Евгений Жаринов

Безумные русские ученые

© Жаринов Е.В.

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Введение

Наука пришла в Россию намного позднее, чем в Западную Европу. Если в Европе научное познание мира зародилось еще в Античности, блеснуло в средневековой схоластике и потом ярко проявило себя в Возрождении, то в России ситуация складывалась иначе. Европейский тип мышления заметно отличается от российского. Так уж сложилось исторически, и вопрос здесь не в том, кто из нас умнее, – мы просто разные. У нас разное прошлое, а главное – не похожие друг на друга религиозные традиции. Наука – дисциплина мировоззренческая, но и религия имеет непосредственное отношение к мировоззрению. Целью познания науки и веры является Истина. Вот почему именно в различных религиозных воззрениях Запада и Востока кроется принципиальное различие в научных подходах к миру.

Что касается Западной Европы, то эпоха Возрождения была тем историческим периодом, когда наука, начиная с Галилея, стала важной составляющей этой цивилизации.

В течение последних трех веков в Европе господствовала ньютоно-картезианская парадигма, основанная на трудах Исаака Ньютона и Рене Декарта.

Механистическая Вселенная Ньютона – это Вселенная твердой материи, состоящей из атомов, маленьких и неделимых частиц, фундаментальных строительных блоков. Они пассивны и неизменны, их масса и форма всегда постоянны. Самым важным вкладом Ньютона в модель греческих атомистов было точное определение силы, действующей между частицами. Он назвал ее силой тяготения и установил, что она прямо пропорциональна взаимодействующим массам и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними.

Другой существенной характеристикой ньютоновского мира является трехмерное пространство классической евклидовой геометрии, которое пребывает в абсолютном покое. В соответствии с теорией Ньютона все физические процессы можно свести к перемещению материальных тел под действием силы тяжести, вызывающей их взаимное притяжение. Ньютон смог описать динамику этих сил при помощи нового, специально разработанного математического подхода – дифференциального исчисления.

В итоге рождается образ Вселенной, схожей с гигантским и полностью детерминированным часовым механизмом. Частицы движутся в соответствии с вечными и неизменными законами, а события и процессы в материальном мире являют собой цепь взаимосвязанных причин и следствий.

Равное по важности влияние на данную научную парадигму оказал и французский философ Рене Декарт. Он выдвинул концепцию абсолютной дуальности ума и материи, следствием которой стало убеждение, что материальный мир можно описать объективно, без отсылки к человеку-наблюдателю с его субъективным взглядом на мир. Между мыслью и существованием было установлено тождество («Я мыслю, следовательно, я существую»). Мысль получила статус абсолютной объективности. Эта концепция послужила инструментом для быстрого развития естественных наук и технологии.

Согласно М. Веберу становление науки Нового времени связано с утверждением протестантской этики. Так, когнитивной, или умопостигаемой, составляющей рационализма явилось формирование нового стиля мышления. Реформаторы опровергали католическую картину мира. По мнению М. Вебера, они «расколдовывали» саму Природу. В соответствии с идеями протестантизма, стремление господствовать над природой не только не противоречило идее Бога, но, напротив, служило этой идее. Протестантизм утверждал, что совершенство Бога состоит в том, что он создал Природу в соответствии с определенными законами, а в человека вселил естественный свет Разума, позволяющего постичь эти законы. Средневековая схоластика же, которая отразилась в учении святых отцов, полагала, что Природа – это церковь Сатаны. Но протестантизм создал и образ доктора Фауста, который заключает договор с Дьяволом. Фауст – это мифический образ ученого, который трясет древо познания Добра и Зла с такой силой, что яблоки начинают сыпаться дождем. Одно из них, по легенде, упадет даже на голову Ньютона, и тот откроет закон всеобщего тяготения. «В истории бывают странные сближения».

Наука рождается в тот момент, когда человечество отказывается от договора с Богом и заключает договор с Природой, то есть с церковью Сатаны.

Наука Нового времени – это, прежде всего, экспериментальная наука. Протестантизм создал в обществе моральную атмосферу, необходимую для появления экспериментальной науки, утвердив новое отношение к труду.

Появление новой – экспериментальной – установки на изучение природы возникло в результате соединения мышления с практикой и с привнесенным протестантизмом почтительным отношением к ручному труду. В результате произошло слияние рационализма и эмпиризма: возник новый эмпирический рационализм, который способствовал превращению науки из умозрительной деятельности в деятельность исследовательскую. Ученый превратился в «продавца истины».

Но, пожалуй, самая главная протестантская предпосылка возникновения экспериментальной науки заключалась в вере в существование абсолютного Порядка в Природе, который может быть познан и объясним, если этой самой Природе начать правильно «задавать вопросы».

Но в России все было иначе. Как сказал П.Я. Чаадаев: «…глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам».

Сближение России и Запада принято связывать с реформами Петра I, которые пришлись как раз на начало XVIII в. Но именно в XVIII веке появился и первый русский ученый М.В. Ломоносов, чья научная и просветительская деятельность совпала со временем правления дочери царя-реформатора, Елизаветы. Однако петровские реформы при всей их объективной значимости не стоит переоценивать. Как метко заметил Лев Гумилев: «Стремление Петра в России конца XVII – начала XVIII вв. подражать голландцам напоминает поступок пятилетней девочки, надевающей мамину шляпку и красящей губы, чтобы быть похожей на взрослую женщину». Но как шляпка и помада не делают ребенка взрослее, так и внешние заимствования европейских нравов не могли сделать Россию западной державой.

Так, несмотря на все декоративные новшества, которые ввел Петр, вернувшись из Голландии: бритье, курение табака, ношение немецкого платья, – никто, по мнению Л. Гумилева, не воспринимал его как нарушителя традиций. Контакты с Западной Европой у России никогда не прерывались, начиная с Ивана III. Кремль – это творение венецианцев. Привлечение Петром на службу иностранных специалистов воспринималось как нечто вполне привычное. Это явление было распространено еще в XV веке.

Возникнув на Западе, наука стала проявлением протестантской культуры. Наука срослась с предпринимательством и частной собственностью, а ученый, напомним, стал «продавцом истины». Если продолжить эту мысль, то получится, что непротестантские народы опирались на иные предпосылки научного познания.

Давно подмечено, что российской науке свойственен так называемый «невроз своеобразия». Он проявлялся, например, в настойчивых поисках «собственного пути». Отсюда берет начало синтез своего и почерпнутого на Западе. Так, идеи, высказанные русским гением Николаем Александровичем Васильевым в начале ХХ века, касались радикальной реформы логики. Логика Аристотеля в контексте идей Н.А. Васильева должна была уступить место новой логике, весьма необычной для всего европейского рационализма. Н.А. Васильева можно отнести к когорте так называемых «интеллектуальных еретиков». Столь же дерзким новаторством выглядит и «воображаемая геометрия» Н.И. Лобачевского. Знаменитый русский космизм (Федоров, Циолковский) – это еще одно проявление интеллектуального отступничества.

Одной из главных особенностей православной этики является абсолютный приоритет духа над материей, сосредоточенность не на практических интересах, а на нравственном сознании. Под влиянием православия главной проблемой русской науки стала проблема человека, его судьбы, смысла и цели его существования. Созерцательность – вот высшее назначение такого отношения к миру.

Культ созерцания, противопоставленного экспериментальному методу западной науки, весьма характерен для отечественной интеллектуальной традиции. Одним из оснований западной науки явилось протестантское уважение к ручному труду, которое сделало возможным широкое распространение эксперимента. В православной же этике отношение к труду выглядит неоднозначно. Труд в православии уважается, но труд бескорыстный, труд, не подчиненный прагматическим целям. В иерархии ценностей он стоит ниже аскезы, молитвы, созерцания и поста. Отсюда и особое отношение в русской науке к эксперименту. В принципе он поощряется, но в то же время экспериментирование не рассматривается как обязательное и основное средство научного познания. Специфика российского научного мышления проявляется также в терпимости к неопределенности и противоречиям, абсолютно неприемлемым для картезианского мышления.

Естественным следствием «созерцательности» российского научного мышления была его оторванность от решения практических проблем. Вечное стремление в заоблачные выси, склонность к созерцательности наиболее полно проявило себя в «русском космизме». «Русский космизм» – это не только философия Федорова, научные идеи Циолковского, а затем их практическое применение Королевым. Элементы «русского космизма» угадываются в геометрии Лобачевского и в учении Вернадского. Не случайно открытие Лобачевского называли звездной геометрией.

Учение Вернадского о биосфере также предполагает выход в космос, так как Земля – это космическое тело, и, проникая в ее историю, мы раскрываем тайны самой Вселенной. Периодическая система элементов Д.И. Менделеева стремится к не меньшей универсальности, чем теория Вернадского. Описать весь материальный мир, состоящий из бесчисленного количества элементов, – это грандиознейшая задача, выходящая за рамки одной лишь науки химии. Не случайно сейчас эта таблица продолжает пополняться открытиями новых элементов благодаря атомной физике. Получается, что таблица Менделеева далека от завершенности, она постоянно расширяется.

Открытия Н.И. Вавилова в области генетики, составление им атласа растений планеты Земля косвенно говорят о той же космической или, точнее сказать, планетарной научной установке исследования.

Но феноменология русской науки проявляется не только в ее непосредственном звездном устремлении. Так, попытка великого хирурга Пирогова воссоздать древнее бальзамирование умерших, а также его анатомический атлас – это проявления все той же феноменологии, это то же желание перенести законы макрокосмоса на микрокосмос и решить в какой-то мере проблему если не бессмертия, то сохранения мертвого тела. И кто знает, как подобные интенции могли быть осмыслены космологом Федоровым, который мечтал о научном воскрешении всех покойных «отцов», что и вдохновило, в свою очередь, его ученика Циолковского на создание межпланетных кораблей: воскресшие мертвые грозили перенаселением планеты, а освоение космических колоний помогло бы этого избежать. Даже основоположник русской науки М.В. Ломоносов не чужд был космизма и написал знаменитую оду «Вечернее размышление о Божием величестве».

Русские изобретатели Можайский, Жуковский, Юрьев, Сикорский также рвутся в небо. Иными словами, нашей науке и нашим изобретателям всегда было тесно на Земле. Мы всегда стремились в заоблачные выси. А аскетизм, пренебрежение к земным радостям и удобствам стали нормой поведения для многих отечественных ученых. Яркий пример – современный отечественный гений математики Перельман.

В этой книге мы не ставим перед собой задачи дать исчерпывающую картину отечественной науки. Кому-то выбор имен может показаться бессистемным, а повествование отрывочным, но бесспорно одно: в истории нашей науки присутствует один глобальный конфликт – это конфликт между фаустианским началом и началом созерцательным, космическим. Проявление этого глобального конфликта мы и постараемся разглядеть в непростых судьбах отечественных ученых.

Николай Иванович Лобачевский

Если верно утверждение, что Ньютон с точки зрения его вклада в развитие культуры – фигура номер один XVIII столетия, то верно и утверждение, что Лобачевский – одна из самых заметных фигур, тень которых падает на весь ХХ век, а может захватить и XXI столетие. Открытия русского математика высветили такие неожиданные дали математического «ландшафта», особенности развития математики, которые затронули сердцевину европейского сциентизма (от лат. scient – наука).

Николай Иванович Лобачевский родился в 1792 году в Макарьевском уезде Нижегородской губернии. По другим сведениям, будущий великий математик появился на свет в самом Нижнем Новгороде. Одни источники указывают на то, что отцом Николая Лобачевского был мелкий губернский чиновник, уездный архитектор Иван Максимович Лобачевский (1760–1800). Другие утверждают, что настоящий отец Николая (как и его братьев, Александра и Алексея) – Сергей Степанович Шебаршин (1755?–1797), уездный землемер, обер-офицер, выпускник Московского университета.

Мать Н.И. Лобачевского – Прасковья Александровна – женщина загадочной судьбы, не известна даже ее девичья фамилия. Она вышла замуж за И.М. Лобачевского, но прожила с ним в браке только около года, а когда они разошлись, то развод не оформили (это было трудно и морально неприемлемо) и стали жить в разных домах. Через короткое время Прасковья Александровна уже состояла в гражданском браке с Сергеем Степановичем Шебаршиным.

Это была эпоха романтизма, и семейные тайны четы Лобачевских вполне вписывались в то, о чем грезили романтики и вздыхали сентименталисты. Семья жила бедно, а после смерти в 1797 году кормильца (именно такую дату смерти отца указывал Николай Иванович, тогда как Иван Максимович в это время был еще жив) совсем впала в нищету. Тридцатипятилетняя вдова, Прасковья Александровна (1762?–1840), мать будущего математика, вынуждена была в 1802 году перебраться с детьми в Казань.

Тремя годами раньше в Казань переехал и Сергей Тимофеевич Аксаков. Это событие писатель вспоминал так: «В середине зимы 1799 года приехали мы в губернский город Казань. Мне было восемь лет. Морозы стояли трескучие, и хотя заранее были наняты для нас две комнаты в маленьком доме капитанши Аристовой, но мы не скоро отыскали свою квартиру, которая, впрочем, находилась на хорошей улице, называвшейся «Грузинскою». Мы приехали под вечер в простой рогожной повозке на тройке своих лошадей (повар и горничная приехали прежде нас); переезд с кормежки сделали большой, долго ездили по городу, расспрашивая о квартире, долго стояли по бестолковости деревенских лакеев, – и я помню, что озяб ужасно, что квартира была холодная, что чай не согрел меня и что я лег спать, дрожа как в лихорадке; еще более помню, что страстно любившая меня мать также дрожала, но не от холода, а от страха, чтоб не простудилось ее любимое дитя…»

Понятно, что у бедной вдовы с тремя детьми на руках и сам переезд обстоял гораздо хуже, и страх за малышей был значительно сильнее и основательнее: не было у нее ни лакеев, ни заранее подготовленной квартиры на хорошей улице, ни повара, ни горничной. И хотя о Прасковье Александровне нам почти ничего не известно, есть все основания полагать, что женщина она была храбрая. К тому же грамотная, и сознавала пользу учения – достоверные сведения об этом сохранились в летописях Казанского Имперского университета. Так, сразу после открытия университета, совет обратился к родителям воспитывавшихся в Казанской Имперской гимназии детей с вопросом: «согласны ли они будут, чтобы дети их, по окончании курса в гимназии, поступили в открываемый вновь университет и в случае, если они будут обучаться на казенный счет, обязались бы прослужить университету 6 лет в учительской или какой другой, зависящей от университета, должности». В собрании ответов родителей мы находим следующее письмо П.А. Лобачевской – директору гимназии Яковкину: «Милостивый Государь, Илья Федорович! Два письма из совета гимназии от имени Вашего имела честь получить. Извините меня, что я по причине болезни долго не отвечала. Вы изволите писать, чтобы я уведомила Вас о своем намерении – желаю ли, чтобы дети мои остались казенными, дабы окончив ученический и студенческий курсы, быть шесть лет учителем. Я охотно соглашаюсь на оное и желаю детям как можно прилагать свои старания за величайшую Государя милость, особливо для нас, бедных».

Из всех матерей, приславших ответы, одна только мать братьев Лобачевских подписалась, по крайней мере собственноручно; другие же матери, стоявшие выше ее по положению, писать не умели!

К сожалению, нам больше ничего не известно о родителях Н.И. Лобачевского, но мы знаем, что все братья легко и успешно учились. Старший, Александр, был из числа первых студентов, но вскоре после поступления своего в университет утонул, купаясь в реке Казанке. Младший же, Алексей, с большим успехом занимался впоследствии химией. Очевидно, склонность к учению была свойственна всем членам семьи Лобачевских.

В том же 1802 г., 5 ноября, по прошению матери три брата были зачислены в гимназию «на собственное содержание до открытия вакансии на казенное». В сентябре 1803 года Николая переводят на казенный кошт (расходы на содержание).

Устав Казанской гимназии, утвержденный Павлом I в 1798 г., представляет нам учебное заведение с весьма широким спектром преподававшихся в нем дисциплин. Оно вело подготовку к разнообразным видам деятельности, и отчасти напоминало лицей. Кроме первоначальных общих предметов гимназического курса, здесь преподавали языки: латынь, французский, немецкий, татарский. Из философских наук изучали логику и практическую философию; из физико-математических – геометрию, тригонометрию, механику, гидравлику, физику, а также химию, натуральную (естественную) историю, землеведение (землемерие) и гражданскую архитектуру. Преподавали юридические и военные науки, рисование, музыку, фехтование и танцы.

Утренние классы зимой начинались в восемь часов. В девять переменялись учителя, а в двенадцать классы заканчивались. В половине первого обедали. Летом классы начинались в семь часов и заканчивались в одиннадцать. Обедали ровно в двенадцать. Учение после обеда всегда начиналось в два и оканчивалось в шесть часов. Ужинали обычно в восемь и ложились спать в десять. Летом вставали в пять часов. И так каждый день.

Всякий человек, знакомый с провинциальной русской жизнью, в настоящее время может себе представить, чем была Казань почти двести лет назад. Смесь европейского просвещения с татарской дикостью придавала этому городу своеобразный характер.

Нечего говорить, что Лобачевский не мог получить дома никакой подготовки в гимназию. Его вырастило, выкормило, воспитало и выучило государство, и сама мать признавала это, называя своих детей «казенными».

Из «Семейной хроники» Аксакова мы узнаем, как несладко жилось в той же гимназии ему, барскому дитяти, и можно представить, сколь суровым было детство Лобачевского. Аксаков пишет: «Вставанье по звонку, задолго до света, при потухших и потухающий ночниках и сальных свечах, наполнявших воздух нестерпимой вонью; холод в комнатах (в спальнях держали двенадцать градусов тепла), отчего вставать еще неприятнее бедному дитяти, кое-как согревшемуся под байковым одеялом; общественное умывание из медных рукомойников, около которых всегда бывает ссора и драка; ходьба фрунтом на молитву, к завтраку, в классы, к обеду и т. д.; завтрак, который состоял в скоромные дни из стакана молока пополам с водою и булки, а в постные дни – из стакана сбитня с булкой; в таком же роде обед из трех блюд и ужин из двух».

В 1805 году в здании гимназии открывается Казанский Императорский университет, и через два года 14-летний Николай Лобачевский становится его студентом. Отныне и навсегда вся его жизнь будет связана с этим университетом, самым восточным из всех европейских. Пограничное расположение знаменитого высшего учебного заведения, словно в увеличительном стекле, отражало пограничное состояние самой России. Здесь сплелось все, и здесь наиболее ярко проявились основные особенности русского сознания.

В известной сказке М.Е. Салтыкова-Щедрина просвещение начинается по воле верховного правителя, орла-мецената, из-за скуки: «Скучно сам-друг с глазу на глаз жить. Смотришь целый день на солнце – инда одуреешь». И вот по настоянию расторопной совы царственная птица неожиданно гаркнула откуда-то из поднебесья: «А де сиянс академиям быть!» И на другой же день у орла во дворе начался «золотой век» просвещения.

А.С. Пушкин в своей пародии «Путешествие из Москвы в Петербург» на знаменитую повесть А.Н. Радищева пишет: «Не могу не заметить, что со времени восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно».

Казанский университет принадлежит к числу Александровских университетов, основанных в самом начале царствования Александра I. Это он прокричал из своего царственного поднебесья: «А де сиянс академиям в татарских степях быть!» С этой целью был выбран и попечитель – математик-академик Степан Яковлевич Разумовский. Ученик великого Эйлера, он долгое время прожил в Берлине, поэтому России не знал, и ехать в Казань боялся. Сказывался еще и возраст. Разумовскому в это время было уже за 70. По дороге его везде обманывали, за каждый приколоченный гвоздь требовали по 10 копеек. Экипаж, как на зло, ломался почти на каждом постоялом дворе. Вот она модель европейского просвещения, которая со скрипом и поломками едет в санях по заснеженным бескрайним просторам России! Вот он истинный контакт с западной цивилизацией. «Лениво и неохотно» следовал народ за своим просвещенным монархом часто не понимая, чего от него хотят.

Перед нами первое распоряжение Разумовского, с которого и начался Казанский университет. В середине января 1805 г. он дал предписание конторе Казанской гимназии об очищении и о протапливании надлежащим образом в нижнем этаже гимназического дома комнат, означенных № 8 и № 7. Распоряжение было отдано заранее – попечитель, видно, заботился о своем комфорте. Это вполне понятно: после всех дорожных тягот и беспросветного воровства старику невольно хотелось обрести хоть какое-то подобие западного комфорта, к которому он привык в Берлине. Директор гимназии Яковкин устроил все надлежащим образом, за что получил звание профессора и место ректора. Аксаков пишет по этому поводу: «Яковкин был прямо сделан ординарным профессором русской истории и назначался инспектором студентов, о чем все говорили с негодованием, считая такое быстрое возвышение Яковкина незаслуженным по ограниченности его ученых познаний». Но кто заботился об ученых познаниях? Все дело было в хорошо отапливаемых комнатах, и, видно, протопили их очень хорошо.

Аксаков вспоминает о некой пирушке, на которой и были приняты основные решения по устройству Казанского университета. Одним вечером у учителя математики собралось много гостей. «Гости все были веселы и шумны, – пишет Аксаков, – я долго не мог заснуть и слышал все их громкие разговоры и взаимные поздравления: дело шло о новом университете и о назначении в адъюнкты и профессоры гимназических учителей. На другой день Евсеич сказал мне, что гости просидели до трех часов, что выпили очень много пуншу и вина и что многие уехали навеселе». В этой пирушке участвовали два профессора, которых Разумовский привез с собой в Казань, а также правитель канцелярии попечителя – правая рука Разумовского – некто Петр Иванович Соколов, и все старшие учителя гимназии. Собрались они в доме Григория Ивановича Карташевского, который учил математике и Лобачевского, и Аксакова. Карташевский оказался человеком разносторонне образованным. Он прекрасно знал латынь, русскую литературу и театр. Это был любимейший учитель Аксакова, который приобщил его к православию.

Известно, что после радушного приема в Казани Разумовский буквально ожил. Яковкин поразил его своим гостеприимством, и пришелся академику по душе. Немалую роль здесь сыграли и «отопленные» комнаты. Он увидел, что и «среди татарских степей существует стремление к просвещению».

Днем основания Казанского университета считается 14 февраля 1805 г. Университет был открыт наспех. Сам Разумовский почти сразу же покинул гостеприимную Казань, чтобы уже никогда сюда не возвращаться. Всем завладел расторопный Яковкин, и начался «золотой век» просвещения. Обратимся вновь к свидетельству Аксакова, который пишет: «Конечно, университет наш был скороспелка… Преподавателей было всего шестеро: два профессора – Яковкин и Цеплин, – и четыре адъюнкта: Карташевский, Запольский, Левицкий и Эрих». Видя первых студентов, «просвещенные» лакеи, сидя у ворот господских домов и любезничая с горничными, нередко острили: «Ой, студено – студенты идут».

Наконец на исходе августа все было улажено, начались лекции. Карташевский читал чистую высшую математику; Левицкий – логику и философию; Яковкин – русскую историю, географию и статистику; Цеплин – всеобщую историю, Эрих – латинский и греческий языки; Запольский – прикладную математику и опытную физику. «Был еще какой-то толстый профессор, – пишет Аксаков, – Бюнеман, который читал право естественное, политическое и народное на французском языке; лекций Бюнемана я решительно не помню, хотя и слушал его».

