– Кстати, порадуйтесь за меня, я порвала со своим соседом. Не то чтобы мы с ним действительно составляли пару. Это был просто секс. – Эми бросила на Роджера многозначительный взгляд, будто рассчитывала шокировать его.

– Почему вы считаете, что меня это порадует? – спросил тот.

– Он слишком милый. Так поддерживал меня, когда мама пропала. У меня складывалось ощущение, что я погрязаю в долгах, с которыми никогда не смогу расплатиться. Как за ипотеку. Я бы никогда не взяла ипотеку.

– Ну знаете ли, отношения – это про…

Эми перебила его:

– Я сперва не беспокоилась. О маме. Когда от нее не было вестей. Я радовалась! Думала, вот и славно. Теперь твоя очередь.

Роджер задумался. Он не совсем понял.

– Что вы имеете в виду, говоря: «Теперь твоя очередь»?

– Как будто она поступила так, как раньше делал отец. Когда я была маленькой, то всегда думала: «Почему она просто не уйдет?»

Роджер записал: «Отец уходил?» Но ничего не сказал. Он чувствовал, что слова переполняют его клиентку.

– Я злилась каждый раз, как отец уходил. – Эми помассировала челюсть. – Но еще больше злилась на мать за то, что она мирится с этим. – (Роджер ждал.) – Но я не знаю. Что, если отец сделал… то, о чем говорят люди? – Эми с мольбой взглянула на Роджера; ее грудь приподнялась и опала. – Вдруг произошел несчастный случай? Потому что мой дед… моя бабушка… это может быть в генах! Потому что это ужасно… то, что сделала мама. Гарри был единственной в жизни возможностью для моего отца. Такие шансы выпадают только раз! Я всегда знала, как сильно задел отца уход Гарри. Я знала, что он так никогда и не пережил это до конца. Я видела это, когда всплывало имя Гарри. А потом мы узнаем, что на самом деле это была мама! Это все время была она!

Роджер записал: «Дед? Гарри? Один шанс?»

Он не мог ухватить нить разговора, чтобы понять, о чем речь.

– Но если папа сделал это… я точно не смогу простить его. А если он попросит у меня прощения? Как я смогу простить его? Но ведь он мой отец! Как я могу бросить его? А если он попросит меня дать ему характеристику? В суде? – Эми скатывалась вниз по крутому и скользкому склону потенциальных катастроф. – На чью сторону я встану? Как мне выбрать? Буду ли навещать его в тюрьме? Как можно навещать в тюрьме убийцу своей матери? Никак!

Слова иссякли. Роджер слышал только хриплое, прерывистое дыхание – признак неудержимой паники. Они заглянули в глаза друг другу, полные взаимного ужаса. Как будто Эми тонула, а Роджер никак не мог спасти ее.

– Дышите со мной. – Роджер отложил блокнот и взял в руки резную деревянную фигурку слона, стоявшую рядом с салфетницей.

– Сфокусируйтесь на этом. Пощупайте, как изгибается у него хобот. Сконцентрируйтесь на гладкости, на шершавости. – Он следил, как пальцы Эми путешествуют по рельефной поверхности слоника.

– Тигр, – прошептала она.

Роджер не сразу понял. Он подумал: «Это слон, а не тигр. Может это быть связано со сном про кролика?» – но потом вспомнил, как на самой первой их сессии Эми дразнила его тем, что все психологи, которых она встречала, хотели поговорить о тигре, когда описывали реакцию человека на пугающую ситуацию.

Саблезубый тигр. Эми пыталась сказать, что он здесь. Прыгает на нее, чтобы перегрызть ей горло.

Глава 51

– Никаких правонарушений, – сказала Кристина. – Никаких сведений о насилии или угрозах насилия. Жизнь не застрахована.

– И все равно есть финансовая выгода, – заметил Этан. – Они получили деньги от продажи теннисной школы. Он окажется в лучшем финансовом положении, чем в случае развода.

– Я говорю не о Делэйни. Я о том, что ты мог бы сказать все то же самое вот об этом парне. – Она ткнула пальцем в лежавшую на столе газету.

Тело, найденное в буше, идентифицировали как Полли Перкинс. Полли жила в пригороде неподалеку от Джой Делэйни. Тридцать лет назад муж Полли рассказывал всем, что жена ушла от него и вернулась в Новую Зеландию. Она оставила холодную, обидную записку. Соседские женщины жалели его. Они приносили ему еду в кастрюльках и морковные торты.

А правда состояла в том, что профессор Эндрю Перкинс ударил свою первую жену Полли по голове новым утюгом с паром, так как в весьма твердых выражениях запретил ей покупать его, поскольку в то время находился под значительным финансовым гнетом. Его полное, чистосердечное признание содержало горестное упоминание, что он не собирался бить ее так сильно. Он закопал тело жены в буше, отъехав на небольшое расстояние от своего дома. Если бы не вызванный проливными дождями оползень, Полли так и лежала бы там. Полли жила отдельно от своей разбросанной по миру, неблагополучной семьи, а потому заявление об исчезновении человека было подано в Новой Зеландии ее лучшей подругой. В течение прошедших лет эта подруга отважно пыталась заставить австралийскую полицию проявить интерес к судьбе ее пропавшей приятельницы, без особого, впрочем, успеха. Судя по отчетам, полицейские всего один раз посетили дом Перкинса через три года после того, как Полли «ушла от него». Двое офицеров славно подкрепились морковным тортом, испеченным милосердной соседкой, которая стала второй женой Эндрю Перкинса.

Вторая жена использовала орудие убийства для глажки мужниных рубашек добрых двадцать лет, прежде чем получила разрешение купить новый.

На этой неделе она рассказала полиции о продолжавшихся много лет шаблонных финансовых, словесных и физических притеснениях, из-за которых стала узницей в собственном доме.

– Этот человек тридцать лет наслаждался свободой после убийства жены. Он мог бы в могилу сойти без правого суда. – Кристина придавила большим пальцем откормленную ряху мужа-убийцы. – Может, у нас пока нет тела Джой Делэйни, но…

Зазвонил ее телефон. Вероятно, по тому самом делу. В голосе Кристины было слишком много эмоций. Говорил констебль Пит Уэбстер, главный координатор розысков.

– Мы нашли предмет одежды в буше позади дома Делэйни. Вы, наверное, захотите его увидеть. Сейчас пришлю вам картинку.

Кристина открыла почту и кликнула на прикрепленный файл. Это был снимок экрана с изображением футболки с весьма примечательным рисунком: три цветка – оранжевый, красный и желтый. Герберы.

– Она?..

– Да, – ответил Пит. – На ней пятна крови.

Глава 52

– Спасибо, что зашли к нам сегодня, мистер Делэйни, – сказала Кристина.

Этан обратил внимание, что вела она себя по-деловому, совсем не агрессивно. Говорила с этаким дружелюбным отстраненным авторитетом врача, который просит пациента прийти еще раз для серьезного обследования.

– Вы, конечно, знакомы с констеблем Лимом.

Она указала на Этана. Стэн глянул на него и, скрестив руки на бочкообразной груди, кивнул:

– Ага.

Жена Стэна Делэйни отсутствовала уже девятнадцать дней. Царапины на его лице совершенно зажили. Этан заметил, что для этого разговора Стэн побрился и надел деловую рубашку. Без галстука. Рубашка была поглажена. Он выглядел как уважаемый член местного сообщества. Адвоката с собой не привел. Трудно было представить, что этот человек мог иметь какое-то отношение к окровавленной футболке.

Они находились в маленькой комнатке ЭЗРП. ЭЗРП означало «электронная запись разговоров с подозреваемыми», а следовательно, их беседа записывалась на аудио- и видеодиск. Этан сидел в углу и следил за записывающим оборудованием.

– Ты действительно хочешь быть полицейским? – спросил его брат, когда Этан впервые упомянул о своей службе в полиции. – Регулировщиком?

Брат Этана работал статистиком в страховой конторе. Сейчас он сидел в офисе и решал математические уравнения, пока Этан помогал раскрывать возможное убийство, и его брат думал, что выбрал себе лучший карьерный путь.

Кристина провела какую-то быструю и сложную манипуляцию со своими волосами, чтобы они плотнее были скручены сзади.

– Мистер Делэйни, я хочу еще раз пройтись по хронологии событий.

– Ладно. – Стэн кивнул, сел прямо, расцепил руки и уперся кулаками в бедра. «Давай выкладывай», – как будто говорил он. – Что вы хотите знать?

«Стэн Делэйни грозен на корте, – сказал Кристине и Этану один из членов теннисного клуба, человек, которому очень хотелось сообщить им о своей убежденности в том, что Стэн закопал тело своей жены под их теннисным кортом. – Он безжалостен. Расчетлив. Дик. У него бывает такое выражение лица, что прямо кровь стынет в жилах».

Кристина заглянула в свои записи, будто что-то проверяя, хотя Этану было доподлинно известно: хронологию событий она знает назубок.

– Вы проснулись в то утро – День святого Валентина – и не обнаружили рядом свою жену?

Когда Этан только начал работать с детективом Кристиной Хури, то боялся ее – думал, что она считает его болваном. Кристина смотрела на него будто через увеличительное стекло и находила в нем массу недостатков. Но теперь он привык к этому взгляду. Так же она каждый день смотрела на свой утренний кофе, а кофе Кристина любила.

По мнению тетки Этана, они с братом боялись женщин из-за подсознательного страха их расстроить, потому что мать мальчиков ушла из дому, когда они были совсем детьми. Этан и его брат оба считали это полной чушью, хотя, конечно, никогда не говорили ничего подобного тетушке в лицо.

– Мы спали в разных комнатах, – не моргнув глазом, ответил Стэн.

– Это для вас внове? – спросила она.

– Относительно – да.

Кристина справилась со своими заметками.

– И первым делом утром вы пошли купить молока?

– Да. У нас закончилось молоко. А еще я купил газету.

– Верно, – сказала Кристина. – И вы вернулись домой, но не увидели миссис Делэйни.

– Не сразу. Я читал… что-то в своем кабинете.

Это было ново. Читал – что?

Этан потянулся вперед. Кристина тоже.

– Что вы читали?

– Просто какие-то бумаги.

– Какие бумаги?

– Ничего существенного, – пожал плечами Стэн.

Этан учуял ложь. Кристина тоже. Он смотрел, как она выжидает. С виду спокойно. Интересно, сердце у нее стучит так же часто, как у него? Стэн молчал. Вероятно, его сердце билось чаще, чем у всех в этой комнате.

– Хорошо, – произнесла Кристина через мгновение. – Значит, вы читали какие-то бумаги, а потом услышали стук входной двери.

– Да. Я не знаю, где была Джой. Но я услышал, как она вошла. И я направился на кухню поговорить с ней. Она пила воду из стакана. Казалось, она… чем-то озабочена.

– И тут вы поругались.

– Верно.

– Из-за чего?

Стэн снова скрестил руки на груди. Защищаясь.

– Это была обычная перепалка между мужем и женой.

– Учитывая тот факт, что ваша жена покинула дом и ее нет уже почти три недели, я бы сказала, это была не совсем обычная ссора между мужем и женой, мистер Делэйни.

Впервые Этан услышал агрессивные нотки в голосе Кристины, а за ними – намек на нечто более серьезное, угрожающее, словно акулий плавник над водой чиркнул.

Но Стэн и бровью не повел.

– Значит, в то утро, после этой обычной ссоры, вы ушли из дому и не возвращались до какого времени?

– Почти до десяти вечера. Я уже говорил вам. Много раз.

– А куда вы ходили в тот день?

– Просто катался на машине. Я вам уже говорил. Много раз.

– Вы просто катались.

– Я был расстроен.

– Из-за чего?

Этан видел, раздражение пузырями поднимается в Стэне, как кипящая вода в котелке, а именно этого и хотела Кристина. Она медленно повышала температуру нагрева.

– Я был расстроен из-за того, что поругался с женой.

– Но вы не помните, из-за чего вышла эта ссора.

Стэн снова расплел руки и наклонился к Кристине. Он был крупный мужчина.

– Нет, это неверно. Я никогда такого не говорил. Я помню, из-за чего мы поругались, но это личное. Мой брак – мое личное дело. Это не имеет отношения к вашему расследованию.

Нужно быть человеком особого рода, чтобы заявить полицейскому детективу: «Это не ваше дело».

– Если вы беспокоитесь о своей жене, то, вероятно, позволите нам решать, что важно, а что нет, – возразила Кристина.

Стэн пожал плечами, как его старший сын. И ничего не ответил.

– Значит, вы вернулись, а ее нет.

– Да.

– Но вы никому не позвонили. Ни одному из ваших детей. Никому из друзей. Даже ей не позвонили.

Стэн чуть приподнял подбородок:

– Мы поругались. Я ведь уже говорил. Я знал, что она злится на меня. И решил, что она ушла к кому-нибудь… и на следующий день вернется.

– Но она не вернулась.

– Нет, не вернулась.

– В вашем браке случались измены? – спросила Кристина.

Ноздри Стэна затрепетали.

– Нет.

Кристина перелистнула страничку в блокноте. Демонстративно.

– Я так понимаю, ваша младшая дочь однажды на вечеринке застала вашу жену с другим мужчиной.

– Это было давно. Джой выпила слишком много пунша и целовалась с Деннисом Кристосом. Едва ли это серьезная измена. Старик Деннис все равно уже мертв. По словам моей жены, я убил его. – Стэн нахмурился, поняв, что сболтнул лишнее. – Я не убивал его в буквальном смысле. У него случился сердечный приступ. – Стэн шумно вдохнул. – Не стоило ему целовать мою жену, но, как я уже сказал, это было давным-давно.

«Обида может глодать сердце вечно», – подумал Этан.

Стэн кивнул подбородком на блокнот Кристины:

– Это моя дочь вам сказала? О том, что Джой целовалась с Деннисом на вечеринке?

– Ваш бывший зять Грант Уинтерс.

Лицо Стэна прояснилось.

– Ну вот. Это понятно.

– Вы имеете в виду, что дочь хочет защитить вас? – (Он промолчал.) – Мне кажется, все дети хотят защитить вас.

– Я не нуждаюсь в защите, – заявил Стэн, – потому что не сделал ничего плохого.

– Молодая женщина, которая жила у вас в доме в прошлом году, – сказала Кристина. – Кажется, она была младшей сестрой вашего бывшего ученика. Сестрой вашего самого знаменитого ученика.

Лицо Стэна помрачнело.

– Между нами ничего не было, если вы на это намекаете. Я знаю, что говорят люди. Это просто смешно.

– Недавно нам стало известно, что, пока Саванна оставалась с вами, она сообщила кое-какую информацию. Информацию, которая сильно потрясла вас.

Стэн зажал нижнюю губу между большим и указательным пальцем.

– Кто вам это сказал?

Кристина не ответила. Этан наблюдал, как Стэн пытается вычислить, кто из его детей открыл полиции потенциальный мотив для убийства.

– Жена предала вас, верно? Сказала отцу Гарри Хаддада, что его сыну будет лучше с другим тренером.

– Я бы не стал называть это предательством.

– Правда? По-моему, вы использовали именно это слово.

Они посмотрели друг на друга. В этом было что-то порочно-интимное, словно им захотелось поцеловаться.

Настороженные глаза Стэна Делэйни, карие, с темными ресницами, казались неестественно молодыми на его стариковском лице. Взыграла ли в этом пожилом мужчине ярость, свойственная буйной молодости, отчего он и совершил невообразимое?

– Что вы имеете в виду? – Голос его дрогнул. Надломился. Наконец-то.

– Вы сказали жене, что никто и никогда не предавал вас так.

– Кто сказал вам это?! – Нижняя челюсть Стэна заходила взад-вперед, будто он перемалывал во рту собственные зубы.

Этан больше не видел в нем молодого человека, только старика. Старика, который мучительно размышлял, кто из его детей мог подумать, что он способен на убийство.

– Мне говорят, что ваша жена могла изменить вам. Мне говорят, что она предала вас в профессиональном смысле. – Теперь уже Кристина собралась прикончить его. – Вы сорвались. И это можно понять. Гарри Хаддад мог бы стать и стал бы вашим величайшим тренерским успехом. Жена втайне лишила вас этой возможности. – Кристина пододвинула к Стэну через стол снимок окровавленной футболки. – Мистер Делэйни, мы нашли это закопанным в буше недалеко от вашего дома. Вам знакома эта вещь?

Краска сошла с лица Стэна.

– Закопанным, – повторил он. – Вы думаете, я зарыл футболку Джой?

– А вы это сделали?

– Нет.

– Вы узнаете футболку?

– Это футболка моей жены. Я уверен, вам это известно. – Стэн оттолкнул от себя фотографию, пренебрежительно, словно она ничего для него не значила. – На ней – кровь моей жены. Это вы тоже, вероятно, знаете.

Тон Кристины теперь стал почти веселым.

– Мистер Делэйни, это очень нехорошо для вас. Я и правда считаю, что в ваших интересах вспомнить ваше последнее общение с женой.

Стэн вздохнул. Откинул назад голову, засунул большие пальцы в карманы брюк и уперся взглядом в потолок.

– Думаю, в моих интересах заткнуться и нанять себе адвоката.

Глава 53

День святого Валентина

Было семь утра, и Джой не видела смысла вставать с постели. Никаких важных дел у нее не было. Впереди еще один день такой же, как вчера, как позавчера. За окном все затянуто мрачной серой дымкой, отчего небо выглядело как посреди зимы, только кроваво-красное солнце горело кончиком зажженной сигареты.

У Джой никогда не было астмы, но в последнее время она стала замечать, что вдыхает воздух маленькими, неглубокими глотками, как леди, пьющая чай. Из-за дыма или состояния ее брака?

Прошло несколько месяцев с тех пор, как уехала Саванна, однако ситуация не улучшилась и не смягчилась. Напротив, их злость усиливалась и затвердевала.

У них со Стэном и раньше случались сложные периоды в отношениях. Разница состояла в том, что теперь ничто не отвлекало ее – ни работа, ни дети. Когда они были моложе, времени не хватало на то, чтобы сходить с ума или долго переживать из-за нанесенных друг другу обид. Они слишком уставали, чтобы на досуге натачивать края задетых чувств.

Теперь же они оказались запертыми в этом большом пустом доме без возможности скрыться от невидимого, но ощутимого напряжения между ними. Джой казалось, что она может очертить в воздухе его силуэт.

Январь выдался особенно тяжелый из-за Открытого чемпионата Австралии. Возвращение Гарри Хаддада оказалось полным крахом после шокового поражения (некоторые зашли так далеко, что назвали его постыдным) в первом круге от неопытного девятнадцатилетнего канадца. Десять двойных ошибок и больше восьмидесяти невынужденных! Гарри и его новый тренер Николь Ленуар-Джордан расстались. Джой не смотрела матч, но проходила мимо гостиной и видела, как Стэн хватался за подлокотники кресла, искря от ярости и досады, как оборванный электрический провод под напряжением. Если бы Джой прикоснулась к нему, то отлетела бы в сторону.

Теперь, если один из них заходил в комнату и заставал там другого, то тут же разворачивался и исчезал за дверью. Говорили они только по необходимости. Спали отдельно с момента отъезда Саванны.

Стэн проводил ночи в старой комнате Логана. В спальне Эми было бы удобнее, но, вероятно, он не хотел ложиться на постель, которой пользовалась Саванна, так хорошо застеленную, что это явно напоминало о ней. Джой могла поспорить, что у него болела спина. Надеялась, что болит. Означало ли это, что любовь наконец прошла? Очень возможно, что ни капли ее не осталось. Душа Джой иссохла и растрескалась, как отчаянно ждавшая дождя лужайка перед их домом.

Она услышала звук текущей воды где-то в доме. После Рождества Джой перестала готовить, желая проверить, не предложит ли Стэн сделать что-нибудь – засунуть хлеб в тостер или заказать еду, но он не сказал ни слова.

Они молча питались по отдельности, как соседи, снимающие вместе жилье, потихоньку заходили на кухню и покидали ее, тщательно вытирая столешницы, споласкивая тарелки и оставляя как можно меньше следов своего пребывания там, словно это было одно из правил соревнований. Стэн, похоже, расправлялся с банками спагетти и печеной фасоли из кладовой. Джой питалась в основном тостами, иногда варила себе яйцо.

Она чувствовала себя хрупкой и уязвимой, неустойчивой, измученной и постоянно была на грани слез. Это напоминало состояние после рождения ребенка или расставания с любимым.

Как проводил дни Стэн, Джой не знала. Вроде бы он чем-то занимался в своем кабинете. Проходя мимо, она мельком замечала, как он, хмуро глядя сквозь очки в какие-то бумаги, перекладывал листы, хотя бог знает, что это были за бумаги. Документы о разводе? И почему она называет эту комнату его кабинетом? Когда дети были маленькими, они всегда говорили про нее: «Папин кабинет», хотя всеми делами их бизнеса занималась Джой.

И тем не менее они все сохраняли видимость того, что кабинет папин, раз он мужчина, и что бы он ни делал в связи с бизнесом, это автоматически считалось более важным и заслуживало предпочтения перед любым вкладом в него маленькой женщины.

Да пошел ты, Стэн!

Ругаться про себя – это стало ее новым и дающим удовлетворение достижением. В тридцать лет она пришла к заключению, что в жизни больше не случится никаких событий, которые сильно взволнуют ее, чувства притупились и стали мягкими, как кожа на лице старой женщины. Ярость собственных мыслей испугала и пробудила ее. Джой решила, что бранные слова никогда не прорвутся из мозга на язык, но кто знает.

Представьте, если бы дети услышали от нее подобные выражения. Это поразило бы их.

Джой проводила эксперимент. Она перестала звонить детям. Ей надоело слушать, с каким раздраженным нетерпением они отвечают. Ей надоело организовывать семейные встречи. Прошло уже семь дней, как она в последний раз говорила с кем-то из своих отпрысков. Она предполагала, что самые обязательные ее дети, Логан и/или Бруки, уже справились бы о матери, но нет.

Гипотеза: моим детям все равно.

Вывод: моим детям все равно.

Друзья тоже молчали, занятые своими делами. К Каро приехала из Копенгагена дочь с детьми. Из ее сада в окно Джой влетал ребячий смех. Зря Каро позволяет детям играть на улице в этом дыму. Две другие подруги впервые стали бабушками: у одной – внук, у другой – внучка. Джой послала им открытки: «Поздравляю с внуком/внучкой!» У нее в ящике была целая стопка таких, и каждый раз при получении радостной новости Джой мрачно выбирала карточку с правильным полом.