Вот в каком смешении факультетов и младенческом состоянии открылся Казанский университет.

Поначалу профессора и адъюнкты занимались тем, что повторяли старший курс гимназии. Некоторые из отстающих студентов продолжали заниматься и в гимназии, и в университете. Было много и откровенной халтуры. Так, профессор Яковкин с марта до июня 1805 года прочел всю русскую историю и часть статистики. Возможно, он бы прочитал и больше, если бы знал, что читать. Но энтузиазм учащихся был поразительный. «Нельзя без удовольствия и без уважения вспомнить, – пишет Аксаков, – какою любовью к просвещенью, к наукам было одушевлено тогда старшее юношество гимназии. Занимались не только днем, но и по ночам. Все похудели, все переменились в лице, и начальство принуждено было принять деятельные меры для охлаждения такого рвения. Дежурный надзиратель всю ночь ходил по спальням, тушил свечки и запрещал говорить, потому что впотьмах повторяли наизусть друг другу ответы в пройденных предметах». Вот оно странное сочетание невежества и почти религиозного рвения к знанию, вот оно то самое учение о бытие – исключительно русское сочетание самого познания с хаосом непосредственного существования.

Однако результатом неразберихи и халтуры, возможно, было то, что будущий великий математик Лобачевский поначалу и не собирался заниматься геометрией. Его больше привлекала медицина. Влечение к математике у него возникнет лишь после приезда в университет иностранных профессоров. Разумовский по своей старости и слабости не мог постоянно заботится о вверенном ему университете, но он сделал, может быть, самое главное – устроил физико-математический факультет. Именно по его распоряжению и благодаря его заботам вскоре учителей гимназии сменили в университете профессора-иностранцы, пользовавшиеся известностью в Европе. Изменилось и отношение студентов к учебе.

В Казанском университете некоторое время спустя появились: М. Бартельс – профессор чистой математики, А. Ренер – профессор прикладной математики; И. Литтров – профессор астрономии и Ф. Брюннер – профессор физики. Беда была лишь в том, что эти уважаемые люди ни слова не знали по-русски. Несмотря на заботы инспекторов о наполнении аудиторий слушателями, то есть об отыскании студентов для вновь прибывших светил науки, аудитории были по большей части пустовали. Один, от силы два слушателя – вот то число студентов, перед которыми профессору приходилось излагать свою науку. Студентов привлекали к слушанию хитростями и увещеваниями. Профессор Литтров сообщал, что ему часто часами приходилось ожидать двух своих слушателей. Весной казенные студенты нередко прятались в беседках сада или в кустах. К началу лекций слушателей собирали инспекторы. Они часто доносили, что при утреннем посещении студенческих комнат, в лекционное время, заставали студентов спящими или играющими в карты. Дикость нравов доходила даже до того, что во время лекций неожиданно могли вспыхивать драки. Не было редкостью и пьянство. Студенты издевались над нелюбимыми преподавателями. Так, во время занятий латынью, когда преподаватель поднимался на кафедру и начинал громко зачитывать свои непонятные вирши, в аудитории обыкновенно воцарялся страшный шум. Слушатели в такт прихлопывали руками и притопывали ногами, что производило чудовищное шаривари.

В 1809 г. Николая Лобачевского, как наиболее отличившегося в учебе, назначают старостой казеннокоштных студентов и определяют ему стипендию – 60 рублей в год «на книги».

Если внимательно изучать все детали биографии этого необычного человека, то становится ясно, что юный Николай Лобачевский вел себя в университете из рук вон плохо. Позже его сын вспоминал, что отец не любил рассказывать об этом времени своей жизни, и он только от матери узнал, что отец его, будучи студентом, проехался верхом на корове и в таком виде попался на глаза ректору. Из записей тех лет узнаем следующее: «В январе месяце Лобачевский оказался самого худого поведения. Несмотря на приказания начальства не отлучаться от университета, он в Новый год, а потом еще раз, ходил в маскарад и многократно в гости, за что наказан написанием имени на черной доске и выставлением оной в студенческих комнатах». В другой раз Николай был наказан за то, что смастерил ракету, которую его товарищи запускали в 11 часов ночи в университетском дворе. За это и за то, «что учинил непризнание, упорствуя в нем, подверг наказанию многих совершенно сему непричастных», он был посажен в карцер по распоряжению совета. А будучи уже камерным студентом, т. е. назначенным администрацией для наблюдения за жизнью и поведением казеннокоштных студентов, живших с ним в одной комнате (камере) университетского общежития, Лобачевский был замечен в соучастии в грубости и ослушании. Он получил публичный выговор от инспектора и лишился звания камерного студента, а также 60 рублей, которые были ему только что назначены за успехи в науках на книги и учебные пособия. Все это происходило на святках 1810 года.

И, наконец, последняя характеристика перед присвоением звания магистра: «Лобачевский в течение трех последних лет был по большей части весьма дурного поведения, оказывался иногда в поступках достопримечательных, многократно подавал худые примеры для своих сотоварищей, за поступки свои неоднократно был наказываем, но не всегда исправлялся; в характере оказался упрямым, нераскаянным, часто ослушным и весьма много мечтательным о самом себе, в мнении, получившем многие ложные понятия… В значительной степени явил признаки безбожия». Не знаем, как обстояло дело с другими «шалостями» будущего великого математика, но за эти он, как видим, был строго наказан.

Можно предположить, что и остальные его проступки относились к разряду тех, о которых сказано: «то кровь кипит, то сил избыток». Что это? Издержки воспитания, результат отсутствия в семье строгого отцовского надзора или нечто большее? Нельзя ли увидеть в этих проявлениях сходство с поведением архетипического героя-трикстера? Известно, что многие гении как раз отличались явной нестандартностью поведения. О трикстере, который еще в древних мифах своими проделками либо помогал, либо мешал герою (испытывая его) известно следующее. Эта древнейшая пара героев «протагонист – трикстер» кладет начало великой традиции. Она проходит через древнеегипетские, греческие, римские мистерии и, отчасти, драматургию и относится к игровой, смеховой, карнавальной культуре. Трикстер оказывается здесь далеким предшественником средневековых шутов, скоморохов, юродивых, а также философов и ученых.

Лобачевского, несмотря на все издержки поведения, из Казанского университета, однако, не выгнали. Правда ему всерьез грозила распространенная в то время сдача в солдаты, но заступничество Бартельса, Литтрова и Броннера спасло беспокойного юношу и позволило ему в 1811 году стать магистром, а в 1814 году – адъюнктом чистой математики.

Кто же были эти чудесные спасители будущего гения? Почему именно профессора-немцы решили вступиться за бесшабашного студента Лобачевского, который имел реальный шанс навсегда затеряться в солдатской среде? Конечно же, здесь дал себя знать альтруизм, свойственный любому настоящему ученому. Но имелось и еще одно важное обстоятельство, связанное с немецким расчетливым характером. Вспомним: у немцев почти не было слушателей. Однако из летописи Казанского университета мы узнаем, что именно Лобачевский был их прямым переводчиком. Именно он переводил мудреные пассажи своих преподавателей на понятный русский язык, именно он после занятий растолковывал нерадивым, о чем шла речь на лекции. Все это привлекало слушателей, а значит, давало немцам работу.

Каковы бы ни были причины, неоспоримый результат оказался весьма благотворным для всей русской науки. Иностранцы, занесенные разными обстоятельствами, в основном нуждой, в татарские степи, и спасли одаренного юношу от него самого. Их стараниями будущий гений был направлен в нужное русло, избежал сладостного соблазна собственных демонов, порожденных его неуемной натурой. И здесь нам следует сказать об этих людях особо.

Иоганн-Мартин-Христиан Бартельс был учителем и великого Гаусса, и Лобачевского. В Германии шестнадцатилетний Бартельс служил помощником учителя в частной школе города Брауншвейга. Он чинил перья и помогал ученикам в чистописании. В числе слушателей школы находился тогда восьмилетний Гаусс. Математические способности талантливого ребенка обратили на себя внимание проницательного Бартельса, и между ними завязалась тесная дружба. Бартельс доставал книги, задачи и изучал их вместе с Гауссом.

Разумовский, любивший и знавший математику, конечно, не мог не заметить Бартельса. Ему известны были также обстоятельства жизни последнего. Вследствие бедственного положения Германии ученым в этой стране жилось нелегко. Русский академик предложил своему немецкому коллеге оставить родину, верных друзей и без знания русского языка пуститься в опасное путешествие. Бартельс не сразу принял предложение Разумовского. Однако обстоятельства все же принудили математика покинуть родину.

На немецком языке в российской глуши этот выдающийся математик пытался познакомить своих немногочисленных (1–2 человека) слушателей с классическими математическими сочинениями того времени. Широкой кистью этот энтузиаст рисовал величественную картину достижений человеческого ума в области математики. Можно себе только представить, какой «энтузиазм» должен был возбуждать немецкий профессор в тех немногих студентах, которым знание языка и математики, а также здоровье, изрядно подорванное после очередной пирушки, давало возможность хоть что-нибудь понять из сказанного. Лобачевский же, «отдавая дань молодости и окружающей среде» все же четыре часа в неделю занимался у немца на дому и вскоре стал его любимым учеником и переводчиком, а заодно и переводчиком других немецких профессоров. Благодаря Бартельсу Лобачевский отказался от медицины и стал заниматься геометрией. Бартельс познакомил его с той проблемой постулата Евклида, над которой уже давно ломал голову другой его знаменитый ученик, Гаусс.

В лице же Броннера Казанский университет приобрел удивительного человека и пылкого масона. В молодости он был монахом-католиком, а потом примкнул к ордену иллюминатов. Броннер то писал поэтические идиллии, то занимался механикой и физикой, перемежая их историей и статистикой. Его увлечения не оставались словами, а всегда переходили в дело. Например, увлечение некоторыми идеями французской революции дошло у него до того, что он отправился пешком во Францию, питаясь кореньями, ягодами и грибами. К французской границе он добрался в состоянии такой экзальтации, что стража поначалу приняла его за сумасшедшего, но потом обошлась с ним очень милостиво. Вскоре, однако, Броннер разочаровался, увидев, что во Франции не было терпимости и уважения к старым верованиям народа. Ему не нравились эти «храмы разума», в которых сообщали только о военных известиях и не говорили ничего душе и сердцу. Он переехал в Швейцарию и целовал землю мирной страны, уважающей права человека.

Броннер прибыл в Казань, успев многое пережить, передумать и приобрести широкое философское образование. «К полезнейшим действиям иллюминатского ордена, – пишет современник, – принадлежали воспитательные институты. Эти рассадники просвещения пробуждали и развивали любовь к наукам, внушали восприимчивость ко всему хорошему и благородному».

«Орден иллюминатов» означает «орден просвещенных» (от лат. Illuminator – освещающий; ср. иллюминаторы на корабле). Эпоха Просвещения своей идеологией во многом обязана обществу «вольных каменщиков», деятельность которых была необычайно активной в то время, как в России, так и в Западной Европе. Масонами были Г.Р. Державин и Н.М. Карамзин, декабристы и А.С. Пушкин, а русское Просвещение в лице Н.И. Новикова считало образцом именно масонскую просветительскую деятельность. Членами самого ордена иллюминатов были высокопоставленные чиновники, родовитые дворяне и даже европейские правители: Эрнст, герцог Саксен-Готский, брат его Август Саксен-Веймарский – друг И.В. Гёте, сам Гёте и Фердинанд, герцог Брауншвейгский.

Появление в России в эпоху Александра I такого человека, как Броннер, было закономерно. В этот период после гонений Екатерины II масонство в России возродилось с необычайной силой. На заре царствования императора русские масоны различных направлений объединены были одною мыслью: вернуть Ордену вольных каменщиков утраченное им в России значение. Так, в Москве в это время открылась тайная ложа под председательством сенатора П.И. Голенищева-Кутузова. В 1802 году действительный камергер Александр Александрович Жеребцов учредил в Петербурге ложу под названием «Соединенные друзья», куда входили брат царя Великий князь Константин Павлович, церемониймейстер двора, граф И.А. Нарышкин, А.Х. Бенкендорф, А.Д. Балашов (министр полиции при Александре I) и др. В числе почетных членов этой ложи следует назвать И.А. Фесслера. В Россию он был приглашен в 1809 году М.М. Сперанским для преподавания еврейского языка в Санкт-Петербургской Духовной академии. Известно, что и Сперанский, идеолог реформ эпохи Александра I, также принадлежал к масонской ложе. Нужно сказать, что и образование новых университетов не было бы столь интенсивным без участия масонов. Впоследствии, став ректором, Лобачевский в своей первой речи, произнесенной перед преподавателями и студентами, будет открыто цитировать одного из столпов ордена иллюминатов – барона Адольфа фон Книгге. Влияние Броннера не прошло бесследно.

Итак, с одной стороны, православие Карташевского, первого гимназического учителя Лобачевского, и Аксакова, будущего основателя течения славянофилов, полностью отрицающих всякое благотворное влияние западной культуры на Россию, а с другой, – иллюминат Броннер и изощренная немецкая ученость. Добавим сюда беспорядок и дикость российской глубинки, необузданный нрав самого будущего великого ученого, – и мы можем составить приблизительную картину тех странных и противоречивых влияний, которые формировали будущего создателя неевклидовой геометрии. Такое совмещение несочетаемого как нельзя лучше подготавливало ту почву, на которой только и мог появиться человек, усомнившийся в основах божественного миропорядка. Эту особенность российского космоса косвенно признавали и сами учителя Лобачевского. Так, оказавшись вновь в Европе Литтров в своем сочинении «Картины из русской жизни» признается, что после той шири и того простора, к которым привыкаешь в России, дома чувствуешь себя точно в клетке. Здесь, на бескрайних российских просторах, где нет и не может быть никакой стабильности, где взор твой теряется вдали, поневоле поверишь, что параллельные прямые обязательно пересекутся.

И тут мы подходим к самому важному событию в жизни любого гения – к его открытию.

Известно, что Лобачевский является одним из тех, кто создал так называемую неевклидову геометрию, но без общей характеристики эпохи нам не удастся проникнуть в саму суть совершенного им открытия. Нужно сказать, что ни один обширный раздел математики и даже ни один значимый прорыв в этой науке никогда не были детищем лишь одного какого-либо человека. Также и неевклидова геометрия развивалась совместными усилиями многих известных и неизвестных математиков. И в данном случае имя Лобачевского лишь одно из имен тех, кто так или иначе принял участие в этом открытии.

Девятнадцатый век начался для математики очень хорошо. Активно работал Лагранж. В зените славы и расцвете сил находился Лаплас. Фурье (1768–1830) упорно работал над статьей 1807 года, впоследствии включенной в его ставшую классической «Теорию теплоты» (1822). Карл Фридрих Гаусс опубликовал (1801) свои «Арифметические исследования» (1801), ставшие заметной вехой в развитии теории чисел, и был на пороге множества новых достижений, снискавших ему титул «короля математиков». А французский конкурент Гаусса Огюст-Луи Коши (1789–1857) продемонстрировал свои незаурядные способности в обширной статье, опубликованной в 1814 году.

Выдающиеся результаты Гаусса, Коши, Фурье и сотен других математиков, казалось бы, неоспоримо подтверждали, что наука все точнее описывает истинные законы природы. В неудержимом порыве устремились ученые на поиск математических законов природы, словно загипнотизированные идеей, что именно они призваны раскрыть схему, избранную Богом при сотворении мира. Интересно, что тогда же появилась повесть Мэри Шелли о докторе Франкенштейне, создавшем искусственного человека-монстра.

Когда смотришь на портрет Лобачевского, то поражает его сходство с портретами поэтов Байрона и Рылеева, музыканта Бетховена. Художники-романтики изображали этих бесспорно разных людей в схожей манере: у всех тот же беспорядок в прическе, словно сильный порыв ветра растрепал волосы, такой же мечтательный взгляд, обращенный больше в свой собственный душевный мир, чем на зрителей, такой же большой отложной воротник сюртука, черный тугой шарф вокруг шеи и небольшой стоячий воротник белой сорочки, показавшийся у самого подбородка, упрямо прижатого к груди. Кажется, что все эти романтические портреты слегка «набычились». Здесь чувствуется внутренний протест, несогласие с окружающим миром, словно во всех этих людей вселился «бес противоречия».

Лобачевскому суждено было совершить свое открытие в эпоху, когда в Европе и России безраздельно властвовало мировоззрение романтиков, бунтарей и ниспровергателей общепринятых ценностей. Ю.М. Лотман так охарактеризовал этот период: «Отрицая весь порядок мира, романтизм превращает бунт в норму отношения личности к действительности. Бунт этот может облекаться в пассивные формы – романтик может отказаться от всяких контактов с жизнью и погрузиться в мечтания – или принимать формы активного протеста. Но всегда романтизм связан с отрицанием действительности… Романтический бунт грандиозен. Романтик не довольствуется протестом против политического деспотизма или крепостного права. Предметом его ненависти является весь мировой порядок, а главным врагом – Бог. Бог утверждает вечные законы вечного рабства – Демон проповедует бунт. Бог представляет как бы начало классицизма в космическом масштабе – Демон воплощает мировой романтизм».

Почти всем учителям Казанского университета не нравилось «мечтательное о себе самомнение, излишнее упорство, вольнодумствие… и признаки безбожия» у Лобачевского.

Но почему же тогда именно геометрия древнегреческого математика и мага Евклида (III век до н. э.) стала излюбленным объектом нападок в научном мире эпохи романтизма во всей Западной Европе, и Лобачевский лишь увенчал эту атаку несомненным успехом?

Утверждение о том, что современная наука родилась тогда, когда на смену пространству Аристотеля (представление о котором было навеяно организацией и согласованностью биологических функций) пришло однородное и изотропное пространство Евклида, высказывалось довольно часто.

Механистическая модель мира, которая лежит в основе ньютоно-картезианского представления о мире, окончательно сложилась в XVII столетии. Галилео Галилей, Роберт Бойль и Исаак Ньютон видели цель своих изысканий в доказательстве наличия божественного плана и высшего вмешательства во все происходящее в мире. Так, Ньютон в глазах современной Англии был «новым Моисеем», которому Бог явил свои законы. Мир представлялся управляемым универсальными законами, чье действие распространяется на движение как небесных, так и земных тел. При этом обнаруживалось полное соответствие между предвидением и результатами наблюдений, что свидетельствовало о высоком совершенстве таких законов. «Природа весьма согласна и подобна в себе самой», – утверждал Ньютон в Вопросе 31 своей «Оптики» (1704). По Ньютону, не существует ни одного природного явления (будь то горение, ферментация, тепло, силы сцепления, магнетизм), которое не было вызвано силами притяжения и отталкивания: теми же действующими силами, что и движение небесных светил и свободно падающих тел.

Не случайно представитель английского Просвещения, поэт Александр Поуп воспел научные открытия своего великого соотечественника:

Кромешной тьмой был мир окутан,

И в тайны естества наш взор не проникал,

Но Бог сказал: «Да будет Ньютон!»

И свет над миром воссиял.

Но вот на смену Просвещению пришел романтизм, и другой английский поэт, Уильям Блейк, пишет по-другому:

…От единого зренья нас, Боже,

Спаси, и от сна Ньютонова тоже!

Нидэм рассказывает об иронии, с которой просвещенные китайцы XVIII века встретили сообщения иезуитов о триумфах европейской науки того времени. Идея о том, что природа подчиняется простым познаваемым законам, была воспринята в Китае как пример человеческой недальновидности.

В Европе накануне прихода эры романтизма появляется философия Юма, которая отрицала само существование независимых и единственно верных истин. Теория Юма не только объявляла несостоятельным все, что было достигнуто в математике и естествознании ранее, но и поставила под сомнение ценность самого разума. Эта философия словно подготавливала будущую почву для будущей борьбы между романтиками и просветителями, между теми, кто отстаивал завоевания Разума, и теми, кто уповал на чувство, интуицию и верил в торжество высших неведомых человеку сил. Однако теория Юма встретила резкое неприятие у большинства мыслителей XVIII века. Возникла острая потребность в ее опровержении.

Приблизительно в это же время к новым философским веяниям добавились и новые научные открытия, которые не совсем вписывались в механистическую картину мира, созданную Ньютоном. Новая картина мира, рожденная новой «наукой о сложности», может быть датирована 1811 годом, когда барону Жан-Батисту Жозефу Фурье, префекту Изера, была присуждена премия Французской академии наук за математическую теорию распространения тепла в твердых телах. Благодаря этому открытию научный взгляд больше не видел в твердых телах нечто незыблемое и неизменное. Но при чем же здесь геометрия Евклида?

А. Пуанкаре пишет: «Геометрия Евклида – это геометрия твердых тел. Если бы не было твердых тел в природе, не было бы и геометрии». Но открытие Фурье нарушило представление о неизменности окружающих нас твердых тел, а значит, совершенно естественно вставал вопрос и о научной точности той геометрии, которая описывала пространство, основанное на этих самых представлениях.

Знаменитый бельгийский физик ХХ века Илья Пригожин писал: «Два потомка теории теплоты по прямой линии – наука о превращении энергии из одной формы в другую и теория тепловых машин – совместными усилиями привели к созданию первой «неклассической» науки – термодинамики. Ни один из вкладов в сокровищницу науки, внесенных термодинамикой, не может сравниться по новизне со знаменитым вторым началом термодинамики, с появлением которого в физику впервые вошла «стрела времени». Известно, что в основе термодинамики лежит различие между двумя типами процессов: обратимыми процессами, не зависящими от направления времени, и необратимыми процессами, зависящими от направления времени. Понятие энтропии для того и было введено, чтобы отличить обратимые процессы от необратимых: энтропия возрастает только в результате необратимых процессов.

«На протяжении XIX века в центре внимания находилось исследование конечного состояния термодинамической эволюции. Термодинамика XIX в. была равновесной термодинамикой. На неравновесные процессы смотрели как на второстепенные детали, возмущения, мелкие несущественные подробности, не заслуживающие специального изучения. В настоящее время ситуация полностью изменилась. Ныне мы знаем, что вдали от равновесия могут произвольно возникать новые типы структур. В сильно неравновесных условиях может совершаться переход от беспорядка, теплового хаоса, к порядку. Могут возникать новые динамические состояния материи, отражающие взаимодействие данной системы с окружающей средой».

Это представление о сосуществовании порядка и хаоса, известное еще с древних времен, когда слагались мифы о сотворении мира, было близко западноевропейским романтикам, стремившимся во что бы то ни стало поставить под сомнение Порядок и Разум как силы, управляющие мирозданием, с точки зрения Ньютона и Декарта. Таким образом, эпохе Разума была «подброшена» неевклидова геометрия, и ее возникновение нанесло сокрушительный удар по позициям человеческого ума, казалось бы, всемогущего и не нуждающегося ни в чьей помощи.

Первые попытки решить проблему, связанную с аксиомой Евклида о параллельных прямых, были предприняты еще математиками Древней Греции. Но наиболее значительные результаты получил Джироламо Саккери (1667–1733), священник, член ордена иезуитов и профессор университета в Павии. Идея Саккери состояла в том, чтобы, заменив аксиому Евклида о параллельных ее отрицанием, попытаться вывести теорему, которая бы противоречила одной из доказанных Евклидом теорем. Полученное противоречие означало бы, что аксиома, отрицающая аксиому Евклида о параллельных – единственную аксиому, вызывающую сомнения, – ложна, а, следовательно, аксиома о параллельных Евклида истинна и является следствием девяти остальных аксиом.

Над этой проблемой работали также такие математики XVIII века, как Г.С. Клюгель (1739–1812), И.Г. Ламберт (1728–1777), А.Г. Кестнер (1719–1800). Но самым выдающимся математиком среди взявшихся за решение проблемы, возникшей в связи с аксиомой Евклида о параллельных прямых, был Гаусс. Он прекрасно знал о безуспешных попытках доказать или опровергнуть аксиому о параллельных, ибо такого рода сведения не составляли секрета для геттингенских математиков. Историю проблемы параллельных досконально знал учитель Гаусса – Кестнер. Много лет спустя (в 1831 году) Гаусс сообщил своему другу Шумахеру, что еще в 1792 году, когда Гауссу было всего 15 лет, он понял возможность существования логически непротиворечивой геометрии, в которой постулат Евклида о параллельных прямых не выполняется.

Но еще более значительный вклад, чем Гаусс, в создании неевклидовой геометрии внесли два других математика: Николай Лобачевский и Янош Бойаи. В действительности их работы стали своего рода эпилогом длительного развития новаторских идей, высказанных их предшественниками, однако, поскольку Лобачевский и Бойаи первыми опубликовали дедуктивное изложение новой системы, их принято считать создателями неевклидовой геометрии.

Янош Бойаи (1802–1860) был офицером австро-венгерской армии. Свою работу (объемом в 26 страниц) по неевклидовой геометрии под названием «Приложение, содержащее науку о пространстве, абсолютно истинную, не зависящую от истинности или ложности XI аксиомы Евклида, что a priori никогда решено быть не может, с прибавлением, к случаю ложности геометрической квадратуры круга» Бойаи опубликовал в качестве приложения к первому тому латинского сочинения своего отца «Опыт введения учащегося юношества в начала чистой математики». Эта книга вышла в свет в 1831–1832 гг., после первых публикаций Лобачевского 1829–1830 гг. Бойаи, по-видимому, разработал свои идеи о неевклидовой геометрии уже в 1825 году и убедился, что новая геометрия непротиворечива. В письме к отцу от 23 ноября 1823 года Бойаи сообщает: «Я совершил столь чудесные открытия, что не могу прийти в себя от восторга».

Гаусс, Лобачевский и Бойаи поняли, что аксиома Евклида о параллельных не может быть доказана на основе девяти остальных аксиом и что для обоснования евклидовой геометрии необходимо принять какую-то дополнительную аксиому о параллельных прямых. А поскольку дополнительная аксиома не зависит от остальных, то, во всяком случае, логически вполне допустимо принять противоположное ей утверждение – и далее выводить следствие из новой аксиомы.

С чисто математической точки зрения содержание работ Гаусса, Лобачевского и Бойаи просто. Ограничимся лишь рассмотрением варианта неевклидовой геометрии, предложенного Лобачевским, так как все трое сделали по существу одно и то же. Русский математик допускает сначала, что через точку можно провести несколько прямых параллельных данной прямой. Кроме этой все другие аксиомы Евклида он сохраняет. Из этой гипотезы он выводит ряд теорем, между которыми нельзя указать никакого противоречия, и строит геометрию, непогрешимая логика которой ни в чем не уступает евклидовой геометрии. Теоремы, конечно, весьма отличаются от тех, к которым мы привыкли, и на первый взгляд кажутся несколько странными.

Например:

– Сумма углов треугольника всегда меньше двух прямых углов; разность между этой суммой и двумя прямыми углами пропорциональна площади треугольника.

– Невозможно построить фигуру, подобную данной, но имеющую другие размеры.

– Если разделить окружность на n разных частей и провести в точках деления касательные, то эти n касательных образуют многоугольник, если радиус окружности достаточно мал; но если этот радиус достаточно велик, они не встретятся.

Не станем множить число этих примеров; теоремы Лобачевского не имеют никакого отношения к евклидовым, это так называемая «воображаемая геометрия», но они логически связаны между собой.

Итак, геометрия Лобачевского включает в себя геометрию Евклида не как частный, а как особый случай. В этом смысле первую можно назвать обобщением геометрии нам известной. Пространство Лобачевского есть пространство трех измерений, отличающееся от нашего тем, что в нем не действует постулат Евклида. Свойства этого пространства в настоящее время уясняются при допущении существования четвертого измерения. Но этот шаг сделан уже последователями Лобачевского.

Естественно возникает вопрос, где же находится такое пространство. Ответ на него был дан крупнейшим физиком ХХ века Альбертом Эйнштейном. Основываясь на работах Лобачевского и постулатах Римана, он создал теорию относительности, подтвердившую искривленность нашего пространства.

Начало педагогической и серьезной научной деятельности Лобачевского совпало с неблагоприятными для Казанского университета веяниями. Безграничное самовластие ректора Яковкина не шло во благо возглавляемому им университету. В одночасье возвысившись из директора гимназии в профессоры, человек этот заботился не столько о нуждах университета, сколько об удовлетворении своих собственных непомерно возросших потребностей. Постепенно слухи о беспорядках, творившихся в университете, дошли до Петербурга. Из столицы полетели запросы. Яковкин со своими приближенными все свалили на иностранцев, вследствие чего уже с 1815 года министерство народного просвещения стало хуже относиться к немцам-профессорам. Знавший жизнь и людей Броннер почувствовал приближающуюся реакцию и, взяв шестимесячный отпуск, навсегда уехал в Швейцарию. Деятельность иллюмината-просветителя в России продолжалась около пяти лет. Другие иностранцы также поспешили оставить Казанский университет. Бартельс взял профессуру в Дерпте. Литтров переехал в Пражский университет. Беспорядки и казнокрадство не прекратились, а, наоборот, только усилились. Яковкин был снят. Государь отправил в Казань М.Л. Магницкого с инспекцией. Ревизор начал с осмотра университетских зданий и посещения лекций, а кончил донесением, имевшим важные последствия для Казанского университета. Магницкий нашел, что студенты не имеют должного понятия о заповедях Божьих, и писал, что для отечественного просвещения должна настать эпоха благочестия. Именно в благочестии ревизор видел единственное спасение от распущенности, привнесенной Яковкиным.

Так как кафедры после быстрого отъезда иностранцев остались без руководства, Лобачевский был назначен экстраординарным профессором. Казанский университет к этому времени так опустел, что профессора вынуждены были возглавлять по несколько кафедр. Лобачевскому приходилось в буквальном смысле рваться на части, воплощая в своем лице преподавательский состав всего математического факультета.

Вскоре государев ревизор был назначен ректором и принялся за исправление как студентов, так и профессоров. Для студентов Магницкий составил такие правила поведения, что они больше напоминали монастырский устав, чем обычный распорядок учебного заведения. Провинившихся называли грешниками, а карцер носил название «комнаты уединения», на стенах которой можно было видеть изображения сцен Страшного суда. Об этих «грешниках» молились в церквах, к ним посылали духовника. По торжественным дням приготовлялись в университетском дворе обеденные столы для нищих и за столами этими должны были прислуживать студенты – дабы смирялась гордыня и воспитывалось послушание.

Молодого профессора Лобачевского студенты слушали неохотно. Они предпочитали ему некоего Никольского, который учил математике гораздо веселее, в духе дня, каждый раз повторяя: «С помощью Божьей эти два треугольника равны».

В эту странную эпоху торжествующего благочестия даже деловые бумаги писались особым слогом, сильно напоминавшим богословский. Но вера и благочестие не помешали Магницкому воровать так же, как и его предшественник.

Грянула новая ревизия. 6 мая 1826 года Магницкого отстранили, и попечителем был назначен граф М.Н. Мусин-Пушкин. А 3 мая 1827 года совет университета избрал профессора Лобачевского ректором, не взирая на его молодость (ему тогда было всего тридцать три года).

Однако эпоха «благочестия» Магницкого сыграла-таки свою положительную роль в жизни великого математика. Не имея возможности активно участвовать в работе университета, еще в 1823 году Лобачевский начал свои исследования в области неевклидовой геометрии. В должности ректора у него уже не было такой свободы действий и такого большого количества праздного времени, без чего никакая серьезная научная и творческая деятельность невозможны.

15 сентября 1845 года совет университета единогласно подтвердил назначение Лобачевского ректором на очередной четырехлетний период, но в следующем году его отстраняют от должности под благовидным предлогом повышения по службе: ученого назначают помощником попечителя Казанского учебного округа. Вынужденный уход из университета обидел и опечалил Лобачевского. Теперь он занимался только училищами и гимназиями. Материальное положение его ухудшилось.

В 1852 году умирает от туберкулеза старший любимый сын Лобачевского Алексей, студент университета. В следующем году бросает университет и уходит на военную службу второй сын – Николай. Брат жены оказался картежником. Пришлось заложить дом. Над семьей нависло разорение. Здоровье самого Лобачевского было подорвано, слабело зрение. Кто-то, пользуясь его слепотой, украл все заслуженные им ордена. Слуга Лобачевского дал следующие показания: «Во время дня, когда происходила перестройка в доме, украдено платье, принадлежащее помещику моему, а именно: черный и синий форменный фрак и бывшие на оном ордена св. Анны 1-й степени со звездою и орден св. Станислава без звезды и двое брюк, черные и синие». Ученый просит единовременного пособия для поездки на лечение в Москву. Извещение о выделении ему 1 500 рублей лечебных денег приходит за 12 дней до его смерти.

Дети Лобачевского не имели представления, чем знаменит их отец. Даже когда неевклидова геометрия получила признание в России, шестидесятипятилетний Николай Николаевич продолжал твердить, что его отец прославился своей «Алгеброй».

За год до смерти отца Николай отправился на Крымскую войну, потом служил частным приставом в Казани, перебрался в интендантство. Хозяйственник из него был плохой. Вскоре за разбазаривание провианта его сослали в Сибирь, где он содержался на средства, высылаемые Казанским университетом. Газета «Новости» писала о нем: «Сын Лобачевского живет в настоящее время в Сибири, разбитый параличом, и пробавляется скудным подаянием сестры». Николай скончался в 1900 году, оставив двух сыновей: один работал телеграфистом в Самаре, другой служил сотником в Оренбургском казачьем войске.

Другому сыну Лобачевского, Александру, повезло больше. Он попал в Павловское военное училище и дослужился до полковника в Техническом комитете главного интендантского управления. Был судебным следователем в Казани. Математика из него не получилось.

Дочь Софья рано вышла замуж за помещика Казина. Умерла она в двадцать два года, оставив мужу пятерых детей: Николая, Федора, Петра, Александра, Нила.

Неудачно сложилась семейная жизнь и у старшей дочери – Вари. Отставной поручик Ахлопков бросил ее с двумя маленькими детьми. После смерти отца Варя поселилась с матерью в Петербурге. На какие средства они существовали, трудно сказать. Не имея диплома, Варя не могла получить казенного места. Ей приходилось содержать мать, брата Алексея, страдавшего умственной отсталостью, и ссыльного Николая. В конце концов после разных мытарств ей пришлось зарабатывать содержанием меблированных комнат. «Волжский вестник» 7 ноября 1893 года сообщал: «В настоящее время дочь Лобачевского содержит весьма плохие, дурно оплачиваемые меблированные комнаты и сама занимает наихудшую комнату, какую-то темную, зловонную конуру. Она страдает ожирением сердца и близка к совершенной нищете… За неимением средств Варвара Николаевна не могла поехать в Казань на чествование юбилея своего отца».

Вся жизнь Николая Ивановича Лобачевского – трагедия непризнанного гения, борьба с издевательством невежд и унизительным сочувствием. И, конечно же, – непрестанное преподавание.

Масштаб идей нашего великого соотечественника стал понятен только в последнее время. И это типичная судьба русского ученого, которая чаще всего осуществлялась по одному и тому же сценарию, известному по библейской книге Екклесиаста: «Горе от ума».

24 февраля 1856 года Николай Иванович Лобачевский умирает от «паралича дыхательного центра». Доктор не верил, что все кончено. В течение ночи он несколько раз приезжал и капал на лицо покойного горячий воск со свечи, стараясь уловить движение мускулов.

Николай Иванович Пирогов

Имя выдающегося русского хирурга и анатома Николая Ивановича Пирогова, родоначальника научной хирургии и основоположника военно-полевой хирургии известно не только врачам, но и любому образованному человеку.

Родился будущий талантливый врач 13 ноября 1810 года в семье казначея московского провиантского депо Ивана Ивановича Пирогова. Он был тринадцатым ребенком в семье.

Жили Пироговы в то время в собственном домике в приходе Троицы, в Сыромятниках, и как все тогдашние родители не только радовались прибавлению семейства, но и гадали, сколько этому младенцу будет суждено прожить на свете. Всех детей будет четырнадцать, но в живых останутся только трое: две сестры и брат Николай.

В России болели и умирали больше, чем в других странах Европы. В особенности высока была детская смертность. Врачебная и особенно санитарная помощь находились в плачевном состоянии, и, если верить энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона, такое положение дел почти не изменилось вплоть до 1897 года. «Смертность в России поистине громадна, – указывается в словаре, – она не может быть объяснена ни разницей в возрастном составе, ни усиленной рождаемостью, но указывает на низкое положение страны в культурно-санитарном отношении. В значительной степени ее высота обусловливается смертностью детей в возрасте до 5 лет. Дети до 5 лет составляют 57,4 % всех умерших (в Швеции и Швейцарии – 33 %, во Франции – только 28,3 %). В России существуют местности с громадной детской смертностью: Пермская губерния (1881) – 79,5 % (от 1 до 10 дет), Новгородская губерния (1836–1885 гг.) – 73,1 % (до 1 года), Московский уезд (1869–1873 гг.) – 62,5 % (до 5 лет)».

Огромное количество новорожденных, умиравших от острых желудочно-кишечных катаров (гастритов), свидетельствует об отсутствии правильного питания. Погибали они, главным образом, в летнее время. Вблизи столиц детская смертность увеличивалась за счет детей, которых отдавали из воспитательных домов в деревни для вскармливания (питомнический промысел), и их доля достигала 80 % от всех умерших.

«Продолжительность жизни в России была очень низка: для мальчиков – 27 лет, для девочек – 29 лет; местами она опускается до 19 лет (Пермская губерния) и даже до 16,9 лет (Кусье-Александровский завод)», – указывалось в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона.

Причины детской смертности были следующие: скарлатина (самый высокий процент), оспа, дифтерит, круп, коклюш, сыпной и брюшной тиф, неопределенные заболевания (они занимали второе место после скарлатины), дизентерия. Иными словами, почти все, что попадается в любой истории болезни любого современного здорового ребенка, в прошлом могло стать причиной ранней смерти. И при этом надо было учесть, что приведенные данные относятся к концу XIX в. – ко времени, когда в мировой и отечественной медицине были достигнуты серьезные успехи.

А какова же была медицина в самом начале века, то есть в 1810 году, когда и появился на свет будущий великий хирург?

Не только в отечественной, но и в мировой практике господствовали следующие доктрины: теория Штоля, называвшая источником всех болезней желудок; теория Кампфа, изгоняющая «неприятелей здравия тысячью клистиров»; а также весьма распространенная в то время идея, искавшая причины болезней в «высотах безвещественного мира». Помимо этого, не надо забывать и о врачах-«вампирах», которые при любом удобном случае старались прибегнуть к ланцету и кровопусканию, доводя своих пациентов до элементарной анемии.

Через два года во время нашествия французов Пироговы, как и большинство жителей Москвы, покинули город, а по возвращении им пришлось строить новый дом. Детство будущего знаменитого хирурга прошло в весьма благоприятной обстановке. Отец был отличный семьянин и любил детей. Средства к жизни имелись. Вновь отстроенный дом оказался просторным и веселым, с небольшим, но хорошим садом, цветниками, дорожками. Отец любил живопись и по этой причине разукрасил стены комнат и даже печки фресками какого-то доморощенного художника.

Лет в шесть Николаем овладело, как говорят немцы, бешенство чтения. Масса детских книг, популярных тогда в ходу («Зрелище Вселенной», «Золотое зеркало для детей», «Детский вертоград», «Детский магнит», «Пальнаевы и Эзоповы басни») были прочитаны по нескольку раз. Отец обыкновенно дарил детям книги, и самое сильное впечатление на маленького Николая произвело «Детское чтение» Н.М. Карамзина, так что в своих «Записках» Пирогов спустя десятилетия упоминает имена разных действующих там лиц. Подарок отца будущий хирург считал самым лучшим в своей жизни.

Мальчик занимался только тем, что его по-настоящему интересовало. Внимание было сосредоточено лишь на излюбленных предметах. До девяти лет с ребенком занимались мать и старшая сестра. Затем он перешел в руки учителей. Первым учителем русского языка был у Николая студент университета. «Я помню довольно живо, – вспоминает Пирогов, – молодого красивого человека и помню не столько весь его облик, сколько одни румяные щеки и улыбку на лице… Воспоминания о щеках, улыбке, туго накрахмаленных воротничках и белых с тоненькими, синенькими полосками панталонах моего первого учителя как-то слились в памяти с понятием о частях речи. Следующие два учителя, студент Московской медико-хирургической академии, занимавшийся латинским, и другой – французским языком, не оставили и таких внешних впечатлений». Этот педагогический триумвират исчез без следа, и лишь улыбка одного из них, наподобие улыбки Чеширского кота, сумела зацепиться в памяти.

Уже с детства маленький Николай любил играть в лекаря. Возникновением своим эта игра обязана неожиданно свалившемуся на семью несчастью – болезни одного из сыновей, брата Николая. Чем такая детская болезнь могла закончиться, можно предположить, вспомнив сухие данные статистики. В дом был приглашен доктор Е.О. Мухин. Ему-то и суждено было сыграть весьма примечательную роль в судьбе будущего выдающегося врача.

В один прекрасный день маленький Пирогов «попросил кого-то из домашних лечь в кровать, а сам, приняв вид и осанку доктора, важно подошел к мнимому больному, пощупал пульс, посмотрел на язык, дал какой-то совет по приготовлению декокта (лат. decoctum – отвар из лекарственных растений – прим. Е. Ж.), распрощался и вышел преважно из комнаты». Это представление забавляло домашних, и поэтому Колю попросили повторить представление. Будущий хирург усовершенствовался и «стал разыгрывать роль доктора, посадив и положив несколько особ, между прочим, и кошку, переодетую в даму: переходя от одного мнимобольного к другому, он садился за стол, писал рецепты и толковал, как принимать лекарства». «Не знаю, – пишет Пирогов, – получил бы я такую охоту играть в лекаря, если бы вместо весьма быстрого выздоровления брат мой умер».

Трудно и почти невозможно сейчас восстановить то, как формировался «жизненный сценарий» будущего ученого. Мы располагаем только отдельными фактами. Знаменитый американский психолог Эрик Бёрн в своей книге «Игры, в которые играют люди» обращает внимание на книжки, прочитанные в раннем детстве и на систему запретов и поощрений, исходящих от родителей. Что-то так поразило воображение маленького Коли Пирогова, что он на всю жизнь запомнил имена из «Детского чтения» Карамзина. Ребенком человек воображает себя кем-то, играет, а, став взрослым, воплощает собственные фантазии в своей жизни, «вкладывает» их в свою судьбу.

Можно вообразить, какая тревога воцарилась в доме, где заболел ребенок. Даже сейчас это не очень приятно, а тогда, в эпоху «тысячи клистиров», весь страх и нервозность родителей сполна передавалась и детям. Один из основателей психологии – А. Маслоу – охарактеризовал науку не только как путь самовыражения человека, но и как проявление невроза: наука для исследователя может оказаться способом ухода от реальной жизни, обретения психологического убежища, из которого мир видится предсказуемым, контролируемым, безопасным.

Может быть для маленького Коли Пирогова играть в доктора во время болезни брата означало то же самое, что и спрятаться под подушку, когда нянька рассказывала страшные истории. Обеспокоенность мамы и папы сменилась весельем благодаря удачной имитации. А быстрое выздоровление брата лишь подтвердило, что мальчик все делал правильно.

Будущий «жизненный сценарий», скорее всего, выстраивался и закладывался по следующему плану:

– Горячо любимые родители озабочены болезнью брата. Это явный вызов;

– В доме появляется некий маг, он же врач;

– Маг изготавливает волшебное лекарство;

– Маг покинул дом. Родители по-прежнему озабочены;

– Остается повторить все действия мага, чтобы успокоить родителей.

По мнению французского психолога ХХ века Жана Пиаже, дети в раннем возрасте творят вымышленный мир. Они обожествляют своих родителей. Одобрение старших – это указания богов. Счастливое выздоровление брата, радость и одобрение родителей способствовали тому, что в душе маленького мальчика сложилась схема успешного жизненного поведения. Так незаметно формировалась психология будущего целителя.

Из биографии великого хирурга нам также известно, что на медицинский факультет Московского университета он поступил благодаря совету и поддержке все того же Мухина. На двенадцатом году жизни Пирогова сначала отдали в частный пансион Кряжева, а затем неожиданно забрали его оттуда, по существу, вырвав из мира детства, чтобы готовить к поступлению на медицинский факультет и во взрослую жизнь.

О своем пребывании в пансионе Пирогов сохранил очень хорошие воспоминания. В особенности, о преподавателе русского языка Войцеховиче. Впоследствии ученик и учитель встретились в клинике, где Войцехович лежал больной. Учитель русского языка был тронут посещением Пирогова и изумлен тем, что его целитель пошел по медицинской части, а не занялся словесностью. Это удивление свидетельствует о том, что Пирогов обладал многими дарованиями, каждое из которых мог обратить в свой жизненный сценарий. Но избрана была именно медицина. Система родительских запретов и поощрений сыграла свою роль.

Пока Коля находился в пансионе, на его семью обрушились несчастья. Это не было связано только с детский смертностью. О своих братьях и сестрах Пирогов почти не упоминает. Он не говорит даже о брате, которого исцелили когда-то. Смерть унесла одиннадцать детей в семье. Но Пирогова она лишь слегка задела, оставив на всю жизнь следы оспы на лице. Растрата казенных денег другим братом, вынужденный выход в отставку кормильца многочисленного семейства окончательно подорвали материальное положение семьи. Николая пришлось забрать из пансиона. Платить было нечем.

«Еще накануне игравший со своими школьными товарищами в саду в солдаты, причем отличился изумительною храбростью, разорвав несколько сюртуков и наделав немало синяков» («Записки»), Пирогов был взят из пансионата Кряжева, где пробыл около двух лет. Отныне ему предстояло вступить в схватку с очень грозным врагом, который уже основательно прошелся по его родному семейству и готов был возобновить атаки в любой момент.

Это отец решил за своего сына, что ему надо заниматься медициной. Николай Пирогов принадлежал к так называемым обер-офицерским детям, то есть к разночинцам. В этом смысле выбор жизненного пути для детей был у него невелик. Раз не вышло с пансионом, который мог обеспечить сыну чиновничью карьеру, пришлось пойти по медицинской части. Лекарь в ту пору воспринимался как просвещенный лакей. Дворяне этим ремеслом не занимались. Мухин дал разорившемуся отцу совет: готовить четырнадцатилетнего отрока для поступления на факультет: будет профессия, ремесло. Решение отца и заложенное внутри богатой личности Николая призвание счастливым образом совпали.