Она попыталась придумать, чему посвятить этот день. Глаза зацепились за ужасное коричневатое пятно на потолке спальни. Раньше Джой его не замечала. Похоже на кровь, но она знала, что это протечка после давнишнего ливня. Дождей не было уже целую вечность.

Нужно вставать. Она не шелохнулась. Сжала пальцами одеяло. Давай, Джой! Два ногтя у нее были сломаны и цеплялись за ткань, что раздражало. Она не могла найти маникюрные ножницы, хотя и знала, что купила новые всего две недели назад. Ногти у нее стали ломкие. Как старые кости. Как ее старое сердце. Но она не старая. Ей еще нет и семидесяти. Перед Рождеством она выиграла у пятидесятилетней опытной теннисистки 6–4, 6–2, но в этом году не вернулась в клуб. Казалось, у нее нет сил.

Джой не чувствовала желания покончить с собой, но впервые в жизни поймала себя на мысли, что, может быть, с нее хватит. К чему все это. Она тосковала по бабушке и деду. Она скучала по матери. И представляла себе их просветлевшие лица, когда она войдет в ворота загробного мира. Приятно будет увидеть их снова. Она побежит им навстречу, чтобы обнять. Надо будет надеть что-нибудь симпатичное для мамы.

Сегодня был День святого Валентина. Праздник любви. Они со Стэном никогда не придавали ему особого значения. Это американское веяние, но с каждым годом, казалось, суета вокруг Дня всех влюбленных разрасталась: красные розы, шоколадки и плюшевые мишки. Мужчины в костюмах, с букетами в руках. Джой не хотелось красных роз, но она не отказалась бы от мужа, который делил бы с ней постель.

Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Если начнет плакать, то уже не остановится.

– Вставай, – сказала она в подушку. – Вставай сейчас же!

На ум пришел рассказ матери об одном утре, когда Джой была младенцем. Деловая красавица Перл Беккер проснулась однажды и не могла встать с постели. Она с трудом отрывала голову от подушки. «Ко мне как будто привязали бетонные блоки», – сказала она Джой. Услышав, что у двери появился молочник (вот было время!), она крикнула ему, чтобы он сходил за помощью, и тот позвал врача. Врача, который ходил по домам. Это действительно были славные деньки! Доктор сказал, что у нее, вероятно, дефицит каких-то витаминов и добавил, что ей нужно встать и быть сильной ради ребенка.

Разумеется, деньки тогда были те еще, ведь сейчас, при современном уровне знаний, любой профан диагностировал бы у ее матери депрессию, хотя Перл не согласилась бы с этим. «О нет, это было нечто физическое, Джой, мне не о чем было печалиться, – сказала она. – У меня была ты. Прекрасная малышка! Ты выглядела бы лучше, если бы не большая голова, круглая, как бильярдный шар, но все равно ты была очень миленькая. – Мать Джой специализировалась на том, чтобы мимоходом отпускать острые, как иглы, шпильки, обернутые в мягкость комплиментов, так что вы не сразу замечали потекшую кровь. – И у меня был прекрасный муж!» Это случилось до того, как прекрасный муж отправился «повидаться с приятелем» и не вернулся.

В руках и ногах Джой ощущала, вероятно, такую же тяжесть, как ее мать в то давнишнее утро, но при этом сердце Джой билось учащенно. Было ли это проявлением депрессии, к которой примешалась тревожность? Этим страдала Эми? Тупая боль расползалась по лбу Джой. У нее никогда не болела голова. Вселенная, должно быть, решила, что пора ей испытать то же, что выносили обе ее дочери.

Почему ее девочкам выпало терпеть эти невидимые болезни, которых, похоже, никто не понимает?

«Я бы посоветовал быть с ней построже, – сказал их семейный врач, шутливо помахав пальцем перед лицом Эми, а потом добавил: – Может быть, она немного ипохондрик? Любимый ребенок в семье? Требует внимания к себе?» Он подмигнул Джой поверх головы до боли перепуганной, смертельно бледной Эми. Глаза другой дочери молили ее об облегчении, которого она не могла дать.

С мальчиками у врача было проще. Их поражали мужские болезни – видимые и излечимые: кашель и заложенные носы, сыпь и сломанные кости.

Семейный врач не догадывался, что он ничего не знает о психическом здоровье и мигренях. Даже специалистам, казалось, было известно ненамного больше, а обходились они гораздо дороже и вели себя еще более покровительственно. Но почему Джой проявляла такую вежливость, сталкиваясь с их безграмотностью? Была такой кроткой и благодарной? «Спасибо, доктор. Уверена, вы правы, доктор». А потом садилась в машину со своими несчастными дочерьми, и девочки принимали ее досаду на собственное бессилие за злость на них и винили себя, как и она винила себя.

Тот семейный врач уже умер. И еще один из тех специалистов тоже, насколько Джой знала.

Бесполезная злость на давно обретших вечный покой людей вытолкнула ее из постели под душ. Стоя под ним, Джой накапливала и подпитывала в себе ярость. Теперь на полочке стояли только ее шампунь и гель для душа. Никаких признаков мужа. Стэн пользовался другой ванной.

Вероятно, настало время признать поражение в браке: встретиться у сетки, пожать руки, уважительно хлопнуть друг друга по плечу, помахать поклонникам и уйти.

Джой энергично поскребла голову. Обломанные ногти вонзались в скальп.

Она вспомнила все азбучные истины, которые они со Стэном внушали своим детям и ученикам.

Боритесь до последнего мяча. Матч не закончился, пока не разыграно последнее очко.

Если хотите преодолеть полосу неудач в матче, переоцените свою игру.

Джой была боец. Победитель. Она – Джой Делэйни. Она не поставит крест на этом браке. Сегодня она предпримет решительные, агрессивные действия.

Она приготовит яблочный крамбл – вот что она сделает. Стэн временами бывает туповат, но он поймет символизм того, что Джой готовит фирменное блюдо его матери. Она попробует воспользоваться догадкой Саванны. В глубине кладовой стояла бутылка виски.

Джой приняла две таблетки панадола от головной боли. В два раза дольше обычного чистила зубы. Высушила волосы феном, используя большую круглую щетку, которую посоветовала ей Нарель, но Джой до сих пор избегала применять ее из-за боли в запястье. Она надела платье, которое ей шло. Стэн однажды великодушно назвал его очень милым. Накрасила губы.

Из спальни она вышла, чувствуя себя как-то по-особенному застенчивой. В коридоре было тихо. Дома ли он вообще?

– Стэн? – позвала Джой. Голос у нее сорвался. Он, конечно, не откликнется. – Стэн?

Нет ответа. Она вошла в гостиную, отдернула занавески. Машины на месте не было. Стэн уехал рано. Куда? Ладно, глупо обижаться, что он не сказал ей о своем предполагаемом отъезде, ведь сейчас это у них было в порядке вещей, и все же на ее сердце, нежном и мягком, как перезрелый фрукт, появилась новая болезненная засечка.

Джой пошла на кухню, достала кружку для чая и открыла холодильник – взять оттуда яблоки для крамбла. В четверг она ездила в магазин и купила пять крупных зеленых, сорта «Гренни Смит», но осталось только одно – печально перекатывалось в контейнере для фруктов и овощей.

Стэн умудрился слопать четыре яблока за два дня!

Джой подумала, не вернуться ли ей в постель, оставив затею с крамблом.

Нет. Она совладала с собой. Сейчас она сгоняет в мини-маркет у железнодорожной станции и купит там еще. Они всегда открываются рано.

Только Стэн взял машину. А пешком туда тащиться целую вечность.

Джой глухо зарычала от досады.

Штеффи, лежавшая на своем любимом прохладном месте у задней двери, вопросительно приподняла голову и застучала хвостом по полу.

– Я пытаюсь, Штеффи, – сказала Джой. – Только он съел все яблоки и забрал машину.

Вдруг Джой осенило. Она наденет шорты и сгоняет в мини-маркет на своем новом велосипеде! До сих пор она сделала на нем только небольшой кружок по тупиковой улице. Идея езды на велосипеде Джой нравилась, только вот уличное движение заставляло ее немного нервничать. Но ничего, со страхами она справится! Это же восхитительно – побороть свои страхи! По крайней мере, все так говорят.

Через полчаса Джой стояла на дрожащих ногах в магазине и выкладывала деньги за четыре яблока «Гренни Смит» по безумно завышенной цене. Она, как обычно, была приветлива с продавцом, хотя тот, как обычно, глядел на нее хмуро (за что он ее так ненавидит?). Яблоки были положены в плетеную корзинку, и Джой покатила домой. Чтобы подняться на холм, ей пришлось изрядно поднажать на педали. Сколько лет она прожила здесь, а никогда не замечала, что уклон на этой улице как у Эвереста.

Кто-то просигналил, и у Джой подскочило сердце. Руль вильнул в ее руках, и переднее колесо сильно ударилось о водосточную трубу. Джой выправила его, завернула за угол, посмотрела вниз и увидела, что передняя шина совсем сдулась.

Ради бога, и что теперь?

Джой швырнула велосипед на землю, сильно, как рассерженный ребенок. Постояла, уперев руки в боки, тяжело дыша и глядя на своего охромевшего железного коня и валявшиеся на земле яблоки. Пнула одно, как мячик. Оно вяло и недалеко укатилось. Сегодня ей не придется готовить яблочный крамбл. И вообще никогда.

Значит, с этим покончено.

Можно выбрать подходящий удар, у вас может быть отличный замах и великолепная техника, вы все сделаете правильно, а мяч тем не менее полетит не туда. Ни один игрок, каким бы хорошим он ни был, не наносит точно сто процентов ударов.

Все иногда проигрывают. Это они тоже вдалбливали своим детям. Можно быть первым номером в мире, побеждать, побеждать и побеждать, но рано или поздно ты проиграешь: это неизбежно.

Остальную часть пути до дома Джой прошла пешком, неся шлем за ремешок. Машина стояла на подъездной дорожке. Джой вернется и заберет велосипед, когда успокоится и остынет. В доме было тихо, но Джой чувствовала потаенное, угрюмое присутствие своего мужа. Рубашка прилипла к ее вспотевшему телу, дурное настроение шипело и клокотало в ней, как шипучий и царапучий ворюга-кот Каро. Джой прошла на кухню, налила себе стакан воды и залпом выпила его.

– Тебе, наверное, следует прочесть это, – вдруг раздался у нее за спиной низкий и громкий голос Стэна, отчего Джой подскочила. Стакан больно ударился о зубы. Она обернулась к мужу. Он бросил на стол толстую пачку сшитых вместе листов.

– Что это? – спросила Джой.

– Это мемуары Гарри Хаддада. Копия для предварительного ознакомления, – думаю, это так называется. Прислал нам почитать. Я там есть. Мы оба.

– Хорошо, – сказала она.

И едва не добавила: «Мне пофиг», как подросток. Она напрочь забыла об этих мемуарах. Какая теперь разница. Отвратительная маленькая тайна уже и так раскрыта.

– Он признается, что в детстве, когда играл, жульничал. – Стэн постучал пальцем по рукописи.

Джой прочла на титульном листе: «Гейм за Гарри».

– Он признается? – Она поставила стакан и медленно опустилась на стоявший у стола стул, пододвигая к себе историю жизни Гарри. Если он открыто заявляет о том, что когда-то жульничал, значит мог соврать и не только про то, попал ли мяч в площадку.

– Да, – ответил Стэн. – Это не так уж удивительно…

– Прошу прощения? – Джой взглянула на него. Она не верила своим ушам: разве мог он сказать такое? – Что ты имеешь в виду: «Не так уж удивительно»? Ты не поверил Трою. Обвинил его во лжи.

– Ничего подобного, – возразил Стэн. – Никогда я не говорил, что он лжет. Я сказал ему, что это невезение в игре. Сказал, что иногда он будет встречаться с детьми, которые дают нечестные ответы, и ему нужно сосредоточиться на своей игре, а не на моральных качествах противника.

– Чушь! – Джой захотелось схватить его за голову сзади и повернуть ее в правильном направлении, где он мог бы отчетливо увидеть свое прошлое. – Ты встал на сторону Гарри! Ты не поддержал своего сына!

– Мой сын напал на другого игрока! Разумеется, я не поддержал его. Ты что, спятила?

– Не смей называть меня сумасшедшей! – Джой была наэлектризована яростью: против мужа, против врачей, которые не смогли помочь ее дочерям, против грубого продавца из магазина. Ее прическа сейчас не выглядела красиво, волосы вспотели и прилипли к голове, а ноги продолжали дрожать от езды на велосипеде по чертову Эвересту, от провала затеи купить яблоки и приготовить яблочный крамбл мерзкой матери ее ужасного мужа. – Трой вышел из себя, потому что не получил от тебя поддержки!

– Трою было дано все. Им всем были даны все возможности. Они не понимали, как им повезло.

Джой ощутила брошенный ее детям упрек как физический удар.

– Они полностью отдавались игре!

Стэн не слушал. Он продолжал думать о Гарри. Все его мысли всегда крутились вокруг Гарри: его таланта, его потенциала. Гарри, Гарри, Гарри.

– Хочешь знать, почему этот несчастный ребенок врал? – проревел Стэн, схватил рукопись и сердито потряс ею. – Потому что отец сказал, что у его сестры рак.

От этих слов Джой вздрогнула, как от резкого разворота на корте, при котором можно порвать ахиллово сухожилие. Она думала, ей известны все аргументы Стэна.

Слабым голосом Джой произнесла:

– Он сказал ему, что у Саванны рак?

– Дочь такая же, как отец. – Стэн улыбнулся с мрачным удовлетворением, как будто он предсказывал именно такой неожиданный исход, и пихнул рукопись через стол к Джой. – Он сказал Гарри, что тот должен выиграть призовые деньги, чтобы его сестра могла получить какое-то лечение, которое спасет ей жизнь. Глупый парнишка считал, что играет ради спасения жизни сестры. Неудивительно, что он жульничал. Если бы он остался со мной, я бы все узнал и положил этому конец, но мне не выпало такой возможности, потому что ты приняла самостоятельное решение и отослала его прочь!

Стэн растопырил пальцы, как выпустивший когти кот, словно хотел задушить ее.

Сейчас Джой не могла думать о Гарри. Она сосредоточилась на информации, которой обладала тогда.

– Дети нуждались в твоей поддержке! – крикнула она. – Я нуждалась в твоей поддержке!

– Ты не имела права! Я был профессиональным тренером! – Стэн возвышался над ней, но она его не боялась, ее обуял отчаянный задор – треснувшая скорлупа их брака наконец раскалывалась, как кокосовый орех. Она хотела выпустить наружу все. Сказать наконец то, что всегда хранила в душе.

– А как насчет моей профессии? – Джой стукнула себя кулаком в грудь. – Как же я? Что с моей карьерой? Моей жертвой?

– Твоей жертвой? – Изумление Стэна было сродни публичному унижению.

Как будто ей было чем жертвовать? Она ничего не стоила: ни улыбки от продавца из мини-маркета, ни телефонного звонка от детей.

– Я пожертвовала теннисом ради тебя. – Джой наконец произнесла это вслух.

Все годы брака эта мысль сидела в ней, никогда не добираясь до кончика языка и даже не всплывая в глубине сознания, но угнездившись прямо в центре груди, под ключицами, между грудей, прямо в том месте, по которому она продолжала ударять кулаком снова и снова.

А как же я, как же я, как же я?

Она никогда не ждала от него благодарности, только признания. Хотя бы раз. Потому что в противном случае какой смысл во всей ее жизни? Во всех этих отбивных из баранины, приготовленных на гриле? Во всех этих спагетти болоньезе? Бог мой, она ненавидела спагетти болоньезе! Вечер за вечером, тарелка за тарелкой. Стирка, глажка, мытье полов, подметание, вождение машины. Тогда ее не возмущало все это, но теперь каждый шаг вызывал ненависть, каждая чертова баранья котлета!

– Джой, я никогда не просил тебя от чего-то отказываться, – тихо произнес Стэн.

Но в том-то и дело! Ему не пришлось просить!

– Если бы ты захотела, то сделала бы это, – добавил он.

Злость пропала из его голоса. Джой видела, как на него находит это знакомое смертельное спокойствие. Он устранялся из ситуации – сперва ментально, а затем физически.

Она знала, что последует дальше, что следовало всегда. Миг – и она останется одна в этом безмолвном доме со своими мыслями и сожалениями.

– Если бы ты действительно этого хотела, тебя ничто не остановило бы.

Она не могла говорить.

Неужели он не понимал, что единственным, что могло остановить ее, была любовь к нему?

А потом он выложил свой последний, убийственный аргумент:

– Ты никогда не вошла бы в первую десятку, Джой. Если бы я считал, что ты когда-нибудь туда доберешься, то не позволил бы тебе остановиться.

Весь воздух вышел из нее, как от удара кулаком в живот. Он никогда не позволил бы ей остановиться. Как будто ее самопожертвование было его обдуманным решением.

Если бы травму получила она, ему в голову не пришло бы бросить карьеру.

Он ошибался, и никаким способом невозможно было вернуться назад во времени и доказать это – ему или себе.

И Джой отреагировала инстинктивно:

– Ты был недостаточно хорошим тренером, чтобы воспитать Гарри. Он лучше справился без тебя. Ты тянул бы его назад! Ему был нужен тренер лучше, чем ты!

Это была неправда. Джой считала Стэна одним из самых талантливых тренеров в стране, может быть, даже в мире. Она знала, чего он мог бы добиться без пут семьи, но разве он сам не знал, кем могла бы стать она? Как высоко она могла бы взлететь?

Стэн похлопал рукой по карману джинсов и вынул ключи от машины.

Джой копнула глубоко, чтобы достать самые едкие кусочки язвительности, до каких только сможет добраться.

– Я привела Делэйни к успеху. Все это знают. Если бы не я, у тебя ничего бы не было, ты бы ничего не добился, ты остался бы никому не нужным, бесполезным… ничтожеством!

Слова отскочили от него. Он развернулся, чтобы уйти, и она не могла вынести этого. Это нечестно, что он уходит. И никогда не было ни честным, ни правильным. И тем не менее она терпела это раз за разом, и дети терпели, а это было неприемлемо, непростительно, и она больше не будет этого принимать, не будет прощать. На этот раз он останется.

Джой побежала за ним и на бегу отчасти сознавала постыдность и унизительность своих действий. Она мысленно поднялась к световому окну и понаблюдала за собой: маленькая потная пожилая гражданка, крича что-то бессвязное, выбегает из кухни и несется по коридору к входной двери за своим мужем вместе со старой собакой, лающей от непонимания и пытающейся сообразить, где опасность, потому что в доме нет посторонних, так отчего этот переполох?

Джой дотянулась до спинки бело-голубой клетчатой рубашки мужа, выглаженной ею рубашки, чтобы вернуть его обратно, пусть остается. Штеффи, высунув язык, бешено скакала вокруг них. Стэн развернулся, и собака сбила его с ног. Он шатнулся вперед, едва не упал. Одной рукой схватился за стену, отчего фотография в рамке – Бруки с кубком за победу на местном турнире для детей до восьми лет – качнулась, упала с громким стуком и стекло треснуло. Вытянутая рука Джой, которой она хотела уцепиться за рубашку Стэна, вместо этого царапнула его по щеке. Корявые обломанные ногти прочертили на ней мгновенно закровившие полосы.

Он схватил ее, пальцы болезненно сжали плечи.

Джой обмерла, потому что лицо Стэна больше не было его лицом – какая-то незнакомая, отвратительная маска гнева.

Сердце у нее остановилось. Мир застыл в неподвижности.

Впервые за шестьдесят девять лет жизни Джой ощутила страх – страх, который, как известно каждой женщине, поджидает ее; вероятность угрозы, которая мелькает и копошится в потаенных уголках сознания, даже если всю жизнь ее нежно любил и защищал надежный мужчина.

Глава 54

Сейчас

– Давай просмотрим еще разок, – сказала Кристина.

Этан нажал кнопку «Пуск», и они сели плечом к плечу за его стол, приковав взгляды к дергающейся, но четкой цветной видеозаписи с камеры наблюдения, предоставленной соседями, живущими через два дома от Делэйни в том же тупиковом переулке. Камера была сбита градиной во время мощного ливня через два дня после исчезновения Джой. Сын Каро Азинович, который устанавливал ее в доме своей овдовевшей матери, вернул ее на место. Именно он принес в полицию это чертову запись с видом на входную дверь дома его матери. Камера случайно захватывала кусок подъездной дорожки к дому Делэйни, узкий, будто отрезанный от торта.

Кристина и Этан смотрели, как Стэн Делэйни выходит из парадной двери своего дома в две минуты первого ночи следующего дня после исчезновения его супруги и с трудом тащит к машине какой-то громоздкий, сгибающийся пополам предмет, завернутый в одеяло.

Он открыл багажник, запихнул туда свою ношу, нагнулся, чтобы положить ее поудобнее, поднял две руки – захлопнуть крышку, а потом стоял – ровно три минуты и сорок семь секунд, положив руки на машину, повесив голову, как человек, углубленный в торжественную, почтительную молитву, после чего поднял голову и скрылся из-под объектива камеры.

Смотреть на это было жутко, запись производила сильное впечатление.

– Боже мой! – воскликнул Этан. – Как он стоял там все это время… Это так… Боже мой!

– Я знаю, – отозвалась Кристина.

Сегодня она получит признание. Она это чувствовала. Прокрутит запись Стэну Делэйни и не скажет ни слова, не произнесет ни звука, пока идет видео. Она будет наблюдать за тем, как он смотрит на себя, склонившего голову над телом жены. Кристина знала, что Стэн человек не набожный и в церковь не ходит, но растили его католиком, как и ее, так что она безошибочно определила позу молящегося человека – человека, который жаждет признаться в своих грехах.

Сегодня вечером они с Нико пойдут на встречу со священником приходской церкви, чтобы обсудить с ним таинство брака, и она постарается не думать о том, что сорок лет назад Джой и Стэн Делэйни принесли друг другу те же обеты, которые принесут они с Нико следующей весной. Она не станет вспоминать о юной Джой Делэйни или Полли Перкинс, обещавших своим мужьям хранить им верность и быть с ними в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас, пока ты не отнесешь мое тело в машину глухой ночью и не сбросишь его куда-нибудь, где его никогда не найдут, пока я не заговорю слишком громко, пока я не потрачу деньги на новый утюг, пока я не помешаю твоей карьере ради блага нашей семьи, пока не поцелуюсь с другим мужчиной на вечеринке, пока не вызову твоего неудовольствия чем-нибудь таким, чего пока не могу себе даже представить.

– Кристина? – окликнул ее Этан.