Для приготовления сына к экзамену в спешном порядке пригласили студента медицинского факультета, заканчивающего курс. Это был Феоктистов, человек с виду добрый и смирный, но под этим добродушным обликом кипели страсти, которые также окажут соответствующее слияние на судьбу будущего врача. Этот студент поселился у Пироговых и начал заниматься с будущим медиком в основном латынью. Из знакомых, бывавших в то время в доме Пироговых, особенно были интересны два человека: Григорий Михайлович Березкин и Андрей Михайлович Клаус, оба из врачебного, правда, низшего персонала Московского воспитательного дома. Березкин толковал с будущим медиком о медицине, подарил ему какой-то составленный на латыни сборник с описанием в алфавитном порядке лекарственных трав. Словоохотливый Березкин – большой шутник – потешал мальчика своими постоянными шутками. Клаус. Знаменитый оспопрививатель екатерининских времен, был весьма оригинальным человеком. Имея большую практику в семье Пироговых, старик Клаус обязательно посещал этот дом в табельные дни. Любознательного мальчика он особенно занимал имевшимся при нем микроскопом. «Раскрывался, – вспоминает Пирогов, – черный ящик, вынимался крошечный, блестящий инструмент, брался цветной лепесток с какого-нибудь комнатного растения, отделялся иглой, клался на стеклышко, и все это делалось тихо, чинно, аккуратно, как будто совершалось какое-то священнодействие. Я не сводил глаз с Андрея Михайловича и ждал с замиранием сердца минуту, когда он приглашал взглянуть в его микроскоп.

– Ай, ай, какая прелесть! Отчего это так видно, Андрей Михайлович?

– А это, дружок, тут стекла вставлены, что в 50 раз увеличивают. Вот, смотри-ка. – Следовала демонстрация».

Известно, что основы анатомии в европейской науке были заложены в XVI веке – почти за 300 лет до того, как в России появился свой анатом. Основоположником же европейской анатомии по праву считается Андреас Везалий (настоящая фамилия Виттинг, 1514–1564 гг.), уроженец Брюсселя. До этого момента всякие серьезные разговоры об анатомии были практически невозможны, так как в эпоху Средневековья вскрытие трупов считалось кощунственным. И это определялось той особенностью мышления человека эпохи Средневековья, которая применительно к анатомии и к возможному вскрытию трупов выражалась в особом отношении к смерти.

В известной книге о Средневековье историка Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти» рассказывается: «…люди селились на кладбищах, нисколько не смущаясь ни повседневным зрелищем похорон прямо у их жилья, ни соседством больших могильных ям, где мертвецов зарывали, пока ямы не наполнялись доверху. Но не только постоянные жители кладбищ расхаживали там, не обращая внимание на трупы, кости и постоянно стоявший там тяжелый запах. И другим людям кладбище служило форумом, рыночной площадью, местом прогулок и встреч, игр и любовных свиданий».

Это странное, с точки зрения современного человека, отношение к кладбищу определялось тем, что средневековый горожанин не отделял смерть от своей повседневной жизни. Концепция Страшного суда предполагала, что каждый погребенный должен встать из могилы и во плоти предстать перед Всевышним. Само собой разумеется, что подобная установка исключала какие бы то ни было манипуляции с мертвым телом. Именно поэтому во времена Везалия непререкаемым авторитетом в области анатомии считался Гален, который производил вскрытия не людей, а животных, в основном обезьян. К тому же во времена первого анатома продолжало, например, бытовать мнение, будто у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин, и будто бы в скелете человека есть косточка, которая не горит в огне, неуничтожима. В ней-то якобы и заложена таинственная сила, позволяющая умершему предстать по зову трубы архангела перед Спасителем. И хотя косточку эту никто не видел, ее описывали в научных трудах, в ее существовании не сомневались.

Немудрено, что Везалию даже в самый расцвет эпохи Возрождения приходилось необычайно трудно. Для того, чтобы заниматься запрещенным вскрытием трупов, он использовал любую возможность. Если у него заводились деньги, он договаривался с кладбищенским сторожем, и тогда ему доставался труп, пригодный для работы. Если же денег не было, он украдкой вскрывал могилу сам. В Париже неутомимый естествоиспытатель попал в неприятную историю: он втайне снял труп повешенного преступника и произвел вскрытие. За такое кощунство духовенство потребовало строжайшего наказания.

Но даже в эпоху Возрождения мертвому телу еще зачастую приписывали таинственные свойства. Так, Парацельс был уверен, что смерть не лишает труп чувствительности, и он сохраняет «вегетативную силу», «след жизни», ее остаток.

Средневековое почтение к смерти сохранялось и в России начала XIX века, когда Пирогов только еще готовился к поступлению на медицинский факультет Московского университета. В это время публично раздавались требования прекратить «мерзкое и богопротивное употребление человека, созданного по образу и подобию Творца, на анатомические препараты». В Казани дело дошло до предания земле всего анатомического кабинета, с целью чего были заказаны гробы, в которые и поместили все препараты, сухие и в спирте, и, после панихиды в параде, с процессией препроводили все это на ближайшее кладбище.

Отсюда еще одна из особенностей научного пути Пирогова: свою анатомическую премудрость он вынужден был постигать за пределами России. В Европе давным-давно уже отказались от средневекового священного трепета перед смертью.

В Западной Европе периода барокко, а затем в эпоху Просвещения препарирование трупов вошло в своеобразную моду. Так, в эпоху барокко было распространено убеждение, что мир есть ничто, и у человека не остается никакой надежды на спасение души. В Европе в это время начался отход повседневной жизни от церкви. Едва ли можно заподозрить в атеизме кардинала Антонио Барберини, умершего в первой половине XVII века. Не случайно он избрал для своего надгробия в Риме неутешительную надпись: «Здесь покоится прах, пепел и ничего более» (Hic iacet pubvis cinis et nihil). Можно сказать, что весь Рим в этот период буквально превратился в город небытия, оставаясь при этом столицей католического мира.

В эпоху Просвещения отказ от религиозных взглядов в пользу философии Природы и концепции так называемого естественного человека (Вольтер, Руссо) привел к полному отрицанию идеи загробного мира и священной неприкосновенности мертвого тела.

Знания о человеческом теле распространились среди широкой публики, умеющей читать и писать. В распространении этого знания решающую роль сыграли вскрытия трупов, давно уже ставшие привычным делом на медицинских факультетах.

Анатомия стала нужна философам, как об этом свидетельствует статья в знаменитой «Энциклопедии» Д’Аламбера и Дидро. Этот манифест французских просветителей в частности утверждает: «Познание самого себя предполагает знание тела, а знание тела предполагает знание такого удивительного сцепления причин и следствий, что никакое знание не ведет более прямой дорогой к понятию всеведущей и всемогущей мудрости».

В XVIII веке, особенно в просвещенной Франции и Англии, вскрытие трупов не просто стало приемлемым, но превращалось в модное поветрие. В эту эпоху можно было услышать немало жалоб на то, что молодым хирургам не удавалось найти для своих штудий достаточного количества мертвых тел из-за конкуренции со стороны лиц, производивших частные вскрытия, не имевшие отношения к профессиональной подготовке врачей. Аутопсия стала очень модным искусством. Богатый человек, не лишенный интереса к разным явлениям природы, мог иметь в своем доме как химическую лабораторию, так и частный анатомический кабинет. Многие семьи использовали трупы своих умерших для собственного просвещения или для удовлетворения любопытства.

Во Франции XVIII века проводилось много вскрытий: личный врач Людовика XVI хвалился тем, что за свою жизнь препарировал 1200 трупов.

Литература того времени буквально изобилует историями о гробокопателях, похищающих тела мертвецов на кладбищах. Так, в ночь с четверга на пятницу, 13 января 1786 года шесть неизвестных злоумышленников выкопали и унесли 7 трупов взрослых и 3 детей. Писатель Себастьян Мерсье в своих «Картинах Парижа» (1789 г.) упоминает о четырех молодых хирургах, тайно пробравшихся ночью на кладбище, выкопавших какой-то труп и отвезших его на фиакре к себе домой. После вскрытия они сожгли останки в печи и «согревались зимой жиром мертвецов».

Читая биографию Пирогова, мы видим, что уже в детстве он познакомился с протестантским (друг семьи – обрусевший немец Клаус) отношением ко всякого рода эксперименту. Клаус в данном случае чем-то напоминает знаменитого мастера на все руки Дроссельмейера, который проник в дом советника медицины Штальбаума с большим ящиком под мышкой. Именно так и начитается сказка Э.Т.А. Гофмана «Щелкунчик».

«Раскрывается черный ящик!» – пишет в своих воспоминаниях Пирогов и как завороженный будущий хирург смотрит на магическое порождение протестантской этики, на символ эксперимента в науке Нового времени, на знаменитый микроскоп. Если можно в 50 раз увеличить какой-то листик для того, чтобы проникнуть в тайны природы, то почему нельзя заглянуть вовнутрь человеческого тела? Ведь там скрывается не меньшая, а, может быть, большая тайна, чем в простом растении. Кстати сказать, в дальнейшем так называемая топографическая анатомия, бесспорное открытие нашего ученого, как раз и будет построена по принципу превращения человеческого тела в прозрачное, или стеклянное, наподобие линз знаменитого микроскопа Клауса.

«Вступление в университет, – пишет Пирогов, – было таким для меня громадным событием, что я, как солдат, идущий на бой, на жизнь или смерть, осилил и победил волнение и шел хладнокровно».

На экзамене в качестве декана факультета присутствовал и Мухин. Это действовало одобряюще на экзаменующегося. Экзаменаторами были профессора Мерзляков, Котельницкий и Чумаков. Испытания прошли благополучно. Профессора остались довольны и подали в надлежащем смысле донесение правлению университета.

Студента-ребенка отец повез в кондитерскую и угостил шоколадом. Так окончательно сформировался жизненный сценарий будущего великого хирурга. Известно, что древние раввины, дабы приобщить своих сыновей к знанию, намазывали страницы Талмуда медом. Шоколад в кондитерской, полученный из рук горячо любимого отца, наверное, похожим образом оказался связан для Пирогова со сладким вкусом медицинской премудрости.

В Московском университете 20-х годов девятнадцатого столетия, по выражению самого Пирогова, преобладал так называемый «комический элемент». На лекциях некоторых чудаков-профессоров собирались студенты разных факультетов ради потехи, превращая все в балаган. Известно, что некоторые профессора того времени придерживались усердно системы перекличек по спискам. Они испытывали почему-то необычайное отвращение к чужакам. Этой антипатией и пользовались студенты. Школяры нарочно проводили в аудитории профессоров-«чужеедов» посторонних лиц, а потом уже во время лекции заявляли об их присутствии и с шумом и воплями устраивали изгнание приглашенных. После этого угомонить разбушевавшуюся толпу было уже невозможно.

На самом медицинском факультете строго настрого запрещалось препарировать тела, не говоря уже об операциях на живых людях. Преподавание велось не на человеческом теле, а на платках, подергиванием за края которых изображались функции мышц. Иными словами, медицинский факультет напоминал такой же факультет где-нибудь в Монпелье во Франции, но только в эпоху Средневековья, когда исследование человеческого тела находилось под строжайшим запретом церкви.

Лекции читались по руководствам 1750-х годов. Будущий хирург изучал анатомию в основном теоретически под руководством профессора-немца Юста Христиана Лодера. Лодер теоретизировал, не имея возможности продемонстрировать сказанное на практике. За все время обучения Пирогову всего несколько раз удалось видеть литотомию (операцию по удалению камней) у детей, и только однажды он присутствовал при ампутации голени.

Другую основную медицинскую науку – физиологию – читал Пирогову сам Ефрем Осипович Мухин, маг и волшебник, исцеливший когда-то родного брата Пирогова. Эти лекции читались добросовестно, по иностранному руководству с добавлениями и комментариями. Однако Пирогов, аккуратно посещая их в течение четырех лет, ни разу не мог дать себе отчет, выходя из аудитории, о чем, собственно, шла речь. Студент приписывал все собственному невежеству и слабой подготовке, ни разу не усомнившись в глубоких познаниях своего наставника.

Клиницисты-профессора также не смогли оказать серьезного влияния на Пирогова. Знаменитый врач М.Я. Мудров лишь неустанно твердил о необходимости заниматься анатомией, но одних разговоров тут было недостаточно. Преподавание продолжали вести «на платках». Хирург Ф.А. Гильдебрандт так сильно гнусавил, что, стоя в двух шагах от него, нельзя было понять ни слова. Огромная лекционная аудитория тем временем просто жила своей самостоятельной жизнью, стараясь не особенно раздражать гнусавого профессора. Всем прочим языкам этот немец предпочитал латынь, и преподавал он по своему собственному учебнику, написанному на этом славном языке Овидия. Остается только догадываться, какие сведения могли почерпнуть студенты из общения с этим ученым мужем.

Гораздо сильнее, чем профессора, на юного Пирогова повлияла сама студенческая среда, и здесь надо отдать должное тихоне Феоктистову, который внезапно проявил себя с самой неожиданной стороны. Совсем юный четырнадцатилетний студент прикипел всей душой к своему бывшему наставнику, обучавшему его когда-то латыни. У него он и останавливался после занятий, проводя с этим на вид тихим человеком немало времени. Возвращаться домой сразу после занятий было далеко. Родители ждали студента не раньше 4–5 часов вечера, и стихия студенческой вольницы буквально опрокинулась на голову юного Пирогова. Дело в том, что скромный студент Феоктистов был казеннокоштным студентом и жил в общежитии с пятью другими товарищами в № 10. «Чего я не насмотрелся и не наслушался в 10 нумере!» – восклицал впоследствии Пирогов. Шум и гам, царившие в этом нумере в первых числах каждого месяца, в день получки, доходили до таких гомерических размеров, что, по словам Пирогова, проходившие мимо этого питомника детей Аполлона крестились и отплевывались. Вот в какую компанию, благодаря «скромному» Феоктистову, попал четырнадцатилетний Пирогов прямо из детской комнаты, из семьи, где соблюдались все посты, все обряды, предписываемые православием.

Влияние «десятого нумера» было громадным, оно и обусловило окончательный умственный и нравственный перелом в душе Пирогова. Даже кутежи «десятого нумера» сослужили будущему клиницисту немалую службу. Так, впоследствии, в Дерпте, бьющий через край разгул студенческой жизни не представлял уже для него ничего нового и увлекательного. Кутежи в Дерпте, где Пирогов был вполне уже самостоятельным человеком и находился вне влияния родной семьи, могли бы, как и для многих других русских юношей, попадавших в эту атмосферу студенческой вольницы, иметь роковые последствия. От пьянства многие из этих россиян очень часто заболевали чахоткой. У Пирогова же к тому времени против разгула уже выработался стойкий иммунитет.

Но именно этот злосчастный нумер и подвигнул юного студента к практической анатомии. Помимо никому ненужного гербария, приобретенного за баснословные по тем временам деньги (10 рублей), старшие товарищи сумели всучить юному естествоиспытателю мешок с костями. Сам Пирогов вспоминал об этом эпизоде так: «Когда я привез кулек с костями домой, то мои домашние не без душевной тревоги смотрели, как я опоражнивал кулек и раскладывал драгоценный подарок десятого нумера по ящикам пустого комода, а моя нянюшка, случайно пришедшая к нам в гости, увидев у меня человеческие кости, прослезилась почему-то; когда же я стал ей демонстрировать, очень развязно поворачивая в руках лобную кость, венечный шов и надбровные дуги, то она только качала головой и приговаривала: «Господи Боже мой, какой ты вышел у меня бесстрашник».

В этой непосредственной реакции простой русской женщины раскрывается тот самый внутренний конфликт между традиционным православным мышлением и экспериментаторским духом науки, навеянным протестантской этикой. Юный Пирогов с черепом в руках (Бог знает, как эти кости попали в пресловутый «десятый нумер» – скорее всего не хватило на выпивку и пришлось копать где-нибудь на кладбище), так вот, юный Пирогов с черепом в руках (эта гамлетовская поза, кстати сказать, так и застыла навечно в бронзовом монументе) невольно напоминает Фауста, то есть фигуру, воплотившую все типологические черты науки Нового времени, порожденной все той же протестантской этикой.

Во время студенчества Пирогова материальное положение семьи пришло окончательно в упадок. В конце первого года обучения (1 мая 1825 года) отец Пирогова внезапно умер. Уже через месяц после смерти отца семья, состоявшая к этому времени из матери, двух сестер и студента Николая, должна была предоставить дом и все, что в нем находилось, казне и частным кредиторам. Выброшенная буквально на улицу, семья неожиданно обрела поддержку в лице троюродного брата отца Андрея Филимоновича Назарьева. Он был заседателем какого-то московского суда и жил с многочисленным семейством своим в маленьком собственном домике, в котором Пироговым уступили мезонин с тремя комнатами и чердаком.

Получается, что юного Фауста спасло российское православие, обычная сердобольность, столь распространенная среди простых людей. Не будь этого троюродного дяди, живущего по христианским законам, и, наверняка, человека воцерковленного, и не было бы у нашей медицины одного из славных представителей ее. Пирогов писал о своем троюродном дяде: «Это была добрейшая душа. Он поил иногда меня чаем в ближайшем трактире, когда я заходил в суд у Иверских ворот, отвозил меня иногда на извозчике из университета домой и однажды – этого я никогда не забывал, – заметив у меня отставшую подошву, купил мне сапоги».

В доме дяди Пироговы прожили год, а потом наняли квартиру и держали жильцов. Мать и сестры, кроме того, занимались мелкими работами, одна из сестер поступила в надзирательницы в какое-то благотворительное детское заведение. Уроки давать Пирогов не мог, потому что одна ходьба в университет и обратно занимала четыре часа времени (вспомним и об отставшей подметке, и о новых сапогах – по тем временам подарок немалый и очень важный для Пирогова). К тому же и мать была против того, чтобы он работал на себя, и слышать не хотела, чтобы ее сын сделался стипендиатом, или казеннокоштным, считая это чем-то унизительным. «Ты будешь, – говорила она, – чужой хлеб заедать; пока хоть какая-нибудь есть возможность, живи на нашем». Вот оно коллективное христианское сознание! Это чувство коллективизма, как одно из составляющих в научном сознании русских ученых, видно, также закладывалось в душе Пирогова с ранних лет. Ему надо было получить профессию, потому что ради этого три женщины готовы были жертвовать собой. Пирогов изучал, может быть, самое далекое от православной этики ремесло, хирургию, чтобы оправдать надежды трех верующих простых русских женщин.

Впрочем, расходы на университет были тогда невелики: платы за слушание лекций не полагалось, мундиров не существовало. Когда позднее ввели мундиры, сестры сшили Пирогову из старого фрака какую-то мундирную куртку с красным воротником, и Пирогов, чтобы не обнаружить несоблюдения формы, сидел на лекциях в шинели, выставляя на вид только светлые пуговицы и красный воротник. Помогал обедневшей семье и крестный отец Пирогова, московский именитый гражданин Семен Андреевич Лукутин.

Так перебивалась семья с хлеба на воду, и благодаря самоотверженности матери и обеих сестер будущему светилу русской медицины удалось пройти университетский курс до конца. «Как я или лучше мы, – писал Пирогов впоследствии, – пронищенствовали в Москве, во время моего студенчества, это для меня осталось загадкой».

Сложившаяся на медицинском факультете Московского университета комическая ситуация уже никого не могла удовлетворить, и у академика Паррота возникла идея так называемого профессорского института. Необходимо было во что бы то ни стало и как можно скорее обновить состав профессоров университета. Эпоха учебы на платках и профессоров-комиков приближалась к закату. Из всех университетов России один только Дерптский по части медицины стоял в то время на подобающей научной высоте. Поэтому Паррот, бывший раньше профессором физики в Дерптском университете, и выработал проект, чтобы окончивших курс из разных университетов отправляли именно в Дерпт на два года. После двух лет стажировки молодые люди посылались за границу и по возвращении оттуда назначались профессорами. Всех кандидатов отправили за казенный счет в Петербург, где они подверглись контрольному испытанию в Академии наук. Если же экзамен проваливался, то с совета соответствующего университета взыскивали деньги, издержанные на отправление кандидатов в Петербург.

В конце 1822 года последовало высочайшее повеление об учреждении при Дерптском университете института «из двадцати природных россиян», предназначенных для замещения со временем профессорских кафедр в четырех русских университетах.

Как только Московский университет получил предписание министра о выборе кандидатов в профессорский институт, Е.О. Мухин вновь вспомнил о Пирогове и предложил ему ехать в Дерпт. Пирогов тотчас согласился и выбрал своею специальностью хирургию. Столь быстрое решение обусловливалось тем, что его тяготило семейное положение. Ему совсем не хотелось по-прежнему оставаться на иждивении своих близких. Окончание же курса не сулило никакого обеспеченного положения из-за отсутствия связей и средств. Относительно же выбора специальности, то здесь особых альтернатив не представлялось: либо анатомия, либо хирургия. Пирогов писал: «А почему не самую анатомию? А вот, поди, узнай у самого себя – почему? Наверняка не знаю, но мне сдается, что где-то издалека, какой-то внутренний голос подсказал тут хирургию. Кроме анатомии есть еще и жизнь, и, выбрав хирургию, будешь иметь дело не с одним трупом».

И вновь мы сталкиваемся все с той же дилеммой всей жизни великого хирурга: жизнь и смерть. В России с ее колоссальной смертностью иного для врача и быть не могло. Но, как мы увидим в дальнейшем, жизни Пирогов будет служить через смерть. На его счету окажется несколько десятков тысяч вскрытий. Для составления лишь одного анатомического атласа хирург заморозит, а затем специальной пилой распилит, как дерево, 12 000 трупов. И это далеко не полный перечень подвигов великого естествоиспытателя. Даже такие столицы мира, как Берлин и Париж, будут для Пирогова интересны, прежде всего, своими бойнями и мертвецкими. Ученый родился в определенную эпоху, когда очень модной была доктрина так называемого социального дарвинизма, когда научный позитивизм лишь укреплял свои позиции. Суть же позитивизма заключается в отборе и систематизации научных знаний. Ученым XIX века казалось, что истина вполне достижима, достаточно лишь приложить немного усилий, и полная картина мира, или полная картина человеческих болезней предстанет перед всеми как на ладони. Скорее всего, смерть Пирогов рассматривал как своеобразный вызов, брошенный самой природой лично ему. Понять строение человеческого тела, понять на принципиальном уровне устройство человеческого организма – это все равно, что найти ответ на самый главный вопрос: что такое смерть и что такое жизнь? Ученый явно стремился к власти, но к власти не политической, а власти знания. Известно, что Пирогов в быту был необычайно деспотичным человеком. Он не терпел никаких возражений, запрещал своей первой жене Екатерине Дмитриевне Березиной читать романы, выезжать на балы и в театр, общаться с подругами. После ее смерти, он несколько раз пытался вновь жениться, причем сразу же предупреждал невест, что женится исключительно по расчету. Когда же знаменитому вдовцу было уже за сорок, то знакомые порекомендовали ему обратить внимание на страстно влюбленную в него двадцатидвухлетнюю баронессу Александру Антоновну Бистром. Пирогов сделал предложение. Решили сыграть незаметную свадьбу в имении родителей невесты. Жених неожиданно попросил невесту подобрать к его приезду увечных бедняков: ему надо было кого-то непрерывно резать. Практическая хирургия, наверное, облегчала ему роль влюбленного. Пироговым еще в раннюю пору жизни явно завладела страсть, которая была намного сильнее любви – так называемая «воля к истине».

Вообще, с женщинами у Пирогова всегда складывались довольно странные отношения. Из официальной биографии великого ученого нам известно, что именно он стал инициатором так называемого сестринского движения. Однако факты говорят, что инициатором выступила великая княгиня Елена Павловна. Это она объяснила хирургу во время Крымской войны все выгоды женской помощи раненым на полях сражений, причем предложила Пирогову самому избрать медицинский персонал. Известно также, что одним из самых важных аргументов был тот, что сестры милосердия могут оказаться реальным воплощением совести. В их присутствии в традиционном патриархальном обществе русские чиновники не осмелятся красть в открытую. По поводу воровства на фронте сам Пирогов писал: «В то время, когда вся Россия щипала корпию для Севастополя, корпией этою перевязывали англичан, а у нас была только солома». Вот, чтобы чиновники не воровали даже самого необходимого, нужен был женский независимый глаз. Все знали, что медсестры находятся под непосредственным покровительством самой Великой княгини. К тому же Елена Павловна слегка и шантажировала известного медика. Пирогов буквально рвался на фронт. Ему нужна была богатая медицинская практика. Только за одну оборону Севастополя он провел 5 000 ампутаций конечностей. И это, не считая других операций. Говорят, их число за Крымскую кампанию достигло 10 000. Император не пускал по разным причинам своего искусного медика на театр военных действий. Великая княгиня обещала лично поговорить с Николаем Павловичем, если Пирогов согласится взять с собой женский персонал в количестве 28 человек. Сделка, как известно, состоялась. Потом по факту Пирогов признает прозорливость Великой княгини относительно помощи женщин на фронте, но в самом начале высокопоставленная особа явно встретила сопротивление со стороны знаменитого хирурга. Женщины не входили в его жизненный сценарий, где самую главную роль играла пресловутая «воля к истине», которую надо было осуществить любой ценой.

Пирогов признавался, что с юности его буквально захватило «неотступное желание учиться и учиться». Перед этой страстью померкло даже чувство ответственности за судьбу трех самых дорогих ему женщин, старушки матери и двух сестер, пожертвовавших всем ради карьеры Николая. Когда Пирогов был уже зачислен в число кандидатов профессорского института, то он объявил своим домашним торжественно и не без гордости: «Еду путешествовать за казенный счет». К радости юного кандидата опечаленные мать и сестры не смогли оказать серьезного противодействия.

Оказавшись довольно быстро в богатом Дерпте, да еще за казенный счет, Пирогов вполне мог помогать своим близким, посылая им средства из заграницы. Ведь они откровенно нищенствовали в Москве. Но вот, что пишет вырвавшийся на просторы европейской науки сын и горячо любимый брат, живущий явно по законам так называемого разумного эгоизма: «Денег я не мог посылать. Собственно, по совести, мог бы и должен бы был высылать. Квартира и отопление были казенные, стол готовый, платье в Дерпте было недорогое и прочное. Но тут явилась на сцену борьба благодарности и сыновьего долга с любознанием и любовью к науке. Почти все жалованье я расходовал на покупки книг и опыты над животными, а книги, особенно французские, да еще с атласами, стоили недешево; покупка и содержание собак и телят сильно били по карману. Но если, по тогдашнему моему образу мыслей, я обязан был жертвовать всем для науки и знания, а потому мою старушку и сестер без материальной помощи, то зато ничего не стоившие мне письма были исполнены юношеского лиризма».

Известно, что одной из психологических составляющих западного научного мышления является индивидуализм, сформировавшийся во многом под влиянием протестантской этики. В этом невольном признании Пирогова мы как раз и видим проявление внутреннего противоречия между православным чувством долга перед старушкой матерью и обычным для западного научного сознания стремлением к успеху на выбранном поприще. В обстановке протестантского Дерпта это было вполне оправдано и ни у кого не вызывало возмущения. Родные должны довольствоваться сентиментальными письмами в духе слезливых признаний, навеянных немецким романтизмом. Сочетание грошовой сентиментальности и холодного расчета – вот они яркие черты, характерные для всей протестантской этики.

Но чему же все-таки учится 18-летний лекарь у своих коллег в Дерпте? В этом по большей части немецком городе «профессорские студенты» нашли приготовленные для них заранее квартиры в довольно глухом месте, напротив дома профессора хирургии Мойера.

«Иоганн Христиан Мойер, или, как его по-русски звали, Иван Филиппович Мойер, занимавший тогда кафедру хирургии в Дерптском университете, был, по мнению самого Пирогова, «талантливым ленивцем». Воспитанник Дерптского университета, Мойер, вскоре после окончания курса в 1813 году, отправился в Павию к знаменитому хирургу Антонио Скарпа. Продолжительные занятия у Скарпа и посещение госпиталей Милана и Вены сделали из Мойера основательно образованного хирурга». Однако ко времени прибытия в Дерпт Пирогова Мойер уже значительно охладел к науке и более интересовался орловским имением своей покойной жены, нежели хирургией.

Семья Мойера состояла из тещи и семилетней дочери Кати. Теща Мойера, Екатерина Афанасьевна Протасова, урожденная Бунина, сестра поэта Жуковского, заинтересованная, вероятно, молодостью и неопытностью Пирогова, взяла его под свое покровительство. В доме Мойеров Пирогов познакомился с самим Жуковским.

До этого Пирогов, никогда раньше не занимавшийся практической анатомией, не сделавший в Московском университете ни одного вскрытия, с жадностью некроманта накинулся на трупы. В первое же полугодие молодой адепт истинной науки взял у прозектора Вахтеля частный курс. Одному только Пирогову Вахтель прочел вкратце весь курс описательной анатомии на свежих трупах и спиртовых препаратах. Этот частный курс оказался необычайно полезным. Он заменил почти все, что слушал юный врач в Московском университете.

Вскоре занятия Пирогова получили вполне самостоятельный характер. Их главным предметом сделалась топографическая анатомия. Топографическая анатомия, иначе называемая хирургическою, или анатомией областей, рассматривает взаимное расположение органов в определенной, ограниченной части тела. Это была наука в то время новая, разрабатывавшаяся преимущественно во Франции и Англии, в России же и даже в Германии ее почти не знали. Пирогов положил ее в основу своих занятий по хирургии, в особенности оперативной. Результаты не заставили себя долго ждать. Медицинский факультет в Дерпте предложил на медаль хирургическую тему о перевязке артерий. Пирогов принял вызов и начал резать собак, кошек и телят в бессчетном количестве. Результат – 50 писчих листов с рисунками с натуры, с собственными препаратами. Все вышло очень солидно и по-немецки добротно. Автор был удостоен золотой медали. О самой работе заговорили.

Продолжая заниматься практической анатомией и хирургией, Пирогов даже забросил лекции. Слушать ему было и трудно (от переутомления он постоянно зевал) и скучно. Сказалась чисто русская увлеченность и широта. В своем подражании практической западной науке молодой хирург перещеголял даже самих немцев. Он просто не вылезал из мертвецкой. Деньги, предназначавшиеся родным, расходовались исключительно на животных, которые тут же гибли под ножом экспериментатора, или на книги.

Погостить в Москву Пирогов все-таки съездил, но сделал это как-то чересчур экономно, по-немецки, не привезя родным ни гроша. Так, чтобы собрать деньги на поездку, будущий профессор устроил лотерею. Взяв свои часы, «Илиаду» в переводе Гнедича, подаренную тещей Мойера (это именно она познакомила докторанта с Жуковским), и еще кое-какие ненужные ему книги, да старый самоварчик, Пирогов разыграл все эти лоты и выручил сумму чуть более сотни рублей. Явно знакомство со знаменитым русским поэтом и подарок его родственницы ничего не значили для юного материалиста базаровского типа. Пришлось из соображений все той же экономии нанять подвернувшегося подводчика, который порожняком возвращался назад в Москву. Эта немецкая расчетливость чуть не стоила Пирогову жизни. Земляк-возница лишь по чистой случайности не утопил докторанта в полыньях озера Пейпус.

По возвращении своем из Москвы Пирогов принялся за докторскую диссертацию, взяв темой для своей работы перевязку брюшной аорты. На человеке эта операция была тогда произведена только один раз знаменитым английским хирургом А. Купером, и закончилась она смертью больного. Пирогов хотел экспериментальным путем решить вопрос, а заодно сразиться с признанным авторитетом.

30 ноября 1832 года после защиты диссертации Пирогов был удостоен ученой степени доктора медицины. Ему исполнилось 22 года. Пирогову к защите докторской удалось осуществить десять самостоятельных операций. Отсчет, как говорится, начался.

Теперь предстояла поездка за границу, а затем профессура в одном из русских университетов. Эти несколько месяцев, протекшие от защиты диссертации до поездки за границу, Пирогов позднее назовет самым счастливым временем в своей жизни. Семейство Мойеров, а с ним и молодой ученый, переедут жить в деревню в 12 верстах от города. К Мойерам приедут погостить какие-то две незнакомки, и Пирогов, на время покинув анатомический театр, неожиданно займется театром обыкновенным, живым, настоящим и блестяще сыграет роль Митрофанушки в «Недоросли» Фонвизина. Что стало причиной столь резкой перемены? Почему этот пустяк будет назван великим хирургом самым счастливым временем в его жизни? Уж не любовь ли всему причина? Любовь к одной из незнакомок, внезапно посетивших знакомое семейство. Но эпизод этот так ничем и не кончился, и пресловутая «воля к истине» вновь взяла верх в душе юного доктора медицины. Больше Пирогов уже никогда не позволит себе «рассиропиться».

Учение о фасциях (покрывающих мышцы оболочках) явилось для хирурга одним из самых важных и очень трудных направлений в медицине. Во время своего пребывания в Дерпте Пирогов изучил его так основательно, что едва ли кто-то иной мог сравниться с ним.

В мае 1833 года последовало решение министерства об отправке будущих профессоров за границу. Студенты профессорского института пробыли в Дерпте вместо двух лет – пять, ввиду революционных движений в Европе. Первый город, который посещает Пирогов во время своего заграничного путешествия, – это Берлин. Там он работает у профессора Фридриха Шлемма, продолжая изучать анатомию и практическую хирургию на трупах. Пирогов также слушает клинические лекции Руста, ведет больных у Грефе в хирургической и глазной клиниках.

Затем русский доктор медицины перебирается в Геттинген и знакомится с профессором Конрадом Лангенбеком. Именно Лангенбек оказал наибольшее влияние на Пирогова как на хирурга. Дело в том, что этот профессор был в то время в Германии единственным хирургом-анатомом, между тем как большинство хирургов той эпохи вообще представляли собой лишь техников.

Анестезии в самом начале XIX века не было, и быстрое оперирование имело огромное значение для больных. Оно сокращало время мучительного пребывания на операционном столе. Между тем некоторые хирурги возводили в принцип медленное оперирование, оправдывая его соображениями качества и надежности. Какая могла бы быть благодатная почва для старика Фрейда, возьмись он проанализировать подсознание этих лекарей, явно страдающих садистскими наклонностями!

Пирогов же, обладая живым темпераментом и обычным состраданием, приобретя твердость руки, упражняясь на трупах, ненавидел эту злую медлительность. В этом смысле Лангенбек в лице Пирогова приобрел настоящего последователя. Немец-профессор, как скрипач-виртуоз, учил своего русского коллегу искусству приспосабливать при операции движения ног и всего туловища к действиям оперирующей руки. Лангенбек давал практические советы: при проведении операций избегать давления рукою на нож и пилу. «Нож должен быть смычком в руке настоящего хирурга», – любил говаривать знаменитый хирург. «Лангенбек, – замечает Пирогов, – научил меня не держать нож полною рукой, кулаком, не давить на него, а тянуть, как смычок, по разрезываемой ткани. И я строго соблюдал это правило во все время моей хирургической практики везде, где можно было это сделать».

Поневоле на ум приходит сравнение действий геттингенского профессора с классиками немецкой музыки. Как сказал великий Пушкин о Сальери: «Музыку я разъял, как труп». Немецкий эмпирический рационализм, замешанный на протестантской этике, буквально просочился в душу будущего русского профессора. Подобно Баху, Моцарту и Бетховену Лангенбек учил Пирогова слышать цельную и завершенную мелодию операции. Не случайно уже в Петербурге в самый расцвет славы Пирогова-хирурга газеты и журналы будут сравнивать его операции и лекции с демонстрациями резцов, искусных швов, удачно прооперированных гнойных воспалений и результатов вскрытий с концертами прославленной итальянской певицы Анджелики Каталани, а движения его рук напомнят кому-то руки самого Никколо Паганини.

После двух лет пребывания за границей в мае 1835 года Пирогов выехал из Берлина. Впереди его ждала блестящая будущность. А, главное, желанная кафедра хирургии в Московском университете. Теперь-то он точно сможет отплатить старушке-матери и двум сестрам за все их жертвы. Но по дороге будущий профессор неожиданно расхворался и, совершенно больной, без копейки денег приехал в Ригу. Ехать дальше представлялось немыслимым. Пирогова со всеми возможными удобствами поместили в большом загородном военном госпитале, где он пролежал около двух месяцев. Во время этой вынужденной остановки столь желанную кафедру в Московском университете отдали профессору Федору Ивановичу Иноземцеву, который вместе с Пироговым проходил обучение за границей.

Надежды вернуться домой и стать опорой своим любимым женщинам рухнули в одночасье. В отчаянии Пирогов решил остаться в Дерпте. По своему обыкновению он стал усердно посещать клиники. Как раз к этому времени в больнице скопилось несколько весьма для него трудных и интересных случаев. Среди них был и мальчик с каменной болезнью. Пирогову предложили показать свое мастерство. До Дерпта дошли слухи, что русский хирург на трупах делает эту операцию всего за несколько минут. Всем хотелось убедиться в верности этого мнения. «Вследствие этого, – пишет Пирогов, – набралось много зрителей смотреть, как и как скоро я сделаю литотомию у живого. А я, подражая знаменитому Грефе, поручил ассистенту держать наготове каждый инструмент между пальцами по порядку. Зрители также приготовились, и многие вынули часы. Раз, два, три – не прошло и двух минут, как камень был извлечен. Все, на исключая Мойера, смотревшего также на мой подвиг, были изумлены. – В две минуты, даже менее двух минут, это удивительно, – слышалось со всех сторон».

За этой операцией последовал целый ряд других очень трудных и блестяще проведенных молодым хирургом. В результате Мойер предложил Пирогову занять кафедру хирургии в Дерптском университете.

«Матушку и сестер, – пишет Пирогов, – я не решался перевезти из Москвы в Дерпт. Такой переход, мне казалось, был бы для них впоследствии неприятен. И язык, и нравы, и вся обстановка были слишком отличны, а мать и сестры слишком стары, а главное – слишком москвички, чтобы привыкнуть и освоиться».

Между тем в самом Дерпте возникли трудности с назначением. Против Пирогова восстали протестантские богословы. Дерптские профессора теологического факультета открыли какой-то закон основателя университета, Густава-Адольфа шведского, в силу которого одни только протестанты могли быть профессорами университета. Но вопрос смогли уладить. И весьма показательный факт: официально протестанты приняли Пирогова в свой круг, а вот москвичкам-родственницам делать здесь было нечего.

Пирогов очень скоро почувствовал себя в этой среде как дома. И развернулся на новом месте во всю мощь своей деятельной натуры. Для наглядности он воспроизводил на своих лекциях на кошках и собаках проникающие ранения грудной полости, чтобы обратить внимание слушателей на особый свист, обусловленный выхождением воздуха. Или же он воспроизводил проникающие раны в брюшной полости и в районе кишок, чтобы продемонстрировать на живом организме наложение разного рода швов. Это все несказанно нравилось протестантам, так как необычайно соответствовало их этике.

Вскоре студенты совершенно забыли о восстании дерптских богословов и толпой повалили на лекции русского профессора, прощая ему даже плохой немецкий.

Одним из самых замечательных произведений, написанных Пироговым в этот период, является «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций». Фасциями до Пирогова почти не занимались: знали, что есть такие волокнистые фиброзные пластинки, оболочки, окружающие группы мышц или отдельные мышцы, видели их, вскрывая трупы, натыкались на них во время операций, рассекали ножом, не придавая им значения.

Пирогов начал с очень скромной задачи: он взялся изучить направление фасциальных оболочек. Познав частное, ход каждой фасции, он идет к общему и выводит определенные анатомические закономерности положения фасций относительно близлежащих сосудов, мышц, нервов.

Вот тут-то и берет свое начало новая наука, созданная Пироговым, – это хирургическая анатомия.

В этот же период в 1837 и в 1839 годах Пирогов издал два тома специальных «Клинических анналов». «Анналы наделали много шума. Молодой хирург впервые в истории медицины нарушил старую цеховую традицию медиков – не выносить сор из избы. Никто и никогда до сих пор не обсуждал открыто допущенные хирургические ошибки. Но здесь-то и дает о себе знать сложный феномен личности Пирогова, русского ученого, воспитанного в православной среде, но отлично усвоившего правила протестантской этики. В этом смысле в своем самопознании хирург идет дальше своих западных коллег: он готов к публичной исповеди, что характерно в большей мере для русского национального менталитета. В качестве эпиграфа Пирогов не случайно берет слова из «Исповеди» Жан-Жака Руссо: «Пусть труба последнего суда протрубит, когда захочет; я предстану, с этой книгой в руке, перед высшим судьей. Я скажу во всеуслышанье: вот что я сделал, что думал, чем был».

Не будем в данном случае касаться сложной личности самого Руссо, обратимся к тому, что побудило Пирогова вспомнить о страшном суде. Нет ли здесь проявления все того же внутреннего противоречия между православной и протестантской этиками, влияния которых так причудливо переплелись в личности знаменитого хирурга. Вот он один из ярких примеров скрытых мучений русской души, вынужденной идти по пути, проложенному западной наукой, по пути нигилизма. В дальнейшем мы увидим, во что это противоречие выльется, в чем проявится, в каких изгибах человеческой судьбы даст знать о себе. Перед нами лишь первый симптом того, что в русской классической литературе было принято называть «бунтом одичалой совести». Пирогов словно хочет суда над собой. Он выставляет себя напоказ. Судите, люди! Я резал ваших родных и близких и вас самих. Я делал это ради науки. Я брал на себя роль Бога. Но я не безгрешен. Я ошибался, а ваша жизнь в этот момент находилась в моих руках. Здесь чувствуется отчаянный поиск нравственной опоры, ибо в противном случае в душе может безраздельно воцариться разъедающий все и вся нигилизм. Но этот вопль не был услышан. Пошли лишь нападки со стороны коллег, которые видели в Пирогове только более удачливого соперника. И тогда хирург будто с цепи сорвался. После «Анналов» он словно не знает удержу и режет направо и налево все живое и мертвое.

Каждые каникулы молодой профессор вместе со своими ассистентами предпринимал так называемые хирургические экскурсии в Ригу, Ревель, а также в другие города Балтийского края. Один из его приятелей называл эти «экскурсии» по множеству проливавшейся в них крови «Чингисхановыми нашествиями». По инициативе местных врачей в маленьких городках пасторы соседних деревень (что весьма примечательно в контексте наших рассуждений) объявляли в церквах всенародно о прибытии дерптского хирурга. К нему стекались все слепые, хромые, страдающие наростами – одним словом, разнообразнейшие хирургические случаи. Кому в этот момент бросал вызов хирург Пирогов?.. Кто еще имел славу великого целителя? Здесь чувствуется чисто русское стремление дойти в своем деле до конца. Здесь вновь видно противостояние самой Смерти! Пирогов словно хочет забыть, что он сам смертен, что его одиннадцать братьев и сестер в могиле вместе с горячо любимым отцом, что в Москве его ждет не дождется дряхлая старушка-мать, что сама Россия – это какой-то огромный палисадник, в котором безносая Дама с косой любит срезать даже очень молодые побеги.

Известно также, что при решении многих вопросов клиники Пирогов обращался к вивисекции. Он требовал всегда такую массу животных, что в самом Дерпте не хватало уже кошек, собак и кроликов, и его ассистенты часто объезжали соседние деревни для покупки или кражи этих животных. Интересно, что сказали бы современные «зеленые» о такой страсти к познанию великого хирурга?.. Не перешел ли он здесь определенную грань, и может ли быть наука свободна от законов нравственности или нет?

XIX век гордился своей свободой от религиозных, а, следовательно, нравственных норм. В это время создавался так называемый научный миф, в соответствии с которым истину познать можно лишь экспериментальным путем. Наука приобретала некий авторитет абсолютной непогрешимости. В дальнейшем, уже в ХХ веке, человечество сполна расплатится за эти заблуждения, но пока и Пирогову, и другим великим ученым казалось все доступным, и их гордыня торжествовала. Но это была не только их личная гордыня, но и гордыня человеческого Разума в целом.

В это же время знаменитый хирург посетил и Париж, этот город влюбленных. Но интересы его в столице мира, в которой в это время создавал свою «человеческую комедию» Бальзак, ограничивались единственно посещением госпиталей, анатомического театра и бойни для вивисекции над больными животными (лошадьми).

Вот это, что называется, разгул! Никакому немцу не снилось такое увлечение экспериментом, да еще над чем, над живым и мертвым телом! От одной крови в глазах должно было рябить!

Когда Пирогов покидал Дерпт, то благодарные немцы не нашли ничего лучшего, как выразить свою признательность, повесив портрет русского хирурга в операционном зале. Тогда еще не открыли антисептическую хирургию. Она возникла лишь в 1867 году, и поэтому портрет Пирогова, собиравший микробы, а, следовательно, сеявший смерть в операционной, вполне был допустим. Современники утверждают, что портрет получился вполне удачным. Писан он был масляными красками русским художником Хрипковым, жившим тогда в Дерпте.

В 1840 году Пирогова пригласили на кафедру хирургии Петербургской медико-хирургической академии. Там талантливый врач и знаменитость сразу получил госпиталь в тысячу коек. Осмотрев свои новые столь обширные владения, ученый-практик пришел в ужас от того, что увидел. Огромные госпитальные палаты (на 60 – 100 кроватей каждая), плохо проветриваемые, были переполнены больными с рожистыми воспалениями, острогнойными отеками и гнойными заражениями крови. Для операций не было ни одного, даже плохого, помещения. Тряпки под припарки и компрессы переносились фельдшерами без зазрения совести от ран одного больного к другому. Лекарства, отпускавшиеся из госпитальной аптеки, были похожи на что угодно, только не на лекарства. Вместо рыбьего жира – какое-то непонятное маслянистое вещество. Хлеб и вообще вся провизия были ниже всякой критики. Воровство было не ночное, а дневное. Смотрители и комиссары проигрывали по нескольку сот рублей в карты ежедневно. Мясной подрядчик на виду у всех развозил мясо по домам госпитальной конторы. Аптекарь продавал на сторону свои запасы уксуса, разных трав и т. п. В последнее время дошло до того, что госпитальное начальство начало продавать подержанные и снятые с ран корпию, повязки, компрессы и прочее, и для этой торговой операции складывало вонючие тряпки в особые камеры, расположенные возле палат с больными.