– Прости, – сказала она. – О чем ты говорил?

– Да так, ни о чем. Просто я не понял. В тот день, когда мы в первый раз его опрашивали, я знал, этот человек что-то от нас скрывает, но, когда он посмотрел на фотографию своей жены, я подумал: не мог он этого сделать, никогда. Он ее любит.

– Мне ни разу и в голову не приходило, что он ее не любит. – Кристина поправила на пальце помолвочное кольцо, чтобы бриллиант был на середине пальца.

Но она всегда знала, что он убил ее.

Это жестокое знание она пронесет с собой по проходу в церкви в день своей свадьбы вместе с букетом невесты из белых роз и ярко-розовых гардений, – знание, что и то и другое может быть правдой.

Глава 55

День святого Валентина

С тэн Делэйни всегда знал, что женщины умеют проливать кровь своими словами. Это было любимым занятием его матери: протыкать ножом язвительности мягкие, глупые, беззащитные эго мужа и сына.

Не говори мальчику, что он когда-нибудь сыграет на Уимблдоне: он достаточно глуп, чтобы поверить в это. Вы оба тупые, как собачье дерьмо.

Не каждый день, но почти каждый. Не когда она была пьяна, в трезвом виде. Вот когда на нее находило.

Она упирала палец в висок, улыбалась мужу своей прекрасной улыбкой и говорила: «Свет включен, а дома никого, разве это хорошо, любимый?»

Отец Стэна не обладал богатым арсеналом умных слов, чтобы защищаться. Он пасовал и съеживался. Глупо улыбался, как будто его жена слишком замысловато пошутила. Он стушевывался и замолкал. Съедал и съедал это.

Съедал и съедал, пока в один прекрасный день в него больше не влезло.

Четырнадцатилетний Стэн подбежал к неподвижно лежавшей на полу матери, и хорошо, что он это сделал. Он мог с чистой совестью всегда говорить себе, что его первым инстинктивным побуждением было подбежать к матери, встать между нею и отцом, но он также никогда не мог забыть первую, робкую, ужасную, предательскую мысль, пришедшую ему в голову:

Она это заслужила.

Такую слабую, такую несмелую, что он иногда притворялся, будто вообразил, что подумал такое. Все произошло очень быстро, но в то же время медленно, и это случилось так давно. Кто знает, что он на самом деле подумал тогда? На память полагаться нельзя. Это ненадежный источник.

Стэн был похож на своего отца. И всегда знал это. Не умен и сообразителен, как мать. Не умен и быстр на слова, как его жена. Учился плохо. Тупой как полено. Не самый острый инструмент в мастерской.

В семьдесят лет он ощутил под руками плоть своей жены вместе с колоссальной яростью и унижением своего отца, его болью и обидой, которые скопились в груди и лопнули за глазами.

Глава 56

Сейчас

– Думаю, они со дня на день арестуют моего папу, – сказал бывший муж Клэр Уилсон, обратив взор на сверкавшую голубизной раннего утра сиднейскую гавань. К его нижней губе прилипла чешуйка теста от круассана, и что-то детское, мучительно-трогательное было в том, как он произнес слова «моего папу».

Они сидели бок о бок, со стаканчиками кофе и миндальными круассанами в белых бумажных пакетиках, на скамье в парке, откуда был виден причал для паромов, где Трой впервые поцеловал ее. Клэр подумала: «Помнит ли он об этом, предложил ли встречу именно здесь намеренно? Конечно нет. Сейчас голова у него занята более важными и тревожными вещами».

Клэр протянула руку и кончиком пальца смахнула с губы Троя крошку.

– Почему ты так думаешь?

– Мы слышали, что у полиции есть запись с камеры наблюдения из дома напротив. – Он помолчал. – Очевидно, на ней есть что-то… очень нехорошее. Могу даже представить себе, что именно. – Голос у него дрогнул.

– Боже мой! – сказала Клэр.

Во рту стало кисло от кофе. Она поставила стаканчик на скамейку рядом с собой и посмотрела на их вытянутые вперед голые ноги. Оба они были в шортах. И ноги выглядели как у пары, которую ждут впереди выходные на пляже, а не как у разведенных, имеющих за спиной старую измену, а впереди – потенциальную трагедию, не говоря уже о сомнительном уговоре по поводу деторождения.

Клэр Уилсон было тридцать четыре года. Каждый считал своим долгом сказать что-нибудь о ее длинных кудрявых рыжих волосах. Она имела диплом по мировой истории, который не интересовал потенциальных работодателей, вообще никого, кроме ее отца, учителя истории, и сделала неожиданно успешную карьеру в США, занимаясь администрированием в сфере здравоохранения, или не так уж неожиданно, потому что Клэр была из тех девушек, которые преуспевают во всем, про которых в характеристиках из школы и с места работы пишут, что они обладают позитивным отношением к делу. «Могу поспорить, ты была чирлидершей», – сказал ее новый муж, когда они только познакомились, но, разумеется, в Австралии это не было распространено. Клэр даже не умела делать колесо, однако позволила ему занести себя в категорию очаровательных австралиек. Она была почти такой, какой ему хотелось ее считать, – умела быть приятной людям, солнечная и лучезарная, как австралийское лето. О влажности и комарах упоминать ни к чему, про пожары в буше и ливни с градом тоже лучше умолчать. Клэр очень любила Джеффа, но не так беспомощно и безнадежно, как Троя. На уроках истории нужно учиться, а не повторять их.

Клэр с радостью никогда больше не встречалась бы с Троем Делэйни и даже не возвращалась бы в Австралию. Душевные раны благополучно зарубцевались, не оставив заметных шрамов, у нее была новая жизнь, новая любовь, так что она опять могла, не хмурясь, смотреть романтические комедии.

Но вот она оказалась в Сиднее, сидит рядом со своим бывшим мужем.

Клэр знала, что Трой согласился на ее попытку забеременеть их общими эмбрионами в качестве наказания. Она заметила мгновенный инстинктивный ужас на его лице, когда в прошлом году в Нью-Йорке изложила ему свою идею.

Знала она и о том, что ее муж Джефф не хотел, чтобы она беременела ребенком своего бывшего мужа. Он не так сильно хотел иметь детей. На лице Джеффа отобразился тот же инстинктивный ужас, когда она сообщила ему о своем желании.

Оба мужчины делали это для нее: один – из чувства вины, другой – из любви. Впервые в жизни она просила от людей больше, чем они хотели ей дать, может быть, больше, чем она заслуживала, но правда состояла в том, что она не раздумывала, когда стало ясно, что это ее единственный шанс. Невозможно желать завести собственного биологического ребенка и оставить пять возможностей лежать замороженными вечно.

Она находилась в Австралии с прошлого ноября, чтобы забеременеть, а Джефф оставался в Техасе, только на Рождество приезжал на две недели. Это было странное, сюрреалистичное время – самый долгий период в ее жизни с момента получения диплома, когда у нее не было постоянной работы. Она читала и ходила гулять. Несколько раз встречалась со своим бывшим мужем: всегда по-деловому выпить кофе, и казалось, они нашли некий приемлемый для обоих, приятельский ритм отношений. Знакомить Троя с Джеффом, когда тот был здесь в декабре, Клэр не стала: свести этих двоих было бы вежливо и по-взрослому, учитывая их соглашение, – но в то же время странно и очень неловко, просто ужасно, и Клэр понимала, что мужчины заочно ненавидят друг друга. Оба были в самом худшем состоянии: показушничали и готовы были сорваться.

А теперь пропала мать Троя, и личные проблемы отошли на второй план.

– Я просто в это не верю, – сказала Клэр. – Знаю, я не виделась с твоими родителями много лет, но мне это кажется невероятным.

Она помнила тост, который произнес Стэн на их свадьбе. «В моей профессии любовь ничего не значит, – сказал он, держа в руке бокал шампанского, выждал момент, чтобы удостовериться, что все поняли шутку, потом радостно закивал, услышав аханье гостей, и продолжил: – Но в жизни любовь значит все. Любовь выигрывает матч. Я не самый острый инструмент в мастерской, но принял самое умное решение в жизни, когда женился на матери Троя, и я полагаю, Трой только что принял самое мудрое решение в своей жизни, женившись на этой прекрасной девушке, вот она. Никогда не отпускай ее, приятель, и добро пожаловать в семью, дорогая».

Затем он поднял бокал в сторону Клэр, сел и поцеловал Джой, держа руку у нее на затылке и притягивая жену к себе, словно они были молодоженами.

Невозможно было представить, чтобы этот человек причинил вред своей жене – этот человек умер бы за свою жену, но опять же невозможно было представить, что его сын, которого Клэр так любила, изменит ей без особых на то причин.

Вот что вызывало такую боль. Их не заела рутина. У них не было проблем. Он не влюбился в кого-то другого. Он даже не был пьян или под кайфом. Он просто походя, ни для чего, по-идиотски разбил ей сердце.

Непредставимые вещи случаются каждый день, и не всегда этому есть причина.

– Бруки нашла папе хорошего адвоката по уголовным делам. Мы точно знаем, что делать, когда ему позвонят. Бруки на стороне отца. Она сказала, даже если он это сделал, она все равно его не оставит. По ее словам, одно мгновение помешательства не перечеркивает целую жизнь любви, но я с ней не согласен. По-моему, перечеркивает, а ты как думаешь?

Клэр всплеснула руками:

– Ты попал в невозможную ситуацию, Трой.

– Мы с Бруки не разговариваем, – с болью произнес он.

– Все уладится, – утешила его Клэр. – Сейчас все это слишком болезненно.

– Отец никогда не щадил меня. – Трой издал резкий, хрипящий звук, лишь отдаленно напоминающий смех. – Едва ли он может ожидать, что я прощу ему убийство матери.

– Не думаю, что он будет ждать от тебя прощения. Если это действительно случилось, если и правда у него был момент помешательства, он сам себя никогда не простит.

Трой покосился на нее:

– Он так злился на меня. За то, что я сделал. С тобой.

– Давняя история, – отозвалась Клэр.

Вовсе нет. Формально это была современная история, сокращенная ее версия. Клэр смяла в комок пустой пакетик от круассана.

Паром издал звучный гудок, медленно приближаясь к ним.

– Там я впервые поцеловал тебя, – произнес Трой, не отрывая глаз от причала.

– Не надо, – оборвала его Клэр.

– Прости. Я просто не хотел, чтобы ты думала, будто я забыл.

Они понаблюдали за тем, как паром неуклюже причалил, толкнувшись о стенку. На трапе появились пассажиры. К ним зашагала хищноглазая чайка в надежде получить что-нибудь получше крошек от круассана.

– На этот раз получилось, – тихо сказала Клэр.

Трой промолчал. Она решила, что он не понял.

– Я знаю, что получилось, – наконец произнес он, не глядя на нее. – Мои поздравления. Очень рад за тебя.

– Ты знаешь? – Клэр отклонилась вбок, чтобы взглянуть на него. – Откуда?

– Просто понял. Как только увидел тебя. Что-то изменилось в твоем лице. И ты не пьешь кофе.

– Это не потому. Просто у него сегодня какой-то странный вкус.

– У него сегодня странный вкус, потому что ты беременна. А кофе отличный.

Клэр в изумлении уставилась на стаканчик:

– Не могу поверить, что ты догадался.

– Я тебя знаю. – Трой быстро поднял руку, как будто принимал справедливое наказание от судьи. – Извини. Я имел в виду, знал тебя. Раньше я знал тебя.

Они сидели молча и смотрели, как паром направляется к горизонту, и печаль оттого, что могло бы быть и чего теперь никогда не будет, заставила их повесить голову.

– Я хотел бы сказать об этом маме.

– Я тоже хотела бы сказать об этом твоей маме, – повторила за ним Клэр.

Ей хотелось бы, чтобы очень многое в этот момент было иначе, за исключением ребенка, которого будут холить и лелеять, который появится на свет благодаря современной медицине и любви, принужденной, виноватой, запутанной, но все же любви.

Как-нибудь все уладится. Она постарается.

Глава 57

– Трой думает, что отца сегодня арестуют, – сказал Логан.

– С чего он взял? – спросила Индира Маллик и поняла, что автоматически вошла в роль стороны, поддерживающей Логана в непрекращающемся состязании между ним и его младшим братом, хотя выиграть открыто хотел только Трой.

Индира и Логан сидели за столом со стеклянной столешницей, за которым когда-то обедали каждый вечер.

Она сообщила, что приехала на праздник к подруге, которая ждет ребенка, и это была правда, но другая часть правды состояла в том, что она никогда не полетела бы сюда ради ужасной вечеринки, где будут дарить подарки будущему ребенку. Она приехала ради Логана. «Ты все еще любишь его», – укорила ее подруга между общими возгласами: «Как мило!» – раздававшимися всякий раз, как виновница торжества вскрывала очередной презент и поднимала его над гордо выпяченным животом. Индира строго сказала ей, что мать ее бывшего парня пропала и она здесь как друг.

– Эми справляется? – спросила Индира у Логана.

– Она в порядке. Думаю, сейчас у нее сессия с психологом, или консультантом, или как там его нужно называть, – ответил он.

– Это хорошо, – одобрила Индира. – Ей, наверное, лучше… – Она оборвала саму себя, ведь теперь она не член семьи Делэйни, а потому больше не должна иметь мнения о том, как Эми управлять своим психическим здоровьем.

Однажды Эми сказала Индире, что на нее повесили ярлык, потому как в детстве она легко обижалась и, по общему мнению, до сих пор так же обидчива, а вот это по-настоящему обидно. Индира ей посочувствовала, так как сама носила на себе навешенный родными ярлык «неуклюжая», хотя уже давно перестала быть неуклюжей.

Индира взяла со стола Логана одну из листовок «Пропал человек» и подумала, что та слишком плотно забита информацией и разных шрифтов использовано многовато. Сердце защемило оттого, что это не ее дизайн. На фотографии Джой была в подаренной Индирой футболке с тремя герберами. Они обе любили эти цветы. И покупали друг другу маленькие подарки на тему гербер.

– Тебе помочь с развешиванием листовок? – спросила она Логана.

– Не нужно, – ответил он. – Они уже повсюду. Мне кажется, мы сделали все возможное, чтобы распространить информацию. Мама просто… исчезла.

Индира посмотрела на улыбающееся лицо Джой. Мать Логана не стала бы намеренно устраняться от контактов так надолго. Она была из тех людей, которые легко поддерживают связь со всеми. Даже после того, как Индира рассталась с Логаном, Джой продолжала время от времени присылать ей ненавязчивые сообщения или электронные письма, полные восклицательных знаков и эмодзи.

Внешне Логан совсем не походил на свою мать, но, как и она, без труда поддерживал контакты с людьми. Он был другом, который заходил в гости и помогал строить террасу позади дома или чинить водопровод. Он был другом, которого люди звали, когда не могли попасть домой, так как забыли ключи внутри, или когда у них взрывался какой-нибудь электроприбор. Ей не стоило называть его пассивным. Пассивные люди не проводят выходные, помогая друзьям строить террасы.

Он был хорошим человеком.

Индира ощутила правдивость этих слов как физическую боль. У нее буквально заныло сердце.

– Что с тобой? – спросил Логан.

– Не беспокойся обо мне, – сказала она. – Я беспокоюсь о тебе.

Выглядел он ужасно. И всегда-то был неопрятен – неряшливость была частью его натуры, этим он подчеркивал свое отличие от брата (такую теорию выдвинула Индира, но Логан с ней не соглашался), – однако сейчас перешел на какой-то новый уровень пренебрежения своим внешним видом. Глаза покраснели, кожа в прыщах, джинсы сползли ниже талии, как кальсоны у старика. Он, должно быть, похудел.

Семь месяцев назад Индира порвала с Логаном, потому что чувствовала себя пойманной в ловушку, в приятную ловушку, но тем не менее пойманной в эту совершенно уютную жизнь в совершенно нормальном таунхаусе с походами в один и тот же совершенно нормальный мексиканский ресторан вечером каждую пятницу. И не то чтобы она любила перемены. Больше всего ей не нравилось в Логане то, что она не любила и в самой себе. Ее тоже влекла в свои тенета повседневная рутина.

Логан не рванул за ней в аэропорт, как в сцене из кинофильма. Естественно, он этого не сделал.

Но и потом ничего не случилось. Ее жизнь не изменилась волшебным образом. Она осталась Индирой. Только одинокой. Она скучала по нему. Ей не хватало секса. Она-то думала, что секс – он как шоколад: если его нет в доме, она и думать о нем забудет.

Оказалось, что в ловушке она была вовсе не из-за Логана, она была зажата в капкане себя самой, как все люди пойманы в сети своих «я».

– А как Трой и Бруки? – Индира чувствовала на языке неприятный кислый привкус вопроса, который наверняка задают все: «Как по-твоему, это сделал твой отец?»

– Трой и Бруки не разговаривают, – ответил Логан. – Трой считает, что доказывает свою преданность маме, а Бруки считает, что доказывает свою преданность отцу.

– А ты? – спросила Индира. – Как насчет тебя? Ты в порядке?

– Со мной все будет хорошо. – Он вдруг потянулся через стол и взял ее руку.

Индира смотрела ему в лицо. У него на щеке дрогнул мускул. Логан сжал ее руку, крепко, а потом отпустил, осторожно и мягко.

Индира держала свою выпущенную, отвергнутую руку другой, словно утешала бедняжку.

Логан сильно потянул себя за мочку уха:

– Ты счастлива?

– Я в порядке. Не нужно говорить обо мне сейчас, когда у тебя такой трудный момент в жизни.

– Ты пишешь картины?

– Я пишу картины? – Она хохотнула. – Когда речь идет о живописи, я только болтаю языком и ничего не делаю, ты же знаешь.

– Это потому, что тебе нужна студия, – нетерпеливо проговорил Логан.

– Конечно, Логан. Это то, что мне нужно.

– Тебе нужно что-то вроде этого, – сказал Логан. – Просто для примера.

Он открыл ноутбук и вошел на сайт агентства недвижимости.

– Что там? – Индира придвинула к себе компьютер и задела локтем чашку с чаем, который пила. Логан с натренированной ловкостью успел подхватить ее, пока чай не пролился, будто знал, что это случится.

– Это дом с тремя спальнями. У него в задней части квартирка для бабушки. Свет там прекрасный.

Индира недоуменно глядела на экран:

– Прости, Логан, я не совсем понимаю…

– Я смотрел ее незадолго до того, как мама пропала. – Он постучал пальцем по экрану. – Она дальше от города, но зато там больше места.

Из-за тревоги о матери он спятил?

– А еще я купил тебе кольцо. Оно у меня в ящике для носков. – (Индира молча таращилась на него.) – Я не делаю предложения, ты не думай. Не сейчас. Когда моего отца вот-вот арестуют за убийство матери. Просто ты здесь и выглядишь… – Он указал на Индиру рукой и провел ею вверх и вниз, как будто давая понять этим жестом, что хотел сказать.

Она опустила глаза и озадаченно посмотрела на себя. На ней было удобное, облегающее фигуру платье, которое Логан видел, наверное, раз сто. Нос вокруг ноздрей покраснел из-за недавней простуды.

– Выглядишь так чертовски красиво! – Его голос дрогнул на последнем слове.

Индира была ошарашена. Она никогда не видела Логана плачущим. Такого и близко не бывало.

Когда они только начали встречаться, он все время называл ее красавицей, а она обрывала его от смущения, будто чувствовала настоятельную потребность обратиться к насмешливой аудитории: «Не смейтесь, я знаю, что это неправда!» В конце концов он перестал делать ей комплименты, и теперь у нее сжалось сердце: надо же, как успешно ей удалось отучить своего чудесного парня называть ее красавицей.

Логан положил голову на руки. Голос его звучал приглушенно:

– Прости. Я не знаю, почему сказал это. Само как-то вышло. Я так устал.

– Ничего. – Индира положила ладонь ему на шею и склонилась к его уху. – Все будет хорошо.

Разумеется, она этого не знала. Сейчас ей было ясно только одно: она заставит его поесть и лечь спать, а сама останется рядом, какие бы ужасные или удивительные события ни ждали ее впереди.

Глава 58

– Прекрасный день, – заметил Этан, обращаясь к Кристине.

Они ехали на машине к дому Стэна Делэйни, чтобы арестовать его за убийство жены.

– Да. – Кристина посмотрела в окно на безоблачное голубое небо.

– Как, по-твоему, он отреагирует? – спросил Этан.

Сегодня на нем была рубашка изысканного бирюзового цвета. Цвета платья подружки невесты. Кристина глянула вниз и увидела на своей блузке маленькое пятнышко, похожее на засохшую кровь. Вот что случается, когда одеваешься в темноте, чтобы не разбудить своего парня. Наверное, это томатный соус.

– Ставлю на то, что он будет спокоен, – сказала Кристина. – Ему, как полагается, будет дан совет хранить молчание.

Зазвонил ее телефон. Номер был незнакомый.

– Детектив Хури, – ответила она, на всякий случай резко.

Нико говорил ей, что по телефону у нее злой голос, а ведь не все, кто звонит, потенциальные преступники. Он ошибался. Каждый человек – потенциальный преступник. Или жертва.

– Привет, детектив Хури. Как дела? – Голос был слегка развязный и бархатистый, так говорят люди, уверенные в том, что по социальному статусу стоят выше большинства смертных.

Кристина вспылила:

– Кто это?

– Доктор Генри Эджворт. Я так понимаю, вы пытались связаться со мной. Я только что вернулся из-за границы.

Большинство людей нервничают, когда перезванивают в полицию, но не этот урод.

– Да, верно, – ответила Кристина. Ты не спешил, приятель. – Речь идет о пропавшей женщине. Джой Делэйни.

– Делэйни, – повторил он, и в его мягком, как шелк, голосе проскользнула скрипучая нотка.

– Четырнадцатого февраля этого года кто-то звонил ей из вашей квартиры.

Кристина почувствовала, что Этан напряженно прислушивается к разговору. Он наверняка догадался, что этот пластический хирург наконец соизволил связаться с ними.

– Боюсь, я ничем не могу вам помочь, – сказал Эджворт. – Я не знаю никого с таким именем.

– Вы можете объяснить, почему с домашнего телефона в вашей квартире в тот день звонили пропавшей женщине и разговор продолжался сорок минут?

– Может, это был другой доктор Эджворт.

– Хорошо, – сказала Кристина. – Или, может быть, кто-то другой совершил звонок из вашей квартиры? Член семьи? Ваша жена?

Теперь он начал осторожничать.

– Моя жена и дети не живут в этой квартире. У нас есть дом к востоку от города. А это маленькая однокомнатная квартирка рядом с больницей на случай, если я задержусь на работе допоздна. Это удобно.