Молодому и энергичному хирургу, приехавшему только что из Дерпта, предстояло превратить авгиевы конюшни Второго военно-сухопутного госпиталя в нечто похожее на клинику. Административное «военно-учебное болото», в которое попал Пирогов, заволновалось. Населявшие его гады всполошились и соединенными усилиями набросились на нарушителя их мирной воровской идиллии. Но они не знали, что перед ними инициатор знаменитых «Чингисхановских нашествий» по балтийским землям Империи. Пирогов тут же приспособил одну из госпитальных бань под мертвецкую и принялся резать трупы по двадцати штук в день.

От некого доктора Лоссиевского ассистенту Пирогова сразу же последовало весьма красноречивое предписание: «Заметив в поведении г-на Пирогова некоторые действия, свидетельствующие об его умопомешательстве, предписываю Вам следить за его действиями и доносить об оных мне. Гл. д-р. Лоссиевский».

Ассистент, некий Неммерт, показал бумагу Пирогову. Последний приказал отправить ее по начальству. Разразился скандал, в результате которого Лоссиевский и компания присмирели, и Пирогов вновь принялся безудержно резать и сумел в короткий срок поставить хирургическую кафедру академии на такую высоту, до которой она не поднималась ни до, ни после него.

Затем Николая Ивановича назначают директором инструментального завода, и он соглашается. Теперь хирург сам придумывает инструменты, которыми любой специалист сможет сделать операцию хорошо и быстро. Его просят принять должность консультанта в одной больнице, в другой, в третьей, и он опять соглашается.

Чтобы студенты имели возможность постоянно упражняться в производстве операций и вести экспериментальные наблюдения, в 1846 году по проекту Пирогова при Медико-хирургической академии был создан первый в Европе анатомический институт.

В 1846 году он опубликовал «Анатомические изображения человеческого тела, назначенные преимущественно для судебных врачей», а в 1850-м – «Анатомические изображения наружного вида и положения органов, заключающихся в трех главных полостях человеческого тела».

Поставив перед собой задачу – выяснить формы различных органов, их взаиморасположение, а также их смещение и деформацию под влиянием физиологических и патологических процессов, Пирогов разработал свой метод, названный им методом «ледяной скульптуры». Ученый хотел, чтобы для хирурга человеческое тело стало прозрачным. В результате чего он должен был мысленно представить себе положение всех частей в разрезе, проведенном в любом направлении через любую точку тела.

Чтобы узнать, как расположены различные части тела, анатомы вскрывали полости, разрушая соединительные ткани. Воздух, врываясь внутрь, искажал положение органов, их форму. Искаженные уже при вскрытии, органы окончательно изменялись под ножом анатома. Сам эксперимент мешал получить точные результаты, ради которых он проводился. Нужно было искать новый путь.

Существует легенда, в соответствии с которой Николай Иванович, проезжая по Сенной площади, где зимой обыкновенно были расставлены рассеченные поперек замороженные свиные туши, обратил на них особое внимание и применил в новом подходе к анатомии.

Сам Пирогов описал этот новый подход следующим образом: надо «изучить на замороженных трупах положения, форму и связь органов, не распиливая их в различных направлениях, а обнажая их на замороженном трупе, подобно тому, как это делается обыкновенным способом. Для этой цели труп замораживали до плотности камня и затем при помощи долота, молотка, пилы и горячей воды обнажались и вылущивались органы, скрытые в оледенелых слоях. С помощью этих приемов и получено изображение нормального положения сердца и органов брюшной полости».

Впрочем, идея использования холода в анатомических исследованиях появилась задолго до знаменитого случая на Сенной. Еще в Париже Пирогов делился с хирургом Амюсса тем, как он исследовал направление мочевых каналов на замороженных мертвецах.

Примерно в те же годы Буяльский сделал интересный опыт: на замороженном трупе, которому придали очень выразительную позу, обнажили мышцы. Скульпторы по этому образцу изготовили форму и отлили бронзовую фигуру. Про невинные платки и нитки эпохи студенчества Пирогова уже давно забыли. Его величество Эксперимент шел по патриархальной России семимильными шагами. Оставалось не так уж много времени, чтобы Ему перейти из области чистой науки в науку об обществе и оправдать любой революционный террор. На опыте нашей недавней истории мы знаем, что наши социальные экспериментаторы отличались еще большей страстностью, чем наши естествоиспытатели, и счет жертвам шел уже не на тысячи, а на миллионы.

Но вернемся к изысканиям Пирогова. Доведя замороженный труп до плотности твердого тела, ученый обходился с ним точно так же, как с деревом. Не опасаясь уже ни вхождения воздуха, ни сжатия частей, ни распадения их, Пирогов распиливал эти трупы на тонкие параллельные пластинки. Получалась целая серия пластинок-дисков. Сочетая их, сопоставляя друг с другом, можно было составить полное представление о расположении различных частей и органов. Человеческое тело действительно становилось прозрачным.

Простая ручная пила для такой тонкой работы не подходила. Пришлось приспособить пилу, взятую со столярного завода, которой разделывали красное, ореховое и палисандровое деревья. В анатомическом театре это сооружение занимало целую комнату. В месте, где производились эти работы, все время сохранялась минусовая температура. Трупы должны были храниться как в морозильнике. Пирогов замерзал. На каждый распил уходило несколько часов. Сейчас бы действия великого хирурга подпадали бы под статью уголовного кодекса: издевательство над трупом. Однако в Российской империи такое занятие было вполне легальным. Чьи это были трупы? Скорее всего, бесхозные трупы мужиков, какими-то судьбами попавших в столицу и здесь отдавших Богу душу. Но кто-то уже собирал в русской литературе «мертвые души».

Г. Флобер в своем «Лексиконе прописных истин» пишет: «Вскрытие – Оскорбляет величие смерти». Пирогов сознательно оскорблял величие Смерти. Но оскорбляя Смерть, он оскорблял и Жизнь, ведь эти понятия неразрывно связаны между собой. Бесспорно, у великого хирурга есть оправдание: все это делалось ради спасения живых. Жизнь – вот абсолютная ценность человека Нового времени. Смерти боятся, поскольку она мешает наслаждаться радостями бытия. Но кто сказал, что гедонизм – это высочайшая духовная ценность? Гедонизм, например, античной эпохи привел людей к скотскому состоянию последних лет Римской империи, когда кровавые зрелища, разворачивавшиеся в знаменитом Колизее, посещали даже беременные женщины. И кто сказал, что к истине можно идти любыми путями? Не страдает ли от этого сама истина? Известно, что медики Третьего рейха также сделали немало открытий в области медицины, проводя опыты на живых людях, также замораживая, правда, в отличие от Пирогова, не дожидаясь, пока умрут страдальцы.

И вновь вернемся к мертвому телу, столь излюбленному предмету научных изысканий великого русского хирурга. Мишель Фуко в своей знаменитой работе «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» пишет: «В любом обществе тело зажато в тисках власти, налагающей на него принуждение, запреты или обязательства… Человеческое тело вступает в механизмы власти, которые тщательно обрабатывают его, разрушают его порядок и собирают заново. Рождается «политическая анатомия», являющаяся одновременно «механикой власти». Она определяет, как можно подчинить себе тела других, с тем чтобы заставить их не только делать что-то определенное, но действовать определенным образом, с применением определенных техник, с необходимой быстротой и эффективностью».

Хотел того Пирогов или нет, но он словно выполнял определенный социальный заказ, он усиленно работал в области абсолютного подчинения тела государственному здравоохранению как одному из важных институтов власти. Не случайно, что в период сталинской диктатуры именно этот ученый будет поднят на пьедестал почета и окружен ореолом величия. Отец народов прекрасно уловит скрытый смысл и значение многочисленных экспериментов с трупами. Любому диктатору, любому аппарату подавления нужны человеческие тела, чтобы манипулировать ими, а для этого необходимо хорошо исследовать сам материал со всеми его скрытыми и явными возможностями.

И здесь вновь следует говорить об эстетической ответственности науки перед человечеством. Все ли средства хороши для достижения целей и все ли истины надо обязательно познать? Не прав ли старик Флобер, сказав, что «вскрытие оскорбляет величие смерти»?

Однако вновь вернемся к научным поискам Пирогова. Если каждый анатомический атлас ученого был ступенью в познании человеческого тела, то «Ледяная анатомия» стала вершиной. Она составляет тысячи рисунков! 12 тысяч трупов вскрыл профессор за время своей работы над этим атласом. Результат поистине титанического труда хирург опубликовал в четырех томах, которые выходили с 1851 по 1854 годы. Знаменитый атлас получил название «Топографическая анатомия, иллюстрированная разрезами, проведенными через замороженное тело человека в трех направлениях».

Во время своей безудержной петербургской жизни Пирогов тяжело заболел, отравленный госпитальными миазмами и дурным воздухом мертвецкой. Полтора месяца он не мог подняться с больничной койки. Однако смог все-таки найти в себе силы и еще больной вновь принялся за разрезание замороженных трупов. В это же время у Пирогова умирает жена. Она умирает при родах второго сына. Но горе, собственная болезнь и два маленьких ребенка не могли оторвать Пирогова от морозильника, где его ждала огромная пила и очередное замороженное человеческое тело. Вот оно подлинное проявление «воли к истине»! Есть в этом бесспорном научном подвиге русского ученого какой-то оттенок фаустианства.

В новооткрытом анатомическом институте Пирогов в это же время занялся экспериментальными исследованиями анестезии. Накануне введения в хирургию эфира как анестезирующего средства знаменитый французский хирург Вельпо сказал, что это пустая мечта, за которой не следует гоняться. «Устранение боли при операциях, – говорил он, – химера, о которой непозволительно даже думать. Режущий инструмент и боль при операциях – два понятия, не отделимые друг от друга в уме больного».

Это говорилось в 1839 году. Скорее всего, мы сталкиваемся здесь с некой концепцией неизбежности страдания как функции очищения больного перед возможной смертью под ножом хирурга. Не будем забывать, что до открытия антисептической хирургии оставалось более двадцати лет, и больные умирали в огромном количестве не из-за ошибок хирурга, а в результате неправильного ухода за ними в послеоперационный период.

Но не затем резал трупы Пирогов, чтобы оставить в медицине хоть какие-то остатки христианского представления о страданиях как естественной расплаты за греховные привязанности нашего бренного тела. Приход Пирогова к анестезии – это проявление подсознательного стремления к комфорту или к обретению психологического убежища перед затаенным страхом, порожденным всесильной Болью и Смертью.

История открытия наркоза начинается уже с 1800 года, когда английский ученый Хэмфри Дэви, производя опыты на кошке, а потом и на самом себе, сообщил, вдыхание закиси азота вызывает эйфорию, опьянение и невосприимчивость к боли.

«Веселящий газ» (так называл Дэви закись азота) не обрел пристанища в операционной, зато был взят «на вооружение» бродячими артистами и фокусниками. Он стал частым гостем на ярморочных балаганах.

Изобретение эфирного наркоза принадлежит доктору медицины и профессору химии Ч. Джексону и зубному технику У. Мортону. 16 октября 1846 года произошло событие, означавшее революцию в хирургии. В этот день была сделана первая операция под наркозом. Хирург из Бостона Уоррен с помощью Мортена безболезненно удалил опухоль на шее пациента. Сами же изобретатели наркоза, Джексон и Мортон, ничего не получили от своего открытия. Проведя двадцать лет в тяжбах за пальму первенства, один из них, Джексон, умер в сумасшедшем доме, а другой, Мортон, – нищим на нью-йоркской улице.

Тем временем эфирный наркоз начал свое победное шествие, выгоняя нестерпимую боль из операционных. Первую в России операцию под эфирным наркозом сделал Федор Иванович Иноземцев. Это был извечный конкурент Пирогова, занявший когда-то обещанную тогда еще молодому хирургу кафедру Московского университета. 7 февраля 1847 года Иноземцев вырезал у мещанки Елизаветы Митрофановой пораженную раком грудную железу. Не прошло и недели, и Пирогов произвел свои собственные операции с применением эфира.

Разумеется, неутомимый анатом также заинтересовался этеризацией и, изучая действие эфира на животный организм, произвел ряд весьма тщательных опытов над животными, главным образом над собаками. Кроме того, он испытал действие эфира на здоровых людях и произвел вслед за своим оппонентом Иноземцевым 50 операций с использованием эфирного наркоза. Работая с эфиром, Пирогов кроме обыкновенного способа этеризации при помощи вдыхания, применял и другой, принадлежащий ему, способ введения паров эфира в кишечный канал через прямую кишку. Он придумал также два прибора как для наркоза по своему способу, так и для вдыхания.

В дальнейшем Пирогов решил применить наркоз в военно-полевой хирургии. С этой целью 8 июля 1847 года профессор выехал на Кавказ в действующую армию. По пути, уже в Москве, он произвел несколько операций под эфирным наркозом. Прибыл на Кавказ, Пирогов остановился в Пятигорске и продолжил свои операции. В Термихан-Шуре история повторилась.

В Оглах, где раненые были размещены в лагерных палатках и не было отдельного помещения для проведения операций, Пирогов стал нарочно оперировать в присутствии других больных. Затем зрители с охотой подвергали себя наркозу сами. Ввиду такого эффекта Пирогов допустил и здоровых солдат присутствовать на операции.

Наконец он прибыл в Самурский отряд, который расположился у укрепленного аула Салты. Осада продолжалась около двух месяцев. Здесь-то Пирогов и проявил себя впервые как военно-полевой хирург. Под Салтами он имел случай провести 100 операций с эфирным наркозом. Война предоставила редкий случай для практики. Государство любезно отдавало Пирогову тела своих солдат в полное его распоряжение. Здесь их устремления абсолютно совпали.

Как военно-полевой хирург Пирогов оказался необычайно активным. В этот дебют свой на поприще военно-полевой хирургии он был ярым сторонником ампутаций, и немало солдат пострадало от его бешеной активности. Но, как известно, «опыт – сын ошибок трудных». Лишь в следующей войне, Крымской, Пирогов перестанет безоговорочно лишать солдат конечностей и придумает гипсовую повязку, а также уникальную операцию, которая позволит оставлять солдату так называемую «культю». А пока немало рук и ног было отрезано понапрасну, так как интересы Пирогова в ограниченном военном конфликте, где солдат особенно не считали из-за явного численного преимущества над врагом, были сосредоточены в основном на испытании эфира.

Благодаря Кавказской войне амбициозному хирургу удалось оставить далеко позади своего извечного соперника Иноземцева. Он смог провести под наркозом 700 операций.

Это был безусловный рекорд. Война давала необычайный материал и почти безгранично расширяла экспериментальные возможности. Поэтому, когда всего через несколько лет на юге России разыгралась «вторая Илиада» и началась знаменитая оборона Севастополя, Пирогов тут же начал проситься на фронт. Эта война и стала переломным этапом в жизни великого ученого. Она заставила его пересмотреть многие жизненные позиции и кое в чем усомниться. В облике войны, которую по праву можно считать одним из прологов будущей мировой бойни (в конфликте участвовало четыре мировых державы), Пирогов столкнулся с самой настоящей эпидемией Смерти. В какой-то момент он дрогнул и понял, что с явно неравным соперником ему пришлось вступить в схватку.

«Я никогда не забуду, – писал впоследствии Пирогов, – моего первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 года. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении 30 верст была загромождена транспортами и ранеными, орудиями и фуражом. Дождь лил как из ведра, больные и между ними ампутированные лежали по двое и по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали раздувшиеся животы павших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетавшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдаленный гул севастопольских пушек. Поневоле приходилось задуматься о судьбе наших больных; предчувствие было неутешительно. Оно и сбылось».

Пирогов окунулся в самый настоящий ад. Помимо страданий, боли и смертей, самое бесстыдное воровство процветали на этой почве, обильно смоченной человеческой кровью.

«Для всех очевидцев памятно будет время, проведенное с 28 мая по июнь месяц в Дворянском собрании, где размещался госпиталь, – вспоминал Пирогов, – во все это время около входа в Собрание, на улице, там, где нередко лопались бомбы, стояла всегда транспортная рота солдат; койки и окровавленные носилки были в готовности всегда принять раненых, кровавый след указывал дорогу к парадному входу Собрания… приносимые раненые складывались вместе с носилками целыми рядами на паркетном полу, пропитанном на целые полвершка запекшейся кровью, стоны и крики страдальцев, последние вздохи умирающих, приказания распоряжающихся – громко раздавались в зале… В боковой, довольно обширной комнате (операционной) на трех столах кровь лилась при производстве операций; отнятые члены лежали грудами, сваленные в ушатах; матрос Пашкевич, отличившийся искусством прижимать артерии при ампутациях, за что получил прозвание живого «турникета», то есть того хирургического аппарата, который употребляется для этой цели, едва успевал следовать призыву врачей, переходя от одного стола к другому с недвижным лицом, молча, он исполнял в точности данное ему приказание, зная, что неутомимой руке его поручалась жизнь собратов… Воздух в комнате, несмотря на беспрестанное проветривание, был наполнен испарениями крови, хлороформа; часто примешивался и запах серы: это значило, что есть раненые, которым врачи присудили сохранить поврежденные члены, и фельдшер Никитин накладывал им гипсовые повязки…»

Лев Толстой в своей знаменитой статье «Как умирают русские солдаты», написанной по горячим следам обороны Севастополя, видя страдания простых людей, впервые почувствовал некое особенное отношение мужиков к своему последнему часу. У них было совершенно иное отношение к Смерти. Они ее просто не боялись, а «ничем не может владеть человек, пока он боится смерти». И граф Толстой, воевавший в это время на самом опасном бастионе, и хирург Пирогов совершили для себя самое настоящее нравственное открытие. Они, люди европейски образованные и, следовательно, панически боящиеся смерти (результат влияния философии Просвещения), вдруг столкнулись с каким-то почти средневековым фатальным и спокойным примирением.

Известно, что великий писатель был постоянно поглощен темой смерти и мифом о народе. Перед самой кончиной, на маленькой станции, он со стоном повторял: «А мужики? Как же мужики умирают?»

А мужики умирали спокойно. Они не оттягивали расчет, а отходили облегченно, будто «просто перебирались в другую избу». Мужики и солдаты Севастополя умирали, по мнению Ф. Арьесу, так, как умирал бы рыцарь Роланд, как умирал бы монах из Нарбона в далекую эпоху средневековья: эти люди знали некую тайну и не собирались ни с кем делиться своим сокровенным знанием. Это знание было вне границ научных представлений о жизненных функциях человеческого организма. Получалось так, что простой русский крестьянин, современник Пирогова, который безропотно отдавал ему свое тело под нож, чьи бесчисленные трупы он использовал ради своих научных изысканий, знал о Смерти гораздо больше, чем великий ученый, потому что совершенно не боялся ее, потому что инстинктивно понимал, что Смерть несет в себе нечто большее, чем простое уничтожение бренного тела по законам всесильной Природы. Здесь столкнулись два мифа: миф патриархальный, крестьянский, и миф научный, просветительский. Миф патриархальный давал успокоение и убежище в самой Смерти, миф же просветительский, научный, такого убежища не давал: страх перед небытием в Пирогове так и остался на всю жизнь, и даже перед самой кончиной великий хирург будет по-прежнему бояться могилы и гниения. Именно под влиянием этого панического страха, зная о своей скорой кончине, он спешно изобретет новый способ бальзамирования. Это будет последний и отчаянный выпад великого хирурга против всесильного Врага, с которым он боролся всю свою сознательную жизнь.

Даже в том, как Пирогов сортирует раненых, чувствуется, что Смерть занимает в этой системе главенствующее место. Первую группу составили безнадежные. Они поручались священнику и сестрам милосердия. Этим страдальцам женщины облегчали последние минуты жизни. Медсестры лишь утешали умирающих и, по мнению Пирогова, в это время это была помощь и помощь очень важная. Его скальпель, его умение доктора отступали. Во вторую категорию входили раненые, требовавшие безотлагательной помощи тут же на перевязочном пункте.

Третья категория включала всех, кто подлежал операции на следующий день или позднее, а пока могли быть отправлены в госпиталь.

Наконец, четвертая категория состояла из легкораненых, которых перевязывали и отправляли обратно в бой.

За оборону Севастополя Пирогов лично осуществил 5 000 ампутаций. А в его записках на тему войны появляются библейские интонации. Он пишет: «Над этим лагерем мучеников вдруг разразился ливень и промочил насквозь не только людей, но даже и все матрацы под ними. Несчастные так и валялись в грязных лужах. Можно себе представить, каково было с отрезанными ногами лежать на земле по три и по четыре вместе; матрацы почти плавали в грязи… По двадцати и более ампутированных умирало каждый день, а их было до 500. От 20 мертвых тел можно было находить меж ними каждый день…»

1 июня 1855 года больной, измученный физически и нравственно, Пирогов уезжает из Севастополя в Петербург и уходит из Медико-хирургической академии.

С этого момента он целиком посвящает себя проблемам воспитания. Великий хирург задумывается о смысле жизни под стать героям Л. Толстого. Войну, с которой он по-настоящему столкнулся лишь во время обороны Севастополя, он называет «травматической эпидемией». «Сама же причина войн – пишет хирург – по-видимому зависящая от воли и произвола правительств, кроется гораздо глубже. Разные миссии наций, стремление их на восток или на запад, переселения народов, соединенные с войнами, по временам появляющиеся завоеватели – что это все такое, как не нечто неправильное, глубоко затаенное в самой природе человеческих обществ! И войны, и каждая война имеют так же, как и эпидемии, свои фазы и свои периоды». Рассуждая о фазах и периодах войн, Пирогов славно предугадывает теорию этногенеза Л. Гумилева.

И в то же время, как близки мысли знаменитого хирурга о войне и великого русского писателя. Л. Толстой в «Севастопольских рассказах» пишет»: «Одно из двух: или война есть сумасшествие, или ежели люди делают это сумасшествие, то они совсем не разумные создания, как у нас почему-то принято думать».

По меткому выражению Стоютина, Пирогов стал после Крымской войны «общественным хирургом». В журнале «Морской сборник» он пишет свою знаменитую статью «Вопросы жизни», в которой говорит о необходимости нравственного воспитания, причем это воспитание хирург ставит выше любой профессиональной подготовки. Неожиданно сугубый профессионал-материалист начинает говорить о душе и о нравственных принципах.

С этого момента Пирогов почти полностью отходит от врачебной деятельности. На франко-прусскую войну, а затем на русско-турецкую он поедет исключительно как представитель Российского Красного Креста. Известно, что Пирогов еще за год до подписания знаменитой Женевской конвенции предлагал сделать медицину во время войны нейтральной. Отныне главной сферой деятельности ученого станет образование и воспитание. Пирогова назначают попечителем сначала Одесского, а затем и Киевского учебных округов. «Общественный хирург» внес заметное оживление в деятельность школ того времени: он всячески помогал развитию сети воскресных школ, активно выступал против ограничения прав на образование по сословным и национальным признакам, говорил о реформировании обучения. В то же время не все педагогические воззрения Пирогова оказались прогрессивными. Например, он выступал за физические наказания учащихся розгами. Вопрос о непокорном теле, над которым надо установить абсолютный контроль, по всей видимости, так и остался неразрешенным для ученого. Топографическая анатомия сменилась, по меткому выражению М. Фуко, анатомией «государственной».