«Да, могу поклясться, это удобно», – подумала Кристина.

– Мы не сомневаемся в том, что звонили из вашей квартиры. Кроме того, мы полагаем, что Джой Делэйни могла стать жертвой преступления. Поэтому я настоятельно рекомендую вам хорошенько подумать.

Очередная пауза.

– Это пожилая дама? Я видел ее мужа в новостях.

– Да, – ответила Кристина.

– Ну… – Он прочистил горло. – Ну хорошо. Я могу сказать вам, что несколько недель назад один человек останавливался в моей квартире… друг семьи.

Любовница. Определенно любовница.

– Так вот теперь, вспомнив об этом, я предполагаю, что это она звонила той даме. – Голос доктора Эджворта обрел уверенность. – Вообще, я уверен, она точно звонила. Думаю, они родственницы.

– Почему вы так считаете?

– Видите ли, ту девушку зовут Саванна Делэйни.

– Саванна Делэйни, – повторила Кристина, глядя на Этана, и у того брови подскочили вверх.

С самого начала Кристина знала, что все нити в этом деле сходятся к Саванне, и тем не менее им до сих пор не удалось обнаружить эту чертовку.

– Может быть, она ее племянница или еще что? Она сказала, что ее мать умерла.

– Когда вы в последний раз контактировали с ней?

– Уже довольно давно, – ответил доктор Эджворт. – Вообще, в последний раз мы разговаривали, вероятно… дайте подумать… в День святого Валентина.

Глава 59

– Дыхание Саймона Бэррингтона участилось – он смотрел на слова, появившиеся на экране ноутбука. Это совпадение? Он неправильно помнит слова из эсэмэски матери Эми? Это не значит ничего или означает все? Неужели он только что раскрыл дело об исчезновении Джой Делэйни?

Саймон сидел за столом в столовой. Он знал, что Эми дома. Она только что вошла в дверь и молча, сухо махнула ему рукой, после чего взбежала вверх по лестнице в свою комнату.

Она сейчас такая хрупкая, как собственная копия из тонкого стекла.

«Ты знал, что из этого ничего путного не выйдет, верно?» – сказала она ему, когда они «порвали» несколько дней назад, хотя Саймон сомневался, было ли им что рвать. В устах Эми это прозвучало так, будто имелись ослепительные своей очевидностью этические соображения, не дающие им быть вместе, словно они – состоящие в браке политики из противоборствующих партий, а не соседи по дому с разницей в возрасте больше общепринятого. Они могли бы попытаться.

Однако он ответил: «Конечно, я это знал», – потому что не хотел ничем осложнять ей жизнь прямо сейчас и она глядела на него с такой отчаянной мольбой.

«Со мной трудно, – сказала она ему. – Со мной трудно, даже когда моя мать не пропала».

Он мог бы процитировать песню Криса Кристоферсона, которую больше всего любил его отец, и сказать, что любит ее – это самое легкое из всего, что ему предстоит когда-либо сделать. Он мог бы сказать: «Позволь мне помочь тебе, мы переживем это вместе». Он мог бы сказать многое, но вместо этого лишь тихо проговорил: «Мне нравится трудная работа. Я трудоголик», – и расстроился, потому что Эми смотрела на него так, будто вот-вот расплачется, тогда он добавил: «Ладно, Эми. Не переживай из-за меня. Сосредоточься на своей матери».

На лестнице послышались шаги. Она снова собралась уходить?

– Эми? – крикнул Саймон.

Она вошла в столовую, бледная, усталая, но собранная.

– Привет! Я собираюсь уходить. Брат заберет меня. Он думает, отца сегодня могут арестовать. – Эми улыбнулась одними губами. – Хорошо, что у меня была короткая сессия с моим психиатром. Я готова ехать.

– Эта эсэмэска, которую прислала твоя мать… В ней упоминалось число двадцать один?

Эми выглядела испуганной.

– Кажется, да. Но там был набор случайных бессмысленных слов. У нее так получалось, когда она набирала текст без очков.

Эми потыкала пальцами в телефон и показала ему сообщение. Слова были точно такие, как он помнил.

– Ну, может быть, это ничего и не значит, – сказал Саймон, – но я только что думал о Саванне и о том, как вдруг выяснилось, что она сестра Гарри Хаддада, тогда я стал гуглить Гарри, читал про его благотворительную деятельность и заметил вот это.

Он развернул ноутбук, чтобы Эми увидела слова.

Она посмотрела на экран, потом на присланную матерью эсэмэску и снова на экран.

Саймон заметил, что она задержала дыхание.

Глава 60

– Это что-то меняет? – Этан нахмурился. – Разговор Джой с Саванной в день ее исчезновения? И то, что доктор Эджворт тогда же в последний раз общался с Саванной?

Они остановились на перекрестке, и Этан, держа руки на руле, посмотрел на Кристину с доверием и уважением, как будто это вопрос, на который есть правильный или неправильный ответ, и многоопытной Кристине известен верный, а ему нужно только спросить. Этан думал, что она обладает неким особым знанием и когда-нибудь он сам обретет его, и на какой-то головокружительный момент Кристина ощутила себя ребенком, изображающим бывалого детектива. Я всего лишь малышка Крисси Хури, Этан, откуда мне, черт возьми, знать?!

– А ты как думаешь? – поинтересовалась она, как хороший наставник.

– Ну-у… – протянул Этан. – Возможно, Джой и Саванна сейчас где-нибудь вместе?

– Может быть, – согласилась Кристина. – Все возможно, когда нет тела.

«Позвони нам, когда найдешь тело», – сказали ребята из убойного отдела.

Ничего не принимай. Ничему не верь. Все проверяй. Не лучше ли им развернуться?

– Это не отменяет улик, – сказала Кристина. – Царапины, окровавленная футболка, запись с камеры наблюдения, мотив. У нас есть достаточно оснований.

Беседа со знаменитым братом Саванны не дала им почти ничего. Гарри Хаддад отзывался о своих бывших тренерах, Джой и Стэне, с почтительной любовью, но сказал, что со своей сестрой не разговаривал уже много лет. Он думал, что, вероятно, у его отца есть ее электронный адрес, но не уверен. От матери Гарри был отлучен и, где она, тоже не знал.

– Моя мать выходила замуж много раз. Я даже не знаю, какой фамилией она сейчас пользуется. – В тон Гарри, поначалу теплый и дружественный, при обсуждении запутанной истории его семьи начали закрадываться нотки раздражения.

Саванна была оптической иллюзией. Отвлекала внимание. Ее связывало с делом только то, что она дала Стэну мотив для убийства жены.

– Значит, мы все равно арестуем его, – сказал Этан.

– Да, мы все равно арестуем его, – подтвердила Кристина. – А потом займемся этой Саванной, кто бы, черт возьми, она ни была, и ее тоже арестуем!

– За что?

– За то, что она меня бесит! – рявкнула Кристина.

– Ясно, – усмехнулся Этан.

Глава 61

Каро Азинович сидела в гостиной своего дома, пила чай и с удовольствием вела бесконечный разговор по телефону с дочерью, находившейся в Дании.

Она заметила белую машину, которая остановилась у дома Делэйни, из нее вышли мужчина и женщина. Оба в костюмах. Было что-то целеустремленное и знаменующее недоброе в том, как они направились к двери.

Каро подумала о записи с камеры безопасности, которую они с сыном предоставили полиции.

– О боже мой! – воскликнул ее сын, когда они вместе смотрели эту запись.

– Вообще-то, не видно, что именно он несет, – заметила Каро.

– В такое позднее время? – возразил Джейкоб. – Мне это не нравится, мама.

С того момента, как дочь Каро в прошлом месяце приезжала в Сидней, они обменялись всего несколькими короткими письмами по электронной почте и теперь наверстывали упущенное. Петра допоздна не ложилась спать на другом конце мира, так как была расстроена сложностями в школе у сына. Каро сочувственно слушала ее и думала, что датчане так продвинуты в социальном смысле, что там не будет таких вещей, как политика школьного двора, но, очевидно, это явление универсальное.

– Кажется, полиция пришла в дом Джой, – сообщила Каро Петре, когда та закончила свой рассказ.

– Зачем?

Каро сообщила ей ужасные подробности.

Дочь с чего-то вдруг запаниковала:

– Мама, но почему ты ничего мне до сих пор не рассказывала?

– Ну, мы с тобой впервые по-настоящему общаемся после твоего отъезда, так что мне это в голову не пришло. Честно говоря, я так переживала из-за всего этого…

– Мама, нужно, чтобы ты сказала мне имя того, кто ведет расследование. Прямо сейчас.

– Но зачем?

– Потому что я видела Джой Делэйни в День святого Валентина.

Глава 62

На улице стояла мертвая тишина, когда они свернули на подъездную дорожку. Даже отдаленного гудения пылесоса для листьев не слышно.

Пока они шли к дому, у Кристины зазвонил телефон, звук в сгустившейся тишине прозвучал резко. Мазнув пальцем по экрану, она переключила звонок на голосовую почту.

– Доброе утро, – вздохнул Стэн Делэйни, открыв им дверь, словно они были нежеланными, но ожидаемыми гостями, каковыми, как догадывалась Кристина, для него и являлись. Хозяин дома сегодня был небрит, босой, в шортах и черной футболке. – Входите.

Он провел их по коридору мимо фотографий в рамках. В одном месте, с которого они взяли снимок, виднелось светлое пятно. В доме пахло подсушенным в тостере хлебом.

Они вошли в гостиную, где беседовали с хозяином прежде. Стэн указал им на диван.

– Вы не нашли ее, верно? – вдруг спросил он.

Позже Кристина вспомнит этот момент и подумает: не тогда ли ей следовало догадаться, что дело неладно, потому что, хотя лицо Стэна определенно выражало страх, чего она ожидала, на нем также была написана надежда. А на что ему надеяться?

Тем не менее если бы даже она остановилась и заново обдумала свое решение, то все равно убедилась бы в его правильности: улики, которые привели ее к этой точке, были серьезными и основательными. То, что говорило ей внутреннее чутье, подкреплялось все новыми и новыми убедительными доказательствами.

Сейчас не время менять свои намерения.

Кристина проговорила отчетливым голосом:

– Стэн Делэйни, вы арестованы за убийство Джой Маргарет Делэйни.

Он не дрогнул. Его лицо застыло и разгладилось, словно он медленно, но явственно обращался в камень.

– Вы не должны ничего говорить или делать без своего желания. Все, что вы скажете или сделаете, будет…

– Кристина, – начал Этан и склонил голову набок, будто к чему-то прислушивался. – Я думаю, тут может быть…

Она проигнорировала его и продолжила обращенную к Стэну речь:

– Все, что вы скажете или сделаете, будет записано и впоследствии может быть использовано против вас. Вам это ясно?

– Да, – ответил Стэн. – Мне ясно.

– Детектив Хури, – произнес Этан официальным тоном и немного громче.

– Что? – Кристина ощутила спазм раздражения.

Этан указал подбородком на что-то в коридоре у нее за спиной.

Кристина обернулась, и в то же мгновение в комнату вошла маленькая женщина с белыми волосами длиной до плеч, которая на ходу снимала со спины рюкзак. На пальце у нее болталась связка ключей.

Кристина так много думала об этой женщине, ее жизни и поступках, что была ошарашена ее внезапным появлением, как случайной встречей с кинозвездой.

Стэн Делэйни, словно сомнамбула, подошел к своей жене и оторвал ее от пола. Ключи грохнулись вниз.

Он плакал, поддерживая одной рукой сзади голову Джой. Он плакал, как плачут мужчины, у которых в этом мало или совсем нет опыта: сухие всхлипы сотрясали его тело.

И тут Кристина впервые увидела, как Стэн Делэйни, человек, которого она хотела обвинить в убийстве жены, выказал хоть каплю эмоций.

– Да что такое? – спросила Джой Делэйни.

Глава 63

День святого Валентина

Стэн Делэйни испытал колоссальные гнев и унижение, боль и обиду, они раздулись у него в груди и взорвались за глазами. Но он не был таким, как отец. Так же как отец не был собой в тот день, когда его тело наконец отреагировало на ежедневный натиск жестокости.

Это единственное деяние определило остаток жизни и отца, и самого Стэна.

Он, может, и глуп, как отец, и туп как полено, но никогда не повторит отцовской ошибки – не поднимет руку на женщину, не только на любую женщину, но в особенности на эту – светловолосую хрупкую девушку с прыгучей походкой, которая каким-то чудом оказалась на той вечеринке столько лет назад и улыбнулась ему блестящими, дерзкими глазами. Он понял, прежде чем смолк последний такт дурацкой песенки с синтетическим ритмом, что для него это – единственная девушка.

Больше пятидесяти лет спустя он уронил дрожавшие от ярости руки. Он отвернулся.

Дверью не хлопнул. Закрыл ее за собой с тихим щелчком.

Глава 64

Сейчас

– Миссис Делэйни, ваши родные очень беспокоились о вас.

Кристине удалось побороть дрожь в голосе при мысли о том, сколько времени и усилий она потратила на попытки доказать, что эта женщина убита. Перед глазами всплыло лицо начальника.

Ничего не принимай. Ничему не верь. Все проверяй.

Она пренебрегла собственными правилами. Нужно было им повернуть назад, когда они получили информацию от пластического хирурга о разговоре Саванны с Джой в день исчезновения последней.

– Но я не понимаю, – произнесла Джой Делэйни. Она стояла рядом с мужем, держа его за руку и рассеянно поглаживая ее. Она выглядела отдохнувшей и немного загорела. – Зачем ты обратился в полицию, Стэн? Ты же точно знал, где я. Я оставила тебе записку.

– Я не видел никакой записки, – дрожащим голосом произнес Стэн. Он был растением, возвращавшимся к жизни на глазах у Кристины: спина выпрямлялась, плечи опускались. – Не было никакой записки, Джой. – Он тяжело выдохнул. – Сперва я думал, что ты просто хочешь что-то мне доказать, но на этой неделе, знаешь, действительно начал думать, не произошло ли с тобой что-то ужасное.

– Записка была! – стояла на своем Джой. – Я прикрепила ее к дверце холодильника, чтобы ты уж никак не мог ее не заметить.

– На холодильнике не было записки, – сказал Стэн. – Где ты была?

– Но я оставила ее там! Это была очень милая записка! Я тщательно ее продумала.

– Джой, ты прикрепила ее магнитом с Лондонского глаза?

– Ох! – Она поморщилась. – Это было глупо. О боже!

– Этот магнит слишком тяжелый, – объяснил Стэн Кристине, теперь он обращался к ней почти дружелюбно. – Конструкция не продумана. Он все время падал с холодильника.

– А жаль, потому что сам магнит красивый, – сказала Джой. – На нем наша фотография на колесе обозрения Лондонский глаз.

– Вы не видели записку на полу? – спросила Кристина у Стэна, продолжая относиться к нему как человеку, которому есть что скрывать.

– Нет, – ответил Стэн.

– Но ты же наверняка позвонил детям, Стэн! Я отправила им сообщения!

– Сообщение было бессмысленным, Джой, – сказал он. – Это какая-то абракадабра.

Джой посмотрела на Кристину и Стэна:

– Он хотя бы предложил вам чашку чая?

– Мы на это не рассчитывали, – отозвалась Кристина. – Мы собирались арестовать его.

В комнату притопала собака и бросилась радостно лизать ботинки Джой. Кристина отступила в сторонку. Она уже несколько раз встречалась со Штеффи, и эта животина показалась ей безобидной и достаточно милой, но она не любила ни собак, ни кошек, к тому же у нее сложилось впечатление, что этой псине она активно не нравится.

Джой потрепала собаку по ушам:

– Привет, Штеффи, ты скучала без меня?

– Знаешь, я, кажется, догадываюсь, что случилось с твоей запиской, – сказал Стэн.

– Ох, Штеффи! – вздохнула Джой.

– Собака ест бумагу, – объяснил Стэн Кристине, а Джой наклонилась подобрать оброненные ключи и вдруг замерла на месте, увидев что-то на полу.

– Стэн… – произнесла она, положила ладони на деревянный пол и взглянула на мужа.

– Тебе нравится? – Он заулыбался.

– Это выглядит очень красиво! – восторженно проговорила Джой. – Это выглядит великолепно!

Джой встала, не отрывая взгляда от пола.

– У нас здесь на полу лежал жуткий фиолетовый ковер. – Она быстро поправила себя: – Ну не то чтобы жуткий, просто он был… не в моем вкусе.

– Да ладно. Он был жуткий, – согласился Стэн.

– Но все равно, пока меня не было, Стэн снял его и отполировал пол! Ну посмотрите, как красиво!

– Я сам шлифовал доски песком, – пояснил Стэн.

Кристина посмотрела на Этана и поняла, что он тоже прокручивал в голове запись с камеры наблюдения, на которой они видели не мужчину, несущего тело своей жены, а мужчину, с трудом тащившего свернутый старый ковер, мужчину, который наконец сделал то, о чем жена, вероятно, просила его много лет. Она подумала о свидетелях, которые видели его с покрасневшими глазами и всего в пыли не потому, что он закапывал труп супруги, а потому, что шлифовал песком дощатый пол.

Улыбка сошла с лица Джой.

– Простите, вы сказали, что пришли арестовать Стэна? Арестовать за что?

Мгновение стояла тишина. Стэн Делэйни не мог выглядеть более милым и невинным, даже если бы попытался. Он не отрывал от жены сияющих глаз.

Кристина напомнила себе, что любой из ее коллег произвел бы арест, располагая фактами, которые имелись у нее в распоряжении.

– Превышение скорости? – предположила Джой. – Он ужасно гоняет.

– Нет, не за превышение скорости, – спокойно ответила Кристина. Она закрыла глаза и постучала пальцем по лбу. Ее мать недавно стала делать так, чтобы снять стресс. – Мы хотели арестовать его за убийство – вас.

– Убийство? – повторила Джой, и глаза ее округлились. – Вы думали, он убил меня?

– Улики были весьма убедительные, – сказала Кристина почти что самой себе.

– Но как они могли быть убедительными? – Джой широко развела руки. – Я жива!

– Да, – согласилась Кристина. – Теперь это очевидно.

– Вы наверняка говорили с нашими детьми, – продолжала Джой. – Они все бы вам объяснили. Стэн дал вам их телефоны?

– У них была та футболка, – Стэн обратился к Джой так, будто они были одни, – которой мы обматывали твою ногу, когда ты порезалась об устрицу тогда на пляже. Помнишь? Они нашли ее зарытой на заднем дворе. И подумали, что это я ее закопал.

– Конечно помню. Я думала, что сунула ее в корзину для грязного белья. Могу поспорить, чертов кот Каро стащил ее. Отис ворует брошенные в стирку вещи у всех соседей. – Она замолчала. – Я не понимаю. Вы говорите, что думали, это было… – Джой посмотрела на Кристину, скривив лицо. – Вы решили, это была моя кровь?

– Но это была твоя кровь, – резонно заметил Стэн.

– Ради бога, Стэн, ты же объяснил им! Это было очень легко объяснить!

– Конечно, я собирался, но к тому моменту, как они нашли футболку, стало очевидно, что у меня проблемы. Я решил ничего не говорить, пока у меня не будет адвоката, – сказал Стэн.

– Адвоката? – сердито усмехнулась Джой. – Какого адвоката? У тебя нет адвоката!

– Бруки нашла мне защитника по уголовным делам. Приятный молодой парнишка. Оказалось, его отец – Росс Маршалл, который играл в клубе в восьмидесятых, помнишь его?

– Тот, у которого хитрая подача? – неуверенно спросила Джой.

– Точно! – подтвердил Стэн. – Он теперь играет в боулинг. Вероятно, это ему больше подходит.

– Вы не могли искренне поверить, что он убил меня, – сказала Джой Кристине.

– У меня были царапины на лице. Они выглядели так, будто это ты оцарапала меня.

– Но я действительно оцарапала тебя! – воскликнула Джой. Она расставила пальцы и вытянула правую руку, показывая свои ногти. – Я чувствовала себя ужасно из-за этого.

– Значит, они появились не из-за поиска мяча под живой изгородью, – обратилась Кристина к Стэну. Хотя бы в этом инстинкт ее не обманул.

Он встретился с ней взглядом:

– Я понимал, как это будет выглядеть для вас.

Он достаточно сообразителен, все просчитал. И солгал во время расследования уголовного дела. Она могла обвинить его в том, что он чинил препятствия правосудию. А его жену за ее выкрутасы она могла обвинить в причинении вреда обществу. Она была намерена сегодня, черт возьми, обвинить кого-нибудь в чем-нибудь!

Вдруг Джой опустилась на диван, обитый тканью в цветочек:

– Все это довольно печально.

– Да, это было невесело, – сухо произнес Стэн и сел рядом с ней так близко, что их ноги соприкасались. Собака, помахивая хвостом, устроилась на полу между ними.

Джой вытащила из-за спины подушку и положила ее себе на колени:

– Надеюсь, люди об этом не знают.

Собака перевернулась на спину и выставила живот, который Джой принялась поглаживать ногой.

– Люди уже знают, дорогая. Была пресс-конференция, – сообщил Стэн. – Ты пропала. Об этом говорили в новостях. Летали вертолеты. Люди обходили заповедник – искали тебя.

– Искали меня? Как будто я спряталась под кустом? О боже мой!

– Позвольте мне внести ясность. Вы говорите, что собака съела оставленную вами записку? – сказала Кристина. – А соседский кот утащил окровавленную футболку?

– Много домашних животных поучаствовало в этом деле, – рассудительно заметил Этан.

– Похоже на то, констебль Лим. – Кристина бросила на него быстрый взгляд. В его глазах плясали веселые огоньки. Она наклонила голову и сдавила пальцами переносицу, обдумывая абсурдность ситуации.

Надо бы им с Этаном по пути домой спасти какого-нибудь застрявшего на дереве котенка под одобрительные возгласы местных жителей.

– Почему вы отдали в чистку свою машину, мистер Делэйни? – спросила Кристина. – Через два дня после исчезновения вашей жены?

Почему вы так настойчиво делали все для того, чтобы вас посчитали виновным?

– Джой много месяцев жаловалась, что в машине пахнет прокисшим молоком, – объяснил Стэн.

– Я пролила там молочный коктейль, – сказала Джой.

– И я подумал, что сделаю ей сюрприз. – Он, лучась улыбкой, посмотрел на Джой. – Теперь она пахнет как новенькая.

– О, Стэн! – Джой поднесла ко рту руки в классическом жесте девушки, перед которой парень опустился на одно колено. – Ты заплатил за чистку машины? Это обошлось тебе в целое состояние?

– В грабеж на большой дороге, – оценил финансовый урон Стэн. – А еще я купил мобильный телефон. Тоже ограбление на дороге.

– Не может быть, – не поверила Джой.

Она перестала чесать собаку ногой. Псина с надеждой взглянула на хозяйку.

– Я дам тебе свой номер, – пообещал Стэн. Они не отрывали глаз друг от друга. – Так что ты сможешь связаться со мной в любой момент, – добавил он. – Всегда. Я не буду выключать его. И всегда отвечу.

– Ладно. Пусть так, – сказала Джой, беря его за руку.

Слова были совсем обыкновенные, но у Кристины и Этана создалось впечатление, будто они стали невольными свидетелями какого-то невероятно интимного разговора, и Кристина даже поймала себя на том, что стыдливо отводит взгляд и опускает его в пол. Нико говорил, что в доме, который они купили, под истертым ковром очень красивые доски. Удивительно, что под чем-то уродливым может таиться красота и вам нужно только снять мешающий видеть ее уродливый слой.

Кристина почувствовала, как ее досада растворяется в медленно, но неуклонно подступающем наплыве ликования. Джой Делэйни нашлась, она не отсутствующий труп – она жива и здорова. Кристине больше не придется проводить вечера в рабочем кабинете за подготовкой краткого перечня доказательств и размышлять, какие свидетельские показания главный прокурор велит перепроверить, потому что их обязанность – сомневаться во всем.

Как ей и следовало поступить.

Сегодня вечером они с Нико разопьют бутылку вина и завтра будут спать допоздна. Они займутся сексом вечером и утром, а может быть, и днем.

Это не то дело, от которого зависит карьера, лицо Кристины не появится на первых страницах газет. Исчезновение Джой Делэйни превратится в забавную историю – анекдот, которым можно развлечь друзей во время застолья, рука Нико при этом будет лежать на спинке ее стула. Или скорее, Нико возьмется рассказывать вместо нее, а она лишь внесет некоторые фактические поправки.

Кристина посмотрела на Этана – тот сентиментально улыбался, глядя на Джой и Стэна, как папаша капризной невесты. Он заметил ее взгляд и резко изменил выражение лица.

– Миссис Делэйни, не могли бы мы поговорить наедине, – обратилась Кристина к Джой. – Вы рассказали бы нам, что с вами случилось и где вы были все это время.

Глава 65

День святого Валентина

Он ушел. Воздух вибрировал от ужасных слов, которыми они осыпали друг друга. Джой брела по коридору как в тумане, она вернулась на кухню и обвела ее взглядом. Пустой стакан из-под воды стоял в раковине. Она сунула его в посудомоечную машину. Закрыла ее. Стерла с раковины капельку воды.

Вот так.

Раньше, когда Стэн уходил, круговерть повседневных событий подхватывала Джой и несла ее, пока он не возвращался, но теперь детей, чтобы отвлечься на них или утешиться, не было, занятия переносить не нужно и управлять бизнесом тоже. Что же ей делать? Джой не представляла. Она не знала, чем заполнить день. Она не знала, чем заполнить свою жизнь.

На кухонном столе стояла запылившаяся бутылка виски. Джой трясущимися руками налила себе и выпила виски одним драматическим глотком, как делают отчаявшиеся люди в кино. Ее передернуло. Виски был ужасен, но по телу распространилось приятное тепло, как от электрического одеяла, согревающего холодную постель.

Она заметила маникюрные ножницы, которые невинно лежали поверх кучи всякой дребедени в плошке, стоявшей на буфете, как будто никуда не пропадали. Джой села за стол и обрезала два обломившихся ногтя, которые оцарапали лицо Стэна, попутно размышляя, смогут они когда-нибудь выбраться из этой ямы или наконец исчерпали лимит прощения, любви, терпения.

Джой пришло в голову, что хорошо бы куда-нибудь уйти из дому, пусть Стэн вернется, а ее нет.

Ей захотелось, чтобы хоть раз он ждал ее. Но куда она может пойти?

Джой находилась в процессе ленивого поиска ответов в Google на все свои вопросы, когда вдруг, как подарок, зазвонил ее телефон. Сердце Джой радостно затрепетало. Она ответила, не посмотрев, кто звонит. Наверняка кто-нибудь из детей – вспомнили наконец, что у них есть мать. Джой ставила на Бруки.

– Алло?

– Джой?

Она сразу узнала голос.

– Саванна… – Глаза Джой переметнулись на мемуары Гарри Хаддада, лежавшие на столе перед ней.

Повесить трубку?

Однажды она ответила на поздний звонок одного молодого человека, который, Джой знала, пытался надуть ее: он говорил, что она выиграла какой-то невероятный приз и ей нужно оплатить только «номинальный сбор» за «доставку», и Джой позволила ему молоть языком целую вечность, просто хотела с кем-нибудь пообщаться. Они кончили тем, что завели интересный разговор об изменении климата, а потом она сказала, что ей, наверное, нужно было выбрать более достойную профессию, и тут он повесил трубку.

То же чувство возникло у нее и к Саванне. Она знала, что нужно держаться настороже, и держалась, но ей было так одиноко.

– Как ты, Саванна? – спросила Джой с прохладцей, но не холодно. – Где ты?

– Отлично, Джой! – ответила Саванна. – Превосходно! Лучше всех! Как у вас настроение сегодня утром?

О боже! Она, похоже, накачала себя энергией, как говорливый торговец, который ходит от дома к дому и знает, что у него есть всего несколько секунд, прежде чем перед его носом захлопнется дверь.

Джой вдруг ощутила внезапный прилив ярости.

– Ты знаешь, что дела мои плохи, Саванна. И у меня сейчас не лучшие дни, я пью виски утром, так что если ты звонишь, чтобы опять приняться за шантаж…

– Нет-нет, – возразила Саванна.

– Потому что, надеюсь, ты понимаешь: то, что ты сделала с нами, неприемлемо, – продолжила отповедь Джой. – Если ты начнешь публично обвинять Стэна, то можешь разрушить нашу жизнь навсегда.

– Я вернула деньги, – сказала Саванна. – И я никогда бы оставила их себе.

– Ну откуда мне знать, чего бы ты не сделала?

Ответа не было. Несколько мгновений они молчали, и Джой вспомнила день, когда она вернулась из больницы и Саванна принесла ей в постель поднос с чашкой чая и крошечными треугольниками коричных тостов. Боже мой, тосты были такие вкусные!

– Хорошо, – произнесла Джой более миролюбивым тоном, мол, давай двигаться дальше, она применяла его, когда дети вели себя плохо, но сказать больше было нечего. – Ну и что ты теперь собираешься делать?

– Я вроде как завела новые отношения, – ответила Саванна. – Он врач. Пластический хирург. Куча денег. Звоню из его квартиры. Я вроде как живу здесь сейчас.

– Прекрасная новость! – тепло проговорила Джой. Она исправляется! Начинает новую жизнь! – Я так рада за…

– Он женат, – перебила ее Саванна. – Это, скорее, любовная интрижка, чем отношения.

– Ох, – печально вздохнула Джой.

– Джой…

Ну вот и все. Акт сыгран. Теперь Саванна говорила как дети Джой, когда, бывало, только услышав их голоса в трубке, она сразу понимала, что дело плохо: матч проигран, сердце разбито.

Джой собралась с духом, как собиралась раньше, чтобы снести удар под дых, который наносили ей плохие новости от детей.

– Что случилось? Расскажи мне.

– Мой брат написал мемуары. Отец прислал их мне по электронной почте. Издатели рассылают их всем, кто упомянут в книге, для проверки фактов.

– Я знаю, – сказала Джой. – Мы тоже получили экземпляр. – Она придвинула к себе рукопись и быстро скользнула большим пальцем по стопке листов. – Стэн уже прочел. А я пока нет.

– Я не собиралась читать их, – заявила Саванна. – Подумала, какое мне дело? Не хочу я читать про твою удивительную, успешную жизнь, Гарри. Но потом… мне стало любопытно.

– Ну конечно.

– Отец сказал моему брату, что я больна, – продолжила Саванна. Теперь голос ее звучал меланхолично. – Так он его мотивировал. Брат думал, что играет ради спасения моей жизни.

– Да, Стэн говорил мне. Он расстроился, узнав об этом, – сказала Джой и добавила с осторожностью: – Полагаю, ты ничего не знала.

– Конечно, я не знала! Я думала, у него восхитительная жизнь. Ест стейки, пока я голодаю. Я его ненавидела.

– Ох, Саванна, – вздохнула Джой. – Надеюсь, ты понимаешь, что ты не в ответе за поступки своего отца.

– Знаете, с чего все началось? Я действительно попала в больницу. Съела капкейк в школе, а мать заставила меня пить соленую воду, пока меня не вырвало. От обезвоживания я упала в обморок после выступления.

Она говорила так, будто заставить ребенка пить соленую воду – это вполне естественная вещь и так поступила бы любая мать. Джой приложила два пальца ко лбу. Боже правый!

– Тогда мать послала отцу мою фотографию, как я лежу с капельницей в руке. Чтобы он устыдился и прислал больше денег. Отец показал снимок Гарри, чтобы того проняло, вот так и начался весь этот… фарс.

– Понимаю, – произнесла Джой. – И когда же он наконец узнал, что ты не больна?

– Похоже, это не стало внезапным откровением. До него постепенно доходило, что его обманывают, а потом теннисная карьера Гарри по-настоящему пошла в гору, но, по иронии судьбы, кончилось тем, что у него самого дочка серьезно заболела. Моя племянница. – Джой услышала, что Саванна хлюпнула носом. – Я узнала, что его дочка больна, и ничего не сделала. Я ничего не почувствовала. Чем я лучше людей, которые не замечали меня. Я ужасный человек, Джой.

– Нет, что ты.

– О да! Это правда.

Джой встала из-за стола, взяла одну из фотографий своих детей. Это был тринадцатый день рождения Эми. Все выстроились в ряд, обняв друг друга, и улыбались.

– Ты должна позвонить брату, – посоветовала Джой.

Последовала долгая пауза. Саванна снова всхлипнула.

– Я говорила с отцом. Он сказал, что Гарри не был бы там, где он теперь, если бы не получил тогда, в самом начале пути, такого хорошего стимула для побед. Отец считает это забавным. Разве это не отвратительно? Моя семья такая мерзкая.

– Да, – согласилась Джой, – это ужасно. Родители теннисистов бывают… ужасными.

– Ну да ладно, я, вообще-то, хотела сказать вам, что уезжаю. – Саванна снова переменила тон. На резкий. – Я подписалась на одну из благотворительных программ Гарри по раку. Это глупо, я знаю, и от этого ничего не изменится, но мне хотелось сделать что-то. Для него. Чтобы загладить вину. Когда я чувствую себя плохо, мне нравится… действовать.

– Конечно. Я понимаю. – Джой отчасти понимала. Сама не любила киснуть.

– Программа начинается сегодня. Она называется «Двадцать один день вне Сети во имя борьбы с раком у детей». Вы сидите в домике на солнечных батареях, в какой-то глухомани, без телефона и Wi-Fi. У вас нет даже адреса места, где вы находитесь, до дня отъезда. Я подумала, что ж, это не просто поддержка благотворительности Гарри, это поможет мне прочистить мозги. Как… выключатель.

– Я не понимаю. Как это связано с детским раком?

– Ну… очевидно, никак. Но вы платите за это крупную сумму, и какие-то проценты с нее идут на исследования рака, – ответила Саванна. – Люди поддерживают вас. Это для богачей. Они постят в Instagram… – Она придала голосу элитарный акцент. – «Я всем сердцем хочу внести свою скромную лепту в это благое дело». Ну вы знаете такой тип людей. Очевидно, что я не богата, но сейчас у меня уйма денег. – Она помолчала. – Не спрашивайте.

– Не буду, – сказала Джой. – Надеюсь, ты не окажешься где-нибудь рядом с пожарами?

– В противоположном от них направлении, – успокоила ее Саванна. – Туда пять часов езды. Место называется Орроро-Галли. Орроро означает «ветер сквозь деревья» – звучит мило, правда? Там есть водопады, озера, дикие звери и все такое.

– Саванна, по-моему, это звучит восхитительно.

– Ага, – отозвалась та, – хотя… я не знаю. Я сомневаюсь. Мне будет одиноко. Я могу сойти с ума. Я серьезно могу сойти с ума.

Джой положила фотографию, посмотрела на окружавшие ее стены и подумала о водопадах, озерах и диких животных.

– А что, если я поеду с тобой?

– Да, – оживилась Саванна. – Да, пожалуйста, Джой.

Как только решение было принято, Джой захватил водоворот кипучей деятельности. Она хотела уехать до возвращения Стэна. Хотела, чтобы он вернулся в пустой дом. Она никогда не принимала таких важных решений, не посоветовавшись с мужем. Это было восхитительно. Это было страшно. Это покажет ему. И детям. Все будут поражены. Друзья придут в изумление. Как приятно хоть раз удивить всех.

Это будет выключатель. Джой понравилось выражение Саванны, и она, собирая вещи, продолжала бормотать его себе под нос. Именно это ей сейчас нужно. Разомкнуть цепь.

Стэн будет скучать по ней. Или не будет. Если они не соскучатся друг без друга, вопрос с их браком решится сам собой.

Она не могла найти телефон, хотя только что говорила по нему. Не могла найти очки, хотя они сидели у нее на носу всего пару минут назад. Бумажник тоже куда-то запропастился.

Наконец телефон обнаружился. Джой без очков набрала сообщение и отправила детям, слова расплывались на экране. Никто не перезвонил и не прислал ответную эсэмэску сразу, как будто тот факт, что их мать собиралась пробыть вне зоны доступа три недели, совершенно их не заинтересовал.

Она нашла бумажник. Очки. Вытащила с нижней полки буфета рюкзак с какой-то рекламной акции и набила его простой, повседневной одеждой. Что-то теплое на вечер. Шорты и футболки, купальники и кроссовки, нижнее белье и пижамы, новая зубная щетка, еще не вынутая из упаковки. Саванна сказала, они каждый день будут купаться и гулять по бушу, отдыхать и читать. Нарядная одежда не нужна. Вообще, не нужно много вещей. Очевидно, минимализм тут главное. Важно заново подключиться к своему подлинному «я». Вероятно, это все полная чушь, но можно ведь вернуться домой раньше, если ей там наскучит.

Дорогой Стэн!

Прости, что наговорила тебе таких ужасных слов.

Делэйни ничего не стоили бы без тебя. Я управляла бизнесом, но бизнесом был ты, Стэн! Ты был талантом. Никто не мог тренировать так, как ты. Никто не мог выявить лучшее в игроке так, как ты. Даже в самом безнадежном. Особенно в безнадежном! Ты никогда не проводил занятия, не отдаваясь делу целиком. Я проводила! Признаюсь! Я любила смотреть, как ты ведешь тренировки, даже больше, чем наблюдать за твоей игрой. Это было все равно что следить за работой художника. Вероятно, я никогда раньше не говорила тебе этого. А надо было.

Я сожалею о том, что сделала. Сожалею, что отослала Гарри. Мне хотелось, чтобы с нашими детьми работал лучший тренер в Австралии, а таким был ты. Это было плохо для тебя, но хорошо для наших детей, и я выбрала их. Ты не ошибся, когда сказал, что если бы я на самом деле хотела и дальше заниматься теннисом, то сделала бы это. Но я играла достаточно хорошо, Стэн. Да, играла. Я это знаю. И ты тоже. Я никогда не жалела о своем решении, думаю, мне просто хотелось, чтобы его ценность получила признание, да ладно, теперь это не имеет значения.

Мне нужно сказать тебе что-то важное. Жить все эти годы, зная, что ты можешь уйти из дому в любой момент, было тяжело, Стэн.

Каждый раз, как ты уходил, сердце у меня холодело на градус, пока я не подумала, что когда-нибудь оно превратится в ледышку.

Поэтому настал мой черед уйти.

Я уезжаю с Саванной. Знаю, ты очень злишься на нее, и по праву, но она просто запутавшийся ребенок, и я чувствую, что мы в какой-то мере несем за нее ответственность.

Мы отправляемся на программу Гарри «21 день вне Сети во имя борьбы с раком у детей». Это ничего мне не стоит. Она уже заплатила. Программа благотворительная, что приятно. Я буду жить с ней в крошечном «экологичном» домике на солнечных батареях. Надеюсь, ты преувеличивал, говоря о моем храпе. Есть телефонный номер, по которому можно позвонить в неотложном случае, но во всех остальных я буду абсолютно ВНЕ СЕТИ.

Когда я вернусь домой, мы, может быть, найдем новую стратегию для счастья в этот период нашей жизни. Мы так хорошо вырабатываем стратегии. Думаю, и с этой справимся.

Так что, полагаю, мяч на твоей стороне, мой дорогой. И он неплохой, верно?

Люблю, Джой.

P. S. У моего велосипеда проколота шина, и я оставила его под деревом перед старым домом О’Брайенов. Пожалуйста, забери его.

P. P. S. Прости, что оцарапала тебя. У меня постоянно ломаются ногти. Думаю, мне нужно больше кальция.

Джой аккуратно прикрепила записку к холодильнику магнитом с Лондонского глаза, повыше, где Стэн просто не мог ее не заметить. Она не поступит с ним так, как он поступал с ней столько раз. Куда она ушла, не будет загадкой.

Но где же ее мобильник? Несколько драгоценных минут Джой потратила на поиски, после чего прекратила их. Зачем ей телефон? В этом и смысл всей затеи. Она отключается от Сети. Будет вне зоны доступа.

Джой наполнила собачьи миски едой и водой, сказала Штеффи, куда она отправляется, и попросила ее, пожалуйста, присматривать за Стэном. Собака неодобрительно заворчала.

– Нет, Штеффи, я думаю, это хорошая идея, – возразила Джой, закинула на плечо рюкзак и почувствовала себя молодой искательницей приключений, собравшейся обойти пешком Европу с мешком за плечами.

Только Джой затворила за собой дверь, ее телефон, который она смахнула на пол, собирая вещи в поставленный на кровать рюкзак, а при выходе из комнаты задела ногой и откинула под кровать, стал звякать и вибрировать от изумленных эсэмэсок:

А? Мам, я ничего не поняла в твоем сообщении!

План Джой состоял в том, чтобы дойти до остановки и сесть на 401-й автобус до города, где Саванна подберет ее на дорогой машине, которую одолжил ей женатый бойфренд.

Дочь Каро как раз отъезжала от дома, когда Джой вышла на улицу. Петра открыла окно сказать: «Привет!» – и, узнав, что Джой идет на автобус, чтобы ехать в город, предложила подвезти ее, так как сама отправлялась на лекцию по литературе в Государственную библиотеку, и это было невероятной удачей. День для уличных прогулок выдался неподходящий. По пути в город они очень мило беседовали о Копенгагене, где в настоящее время жила Петра и куда возвращалась самолетом завтра утром с двумя маленькими детьми. Дети сейчас находились на попечении Каро – пошли с любимой бабушкой в кино в последний день перед отъездом. Женщины обсудили, что в Дании все ездят на велосипедах и носят удобные туфли без каблука. Джой спросила, видела ли Петра принцессу Марию (она не видела), и рассказала, как только сегодня утром пыталась побыть такой же, как эти милые, беззаботные европейские дамы на велосипедах, но ничего из этого не вышло.

Тем временем в доме Джой магнит с Лондонского глаза медленно съезжал вниз по дверце холодильника, неуклонно приближаясь к кухонному полу и утягивая за собой оставленную Стэну записку.

Штеффи подняла голову, протопала по полу и лениво сжевала вкуснейший листок бумаги.

Через пять минут после того, как дочь Каро высадила Джой, ей позвонила мать, пребывавшая в полном отчаянии, и сообщила, что сын Петры упал на парковке у кинотеатра и она везет его в больницу, опасаясь, не сломал ли малыш руку.

Петра не пошла на лекцию, а сразу поехала в больницу. Руку ее сынишка, как выяснилось, не сломал, только ушиб, и они без проблем смогли улететь на следующий день. Однако при таких драматических обстоятельствах совершенно неудивительно, что Петра напрочь забыла рассказать матери о том, что подвозила в город соседку, и не вспоминала об этом по крайней мере три недели, пока мать не упомянула в разговоре с находящейся в Дании дочерью, что о местонахождении Джой Делэйни ничего не известно ровно столько же времени.

Глава 66

Сейчас

Эми не обладала способностью к языкам, но в старшей школе занималась французским и помнила удовлетворение, которое получала, глядя на абзац бессмысленных слов, магическим образом обращавшихся в осмысленные предложения, и именно это происходило с ней сейчас, когда она смотрела на околесицу, написанную в эсэмэске ее матерью.

Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго! Я дума анаграмма Хорьки 21 дом кто бы прикончить лаком тетек. Подпоите коня! Люблю, мама.

Слова превратились в:

Ухожу ИЗ СЕТИ ненадолго. Еду на программу Гарри 21 день чтобы покончить с раком у детей. Поддержите меня! Люблю, мама.

Эми прочла сообщение вслух. Один раз, два.

– Ты думаешь, она может быть там? – нетерпеливо глядя на нее, спросил Саймон, одетый в очередную белоснежную футболку. – Такое возможно?

– Возможно, – кивнула она.

В этом был смысл. Все сходилось.

И тут все обрело безусловный, абсолютный смысл.

– Возможно также, что я люблю тебя, – прошептала Эми, не встречаясь взглядом с Саймоном и не шевеля губами, как будто использовала куклу чревовещателя, как будто эти слова могли не пойти в счет, если она не скажет их по-настоящему. Через минуту эта восхитительная ясность рассеется.

Другой мужчина переспросил бы: «Что ты сказала?» – и она не стала бы повторять. Другой мужчина попытался бы обнять или поцеловать ее, и она стояла бы, одеревенелая, в кольце из его рук, потому что прямо сейчас к ней нельзя было прикасаться.

Но Саймон Бэррингтон не был другим мужчиной.

Он не шелохнулся, не улыбнулся, не попытался заглянуть Эми в глаза. Он смотрел прямо перед собой в экран ноутбука и произнес официально, отчетливо и довольно громко, словно делал какое-то юридически обязывающее заявление представителю властей:

– Я тоже тебя люблю, Эми.

Не впервые она услышала эти слова от мужчины, но впервые в них поверила.

Через пару минут мобильники четверых детей Делэйни одновременно звякнули в разных местах Сиднея, и каждый был схвачен суетливыми, испуганными пальцами, дрожавшими, пока владелец телефона читал на экране пять слов, присланных с неизвестного номера:

Ваша мать уже дома. Отец.