В 1861 году под давлением генерал-губернатора юго-западного края И.И. Васильчикова Пирогов был вынужден оставить место попечителя. Он возвращается в свое имение под Винницей (село Вишня) и выезжает оттуда лишь по специальным приглашениям Российского и Международного Красного Креста. Известно, что Пирогов лечил даже самого Гарибальди, получившего тяжелое ранение в ногу, но это все было уже лишено прежней одержимости. Вопросы о душе встали, судя по всему, на первое место. Пирогов не считал себя религиозным человеком. Пожалуй, подобно Л. Толстому, он искал какое-то свое пантеистическое или даже деистическое оправдание духовности.

В начале 1881 года у Пирогова на слизистой оболочке твердого неба появились язвочки. В день празднования 50-летнего юбилея научной деятельности в Москве Пирогова осмотрел Склифосовский и высказался за их злокачественность. Он нашел необходимым немедленную операцию. Собрался консилиум, который пришел к тому же решению. Пирогов упал духом. Решено было немедленно ехать в Вену к Теодору Бильроту. Пирогов ехал совершенно убитый. В Киеве на станции ученого осмотрел в вагоне его ученик и всячески старался успокоить своего кумира. Бильрот после тщательного исследования признал язвы доброкачественными, и Пирогов ожил. Однако спокойствие длилось недолго. Уже по возвращении домой хирург заметил, что язвочки не затягиваются.

Лето Пирогов провел в Одессе на лимане. Чувствовал он себя плохо. За 26 дней до смерти он сам поставил себе неутеши тельный диагноз. К этому времени им уже был изобретен новый способ бальзамирования.

23 ноября 1881 года в 20–45 Николая Ивановича Пирогова не стало. В Большой Советской Энциклопедии сказано, что «тело Пирогова реставрировано и помещено для обозрения в специально перестроенном склепе».

Плоть великого борца со Смертью оказалась в целости и сохранности.

Иван Михайлович Сеченов

Иван Михайлович Сеченов родился 13 августа 1829 года в селе Теплый Стан Симбирской губернии в семье отставного русского офицера.

Село Теплы Стан навсегда вошло в историю русской науки как родина многих замечательных исследователей и ученых. Там жила семья Филатовых, родственников Сеченовых, из которой вышла целая плеяда деятелей науки. Из Теплого Стана родом два брата Ляпуновых – математик и знаток славянских языков – знаменитые русские академики. С Теплым Станом связаны детские и юношеские годы знаменитого кораблестроителя академика А.Н. Крылова – одного из родственников И.М. Сеченова.

Родители будущего физиолога были весьма обычной супружеской парой. Это был типичный мезальянс. Связь между дворянином и крестьянкой очень часто вносила в тот или иной дворянский род прилив свежей крестьянской крови, правда, не столь уж часто эта связь заканчивалась брачными узами. Л.Н. Толстой в своем романе «Воскресение» в подробностях описал трагический вариант любви барина и крестьянки. А еще раньше, А.С. Пушкин, наоборот, в «Станционном смотрителе» дал счастливое разрешение амурных отношений героев. Но, правда, еще раньше в «Бедной Лизе» Карамзина любовь крестьянки и барина закончилась самоубийством покинутой возлюбленной. Однако фраза: «И крестьянки любить умеют», судя по всему, понравилась многим молодым дворянам, и они восприняли ее как указание к действию.

По воспоминаниям самого И.М. Сеченова, отец его ничем всерьез не интересовался кроме конного завода. В поле он не заглядывал и даже ни разу не съездил в Симбирск на дворянские выборы. Не жизнь, а сплошной сон в родной Обломовке. Женившись на молодой красивой крестьянке, в чьих жилах к тому же текла калмыцкая кровь, Сеченов старший перед свадьбой отправил невесту в какой-то женский монастырь «для обучения грамоте и женским рукодельям». Примесь калмыцкой крови, унаследованная от матери, отразилась и в чертах самого Ивана Михайловича. «Из всех братьев я вышел в черную родню матери», – писал Сеченов в своих «Автобиографических записках». Дальше он так рассказывал о себе: «Мальчик я был некрасивый, черный, вихрастый и сильно изуродован оспой (родители, должно быть, не успели привить мне оспу, она напала на меня на первом году и изуродовала меня одного из всей семьи), но был, должно быть, неглуп, очень весел и обладал искусством подражать походкам и голосам, чем часто потешал домашних и знакомых. Сверстников по летам, мальчиков, не было ни в семьях знакомых, ни в дворне; рос я всю жизнь между женщинами, поэтому не было у меня ни мальчишеских замашек, ни презрения к женскому полу, притом же был обучен правилам вежливости. На всех этих основаниях я пользовался любовью в семье и благорасположением знакомых, не исключая барынь и барышень».

До четырнадцати лет Сеченов воспитывался в Теплом Стане. Родители готовили его к поступлению в казанскую гимназию. Но в 1839 году умер отец и, по совету старшего брата, офицера, мать решила направить сына в военное училище. Как говорил Козьма Прутков: «Хочешь быть красивым – иди в гусары!» А красивым побитому оспой Сеченову, видно, очень хотелось быть, чему еще будут у нас свидетельства.

Выбор пал на Главное инженерное училище (Михайловское) в Петербурге. В этом училище в одно время с Сеченовым учились Достоевский и Григорович. Здесь будущий физиолог получил солидную подготовку по математике, физике и химии. Интегральное исчисление вел сам Остроградский, математик с мировым именем, святило отечественной науки. «Математика мне давалась, и попади я из Инженерного училища в университет на физико-математический факультет, – вспоминал впоследствии Сеченов, – из меня мог бы выйти порядочный физик, но судьба решила иначе».

Однако Сеченов не ладил с начальством и не был допущен в старший класс училища, чтобы стать военным инженером, как Достоевский, например. В чине прапорщика он был выпущен и направлен в обычный саперный батальон, расположенный близ Киева. Получение чина прапорщика было для юного Сеченова настоящим событием. Он буквально «выкатился» на волю, а в пустом до этого кошельке зазвенели монеты. Огорчало будущего физиолога лишь одно обстоятельство: отсутствие по молодости усов. Но покупка накладной растительности исправила дело, и будущий светило науки принялся щеголять по вечерам по улицам, лихо закручивая фальшивый ус и подмигивая простым девушкам, благо любовь к крестьянкам была у него в крови.

По всей России в это время в каком-нибудь закоулке можно было наткнуться на будущего гения, и поведение каждого из них мало чем отличалось от поведения молодого Сеченова. Менделеев и Циолковский предавались в это время пустым забавам в Симферополе и Ярославле, юнкер Бекетов служил эскадронным командиром, а Сеченов собирался рыть траншеи, как к тому его подталкивала полученная профессия. Но Россия нуждалась в этих гениях, ибо мир давно уже вошел в эпоху революций, и поднявшаяся волна никому уже не давала отсидеться в тени.

В 1850 году Сеченов добивается освобождения от службы и переезжает в Москву, чтобы поступить на медицинский факультет Московского университета. Такое неожиданное решение, по признанию самого физиолога, созрело у него под влиянием женщины. Почти абсолютная власть женщины над личностью великого ученого была заложена еще в детстве, когда и формировался характер, а, как утверждают древние греки, характер – это судьба. Вспомним, что рос некрасивый, побитый оспой Ваня Сеченов исключительно в женском обществе. Он был лишен из-за смерти отца мужского общества, да и мальчишек-сверстников не оказалось поблизости. Так формировался будущий жизненный сценарий. Женщина приобрела огромный авторитет в жизни этого человека. Думается, что и вся затея с накладными усами – это проявление все той же зависимости. В Москве Сеченов общается с такими знаменитостями, как Н.Г. Чернышевский, К.А. Тимирязев, В.И. Вернадский, С.П. Боткин, А.М. Бутлеров, Ф.М. Достоевский, М.А. Балакирев, А.П. Бородин, знаменитый художник А.И. Иванов. Но из всей этой замечательной плеяды умных талантливых мужчин будущий ученый превыше всего ставит имя будущей своей гражданской супруги Марии Александровны Боковой (в девичестве Обручевой). Эта женщина и была взята в качестве прототипа для создания образа Веры Павловны в романе «Что делать?» Чернышевского. Дочь генерала Обручева (по роману она дочь купчихи), чтобы получить высшее образование, заключила с врачом П.И. Боковым фиктивный брак. Впоследствии брак этот перешел в фактический, но в скором времени Бокова стала сначала близким другом, а затем и женой некрасивого, побитого оспой Сеченова. Будущий знаменитый ученый называл Марию Александровну своей благодетельницей, отмечал, что в дом ее вошел юношей, «плывшим до тех пор инертно по руслу» (накладные усы), а из ее дома уже вышел с «готовым жизненным планом», зная, куда идти и что делать.

Судя по всему, Мария Александровна очень хорошо разбиралась в мужчинах и умела ими манипулировать. Она прекрасно разглядела в Сеченове его зависимость от женщин, поняла, какие возможности таятся в том некрасивом человеке, и принялась лепить из него свой идеал мужчины-борца, воспитанного по всем правилам так называемого разумного эгоизма, излюбленной теории Чернышевского. Во всяком случае, по признанию самого Сеченова, именно Мария Александровна подтолкнула его поступить в университет, чтобы учиться медицине. Даже знакомство с самим Чернышевским произошло в семье Боковых.

Известно, что Чернышевский и другие считали, что изучение естественных наук имеет огромное значение при формировании мировоззрения будущего революционера. Почему это было именно так? Чтобы ответить на этот вопрос, следует более подробно проанализировать саму теорию разумного эгоизма.

Примеры великих русских физиологов Сеченова и Павлова стали в глазах западной науки, основанной на протестантской этике, наиболее яркими доказательствами торжества эксперимента на русской почве. Известно, что Сеченов буквально взрос на идеях Чернышевского, а Павлов, в свою очередь, продолжил труды, посвященные теории торможения, то получается, что философские взгляды знаменитого революционера-демократа и являлись идейной базой русской физиологии. Но сами революционные идеи Чернышевского не отличаются особой оригинальностью. Их источник кроется в философии Л. Фейербаха, которая является лишь продолжением все той же протестантской этики. Отсюда и так называемая теория разумного эгоизма берет свое начало. Суть этой теории сводится к следующему постулату: «Человек всегда действует по расчету выгод». Вот он краеугольный камень протестантского отношения к жизни! Это же и является исходным моментом для дальнейших построений Чернышевского. Есть эгоисты разумные, а есть – неразумные. Последние своекорыстны, думают только о себе. Разумные же ясно осознают: если существует зло, то оно может со временем достичь кого угодно, в том числе и меня. Выходит, чтобы быть счастливым всегда, нужно бороться против зла, совершать добрые дела во имя процветания всеобщего блага – и тем проявлять заботу прежде всего о себе. Добрые дела, таким образом, выгодны, а злые – нет. Всякого неразумного можно просветить сознанием его выгоды и тем принудить его к добру. Так окончательно восторжествует разумный эгоизм. Здесь чувствуются отголоски идей Просвещения, в которых была заложена вера в эгоистическое начало самой природы. Если же человек материален, то ему ничего не остается, как осознать этот природный эгоизм разумным и сознательно подчиниться ему. Всякие разговоры о душе по законам этой логики бессмысленны. Царствует в мире Чернышевского только польза. «Ради или земного благополучия или награды, не в пример прочим человек делает добро», – таков основной принцип протестантской этики.

В этот спор с Чернышевским, а косвенно и с самим Сеченовым, вступил бывший одноклассник великого русского физиолога по инженерному училищу в Петербурге Ф.М. Достоевский. В своем произведении «Записки из подполья» писатель выдвинул следующие контраргументы: «…Выгода! Что такое выгода? Да и берете ли вы на себя совершенно точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит? А что если так случится, что человеческая выгода иной раз не только не может, но даже должна именно в том состоять, чтоб в ином случае себе худого пожелать, а не выгодного?.. Вы скажете, что это было во времена, говоря относительно, варварские; …что и теперь человек хоть научился иногда видеть яснее, чем во времена варварские, но еще далеко не приучился поступать так, как ему разум и науки указывают. Но все-таки вы совершенно уверены, что он непременно приучится, когда совсем пройдут кой-какие старые, дурные привычки и когда здравый смысл и наука вполне перевоспитают и нормально направят натуру человеческую… Мало того: тогда, вы говорите, сама наука научит человека (хоть это уж и роскошь, по-моему), что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика; и что, сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следовательно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет чрезвычайно легко…

Если вы скажете, что и это все можно рассчитать по табличке, и хаос, и мрак, и проклятие, так уж одна возможность предварительного расчета все остановит и рассудок возьмет свое, – так человек нарочно сумасшедшим на этот случай сделается, чтоб не иметь рассудка и настоять на своем! Я верю в это, я отвечаю за это, потому что ведь все дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик!»

Герой Достоевского бунтует против этой математической непреложности, которая делает его штифтиком некоего деспотического механизма. Писатель пророчески прозрел реальность ХХ века, когда принципы относительности, неопределенности и субъективности камня на камне не оставят от механистических представлений не только о природе человека, но и о всем окружающем мире.

По модели Чернышевского, этого идейного отца Сеченова, человеку можно делать только то, что предписано математически выверенными законами науки. Чернышевский исповедует понимание свободы как осознанной необходимости, идущее в философии нового времени от Спинозы и внедрившееся в последнюю через гегелевскую диалектику и марксизм. Чернышевский не хотел понять такой иррациональной вещи как своеволие. А своеволие, с точки зрения современной науки, – это проявление так называемых необратимых процессов, которые и составляют суть нынешней научной картины мира.

Если Мария Александровна Бокова действительно была прототипом Веры Павловны, то в самом романе Чернышевского об этом типе властной русской эмансипированной женщины мы узнаем достаточно много. На протяжении всего романа героиня постоянно принимает ванну, а затем нежится в постели до прихода мужа со службы. Она любит бытовой комфорт. О Марии Александровне Сеченов замечает: «… она не выносила прорех ни в чем, ни в платье, ни в хозяйстве, ни в жизни; как только они появлялись, она старалась не давать им разрастись в дыру и тотчас же принималась чинить». Вера Павловна Чернышевского частенько надоедает читателю нарочитой честностью и прочими натужными добродетелями, сопровождаемыми постоянным присюсюкиванием. О жене Сеченова мы читаем: «Для своих близких она была постоянно заботливой нянькой – это были едва ли не главная черта в сердечной стороне ее природы».

Знаменитый сон Веры Павловны, в котором ей видится счастливое будущее, основанное на принципе разумного эгоизма, Вл. Набоков в своем романе «Дар» сравнил с борделем, где праздные счастливцы все время удаляются в какие-то комнаты с роскошными коврами, поглощающими звук. В этих отдельных кабинетах царствует «тишина и тайна». Пары удаляются туда на неопределенное время, чтобы потом присоединиться к обществу и испытать легкое веселье, в то время как щеки их продолжали бы гореть предательским румянцем, порожденным явно плотским наслаждением.

В духе лексики революционеров-демократов сам Сеченов сравнивал свою супругу-наставницу не иначе как с лошадью. «В труде она была не просто товарищем, – вспоминал физиолог, – но и примером. В ее имении была лошадь по прозвищу Комар, отличавшаяся тем, что в пряжи, без всякой понуки, словно из чувства принятой на себя обязанности держала постромки всегда туго натянутыми, а в случае нужды тянула изо всех сил, даже усталая, работая часто за других. Это был образ Марии Александровны». Скорее всего, знаменитый ученый хотел похвалить свою супругу. Это своеобразный комплимент, произнесенный в духе шестидесятников, любивших напустить на себя как можно больше народности. Вспомним знаменитую просторечную лирику Некрасова, который тоже был за мужиков, оставаясь при этом прекрасным волжским помещиком и скрупулезно собирая со своих крестьян все недоимки. Здесь чувствуется та же фальшь. Какая лошадь? Какие постромки, когда речь идет о помещице, которой в наследство, наверное, досталось неплохое имение от папы генерала? Сейчас в современном литературоведении все чаще и чаще приходится слышать мнение о том, что так называемый разночинский период революционной борьбы на самом деле был ничем иным как своеобразным и во многом болезненным ответвлением все той же дворянской культуры. Не социальная ли игра перед нами и не заигрались ли эти люди с теми фантомами, которые сами себе сочинили, а потом и поверили в них, как верят в некий социальный миф, в некое «божественное социальное»?

Лишь под старость, годам к шестидесяти, Сеченов решил официально обвенчаться с Боковой. В романе Чернышевского упоминается мимоходом какой-то младенец, о котором ничего более конкретного нам так и не станет известно. Был ли такой младенец, взятый из биографических данных, не известно. Судя по всему, к 1889 году, когда скончается основной социальный мифотворец Чернышевский, эта экспериментальная революционно-демократическая пара решит наконец освятить свое сожительство церковным обрядом. По мнению М.И. Яновской, глаза жены Сеченова в этот момент светились как-то по-особому, и она стала улыбаться, как никогда прежде не улыбалась. Наверное, по природе своей эти люди были и добрыми, и искренними, но их увлекла явно утопическая идея, которая дала в многострадальной России необычайно кровавые всходы, доказав тем самым свою полную несостоятельность. Однако конкретный научный результат, несмотря на всю утопичность мировоззрения ученого, оказался весьма продуктивным.

Окончив Московский университет, в 1856 году Сеченов отправился за границу. С этого момента физиология стала делом всей его жизни. В Берлине он занимался сравнительной анатомией у И. Мюллера, физиологией у Э. Дюбуа-Реймона и гистологией у Э. Гоппе-Зейлера. В Вене Сеченов работал у знаменитого Карла Людвига. Там он подготовил диссертацию «Материалы для будущей физиологии алкогольного опьянения».

В духе учения Чернышевского о разумном эгоизме Сеченов говорил, что тема эта была ему подсказана социальными причинами. Он имел в виду винные «откупа», с помощью которых царское правительство спаивало народ. Чтобы довести до конца свое исследование, физиолог сконструировал совершенно новый прибор, получивший название абсорбциометра. Это прообраз того аппарата, который сейчас используют в полиции для обнаружения алкогольного опьянения.

Сами опыты требовали постоянного вливания алкоголя в организм в течение довольно длительного срока. Жена, Бокова, была далеко, в самой Вене пьющих людей оказалось не очень много, короче говоря, подходящего объекта, который бы смог выполнить «строгий режим», на чужбине найти не удалось, и Сеченов в интересах науки и всего угнетенного русского народа решил провести опыты на самом себе. Где он доставал водку за границей, чем заменял ее, использовал ли он при этом простой змеевик для самогоноварения – это все детали, не относящиеся к сути дела. Известно лишь, что здоровье физиолога было серьезно подорвано. Диссертацию он все-таки написал и сумел защитить по возвращении своему на родину. Защита состоялась в Медико-хирургической академии в Петербурге.

После защиты диссертации Сеченов становится профессором академии и начинает работу на кафедре физиологии. Новоиспеченный профессор не просто излагал студентам скучную научную теорию, но и сопровождал свои лекции смелыми и убедительными экспериментами. Так, неутомимый естествоиспытатель вскрывал на глазах студентов у подопытной лягушки головной мозг и верхнюю часть спинного, а потом делал поперечные разрезы в области так называемых зрительных бугров (в головном мозге). Подвесив препарированную таким образом лягушку за челюсть, он погружал ее задние конечности в сосудик с раствором серной кислоты и следил по часам (или с помощью метронома), сколько времени пройдет до того момента, когда лягушка отдернет лапки из раствора. Этим простым способом Сеченов определял скорость рефлекторного ответа на раздражения. Неоднократно проделав эти опыты, Сеченов отметил любопытное явление, которое получило название центрального торможения. Он пришел к выводу, что в головном мозге имеются центры, которые могут оказывать угнетающее действие на скорость наступления рефлекторных актов.

Не удовлетворившись результатами опытов над лягушками, Сеченов решил проверить правильность своих выводов на самом себе, благо опыт с алкогольным отравлением уже был. Он знал, что рефлекс отдергивания руки у человека можно задержать различными способами, например: стискивая зубы, сильно напрягая мышцы груди и живота и задерживая при этом дыхание. Зная это, Сеченов опускает свою руку в раствор серной кислоты. Сильным напряжением воли он делает попытку задержать рефлекс отдергивания руки. Ощущение жжения прекратилось и не возобновилось все время, пока усилием воли Сеченов поддерживал напряжение мышц. На ум невольно приходит сцена из романа «Что делать?», в которой Рахметов всю ночь спит на гвоздях. Так он готовил себя к предстоящей революционной борьбе.

Но если убрать всю эту воинственную риторику, то, во-первых, хочется высказать соболезнование тем очевидцам, которые могли присутствовать при этих явных проявлениях идейного мазохизма, а, во-вторых, по Фрейду, недурно было бы узнать о личной жизни самого Сеченова с боготворимой им супругой Марией Александровной Боковой. Думается, что психоаналитик получил бы богатый материал для исследования. Во всяком случае, доподлинно известно, что это именно супруга Сеченова стала инициатором публикации «Рефлексов головного мозга», которые вышли в свет в один год с романом Чернышевского. Этот труд ученого и явился обобщением всех этих не совсем обычных опытов и наблюдения над лягушками и над самим собой.

Французский теоретик культуры М. Фуко писал, что «человек становится природой для самого себя лишь в той мере, в какой он способен к безумию… Безумие и есть стихийный переход к объективности». (Мишель Фуко. История безумия в классическую эпоху. Санкт-Петербург, 1997, С. 512). Скорее всего, Фуко намекал на так называемое шизофреничное раздвоение личности. Рефлектируя по своему поводу и по поводу своей природы, человек, ученый, словно раздваивается. Это, одновременно, и он и не он. Это особенности физиологии человека, которая сопоставима с физиологией земноводного, и в то же время мое «я» исследователя стоит над происходящим, судит, оценивает его. Но это и есть тип поведения шизофреника.

В этом стремлении свести человека к земноводным, то есть максимально объективизировать предмет исследования, к тем самым земноводным, к которым принадлежат не только лягушки, но и змеи, и одна из этих тварей, по Библии, не случайно оказалась в критический момент в райском саду, так вот, это стремление открыто выдает желание физиолога лишить человеческое сознание ореола святости. Внутренний мир человека должен был быть подчинен эгоистическим законам Природы.

Но задолго до Чернышевского и Сеченова во французской литературе уже существовал писатель-философ, которому удалось просветительское и материалистическое представление об объективности и эгоистичности законов Природы в соответствии со строгой логикой довести до последних пределов безумия и абсурда. Если у Сеченова человек и лягушка находятся на одной плоскости объекта исследования, то у маркиза де Сада человек, вообще, приравнен цветку, выросшему из навозной кучи. Буквально в духе русского естествоиспытателя безумный маркиз призывает в одном из своих романов: «Не познав все, ты не познаешь ничего; и если робость помешает тебе идти до конца, природа ускользает от тебя навеки».

Н.А. Некрасов через супругу Сеченова предлагал ученому опубликовать в журнале «Современник» статью под названием «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы». Это был конспект большой работы «Рефлексы головного мозга», о которой уже шла речь выше. Научная статья обладала огромным политическим смыслом. Появление же самой книги в количестве 3 тысяч экземпляров вызвало в обществе настоящий шок. Тираж арестовали, и разразился судебный скандал. Когда друзья Сеченова спрашивали, какого адвоката он думает привлечь для своей защиты, то физиолог упоминал лишь лягушку, которой в зале суда собирался также вскрыть головной мозг и погрузить ее лапку в кислоту, как это он уже проделывал в студенческой аудитории. Самоочевидность опыта словно разрушала все принятые представления об исключительности природы человека. Было в этом что-то колдовское, что-то от судебных процессов над ведьмами. Там предлагали женщинам полетать на метле, а здесь чернокнижник сам хотел вскрыть у всех на глазах лягушку, словно хотел совершить некие магические заклинания, не терпящие никаких возражений.