Первая эсэмэска Стэна, отправленная с новехонького телефона, оказалась самой запоминающейся.

Глава 67

Когда дети снова увидели Джой, каждый обнял ее так, как не обнимал с самого детства. Это были жаркие, отчаянные объятия, которые раньше следовали за ночными кошмарами, когда Джой чувствовала, как быстро колотится молоточек в хрупких сердцах, заключенных в жавшихся к ней маленьких грудных клетках.

Оба сына приподняли ее от пола, как их отец.

Оба ее сына плакали ровно так же, как их отец.

Ни одна из дочерей не обронила ни слезинки. Они поругали ее, как испуганные матери ругают потерявшихся детей, когда те наконец объявляются.

– Ты должна обещать, что никогда больше не будешь делать ничего такого, мама! Ты должна надевать очки, когда отправляешь эсэмэски! И никогда не выходи из дому без телефона!

Приятно было вспоминать эти жаркие, отчаянные объятия, когда они прекратились.

Глава 68

Джой помнила, что в конце января люди говорили о каком-то ужасном вирусе, расползающемся по миру, но была слишком занята своим распадающимся браком, чтобы всерьез заинтересоваться этим, и к тому же она никогда не болела простудами. У нее была превосходная иммунная система.

К моменту, когда она «вернулась в Сеть», мир слетел со своей оси, и трудно было не чувствовать личной ответственности за это. Словно стоило ей перестать следить за ним, как наступил хаос. Ровно так же, когда Трой только начинал ходить, стоило ей отвести от него глаза, и тут же кто-нибудь получал увечье или что-то рушилось!

Все вдруг начали «социально дистанцироваться», особенно вокруг Стэна и Джой, которые, как считалось, были «престарелые» и находились «в группе риска». Когда они выходили прогуляться, люди помоложе моментально отскакивали в сторону – с тротуаров в дренажные канавы, освобождая им дорогу.

– Если пришло мое время, значит оно пришло, – говорил Стэн детям, и те со стоном отвечали ему, что родители всех их друзей делают похожие безрассудные заявления, отчего Джой со Стэном обменивались улыбками и торжественно обещали впредь вести себя нормально.

Те первые недели после возвращения домой напоминали Джой медовый месяц в разгар апокалипсиса.

Они со Стэном непрестанно прикасались друг к другу или смотрели новости, которые впервые в жизни Джой были глобальными и чудовищными, но тем не менее очень личными и специфическими. Нельзя было просто пожать плечами и отмахнуться от них. Нельзя было сказать, мол, это очень грустно, но жизнь продолжается, – потому что жизнь не продолжалась.

Они беспрестанно говорили, что не могут в это поверить.

Принц Чарльз подхватил вирус! Опасность подстерегала всех. Даже королевских особ.

Локдаун облегчил тяжесть ухода на пенсию. Теперь их единственной ответственностью было оставаться дома, в безопасности, и не принимать участия в ежедневной благотворной, укрепляющей активности. Теперь замерла не только жизнь Джой и Стэна, жизнь остановилась у всех. Тишина наступила не только в их когда-то шумном доме, она опустилась на когда-то бурлившие жизнью города по всему миру. Люди услышали птичий щебет в тех местах, где раньше раздавался только шум машин. Небеса прояснились. Если бы только эта прекрасная глобальная пауза не сопровождалась жестокими страданиями.

Джой то и дело вспоминала первого мужа своей бабушки, который умер от испанки сто лет назад, после того как по глупости решил пойти встретиться с одним приятелем в порту. Для Джой это всегда звучало сказкой и было необходимым элементом ее личной истории. Разумеется, этот первый муж должен был принять глупое решение встретиться со своим приятелем в порту, чтобы бабушка Джой могла выйти замуж за прекрасного деда Джой и Джой со временем смогла бы стать Джой.

Впервые в жизни ей пришло в голову, что первый муж ее бабки, вероятно, предпочел бы не умирать от испанки, спасибо большое, так же как Джой предпочла бы не умирать от этой заразы. Ей хотелось узнать, что будет дальше. Ее бабке с дедом и матери придется подождать у тех входных ворот еще немного.

Джой не сразу осознала, через что пришлось пройти мужу и детям, пока ее не было.

Стэн сказал, что все четверо детей сперва утаивали от полиции сведения, из-за которых, как они думали, его могли посчитать виновным. Он видел, как с течением времени, по мере того как оно шло, а Джой не возвращалась, их сомнения и страх росли по экспоненте. Вопросы вставали все более острые.

– Я начал чувствовать себя виноватым, – сказал Стэн. – Мне стало казаться, будто я и правда поднял на тебя руку. Мне снилось… – Он замолчал. – Ужасные были сны.

Дети упоминали о своих смешанных чувствах в отношении верности родителям и обиняком, и открыто.

Посреди пылкой лекции о необходимости обрабатывать руки и носить маски Бруки ни с того ни с сего вдруг сообщила:

– Я нашла папе адвоката по уголовным делам, так как знала, что он невиновен, мама. Не из-за того, что считала его виноватым. Надеюсь, вы оба понимаете это.

«О, моя дорогая, – подумала Джой, – ты никогда не умела лгать».

Однажды, после того как Трой привез им огромную упаковку из двадцати четырех рулонов туалетной бумаги, которую ему удалось добыть среди панической скупки всего в магазинах, и они с Джой остались одни – сидели на задней веранде, держась на безопасной социальной дистанции друг от друга, – он сказал:

– Я думал, отец мог это сделать, мам. Я и правда так думал. И злился на Бруки, потому что она поддерживала его.

Трой говорил совсем как в детстве, когда был маленьким мальчиком и признавался в чем-то невообразимом.

– Не важно, дорогой, просто выбрось это из головы.

Выбрасывать что-то из головы было несовременным способом борьбы с проблемами, но что еще она могла предложить?

Слава богу, Трой и Бруки кое-как залатали свои отношения, как иногда делают братья с сестрами или супруги, – скорее поступками, чем словами.

Бруки купила Трою коробку шоколадных конфет.

Трой купил Бруки машину.

О Гарри Хаддаде Джой и Стэн вообще не заговаривали, пока в один прекрасный день, когда они смотрели новости, не прозвучало сообщение о том, что из-за пандемии впервые со времен Второй мировой войны не состоится турнир в Уимблдоне.

– Я понимаю, почему ты это сделала, – тихо произнес Стэн.

Он не сказал, что простил ее, но Джой восприняла его слова как прощение.

Более молодая пара могла бы потратить не один месяц на обсуждение с психологом этой проблемы, но Джой поняла, что они поставили тут точку. И двинулись дальше. Раз вы нанесли удар по мячу, нет смысла следить, куда он летит. Направление полета уже не изменить. Нужно думать о следующем движении. Не о том, как следовало бы ударить тогда, а о том, что делать теперь.

Она предала его. Он предпочел любить ее и дальше.

Что тут еще скажешь.

Тревожные мысли не давали Джой спать по ночам.

Например, что, если бы они с Саванной попали в аварию и их машина утонула бы в мутных глубинах какого-нибудь озера, а Стэна арестовали и обвинили в убийстве? Что, если бы он томился в тюрьме остаток дней и только Бруки навещала бы его?

В первые дни Джой часто звонила этому милому, нетерпеливому и неулыбчивому детективу – Кристине Хури.

Джой была слегка одержима ею.

– Оставь в покое эту женщину, – сказал Стэн.

При каждом упоминании имени Кристины у него на лице появлялось болезненное выражение, вот почему Джой испытывала странное желание и дальше убеждать детектива Хури в невиновности Стэна, хотя его невиновность была неоспоримой.

Джой просто необходимо было убедить Кристину в том, что ее муж на сто процентов невиновен. Он абсолютно точно не убивал ее.

– Мы разбирали сложное дело, основанное на косвенных уликах, миссис Делэйни, – мрачно сказала Кристина.

Но потом она смягчилась и разъяснила Джой, почему ее страхи безосновательны. Во-первых, Джой и Саванна по пути не проезжали никаких озер, так что их поездка никак не могла закончиться на дне одного из них. Во-вторых, женатый любовник Саванны, или ее бойфренд, или забава, или как вам угодно его называть (ее мишень?), доктор Генри Эджворт, рано или поздно привел бы их к Саванне, а Саванна – к «внесетевой» программе Гарри. Но еще важнее, что они получили бы (лучше поздно, чем никогда) заявление дочери Каро из Копенгагена. Дело основывалось на косвенных уликах и не подкреплялось неопровержимыми фактами, а потому неизбежно рассыпалось бы, как карточный домик.

– Вашего мужа никогда не осудили бы, – успокоила Джой Кристина.

Потом Джой спросила, не окажет ли пандемия влияния на свадьбу, и Кристина ответила, что подготовка к свадьбе идет своим чередом, но гостей будет гораздо меньше, чем планировалось вначале.

– Какая жалость! – посочувствовала Джой.

– Да уж, – произнесла Кристина, но голос ее звучал так, будто она улыбается.

– Что вы с Саванной делали все это время? – поинтересовалась у Джой Эми. – Вы довольно долго были вместе. Вы не соскучились?

– Вы играли в игры? – спросила Бруки, потому что именно этим занялись бы Делэйни. Им всегда нужно было в чем-нибудь соревноваться. Кто-то обязательно должен выигрывать, а кто-то проигрывать. – Вы… ссорились?

Джой поняла, ее дочери переживают из-за того, что она провела столько времени с Саванной, ведь ни с одной из них она никогда не оставалась так надолго, и они все трое знали: если бы это случилось, они наверняка надоели бы друг другу до чертиков.

– О да, временами было очень скучно, – сказала Джой дочерям. – И иногда мы раздражали друг друга, да.

Это не было правдой. Они с Саванной прекрасно ладили.

Может быть, оттого, что Саванна не ее дочь, хотя Джой испытывала к ней почти материнские чувства, и подругой ей на самом деле не была, хотя они общались как подруги. Джой привязалась к Саванне, но это не было то горячее, сложное чувство, какое она испытывала к своим дочерям, и в результате, парадоксально, но факт, смогла провести с ней три недели без всяких проблем. Две маленькие женщины в крошечном домике.

Теперь, оглядываясь на этот двадцать один день, Джой сперва боролась с чувством стыда за тот жуткий переполох, который произвела, но, преодолев смущение, она вспоминала это время как пестрящий солнечными зайчиками сон, отпуск от своей жизни и отдых от себя самой или от того человека, каким она стала.

Деревянный домик, где они жили, стоял в окружении четырехсотлетнего тропического леса с водопадами и тропинками для прогулок. Мимо огромных окон регулярно скачками проносились кенгуру – большие и маленькие, будто машины по тихой улочке загородного поселка.

Джой спала на узкой постели, крепко и без сновидений. В домике не было зеркал, и, не видя ни своего лица, ни мужа, ни детей, она чувствовала себя странно, словно снова стала Джой Беккер, и бо́льшая часть жизни у нее не за плечами, а еще впереди.

По вечерам раз в два дня кто-то доставлял к их порогу корзину с едой – простой и свежей: фрукты и яйца, хлеб и овощи, совсем немного мяса. Все было продумано, чтобы богатые постояльцы получили опыт сельской жизни, вернулись «назад к корням», так сказать, но понимание, что все это кем-то продумано, не портило общего впечатления.

Они с Саванной совершали долгие прогулки поодиночке, иногда вдвоем. Они читали по несколько часов в день. В домике на полке стояло много старых книг в мягких обложках, изданных после 1970 года. Время замедлилось и смягчилось, как долгое жаркое лето в детстве.

Джой заметила, что Саванна как будто выбрала для себя одну личность и не меняла ее. Это была молодая, тихая и вдумчивая девушка. Все вычурные обороты исчезли из ее речи. Иногда они рассказывали друг другу истории из детства – только веселые и с хорошим концом. Саванна вспоминала время, когда они с Гарри были братом и сестрой, до тенниса, до балета, до развода родителей, когда вечер в крепости, сооруженной из покрывал и диванных подушек, мог тянуться и тянуться, как каникулы. Джой говорила о своих бабушке и дедушке. Однажды она сказала Саванне, что бабушка называла ее нижнее белье невыразимым, и Саванна долго и без удержу хохотала.

Бывали дни, когда они с Саванной обменивались всего несколькими словами.

Джой любила тишину. Она понимала, что у нее не хватило бы характера справиться с этим самостоятельно – она не продержалась бы, – но с ней была Саванна – полунезнакомка-полуподруга, и это был прекрасный компромисс.

Впервые за несколько десятков лет Джой остановилась.

Она думала, что остановится, когда они со Стэном отошли от дел, но этого не произошло. Безнадежный бег к какой-то туманной и недостижимой цели продолжился.

Она заметила, что чем меньше думает, тем чаще находит простые и верные ответы прямо у себя перед глазами.

Например, мечту о карьере в профессиональном теннисе она отбросила абсолютно осознанно. Никто не смог бы убедить ее в обратном, даже если бы она отыскала способ вернуться назад во времени, хлопнула бы саму себя по плечу и сказала: «Он всего лишь парень».

Он никогда не был всего лишь парнем. Он был Стэном. Она хотела его и хотела иметь от него детей. Она считала, что Стэн не сможет вынести успеха своей жены. Может быть, напрасно, потому что это было до того, как Стэн начал тренировать. Она не знала, каким он станет и какое удовольствие будет получать от успехов своих учеников. Она была девушкой своего времени и девушкой, отец которой ушел и не вернулся. Она верила, что мужские эго хрупки, как яйца. И считала необходимым делать все возможное, лишь бы муж вернулся домой.

Она сделала правильный выбор для девушки, какой была тогда.

Когда-нибудь у Джой появится внучка, которая займется теннисом, – все ее внуки возьмут в руки ракетки, иначе и быть не могло, – и этой драгоценной девочке из будущего в голову не придет бросить мечту о профессиональном теннисе или что угодно другое ради парня.

Да и Джой ей не позволит.

Как-то раз утром, пока Саванна еще спала, Джой сидела на веранде, пила чай и наблюдала за восходом солнца – это было то же самое солнце, но двигалось оно намного медленнее и элегантнее, чем дома. Джой подумала: «Я отослала Гарри не только ради детей, я отослала его потому, что злилась на Стэна за его уходы из дому, злилась, потому что устала и чувствовала себя ответственной за все: от наркоторговли Троя до головных болей Бруки, от сегодняшнего обеда до завтрашней стирки». Это был тайный мелочный брачный подсчет очков, в чем она никогда не признается Стэну. Если он когда-нибудь простит ее, то должен верить, что ее мотивы были чисты, но, признавшись во всем самой себе, Джой испытала облегчение.

Разумеется, мудрая внучка Джой будет знать, как получить желаемое, не предпринимая особых усилий.

– Почему ты уехала с ней? Неужели не было кого-то другого? – спросили ее родные. – После того, что она тебе сделала? Как ты могла простить ее?

– Просто она позвонила в подходящий момент, – ответила Джой.

Это правда, но верно и другое: Джой нравилось не только, как Саванна готовит, общество этой девушки тоже было ей приятно. И пусть намерения Саванны не были чисты, когда она постучалась в их дверь, но поступала она в основном по-доброму, за исключением, разумеется, шантажа бедолаги Троя, но когда Джой положила это на одну чашу весов, а на другую легло детство Саванны и то, с какой бездумной жестокостью сама она и ее дети обошлись в тот день с ребенком, нуждавшимся в помощи, то обнаружила, что способна простить, если не забыть.

– С возрастом прощать становится легче, – объяснила Джой, исполненная мудрости и милосердия, но ее дети только рассмеялись и с готовностью перечислили людей, которых Джой так и не простила, хотя прошли десятки лет после вызвавших ее обиду событий, – к примеру, они назвали одного не проявившего внимания к ее мнению члена местной управы и учителя, который поставил ей всего семь баллов из десяти за задание про Великую Китайскую стену, выполненное ею за Троя.

Разница состояла в том, что никто из этих людей не готовил для Джой суп минестроне или коричные тосты.

Только раз за двадцать один день Джой вдруг задалась вопросом: почему она проводит время с этим человеком? И случилось это, когда Саванна призналась в других маленьких актах мести семье Делэйни.

Например, она позвонила с жалобой в колледж Логана.

– На самом деле я не обвинила его в сексуальных домогательствах, – сказала Саванна и добавила, что почти уверена, на ее звонок не обратили особого внимания.

Кроме того, она несколько раз записывалась на прием в физиотерапевтический кабинет Бруки – вот откуда взялись все эти не явившиеся пациенты.

Джой рассердилась на нее за обоих своих детей.

– Ты ставила под угрозу их работу! – воскликнула она.

– Я могла бы поступить много хуже. Я делала вещи и похуже.

– О, молодец, Саванна! – съязвила Джой. – Мне поблагодарить тебя за то, что ты не сделала хуже? – Девушка повесила голову, а Джой продолжила: – Очевидно, что ты шантажировала Троя, а как насчет Эми? Что ты сделал ей?

– Самую малость. Приготовила шоколадные брауни в День отца, – объяснила Саванна таким тоном, словно это был совершенно естественный шаг.

– Но как ты догадалась, что это расстроит ее?

– Вы говорили, что шоколадные брауни – ее фирменное блюдо, – ответила Саванна.

Джой такого не помнила. Она вела себя как старая клуша, кудахтала и кудахтала, а Саванна тем временем все брала на заметку. Джой почувствовала, что не в силах смотреть на нее, потому что ей вдруг захотелось дать этой нахалке пощечину.

– А я? – Джой вдруг вспомнила о себе, ведь разве не она была главной обидчицей в тот день? И единственной взрослой.

– Я пыталась соблазнить вашего мужа. Пока вы были в больнице.

– Ах это. Но ты бы не стала по-настоящему…

– Стала бы, – подтвердила Саванна. – Я же сказала, что делала вещи и похуже. Гораздо хуже. Я совсем не хороший человек.

Наступали сумерки. Они сидели на террасе, наблюдая, как по огромному оранжевому небу порхают сотни черных летучих мышей. Джой вздохнула и почувствовала прилив и отлив гнева, а успокоившись, сказала:

– Думаю, ты хороший человек. Хороший человек, совершивший несколько не слишком хороших поступков. Как все мы.

– Я могла разрушить ваш брак, – возразила Саванна.

– Ну да, – отозвалась Джой. – Это было ужасно. Ты должна обещать, что больше никогда ничего такого не сделаешь, потому что некоторые супружеские союзы не выдержали бы подобных обвинений, но ты знаешь, я ни на миг не поверила, что Стэн домогался тебя.

– Я не то имела в виду, – пояснила Саванна. – Я сказала ему, что это вы отослали Гарри.

Этим откровением она и правда могла покончить с их браком.

– Что ж, да, но никто не просил тебя держать это в секрете. Я сделала это сама. И честно говоря, не рассчитывала, что мой поступок так долго останется тайной.

Саванна вздохнула так, будто Джой ничего не поняла.

– Ладно, но я нехороший человек.

Казалось, она пыталась сказать Джой больше того, что говорила, будто в ее словах таились какие-то скрытые послания, и если Джой напряжется, то сможет их расшифровать, однако Джой видела перед собой только очень расстроенную молодую девушку, которой сильно не повезло в жизни, которая пришла к ней в дом, готовила и убирала для нее.

Джой ждала, пока Саванна выложит все, что у нее на сердце. Она чувствовала ее желание поговорить, как раньше улавливала желание своих детей облегчить душу – признаться в каких-то ужасных поступках или неприличных мыслях, и обычно, если она проявляла терпение и не давила на них, они наконец делились с ней тем, что хотели сказать.

Но Саванна сидела, крепко обхватив пальцами одной руки висевший у нее на шее ключ, и смотрела в чернеющее небо, пока летучие мыши не растворились в чернильной темноте, а когда наконец открыла рот, то произнесла только:

– Пожалуй, я приготовлю нам на обед фриттату с томатом и базиликом.

Джой отчасти испытала облегчение. Саванна не ее ребенок. Зачем ей узнавать тайны чужого человека? К чему это?

Когда двадцать один день подошел к концу и они попрощались со своим крошечным домиком в лесу, Саванна повезла их обратно в Сидней.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Джой.

– Наверное, позвоню брату. Скажу, что прошла его «испытание» и оно того стоило, а дальше не знаю, чем займусь. Начну новую жизнь где-нибудь. А вы?

– Полагаю, я просто вернусь домой, – ответила Джой.

Впервые она поняла, как это здорово – иметь возможность произнести такие слова.

– Кто готовил для тебя, пока меня не было? – спросила Джой у Стэна как-то раз за обедом.

– Каро присылала ужасно невкусную баранину. Несколько раз еду привозила Бруки, – ответил Стэн. – Но я сказал ей, что могу готовить для себя сам. Не знаю, откуда взялась эта фраза, мол, «Стэн яйцо себе сварить не умеет». Варить яйца научил тебя я.

– Нет, – возразила Джой.

– Да, – сказал Стэн.

В голове всплыло воспоминание, прекрасно сохранившееся, как старинный предмет искусства в музее.

Он действительно научил ее превосходно варить яйца всмятку и по ходу дела рассказал, что ребенком, после того как отец ушел от них, часто готовил для себя еду, когда мать «дремала». Тогда Джой охватило девичье, чувственное желание покормить своего мужчину, насытить его, как сделала бы настоящая женщина, стать ему матерью, какой у него не было, вот почему она не пускала его на кухню, прогоняла прочь, пока он не прекратил туда заглядывать, и по мере того, как годы шли, приготовление еды перестало ощущаться ею как занятие чувственное, женственное, проникнутое любовью и превратилось в каторжную рутину.

– Может, нам готовить по очереди, – предложила она. – Во время локдауна.

– Конечно, – согласился Стэн.

«Будьте осторожнее в своих желаниях», – предупреждала Дебби Кристос, которая до сих пор хранила недобрые воспоминания о том годе, когда Деннис вознамерился сравняться в кулинарном искусстве с французскими шеф-поварами и тратил долгие часы на приготовление каких-то ужасных блюд, которые часто требовали использования невинных утят.

Слава богу, Стэна утята не интересовали, зато оказалось, что он способен вполне успешно поджарить что-нибудь на обед.

Когда он впервые поставил перед Джой тарелку, то включил на своем новом телефоне песню 1974 года «You Ain’t Seen Nothing Yet», тогда они были совершенно другими людьми и в то же время ровно такими же.

– Неужели не видел? – спросила Джой.

– Не-а, – ответил Стэн.

Иногда в два часа ночи – почему-то это происходило всегда именно в два – Джой резко садилась в постели, оттого что в ее сон просачивался страх: ей в голову лезли мысли о Стэне в наручниках, о веренице гробов в теленовостях, о Полли Перкинс, которая, оказывается, вовсе не уехала благополучно жить в Новой Зеландии, как думала Джой, а была закопана в буше, и тело ее обнаружили, пока сама Джой была в отъезде, и люди какое-то время (очень недолгое) думали, что это может быть Джой; и она задумывалась обо всех тех женщинах, которые, как и сама Джой, считали свою жизнь слишком обыкновенной, чтобы умереть насильственно и попасть в криминальные теленовости, и тем не менее так случалось, и обо всех обычных людях, вроде них со Стэном, которые планировали стать активными пенсионерами и жизнь которых теперь обрывалась жестоко, внезапно и слишком рано.

Джой пробовала применять техники, предложенные Эми, которая переживала локдаун гораздо легче, чем ее друзья, потому что те никогда не испытывали неотвязного экзистенциального страха на том уровне, на котором он был знаком Эми с восьмилетнего возраста.

С восьмилетнего! Джой не вполне понимала, что такое экзистенциальный страх, но звучало это явно зловеще.

Сперва она попробовала, по примеру Эми, делать дыхательные упражнения, но они всегда напоминали ей о родах, а роды у нее проходили очень агрессивно и быстро – все четверо ее детей буквально ворвались в этот мир, – так что дыхание то так, то этак не особенно ее расслабляло.

Эми также предлагала «практиковать благодарность», упражнение состояло в том, чтобы перечислять мысленно все то, за что вы благодарны, и у Джой это хорошо получалось.

Поводы для благодарности были. Например, Индира и Логан не только снова жили в вместе, но и заключили помолвку. Кольцо ужасное! Но Индире, кажется, понравилось, и девочки велели Джой ни слова не говорить о кольце и какое оно безобразное, так что Джой закрыла рот на замок. Она лишь надеялась, что однажды, через много лет, когда в их браке наступит черная полоса, Индира не воскликнет: «Я всегда ненавидела это кольцо!» Джой трудно было вынести мысль, как обидится бедняга Логан, если это случится. «Думаю, он выживет, мама», – сказал Трой.

Клиника Бруки держалась на плаву, слава богу, потому что физиотерапия считалась важным методом лечения и Бруки говорила, что люди получают ужасные травмы, выполняя упражнения дома и принимаясь за слишком амбициозные проекты из серии «Сделай сам», – так что это была хорошая новость.

Бывшая жена Троя забеременела его ребенком и из-за пандемии решила, что хочет жить в Австралии. Ее Бедный Муж неохотно согласился переехать сюда. Трой решил, что хочет получить частичную опеку над своим ребенком, и Клэр согласилась. Бедному Мужу это не слишком понравилось. «Мама, перестань называть его Бедным Мужем, – сказали ей дети с веселой партизанской жестокостью. – Это биологический ребенок Троя».

Первый внук Джой должен появиться на свет к Рождеству. Младший сын всегда дарил ей лучшие подарки.

С Бедным Мужем Джой пока не встречалась, но собиралась быть особенно милой с ним, когда встреча произойдет, потому что у нее имелись ужасные тайные подозрения.

Она вспомнила один матч, когда Трой играл против своего судьбоносного врага Гарри Хаддада. Гарри послал мяч через весь корт так широко и размашисто, что любой другой игрок пропустил бы его, но Трой кинулся за ним. Ему пришлось забежать почти на соседний корт, но он не только дотянулся до этого невероятно сложного мяча, но и добыл то невозможное очко. Небольшая толпа зрителей ахнула, будто они спускались на американских горках. Даже Гарри нехотя хлопнул рукой по струнам ракетки.

Трой всегда бросался за невозможными мячами.

Но Клэр не теннисный мяч.

Она была разумной, интеллигентной девушкой, способной самостоятельно принимать жизненно важные решения, и, если Трою удалось бы каким-нибудь образом выманить ее из брака, это ведь не вина Джой, верно?

Джой ничего не могла сделать, чтобы изменить жизнь своих детей, то же касалось и их партнеров, сколько бы она ни закусывала губы, а она их закусывала, иногда до крови, и сколько бы Стэн ни бормотал себе под нос полезных советов, которые никто не слушал.

Иногда дети поступали в точности так, как их учили родители, а бывало, совершали все те вещи, от которых их предостерегали, и видеть, как они страдают от малейших разочарований, было тяжелее, чем переживать собственные самые значительные утраты, но потом дети вдруг делали что-нибудь настолько неординарное, настолько неожиданное и прекрасное, по личному выбору и совершенно самостоятельно, что это ощущалось как омовение ледяной водой в жаркий день.

То были прекрасные моменты.

Так Джой удавалось снова заснуть: вспоминая все эти прекрасные моменты, один за другим, ликующие лица детей, которые глядят на своих родителей, сидящих на трибунах, ищут их одобрения, их любви и знают, что она там есть, знают – Джой надеялась, они знали, – что она там будет всегда, даже после того, как они со Стэном уйдут, ведь такая любовь не кончается.

Глава 69

Сперва Бруки подумала, что вообразила сладкий запах, который вплыл в ее сознание, когда она обрабатывала гимнастические принадлежности антибактериальным спреем.

Она занималась этим с утроенной энергией, так как ее последний пациент упомянул в самом конце занятия, что сегодня утром проснулся с болью в горле, но он вполне уверен, что это не COVID. Потом он кашлянул. Прямо ей в лицо.

Люди идиоты. Нет, люди – герои. У Бруки были друзья, которые сейчас работали на отделениях интенсивной терапии и сталкивались с гораздо более серьезными вещами, чем случайный кашель, но все-таки люди – идиоты. Когда пропала мать, Бруки узнала, что, оказывается, можно держаться двух противоположных мнений одновременно. Она существовала в центре диаграммы Венна. Любила отца. Любила мать. Если отец был в ответе за смерть матери, она не бросила бы его. Бруки знала, что из них четверых она одна смотрела прямо в солнечное затмение такой возможности. Трой изображал, что осознает ее, но делал это лишь из притворства, будто он не любит отца.

Не то чтобы Бруки больше любила отца или меньше любила мать. Тело может найти равновесие между противоположными силами. Ум способен на схожие фокусы.

Что такое десять лет ее жизни с Грантом – провал или успех? Это был относительно короткий брак, который теперь завершался умеренно желчным разводом. Кроме того, это были длительные отношения, обросшие множеством счастливых воспоминаний, и закончились они в самый правильный момент.

Бруки резко втянула ноздрями воздух. Но что же это за аромат? Такой знакомый. Такой очевидный. И все же, очевидно, не очевидный, ведь она не могла определить его. Бруки изучила этикетку на флаконе – та же марка, какую она использовала всегда, но к успокаивающему запаху антисептика примешивался какой-то другой: выпечка?

Может, он из соседнего кафе? Теперь там готовили только кофе навынос. За столиками никого не обслуживали. Грустно было видеть столы и стулья, составленные друг на друга и пылившиеся в углу, да еще кресты из красного скотча на полу, чтоб держать людей на расстоянии друг от друга.

– Ну как, вы нашли свою мать? – спросила у Бруки только сегодня утром молоденькая официантка, подавая ей кофе.

– Нашли, – ответила Бруки. – Она в порядке. С ней все хорошо. Даже отлично.

В газетах поместили лишь небольшую заметку о возвращении Джой. В тоне сообщения читалась легкая досада. Люди не хотели, чтобы пожилая женщина оказалась мертвой, но немного разочаровались, когда выяснилось, что она жива.

– О, я так рада! – Глаза официантки блеснули над маской, что полностью опровергало теорию Бруки. – Так приятно услышать хорошую новость для разнообразия. Берегите себя!

– Спасибо, – сказала Бруки. Люди ужасны. Люди восхитительны. – Вы тоже себя берегите.

Бруки была одинокой самозанятой женщиной, переживающей пандемию. Она не могла ни с кем встречаться. Не могла ни поиграть в баскетбол, ни пообедать где-нибудь с друзьями. Все это заменили редкие выпивания в Zoom с приятелями и внезапные, напряженные и прекрасные моменты человеческого взаимопонимания вроде этого. Хотя и нелепые одновременно. Они теперь всем будут говорить: «Берегите себя!» – каждый божий день?

Нет, этот аромат не в ее воображении. Он из детства. Как скошенная трава. Обычно его сопровождал запах сигарет и духов «Шанель № 5».

Бруки поставила бутылку со спреем и, как во сне, прошла в приемную, а там… Вот он, стоит на столе. Яблочный крамбл. Еще теплый, только из духовки. Будто возник из другого измерения. С небес, из ада или из прошлого. Он был плотно обернут в алюминиевую фольгу. К фольге прилеплен исписанный от руки листочек. Почерк аккуратный, какой-то детский. Без заголовка. Текст начинался так: «Четыре средних яблока очистить, вынуть сердцевинки и нарезать кубиками».

Бруки открыла дверь кабинета и выглянула наружу, но не увидела никого, кроме пожилой дамы в маске, которая толкала перед собой тележку с продуктами и с хмурой яростью поглядела на Бруки, будто предупреждая, чтобы та не смела шагу к ней ступить.

Ничего не оставалось, кроме как ретироваться. Бруки вернулась к себе, сняла с крамбла фольгу и сосредоточенно принюхалась. Ей не нужно было пробовать, чтобы понять: Саванна разгадала рецепт.

Глава 70

Стояло холодное голубое солнечное августовское утро. Трудно было представить, что в этом кристально чистом воздухе витает смертоносный вирус.

Стэн Делэйни послушно выполнял упражнения на растяжку, предписанные ему дочерью для защиты дряхлых коленей, прежде чем выйти на корт. Они с женой собирались постучать ракетками. Слегка.

«Вы никогда не играли слегка», – говорила Бруки.

Джой тоже делала предписанные Бруки упражнения, сбоку от него, когда у Стэна зазвонил телефон.

– Ради бога! – Джой выкатила глаза.

Она жаловалась, что Стэн слишком привязан к своему мобильнику. Он все время носил его в кармане и клал рядом с тарелкой, когда они ели. Она говорила, что это дурной тон. Он считал, что в том-то и смысл этой проклятой штуковины.

Стэн взглянул на экран:

– Это Логан.

– Быстро, быстро отвечай тогда! – Джой не могла допустить, чтобы звонок от кого-нибудь из детей остался без ответа, особенно теперь, после всего, что случилось. Когда-нибудь они, вероятно, посмеются над этим, но их смех всегда будет иметь призвук ужаса.

– Папа, – сказал Логан.

Стэн крепко сжал телефон. Голос Логана звучал каким-то чужим.

– Да, приятель? – Стэн весь подобрался, готовясь услышать о чьей-то смерти или какой-нибудь катастрофе.

– Ты помнишь моего друга Хиена?

– Конечно, я его помню.

Дорожная авария? Или Хиен подцепил вирус?

– У него есть сын. Шестилетний. Хиен давно уже просил меня прийти и посмотреть, как тот играет в теннис, а я все откладывал, но сегодня утром я подумал: «К черту все это! Ребенок все равно сидит дома и учится онлайн», – так что я наконец пришел, и знаешь, папа… – Логан помолчал, и во время этой паузы надежда ртутью пробежала по венам Стэна. – Я никогда такого не видел.

Стэн смотрел, как волоски у него на руке становятся дыбом.

– Значит, он хорош, да?

– Да, папа, он хорош, черт побери!

Когда Стэн впервые увидел игру Гарри Хаддада – ребенка, нога которого до того дня не ступала на корт, – это было для него сродни лицезрению какого-то чуда природы. Только тренер мог говорить так, как сейчас говорил Логан, а Стэн знал, что Логан – прирожденный тренер, даже если этот болван сам того не понимает.

– Слушай, прошло много времени… – испытующе продолжил Логан.

Не проси меня. Пожалуйста, не проси меня. Сделай это сам, сделай это сам. Прошу тебя, скажи, что ты хочешь сделать это сам.

Логан понизил голос, будто делился каким-то постыдным секретом, и произнес:

– Думаю, я хочу тренировать его.

Стэн мысленно ударил кулаком по воздуху.

– Что? – спросила Джой. – В чем дело?

– Ему повезет, если ты за него возьмешься, – сказал Стэн.

Последовала пауза, и, когда Логан снова заговорил, голос его звучал тверже:

– Ты думаешь, я справлюсь?

– Я это знаю.

– Он слушает, – сказал Логан.

– Да, – произнес Стэн. – Это здорово, когда они слушают.

Истинные таланты жадно впитывают в себя все, что ты можешь им дать. Они слушают советы и применяют их на практике. Они расцветают у тебя на глазах.

– Я думаю, он доберется до самого верха, папа.

– Может быть. Этого не предугадать. Но все бывает.

Стэн хотел сказать, что это не важно, дойдет ли ребенок до самого верха, важно то, что Логан снова включился в свою жизнь. Он хотел сказать, что быть тренером – это не какая-то уступка, шаг назад или компромисс и Логан снова может стать частью прекрасного мира тенниса, где все имеют значение: не только звезды, но и тренеры, и судьи; «игроки выходного дня» и «социальные игроки», выходящие на корт ради контактов с нужными людьми; родители с безумными глазами и визжащие фанаты, одобрительные крики которых поднимают звезд на высоты, иначе для них недостижимые.

Но на это потребовалось бы больше слов, чем имелось у него в запасе, поэтому Стэн отключился и вкратце передал содержание разговора Джой, которая сразу много чего наговорила по поводу самого Хиена и его матери, никогда не игравшей в теннис, насколько ей известно, но с виду была спортивной, так что можно биться об заклад, откуда внук унаследовал свой талант, и высказала надежду, что мальчик не озорной, потому как Хиен в детстве много шалил.

Наконец поток слов у Джой иссяк, они вышли на корт и начали разогреваться, и больное колено Стэна не болело. Они двинулись к линиям по краям площадки, вошли в ритм легко и быстро, как в сексе, и Стэн поймал себя на мысли об отце, как тот много лет по пятницам после обеда играл с ним в теннис – тайком, будто выполнял секретное задание двойного агента.

Разумеется, они не могли играть на корте, который отец устроил на заднем дворе своего дома, порог которого после ухода он никогда больше не переступал. Они встречались на убогом общественном корте, окруженном низкорослым бушем, рядом со старым скаутским домом. Поверхность его была вся в трещинах, сетка провисла, но игралось на нем восхитительно.

Отец Стэна говорил, что когда-нибудь увидит своего сына на Уимблдоне. Говорил так, будто обладал какой-то секретной информацией.

Когда Стэну было шестнадцать, его отец умер на железнодорожной станции в ожидании поезда в шесть сорок пять до Центрального вокзала. Умер мгновенно. Так же как старик Деннис Кристос.

«Невелика потеря», – сказала мать Стэна, будучи уверенной, что сын не видел отца много лет, хотя она не стала бы утешать его, даже если бы знала правду. Она была не из тех матерей, которые утешают. Когда его мальчики были детьми и болели, а Джой ухаживала за ними, гладила рукой по головкам, Стэн иногда испытывал постыдную, разъедавшую душу зависть. Его сыновья принимали материнскую любовь в такой рыцарственной манере, будто имели на нее право по рождению, и, может быть, иногда из-за этой зависти он обходился с ними, особенно с Троем, более сурово, чем можно было бы обойтись.

Много десятков лет Стэн редко вспоминал об отце и никогда не говорил о нем до того дня, когда они с Джой поехали на Уимблдон и он вдруг услышал у себя в ушах отцовский голос так отчетливо, словно тот сидел рядом с ним: «Ну разве это не подходящее место для парнишки из буша!»

Тогда впервые в жизни Стэн ощутил бурную реакцию своего тела на чувство, на простую мысль, родившуюся в голове. Он не стал рассказывать об этом Джой. Они оба притворились, будто его тогда сразила какая-то странная, неопознанная болезнь. Разве мог он сказать ей, что присутствие на Уимблдоне вызвало у него глубокую печаль не только о собственной несостоявшейся спортивной карьере, о несостоявшихся победах в теннисе его детей, но и о давнишней утрате доброго, любящего человека, печально известного тем, что тот ударил свою жену, мать Стэна?

Это отец научил его быть начеку и сдерживать буйные проявления мужского характера.

– Ты вот что делай, – говорил он ему не раз, когда они сидели, обливаясь потом, в теньке после каждого пятничного матча. – Если когда-нибудь потеряешь терпение с женщиной или ребенком, уходи. Выйди за дверь. Не останавливайся, чтобы подумать. Ничего не говори. Не возвращайся, пока не успокоишься. Просто уходи. Как нужно было сделать мне.

Стэн следовал этому совету буквально, в точности, со смертельной серьезностью. Он считал мужской характер своим самым ужасным изъяном. Когда Трой перескочил через сетку и набросился на Гарри Хаддада, Стэн знал: уходя из дому, он поступает неправильно, и, когда Трой совершал глупости одну за другой, Стэн умывал руки. Он делал то, чего советовал никогда не делать своим детям и ученикам: он сдавался. Никогда не сдавайтесь. Боритесь до последнего мяча. Матч не закончился, пока не разыграно последнее очко. Но сам он перестал бороться за своего сына.

Недавно Стэн начал слушать один из подкастов Джой о биржевой торговле. Джой говорила, это скучно, и была права, но Стэн упорствовал и вчера позвонил Трою.

– Как работа? – поинтересовался он.

– Хорошо, папа, – кратко ответил Трой.

Стэн вдохнул, набрался смелости и сказал:

– По-моему, рынок – это твой противник. Так? Ты соревнуешься с рынком? Пытаешься предсказать, что он сделает дальше?

Тишина в трубке тянулась так долго, что Стэн почувствовал, как его лицо заливает краска. Неужели он сказал что-то настолько неподражаемо глупое, что Трой катается по полу от смеха, потому что его старик тупой как бревно?

Но Трой медленно проговорил:

– Да, папа, именно так.

– Верно, – сказал Стэн. – Значит…

Трой перебил его:

– Знаешь, папа, когда ко мне пришел настоящий успех в этом? – и, не дожидаясь ответа, выдал скороговоркой: – Когда я перестал быть цирковым пони. Когда подавил свое эго, стал собранным и начал мыслить стратегически. – Понять его было довольно трудно, потому что голос временами звучал невнятно, но потом он добавил немного спокойнее и отчетливее: – Все, чему ты учил меня на корте, папа, я использую каждый день.

Стэн никогда не учил своего мальчика делать этот хренов педикюр, но все же услышать такие слова было приятно.

Было чертовски здорово услышать их!

В вышине пролетел самолет. Стэн запрокинул голову и посмотрел, как он прочерчивает полосу на небе. Возможно, он никогда больше не ступит на борт самолета – его это не расстраивало, ему и на земле хорошо.

Джой подошла к сетке. Она завязывала волосы в хвост на затылке, когда играла, как молоденькая девушка. У нее по-прежнему были самые красивые ноги, какие Стэн видел в жизни. Как и прежде, ей нужно было поработать над ударом с лёта, но она не станет слушать. Щеки ее раскраснелись от игры и холодного воздуха. Джой любила спорт так же, как он, так же сильно, как он любил ее, а насколько сильно, она никогда не узнает. Пока он не встретил ее, игра в паре его не интересовала. Они лучше играли вместе, чем порознь.

Каждый раз, как она переставала любить его, он замечал это и пережидал. А сам никогда не переставал любить ее, даже когда чувствовал себя глубоко обиженным и преданным ею, даже в тот тяжелый год, когда они говорили о разводе, он просто соглашался и ждал, пока она вернется к нему, благодарил Бога и Его Отца каждый раз, как это происходило.

Джой прикрыла глаза ладонью, чтобы посмотреть, как самолет исчезает из виду, потом опустила руку и взглянула на Стэна:

– Давай играть.

Глава 71

– Если вы услышите команду пилота: «Эвакуация, эвакуация, эвакуация», – сказала стюардесса, – прежде всего убедитесь, что территория снаружи воздушного судна безопасна.

Она произнесла: «Эвакуация, эвакуация, эвакуация» – таким скучающим, бюрократически монотонным голосом, что было смешно. Так никого не заставишь прислушаться к своим наставлениям.

Девушка, занимавшая место 12F, перестала обращать внимание на стюардессу: инструкция об ответственности пассажиров, сидящих в этом ряду, ее не интересовала. Никакой самолет не упадет во время пандемии. Это превысило бы количество катастроф в вечернем выпуске новостей. В любом случае, если произойдет крушение, что невероятно, мускулистый парень с соседнего кресла отпихнет ее в сторону и откроет дверь для выхода.

Она подергала маску на лице. От нее чесалась кожа.

Все беспрерывно возились со своими масками, пытаясь приспособиться к этому странному новому миру, видны были только усталые глаза да затуманенные испариной очки. Некоторые люди спускали маски с носов, чтобы освежиться и вдохнуть зараженного микробами воздуха. Две женщины через проход от девушки с кресла 12F протирали откидные столики и подлокотники кресел антибактериальными салфетками, будто подчищали следы на месте преступления.

Девушка выглядела как участница гранж-группы из девяностых. Волосы окрашены в чернильно-черный цвет и сбриты с одного бока, драные джинсы, мотоциклетные ботинки с толстой подошвой и множество гремучих побрякушек, от которых срабатывали металлодетекторы в аэропорту: браслеты в виде змей, ожерелье с черепушками.

Девушка летела в Аделаиду повидаться с матерью.

Рейс откладывали много раз, будто для того, чтобы уж наверняка обеспечить всем пассажирам дурное настроение. Пока она возьмет из проката арендованную машину и доедет до дома своего детства, будет десятый час. Она предполагала, что мать будет лежать в теплой и уютной постели, закутанная в одеяло, недоступная клопам, именно такой девушка оставила ее в золотистом свете зари много месяцев назад.

– Пока, мам! – сказала она. – Люблю тебя!

Ответа не последовало.

Вечером накануне того утра она приготовила матери обед, как делала всегда, приезжая к ней. Изысканный, с выверенным числом калорий, на большой тарелке. Две котлеты из ягненка в панировке из трав (весь жир срезан с хирургической аккуратностью). Восемь стручков зеленой фасоли. Ложка картофельного пюре, выложенного на тарелку идеальной маленькой горкой. Мать продолжала пристально следить за тем, что ест. Коварные калории так и рвутся пролезть на твою тарелку, а оттуда – в твое тело. Иногда калории могут найти тебя даже во сне.

Ее мать, одетая как для церкви, хотя никогда туда не ходила, смела все до последней крошки с этой большой белой тарелки и выковыряла зубочисткой застрявшие между зубами кусочки мяса, попутно объявляя, что обед был недурен.

Потом она долго принимала душ, чистила зубы, переодевалась в ночную рубашку и накидывала халат, после чего садилась на диван смотреть телевизор со стопкой водки (алкоголь с наименьшим количеством калорий, ни углеводов, ни жиров, ни сахара) и двумя таблетками снотворного. Врач сказал, что ей нужно принимать только одну, за полчаса до сна, но что он понимает? Мать девушки сказала: «Решения нужно принимать самостоятельно, когда речь идет о твоем здоровье». Она заглатывала по две таблетки каждый вечер и спала как убитая.

Девушка долго стояла на кухне и смотрела на тарелку своей матери, прежде чем смахнула обглоданные кости в мусорное ведро. Потом она вышла в гостиную и сказала матери в затылок:

– Разве ты не учила меня никогда не доедать всего, что лежит на тарелке?

– Ты поняла это превратно! Учи своих детей не оставлять ни крошки.

– У тебя было другое правило: «Никогда не доедай все со своей тарелки», – возразила девушка.

Она взглянула на полки, где были выставлены все ее медали и призы, взяла один кубок из наименее престижных – всего лишь второе место на региональном конкурсе «маленьких танцовщиц», но по размеру он был едва ли не самый большой и внушительный. Позолоченная фигурка делающей пируэт балерины на низком белом мраморном пьедестале.

Девушка помнила, как она танцевала, чтобы получить этот приз, потому что она помнила все. Помнила, как мать тонко улыбнулась своей маленькой балерине. И эта едва заметная улыбка стала крошечной наградой девочке за мозоли на пальцах ног и синяки под ногтями, за боль в голенях, в лодыжках, в спине, но превыше всего – за боль в животе от безжалостного голода.

– Ты не помнишь? – спросила девушка мать. – Если я забывала оставить что-нибудь на своей тарелке, ты запирала меня в комнате. Хорошие танцовщицы должны научиться следить за своими калориями.

Мать продолжала смотреть в мерцающий экран телевизора.

– Я не понимаю, почему мы сейчас об этом говорим.

Девушка тоже не знала, почему завела этот разговор. Ссора не входила в ее планы. Она пришла сюда попрощаться, потому что переезжала в другой штат со своим новым парнем – ирландцем, художником. Он считал ее нормальной. Считал, это мило, что она была балериной. Его сестра тоже балерина. Девушка знала, что балетный опыт его сестры кардинально отличается от ее собственного.

– Иногда ты запирала меня в комнате, дав только воду. Мне приходилось рассчитывать, на сколько ее хватит. Поступать так с маленькой девочкой… это было ужасно жестоко. Я думала, что буду сидеть там вечно. Я думала, что умру. Вероятно, я была близка к смерти. Несколько раз. – (Никакой реакции.) – У меня расстройство пищевого поведения, – продолжила девушка. – У меня проблемы со щитовидной железой, с уровнем железа, с зубами, пищеварением, мозгом, личностью. Я… не в порядке. – Она помолчала. – Ты сломала меня.

Из телевизора раздался и смолк взрыв консервированного хохота.

Наконец ее мать заговорила, немного нетерпеливо, слегка задорно:

– Ты всегда была такой лгуньей, Саванна. У тебя в комнате стоял телевизор. Как у маленькой принцессы в замке! Только взгляни на эти призы! Ты не думаешь, что у меня имелись более интересные занятия, чем мотаться с тобой по балетным концертам и конкурсам? У меня была своя жизнь, знаешь ли!

Вот, значит, как она жила с этим. Как многие живут со своими сожалениями и ошибками – просто мысленно перекраивают собственную жизнь. Эта женщина, например, заново создала себя в образе преданной матери, как будто балет был любимым занятием ее дочери, а не ее безумной идеей.

– Ты обладала весьма средним талантом, – после долгой паузы продолжила мать. Голос ее начал слабеть – снотворные таблетки постепенно делали свое дело. – Ты не была ничьей протеже, как твой брат. Я знала это с самого начала.

«Твой отец подсуетился», – засыпая, подумала мать.

Девушка сложила себя. Аккуратно. Геометрически. Как фигурку оригами.

Она вернулась на кухню и убрала там быстрыми уверенными грациозными движениями. Терла приставшее к плите пятнышко жира туго намотанной на большой палец тряпкой, пока оно не исчезло. Подмела пол. До блеска намыла раковину.

Вернулась к своей любящей матери в гостиную и застала ее крепко спящей на диване: голова откинута назад, открытый рот принял идеально овальную форму, как у вертящейся карусели на ярмарке.

Сегодня днем мать сказала, что иногда снотворное оказывает действие слишком быстро, она засыпает на диване и просыпается с болью в пояснице, причем сказала это так, будто ее дочь была в чем-то виновата.

Поэтому девушка решила взять на себя ответственность. Она выключила пультом телевизор.

– Давай-ка отведем тебя в постель, соня! Чтобы спина у тебя не болела!

Ей пришлось тащить мать, подхватив под мышки, но та была легкой как воздух, как крошечная балерина. Девушка доволокла ее до ближайшей спальни, которая оказалась той, где раньше жила она сама, со старым замком на двери.

Теперь считается незаконным иметь спальни, которые запираются на замок снаружи. Проблемы безопасности.

Когда девушка росла, похоже, проблем безопасности не существовало.

Она взгромоздила мать на свою бывшую кровать, плотно натянула одеяло поверх ее груди, расправила его и подоткнула под подбородок.

Справившись с этим, девушка обнаружила, что запыхалась и дышит часто, но с неким контролируемым радостным возбуждением, как будто выполнила какой-то экстраординарный, но всем известный, исключительный, но необходимый элемент танца вроде тридцати двух фуэте на пуантах.

– Спи крепко, не позволяй клопам кусаться. – Девушка поцеловала мать в лоб и ощутила на своей щеке ее теплое дыхание. В дверях она сказала: – Теперь мне нужно запереть эту дверь. Таково правило. Ты обглодала все кости, как мерзкая маленькая свинья!

Девушка нашла ключ от спальни там, где мать всегда держала его, – в плошке со всякой дребеденью. Эту милую вещицу подарил ей бывший муж. На ней были изображены, как на карикатуре, обнимающиеся мужчина и женщина. Над их головами витали сердечки и надпись: «Любовь – это… когда тебя любят в ответ».

Он был одним из самых милых мужей, научил девушку готовить, а потом ушел, забрав свою фамилию вместе с кухонными принадлежностями. Если бы он остался, то не допустил бы, чтобы с ней произошло то, что произошло.

Многие люди могли прекратить это, если бы только знали, если бы пригляделись повнимательнее, потрудились задать вопрос или выслушать.

Были учителя и другие балетные родители, врачи, которые могли бы заметить. Например, пластический хирург, который смотрел ее в детстве. Доктор Генри Эджворт. Мать отвела ее к нему на прием, чтобы узнать, можно ли «пришпилить» к голове ее «ужасные уши» и во что это обойдется. Это стоило слишком дорого.

– Я хочу есть, – шепнула девочка доктору, пока тот изучал ее «ужасные уши», и он усмехнулся, словно это было забавно, что ему довелось осматривать недоедающего ребенка.

Недавно он дорого заплатил за свой добрый смешок, хотя думал, что заплатил условленную цену за связь с потаскушкой, которую подцепил в ночном клубе. В любом случае все было по-честному.

Пока ее мать в ту ночь спала, девушка сходила в супермаркет, купила шесть коробок оптимальных для питания протеиновых батончиков. Они выглядели такими вкусными! Она приобрела поддон бутылок с водой, стянутых термоусадочной пленкой. Принесла эти запасы в спальню и оставила на полу рядом с кроватью. Мать мирно дышала ртом.

Девушка написала ей шутливую записку: «Кажется, тут много, но тебе придется расходовать припасы продуманно. Помни: главное – самодисциплина!»

Она снова заперла дверь.

В тут ночь девушка улетела в Сидней. Это было до закрытия границ, тогда еще можно было перемещаться по стране со своим новым парнем-ирландцем и не думать о таких вещах.

Она не рассчитывала, что проведет в отъезде столько времени. Она была занята! Жизнью! Отношения не сложились, но она познакомилась с новыми людьми, повидалась со старыми друзьями и знакомыми. Закончила кое-какие дела. Пару раз на нее неожиданно сыпались кучи денег. Она даже немного занималась благотворительностью. Она «дотянулась», как говорят американцы, до своего знаменитого и успешного брата, и он отнесся к ней по-доброму. Они договорились, что снова свидятся, когда этот обезумевший мир вернется в норму. Он сказал, что больше не хочет видеть ни одного из их психованных гребаных родителей, и она его поняла. Она тоже не хотела, правда, но она преданная дочь, как ее мать была преданной матерью.

Ключ висел у нее на шее на цепочке. Казалось важным, даже крайне существенным держать его при себе. Это демонстрировало любовь.

– Возвращаетесь домой? – спросил ее мускулистый сосед по ряду, когда самолет начал двигаться к взлетной полосе. В это время люди повсюду возвращались домой. Поверх маски соседа смотрели собачьи глаза.

Стюардесса показывала, что нужно делать, если с потолка выпадет кислородная маска. Сперва снимите защитную маску. Вирус больше не будет вашей главной заботой!

– Еду навестить мать, – сказала девушка.

Есть много способов, которые сообразительный пожилой гражданин мог, должен был, обязан и, вероятно, использовал бы, чтобы освободиться из запертой спальни. Вышибить дверь. Стучать в окно. Позвать соседей. Кричать соседям – спальня находилась на втором этаже и выходила окнами на кирпичную стену, но все равно дозваться кого-нибудь можно. Ребенок мог пялиться на окно, сделанное из толстого стекла и прочно закупоренное слоями старой непроницаемой краски, и не видеть способа, как открыть его, но взрослый найдет разумное решение. «Если бы я была взрослой, то смогла бы выбраться отсюда» – вот что в детстве думала девушка. Она жаждала быть взрослой, с деньгами, едой, а также с силами и средствами, но была ребенком, просто ребенком, мечтавшим о бобовом ростке, по которому можно выбраться из этой комнаты и залезть на небо. Ей не нужно было золото великана. Ей хотелось слопать его обед.

Она до сих пор чувствовала себя маленькой, пойманной в ловушку и мятущейся, не важно, какие действия предпринимались ею в попытках унять боль, все более отчаянных. Воспоминания не стирались из ее памяти, как у других людей, и она смирилась с этим, но не понимала, почему боль усиливалась по мере того, как она взрослела и все сильнее отдалялась от тех времен.

– Я тоже, – сказал ее сосед. – Ваша мать живет одна?

– Да, – ответила девушка, понимая, что он имел в виду, но подумала: «Мы все одиноки». Даже когда окружены людьми или лежим в постели с любимым человеком.

Какой-нибудь дружелюбный сосед по дому, вероятно, мог заглянуть к ее матери, чтобы проверить, как она, по прошествии одной, двух или трех недель, хотя если вы рассчитываете на внимание дружелюбных соседей, то вам самим нужно быть такими.

Так что это маловероятно.

Или, может быть, ее мать сейчас лежит в постели и спокойно разворачивает свой последний вкуснейший протеиновый батончик, делая глоток воды из последней бутылки, плавая по бесконечной ряби моря телевизионных волн ровно так же, как делала раньше ее испорченная дочь, когда, ускользая от жестоких спазмов голода, погружалась в другие реальности жизни незнакомых людей.

Может быть, ее мать создала комедийную версию самой себя.

Девушка представила улыбающегося клона своей матери – она вытирает руки о передник и прижимает к себе заблудшую дочь: «Утром я встала и от души посмеялась! Ты заперла меня, маленькая негодница!»

Вероятно, в доме будет пахнуть сладкой выпечкой и любовью.

Но может быть, и нет.

– Мы с мамой собираемся вместе изолироваться, – сказал парень с соседнего кресла. – У нее аутоиммунное заболевание, так что ей нужно быть осторожнее. Это страшно.

– Да, – отозвалась девушка. – Очень страшно. – Она потрогала висевший на шее ключ. – Мы сейчас должны держать своих родителей взаперти.

Сумасшедший хохот родился у нее в груди и застрял между ртом и маской. Ткань на вдохе пристала к губам, на выдохе отлепилась, и девушка представила, что на голову ей надели и плотно завязали вокруг шеи полиэтиленовый пакет. Парень-сосед ничего не заметил. Он совсем не знал эту девушку, сидевшую рядом и разделявшую с ним ответственность пассажиров из двенадцатого ряда. Маски – это так здорово! Так полезно, дает такую защиту! Никто не представляет, что под ними творится. Она могла быть кем угодно по своему выбору, любым человеком, который был ему сейчас нужен.

В динамиках затрещал голос пилота:

– Экипажу приготовиться к взлету.

Девушка туже затянула ремень безопасности, как делают нервные пассажиры, и почувствовала, что парень это заметил, что он тревожится за нее, как тревожатся милые, хорошо воспитанные юноши за хрупких, испуганных девушек. Он нуждался в хрупкости. Она даст ему хрупкость. Одета неправильно – образ скромной девушки из соседнего дома подошел бы лучше, – но все дело в том, как себя подать.

Загудели моторы. Момент перед отрывом от земли всегда кажется невероятным. Противоречащим законам природы. Но постоянно происходят вещи, которые с виду противоречат законам природы.

Самолет поднялся в воздух.

Девушка посмотрела вниз, на лоскутное одеяло пригородной местности: крошечные домики с задними двориками и плавательными бассейнами, машинки размером со спичечный коробок едут по петляющим улочкам мимо спортивных площадок и теннисных кортов.

Отсюда, с высоты облаков, жизнь казалась такой мирной и управляемой. Запрыгивай в свою спичечную коробку на колесиках и поезжай в этот милый маленький городок, чтобы заработать себе на жизнь! Заходи в эти симпатичные магазинчики и покупай продукты на обед! Люби и корми своих детей! Стремись к исполнению своих желаний и плати налоги! Почему одним людям до невозможности трудно делать такие простые вещи, а другим легко?

Ее сосед по креслу описывал свою мать:

– Она домоседка. Не особенно активная.

– Моя мать другая, – сказала девушка.

Она увидела женщину, очень похожую на себя. Женщина наполняла ванну и проверяла температуру воды, бултыхая в ней рукой, чтобы перемешать и получить желаемую. Увидела, как та поздно вечером стоит у двери в ее спальню с дополнительным одеялом, потому что вдруг стало прохладно. Увидела, как она снимает платье с вешалки просто потому, что это подходящий ей цвет, а потом хлопает в ладоши от удовольствия при ее появлении из примерочной. Девушка увидела женщину, которая яростно ругает ее за плохое поведение, но затем, оставив прошлое позади, двигается дальше, как будто даже самые ужасные поступки можно простить.

Девушка сказала:

– Моя мать играет в теннис.

Благодарности

Как обычно, спасибо замечательным редакторам, с которыми я работаю много лет: Кейт Патерсон в Австралии, Эйми Айнхорн в США и Максин Хичкок в Великобритании. Спасибо также Дэниель Уокер, Брианне Коллинз, Кэтлин Кук, Конору Минцеру, Джоэль Ричмондсон и Алексу Ллойду за их бесценные редакторские комментарии и советы.

Спасибо моим сестрам и коллегам Жаклин Мориарти и Николь Мориарти за то, что ознакомились с самым первым наброском этой книги, а сестрам Катрине Харрингтон и Фионе Острик за то, что прочли последний. Особая благодарность Жаки за текстовые сообщения, которые легли в основу пролога к этой книге.

В процессе написания романа «Яблоки не падают никогда» мне пришлось многое узнать о профессиональном теннисе, тренерской работе, полицейских расследованиях, биржевой торговле, физиотерапии, жизни в семидесятые, бухгалтерском учете и балете. Я безмерно благодарна многим людям за щедрость и терпение, с каким они тратили на меня время и делились со мной опытом. Назову всех поименно: Мэтью Футтерман, Майк Лоуэрс, Джеймс Харб, Пол Фрэнсис (прошу, поддержите его прекрасный благотворительный проект «The Humpty Dumpty Foundation»), Роб Знающий-Кто-Он-Такой, Марк Дэвидсон, Ким Айви, Роб Коллинз, Элина Редди и Ян Левински, Элина Десинк (через Марису Колонна), доктор Тереза Ли, Кэмерон Дункан, Скотт Харрингтон, Джули и Джордж Гейтс.

Спасибо Бо Лохеду, который не внес абсолютно никакого вклада в эту книгу, но я каждый раз испытываю чувство вины при встречах с ним, так как забыла поблагодарить его за историю из реальной жизни, которую использовала в своем предыдущем романе.

Есть особый тип вдумчивых и обладающих связями людей, которые, узнав, что вы занимаетесь какой-либо темой, на следующий же день присылают вам сообщения с именами и телефонами специалистов в интересующей вас области. За это я благодарю Лайзу Кадди, Джеки Алоизио и Чарльза Андерсона. Они оказались именно такими людьми.

Спасибо Молли, собаке Шери Пенни, и Дейзи, шоколадному лабрадору нашей семьи, за то, что помогли в создании образа Штеффи.

Несмотря на советы специалистов и консультации с экспертами, я понимаю, что в книге наверняка встретятся ошибки, и все они – мои. Прежде чем вы начнете указывать мне на них, пожалуйста, примите во внимание, что я позволила себе художественное осмысление реальности, особенно в том, что касается времени. (К примеру, песня «Popcorn» появилась, когда Джой было девятнадцать, а не семнадцать.) Однако я не позволила себе никаких преувеличений и искажений реальности в описании пожаров, которые полыхали в Австралии в начале 2020 года. Для сбора средств на борьбу с пожарами и устранение их последствий была запущена кампания под названием «The Authors for Fireys». Салин Хо и Николь Джордан-Ленуар выделили средства в поддержку этой замечательной инициативы, для того чтобы их имена получили персонажи этой книги. Саймон Бэррингтон – тоже победитель благотворительного аукциона «Rural Aid Charity», на котором разыгрывались имена героев этого романа. Спасибо вам, Салин, Николь и Саймон, за вашу щедрость и ваши имена.

Спасибо Кэролайн Ли, которая превосходно прочитала мой роман для создания аудиокниги.

Спасибо моим замечательным переводчикам по всему миру.

Спасибо австралийским писателям Бэр Кэрролл и Диане Блэклок за то, что остаются моими «коллегами по цеху» уже более десяти лет.

Спасибо моим прекрасным издателям Трейси Читам в Австралии, Гэби Янг в Великобритании и Пэту Айзенману в США.

Спасибо моим потрясающим литературным и кино-агентам: Фионе Инглис и Бенджамину Пазу в Австралии, Фэй Бендер в США, Джонатану Ллойду и Кейт Купер в Великобритании и Джерри Каладжяну в Латинской Америке.

Благодарю вас от всего сердца, мои читатели, несомненно самые прекрасные читатели в мире. Я каждый день чувствую вашу поддержку и говорю вам за нее слова благодарности. Из-за пандемии 2020 года я, к сожалению, не смогла встретиться с таким большим числом читателей, как обычно, когда выходит в свет новая книга. Я больше никогда не буду жаловаться, что приходится слишком много путешествовать, и обязательно встречусь с вами, когда появится моя новая книга.

Спасибо за все моим родным. Адаму – за кофе, который появляется каждое утро, только я успею открыть глаза. Спасибо моей красавице-дочери Анне: АКА ЛУЧШАЯ ДОЧЬ В МИРЕ И ЛЮБИМЫЙ РЕБЕНОК А НЕ ДЖОРДЖ (вот что случается, когда оставляешь открытый документ на компьютере и до него добирается твой одиннадцатилетний отпрыск. Я решила сохранить слова дочери для вечности, это показалось мне уместным в книге о соперничестве родных братьев и сестер) и моему прекрасному сыну Джорджу (поддержи ее в следующий раз, Джордж).

Спасибо робкой, но разговорчивой девочке Дайане, единственной на фотографии класса с куклой в руках, которая выросла и стала сногсшибательной блондинкой, матерью шестерых детей, бабушкой двенадцати внуков и приемной матерью многих и многих детей. Эта книга для тебя, с любовью и благодарностью за то, что ты – моя мама. Наконец, спасибо моему отцу. Это моя первая книга без тебя, но я буду вечно поминать тебя, папа, в благодарностях.

* * *

При написании книги я пользовалась следующими полезными источниками: «Late to the Ball» by Gerald Marzorati; «Rafa My Story» by Rafael Nadal, John Carli; «Unbreakable» by Jelena Dokic, Jessica Halloran; «The Golden Era» by Rod Laver, Larry Writer; «The Autobiography» by Margaret Court; «Home the Evonne Goolagong Story» by Evonne Goolagong Cawley, Phil Jarratt; «A Spanish Love Affair» by Susan Joy Alexander (я использовала в истории Джой случай, реально произошедший с Сюзанной в одном матче, который судил предвзятый судья); «Counselling: Recognising Our Profession in its Own Right» by Fiona Griffith (2019) (с благодарностью Мелиссе Шэдуорт за то, что дала мне эту статью).

«The Migraine Guy Podcast» – это название реального подкаста, но тот, что слушала о мигрени Джой, вымышлен. «This Dementia Life» и «Chat with Traders» – названия реально существующих подкастов.

Примечания

1

Постдром – в английской медицинской терминологии: четвертая, последняя стадия мигрени, когда боль постепенно спадает.

2

Лилли пилли – просторечное название вечнозеленого, обильно плодоносящего растения из семейства миртовых.

3

«Под его взглядом» – фраза, которую часто используют служанки в сериале, в частности в качестве приветствия; реминисценция на выражения «Господь все видит» и «Большой брат смотрит на тебя» из романа Дж. Оруэлла «1984».

4

Шпритцер – смесь вина с минеральной водой.

5

Гордон Рамзи (род. 1966) – знаменитый британский шеф-повар, владелец сети ресторанов высокого класса и ведущий кулинарных телешоу «Кошмары на кухне», «Адская кухня» и т. п.

6

СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности; ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство.

7

Ям ча – завтрак в китайском ресторане, состоящий из чая и пельменей с разными начинками.

8

Чарльз (1907–1978) и Рэй (1912–1988) Имз – знаменитые американские архитекторы и дизайнеры мебели.

9

Шок-джок – радиоведущий, который умышленно пытается шокировать своих слушателей различными провокационными высказываниями с целью поднятия популярности своего шоу.

10

Гринч – персонаж книги Доктора Сьюза «Как Гринч украл Рождество» (1957); имя стало нарицательным для обозначения человека, который угрюмым видом портит всем настроение.

Content

Лиана Мориарти
Яблоки не падают никогда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Благодарности

Примечания