Начало 70-х годов было связано для Сеченова с тяжелыми переживаниями. Его новаторская деятельность в Медико-хирургической академии привлекла особое внимание правительства. Сторонники самодержавия и порядка, напуганные растущей популярностью ученого и его революционным влиянием на определенную часть студенчества, решили во что бы то ни стало избавиться от неугодного профессора.

В 1870 году основоположник русской физиологии был фактически изгнан из Медико-хирургической академии.

Дважды была отклонена его кандидатура и на вакантное место в Российской академии наук (1860 г. и 1870 г.).

Лишенный возможности работать в области физиологии Сеченов нашел временный приют в лаборатории своего друга Д.И. Менделеева, где он должен был проявить себя как химик. По теме, предложенной Менделеевым, Сеченов осуществил синтез азотисто-метилового эфира и дал подробное описание этого соединения. В письме к Мечникову он писал, что вполне возможно, что он переквалифицируется в химики.

Друзья, однако, не остались глухи к судьбе ученого, и их долгие и настойчивые хлопоты увенчались успехом: в 1871 году Сеченов был избран профессором физиологии Новороссийского университета в Одессе. Почти шесть лет провел ученый в этом университете. В Одессе он продолжил свои специальные исследования (в особенности по изучению газов крови). В это время вместе с супругой-сподвижницей Сеченов принял участие в переводе трудов Чарльза Дарвина, в частности его книги «Происхождение человека и половой подбор».

В 1876 году Сеченов был избран профессором Петербургского университета. Двенадцать лет работы в этом учебном заведении (1876–1888) дали исключительный результат для развития русской физиологии и науки в целом. В этот период Сеченов создал настоящую школу русских физиологов. Среди учеников Сеченова были такие выдающиеся ученые, как Н.Е. Введенский и Н.П. Кравков.

Совет профессоров Петербургского университета ходатайствовал о присуждении Сеченову звания заслуженного профессора, но получил отказ. Уже третий раз крупнейшие ученые ставили вопрос об избрании Сеченова действительным членом Академии наук, и снова все закончилось отказом. В 1888 году Сеченов был вынужден покинуть Петербургский университет из-за разногласий со своим учеником Н.Е. Введенским.

Две важные линии, намеченные Сеченовым, – оценка значения торможения процессов, протекающих по всей нервной системе, и раскрытие внутренней природы процесса торможения – были развиты его учениками Павловым и Введенским. Но Введенский сразу высказал сомнение в правильности объяснения, данного торможению Сеченовым. Он разошелся со своим знаменитым учителем в понимании природы нервных явлений, отверг гипотезу о специальных угнетающих рефлексы центрах и придал самому понятию о торможении принципиально иной характер.

Еще в начале XIX столетия физиологи заметили, что мышцы во время сокращения издают так называемый «мышечный тон» – некий звук, показывающий, что в основе естественного возбуждения мышцы лежит ритмика отдельных возбуждений. Но долгое время никто не мог снять эту ритмику непосредственно с нерва. Впервые это удалось только Введенскому, когда он применил в исследованиях телефонный аппарат. Выслушивая импульсы, передающиеся по нерву во время его работы, ученый пришел к выводу, что нервный ствол практически неутомим – в течение многих часов он способен воспроизводить ритмические импульсы, не проявляя при этом, в отличие от других возбудимых тканей, никаких признаков утомления! В 1886 году Введенский обобщил свои исследования в докторской диссертации.

Установленный им факт неутомляемости нерва противоречил выдвинутому в свое время Сеченовым химическому объяснению процесса возбуждения. Именно вопрос о тормозных центрах и стал камнем преткновения между учителем и учеником. Не исключено, что именно научные расхождения с учеником подтолкнули Сеченова к ранней отставке. Позже Введенский не раз отмечал, что мотивы выхода Сеченова в отставку были сложными: в них сказывалось и утомление от преподавания, и желание жить за границей, и желание полностью отдаться научно-литературным работам. Но кроме указанного, писал Введенский, чувствовалось в Сеченове и «страстное опасение, что он загораживает дорогу молодым силам».

На наш взгляд, это принципиальное открытие неутомляемости нерва как живой материи вполне могло смутить маститого физиолога-материалиста. Никакие химические обоснования этому не находились. Получалось, что внутри человеческого организма открыт некий вечный двигатель, который противоречит всем законам материального мира. По законам физики, равно как и химии, говорящим о сохранении энергии и о неизбежном переходе одного вида энергии в другой, всякое действие материального тела обречено на «уставание». Здесь же получалось, что никакого уставания нет и быть не может. Думается, что великий физиолог испытал настоящий шок. У него на глазах, его же собственный любимый ученик, используя его же методы, доказывал нечто, что выбивало из-под стройной материалистической теории саму ее основу. Открытие неутомляемости нерва в какой-то мере оказалось подобным открытию законов термодинамики, которые образовали трещину в некогда стройной и механистической концепции мира, определенной ньютоно-картезианской парадигмой.

«Именно в это кризисное время по какому-то странному стечению обстоятельств Сеченов и решил, наконец, узаконить свой брак с Боковой. Они обвенчались в церкви по православному обряду. Ученый уехал в родное имение Теплый Стан и провел там целый год. В Теплом Стане Иван Михайлович обыкновенно бывал в очень хорошем расположении духа, – писал о нем один из его учеников. – Он делал визиты соседям и играл в карты, всегда в безденежные игры. Он умел хорошо беседовать с малообразованными деревенскими женщинами, без всякого усилия удерживаясь в кругу их домашних садовых и кухонных интересов».

Лишь по настоятельной просьбе друзей Сеченов вернулся к преподавательской деятельности и пошел на скромное место приват-доцента в Московский университет. Прославленного физиолога это нисколько не смущало. Может быть, в этом следует искать и стремление к какому-то самоуничижению. Открытие неутомляемости нерва никак не вписывалось в теорию, по которой все в человеческом организме и в области рефлексов объяснялось простыми химическими законами. Приехав в Москву, Сеченов начал читать в клубе врачей публичные платные лекции. Это дало ему скромные средства для покупки за границей необходимой научной аппаратуры.

В это время Карл Людвиг предложил приват-доценту Сеченову для работы свою лабораторию. Однако русский ученый отклонил столь лестное предложение.

Только в 1891 году Сеченов стал, наконец, профессором Московского университета.

4 декабря 1904 года Императорская академия наук «сочла за особое удовольствие» избрать Сеченова своим почетным членом. А на следующий год 15 ноября 1905 года Иван Михайлович скончался. Бокова Мария Александровна надолго пережила своего знаменитого супруга и ушла из жизни лишь в 1929 году.

Самое главное в учении Сеченова состояло в том, что психический процесс по способу своего совершения (происхождения) он рассматривал как рефлекторный. Сеченов предпринял попытку «ввести физиологические основы в психические процессы».

Огромное значение имеют работы Сеченова по открытию в центральной нервной системе периодических электрических колебаний. Современное изучение биоэлектрических токов в центральной нервной системе, в том числе в человеческом мозге, приобрело сейчас огромное значение.

Работы Сеченова с газами крови открыли новый закон физической химии растворов.

Чрезвычайно большое значение имеют также работы Сеченова и в особенности его ученика Введенского в области физиологии периферического нерва.

Ученик Сеченова, Введенский, не остановился на достигнутом и открыл состояние «парабиоза», или преддверия к умиранию (дословно: пара – около, биос – жизнь).

Парабиоз – состояние обратимое.

При восстановлении лабильности в очаге стационарного возбуждения нервная ткань вновь приобретает способность проводить возбуждения. Клиническая смерть, реанимация и прочие пограничные состояния человеческого организма между бытием и небытием открылись человеку, чтобы подвергнуть материалистическую науку еще большим испытаниям.

В последние годы жизни Введенский изучал влияние электрического тока на нервы, что привело его к открытию явления периэлектрона. Введенский считал явление периэлектрона – совершенно новой, до того неизвестной формой передачи нервных сигналов, весьма отличной от импульсного проведения возбуждения. Еще немного и вполне можно было бы допускать и существование телепатии…

Иван Петрович Павлов

В судьбе каждого человека есть события, сквозь призму которых видна вся жизнь. Когда Иван Петрович в силу разных обстоятельств вынужден был жить с молодой женой на квартире родного брата, то последний, закоренелый холостяк, как-то крикнул при гостях своей собаке: «Принеси-ка туфлю, которой Иван Петровича бьет его ненаглядная супруга!» Собака послушно принесла нужный предмет под оглушительный взрыв хохота всех собравшихся. Ущемленный Иван Петрович не разделял общего веселья и «в душе затаил некоторую грубость». Долгие годы с братом у них так и не могли наладиться нормальные отношения. Впрочем, бог с ним с братом, а вот собаки с лихвой заплатили за оскорбительную выходку одного из своих сородичей.

По общему признанию современников, был Иван Петрович Павлов человеком одержимым и необычайно возбудимым. Он запросто мог разбить стеклянную колбу о голову зазевавшегося лаборанта. Будучи от рождения левшой, великий физиолог во время операции постоянно менял руку, которой оперировал, и ассистентам приходилось крутиться вокруг академика, подлаживаясь под его неожиданный каприз. Павлов с жадностью набрасывался на всякие случайные явления во время эксперимента. Он мог забросить дом, частенько забывал о жене, о своем костюме и выглядел как самый обычный бродяга. Товарищи не раз принимали участие в судьбе своего странноватого коллеги. Однажды друзья собрали в складчину некоторую сумму и предложили ее Павлову. Он принял помощь, но каково же было удивление, когда все убедились, что на собранные деньги физиолог накупил целую свору собак. В голодное время, сразу после революции, Павлову предлагали особый паек и спрашивали о первостепенных нуждах. «Собак, побольше собак, – как заведенный повторял ученый, – а то хоть сам на улицу выходи и лови их».

Известно, что во время торжественной церемонии вручения почетной степени Кембриджского университета с галерки прямо в руки Павлова студенты спустили на веревочке чучело экспериментальной собаки. Сделал это никто иной, как внук самого Чарльза Дарвина. В Англии, где домашних животных и особенно собак буквально боготворят, опыты Павлова явно вызвали внутренний протест и были встречены как не совсем нормальное явление. Не случайно, что инициатор этой выходки, в дальнейшем став известным физиком, все-таки признал право ученого на «безумные» и не всегда оправданные эксперименты. Ведь играл же сам Дарвин на трубе перед расцветающими тюльпанами…

Бурная активность в жизни Павлова иногда сменялась апатией, граничащей с самой настоящей депрессией. Так, после смерти первенца, а затем через год, когда умер еще один ребенок, Павлов впал в самое настоящее отчаяние. Он всерьез разуверился в своих силах и собирался забросить любимое дело. Жена, Серафима Васильевна, была в это время необычайно больна. Но она нашла в себе силы поправиться и встряхнуть приунывшего мужа. Под ее влиянием и была завершена докторская диссертация. Тут невольно вспомнишь о злополучной туфле, которую и принес в гостиную пес брата-весельчака к неудержимой радости всех собравшихся.

Родился великий физиолог 14 сентября 1849 года в Рязани в семье священника. В 1864 году он окончил духовное училище и поступил в Рязанскую духовную семинарию. Казалось, ничего не может помешать начавшейся семейной карьере русских священников. Но вот неожиданно дала о себе знать некая скрытая пружина, которая, внезапно расправившись, заставила будущего священника резко изменить свой, вроде бы, предначертанный жизненный сценарий.

На знаменитой картине М.В. Нестерова академик И.П. Павлов изображен на фоне прекрасного осеннего пейзажа за окном. Умудренный опытом естествоиспытатель сосредоточенно смотрит в бесконечность. В глаза бросаются лишь нервно сжатые в кулаки кисти рук. Этот жест не назовешь добрым. Кажется, что Павлов сжимает какой-то невидимый руль, или архимедов рычаг, с помощью которого он собирается перевернуть весь мир. Павлов словно открыл некую тайну, и знание этой тайны дает ему огромную Власть над миром и даже над пейзажем, который так безмятежно радует глаз за окнами кабинета знаменитого академика. Эти старческие руки, непримиримо зажатые в кулаки, пугают и настораживают. У других старцев Нестерова мы не встретим такого необычного напряжения, такого безудержного проявления гордыни. Руки святого, явившегося отроку Варфоломею, расслаблены и готовы к благословению, руки П. Флоренского и С. Булгакова также готовы раскрыться миру, как бутон цветка. Суды по всему, художник-мистик увидел в образе знаменитого академика нечто противоречивое и настораживающее.

«Я рассматриваю религию как естественный и законный человеческий инстинкт, – писал Павлов, – возникший тогда, когда человек стал подниматься над всем другим животным миром и начал выделяться с тем, чтобы познавать себя и окружающую природу. Религия была первоначальной адаптацией человека (в его невежестве) к его позиции среди суровой и сложной среды».

Как мы видим, религия для великого физиолога была лишь воплощением невежества. Отсюда и гордыня, отсюда и сжатые в старости кулаки.

В конце восьмидесятых годов XIX столетия студентам духовных семинарий разрешали продолжать образование в светских учебных заведениях. Воспользовавшись этим, Павлов оставляет духовную академию и в 1870 году поступает на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Здесь в лаборатории выдающегося физиолога И. Циона студент Павлов проводит изучение секреторной иннервации поджелудочной железы. За это научное исследование, первое в его жизни, ему присуждается золотая медаль университета.

В 1875 году, уже будучи кандидатом естественных наук, Павлов поступает сразу на третий курс Медико-хирургической академии. За студенческие работы в стенах этого учебного заведения он награждается второй золотой медалью.

В 1883 году Павлов защищает диссертацию на степень доктора медицины. Его тема – описание нервов, контролирующих функции сердца. После успешной защиты Павлову предложили должность приват-доцента, но он отказывается и едет в Лейпциг для работы с такими физиологами, как Р. Гейденгайн и К. Людвиг. Последний уже сыграл огромную роль в научной карьере Сеченова. Сеченова и Павлова принято рассматривать как звенья одной цепи отечественной физиологии. Сеченов оказал огромное влияние на научные поиски Ивана Петровича. Вспомним, в связи с этим, и о влиянии Чернышевского на научную деятельность нашего первого физиолога. Философия же Чернышевского, как уже было раскрыто в предшествующей главе, в свою очередь опиралась на философию Фейербаха, основанную на так называемой протестантской этике. Получается, что в этой сложной цепи взаимных влияний именно немецкий протестантизм и лежал в основе экспериментальных изысканий наших физиологов. Вновь приходят на ум сжатые кулаки. Вот он «протест», вот оно неприятие и желание все и вся подвергнуть сомнению и эксперименту. Поэтому вполне понятно, почему после окончания университета Павлов стремится оказаться у немцев. Для него они не только авторитет в науке, но и идейные вдохновители, если так можно выразиться.

Все работы по физиологии, проведенные Павловым на протяжении почти 65 лет, в основном группируются около трех разделов физиологии: физиологии кровообращения, физиологии пищеварения и физиологии мозга.

Эти разделы одной и той же науки кажутся разобщенными и разнородными. Однако интересы Павлова к физиологии мозга, к открытию механизмов мозговой деятельности являлись совершенно естественным результатом первоначальных поисков нервных механизмов в работе внутренних органов. Только раскрыв нервный механизм простейших функций организма, по мнению Павлова, можно было разрешить проблему мозговой деятельности. Такая логика исследования вполне вписывалась в общую механистическую картину мира, столь характерную для ньютоно-картезианской парадигмы в целом.

Работы Павлова по кровообращению связаны, главным образом, с его деятельностью в клинике знаменитого русского клинициста Сергея Петровича Боткина. Они продолжались с 1874 по 1885 год. Боткин был не только выдающимся клиницистом своего времени, но и имел склонность к экспериментально-физиологической проверке тех идей, которые возникали у него на основании медицинской практики. С этой целью Боткин и пригласил Павлова. Под лабораторию была выделена бывшая деревянная баня клиники. Хотя Павлов до этого интересовался исключительно вопросами пищеварения, здесь он целиком отдался изучению механизмов сердечно-сосудистой системы. Боткин ставил перед Павловым вполне определенные задачи: он должен был дать физиологическую оценку целому ряду новых для того времени фармакологических средств. Особенный акцент в этих исследованиях Боткин ставил на проверке народных средств. Русская баня и лекарства знахарей – вот обстановка и предмет исследования молодого ученого Павлова, только что вернувшегося из благополучной Германии.

Одно из ключевых открытий было сделано, когда Павлов решил опробовать на собаках так называемые ландышевые капли. Какая знахарка, в какой русской глубинке лечила ими своих пациентов – не известно. Но клиницисту Боткину, увлеченному народной медициной, нужно было узнать всю физиологическую подоплеку действия подобного препарата. По своему внешнему виду вся эта деятельность в бане напоминает какую-то средневековую алхимию с ее вечными поисками эликсира молодости. Невольно вспомнишь Бердяева, который видел генезис современной европейской науки еще и в языческом магизме.

Первым серьезным открытием, которое создало славу Павлову, было открытие так называемого усиливающего нерва сердца. До Павлова было известно, что сердце регулируется в своей работе блуждающим нервом. Этот факт особенно подробно был исследован братьями Вебер, с именами которых связано открытие тормозящего действия блуждающего нерва на сердце. Экспериментируя на собаках, Павлов обратил внимание, что при раздражении некоторых симпатических нервов сердце начинает сокращаться более сильно, не изменяя, однако, при этом ритма своих сокращений. Получилось исключительное усиливающее действие. Замечательным было также и то, что уже остановившееся сердце могло быть вновь приведено в действие, если раздражать этот нерв. Это явление особенно отчетливо выступало в тех случаях, когда сердце останавливалось под влиянием каких-либо фармакологических средств, как, например, под влиянием пресловутых ландышевых капель. Естественно возникает вопрос: не эти ли капельки использовал знаменитый брат Лоренцо из «Ромео и Джульетты», когда хотел создать видимость смерти?

Открытие усиливающего нерва послужило исходным толчком для целого ряда работ, которые впоследствии создали научное направление под именем учения о нервной трофике. Позднее этот нерв получил название «нерва Павлова». Весь этот цикл работ, посвященный иннервации сердца, был оформлен в виде докторской диссертации под общим названием «Центробежные нервы сердца».

Затем Павлов приступает к экспериментам, касающимся пищеварительных процессов. Эксперименты проводят над собаками в той же деревенской бане во дворе Боткинской больницы. Результат должен быть конкретным и, главное, тут же использоваться в медицинской практике самой клиники.

До Павлова физиология пищеварения была одним из отсталых разделов науки. Существовали лишь весьма смутные и фрагментарные представления о закономерностях работы отдельных пищеварительных желез и всего процесса пищеварения в целом. Изучая влияние приема пищи на кровяное давление собак, Павлов отказался от традиционных опытов, при которых обычно применялся наркоз. Такие опыты не давали возможности судить о правильности сведений, получаемых экспериментатором. Путем длительных тренировок Павлов добился того, что стало возможным без всякого наркоза препарировать тонкие артериальные веточки на лапах подопытной собаки, а значит, в течение всего эксперимента объективно и точно регистрировать кровяное давление животного после самых разных воздействий.

Эти нововведения Павлова не обошлись без курьезов. Некоторые наблюдатели, присутствовавшие на опытах, решили, что перед ними ненормальный исследователь, и написали жалобу в полицейское управление.

Наиболее полно в лаборатории Павлова была разработана физиология слюнных, желудочных и поджелудочных желез. Тогда родился известный всему миру павловский метод хронических фистул – искусственно созданных свищей. Весь пищеварительный тракт животного Павлов сделал доступным экспериментатору для самых разнообразных исследований. При этом изуродованное животное продолжало совершенно естественно вести себя в станке, в общей лабораторной обстановке.

Так, обычные приемы получения слюны, употреблявшиеся до Павлова, заключались в том, что у животного, находящегося под наркозом, раздражался нерв, управляющий слюновыделением, и в результате этого раздражения из протока нужной железы вытекала слюна. Подобный способ никак не мог удовлетворить Павлова, поскольку он не мог отразить сложных отношений животного к разнообразным условиям действительности, в частности, к разнообразным сортам пищи. Основным принципом физиолога была установка: изучать животный организм в его целостном, естественном поведении. Соответственно этому, изучение всех физиологических проявлений организма должно было производиться в условиях, максимально приближающихся к естественным условиям жизни животного.

Собака Павлова – это своеобразная механистическая модель, но модель такая, в которой должна была оставаться вся энтропия, весь хаос непосредственного бытия. Физиолог, с одной стороны, пытался остановить жизнь, а с другой, – хотел уловить ее в непосредственном развитии. Получалась схема: жизнь – нежизнь. Вот, наверное, откуда крепко сжатые кулаки на картине Нестерова. Эти старческие пальцы словно хотели поймать неуловимое.

Знаменитый мифолог и культуролог М. Элиаде в своей книге «Кузнецы и алхимики» так охарактеризовал естественные науки XIX века: «…идеология новой эпохи, сконцентрированная вокруг мифа о бесконечном прогрессе, обещанном экспериментальной наукой и индустриализацией, эта идеология, которая доминирует во всем XIX в. и вдохновляет его, вновь использует и усваивает, вопреки радикальной секуляризации тысячелетнюю мечту алхимика. Именно в специфической догме XIX в., – что истинная миссия человека состоит в том, чтобы менять и трансформировать Природу, что он может действовать лучше и быстрее Природы, что он призван стать хозяином Природы, – именно в этой догме следует искать подлинное продолжение мечты алхимиков».

Да простят нам излишне вольное сравнение, но собака Павлова, ставшая живой моделью, в какой-то мере напоминает осуществленную мечту алхимиков о так называемом гомункулусе, живом существе, выращенном в пробирке, Гомункулус и был символом абсолютной власти алхимика над жизнью, а, следовательно, и над самой Природой.

Вместе со своим сотрудником, доктором Глинским, Павлов разработал операцию, с помощью которой проток, подававший слюну в полость рта, выводят наружу через прокол щеки и пришивают к коже. Тогда при еде происходит выделение натуральной слюны наружу, которая и собирается экспериментатором в специальные сосуды. Благодаря этому приему Павлов смог показать целый ряд замечательных приспособлений работы слюнных желез к внешнему миру. Количество и качество выделяемой слюны всегда стояли в точном соответствии с тем видом пищи, которая попадала в рот животного.

Но особенно много «остроумия» Павлов применил при изучении работ желудочных желез. На этом пути им было сделано такое количество новых операций, что бедная собачка, действительно, превратилась в своеобразную живую и абсолютно прозрачную модель, раскрыв все тайны песьего пищеварения перед глазами пытливого естествоиспытателя. «Наблюдайте и еще раз наблюдайте», – любил повторять своим молодым коллегам Павлов. И сам был до конца верен этому незамысловатому принципу. Он наблюдал, а попутно срывал последние слабые завесы с Природы, оставляя ее абсолютно голой перед собственным пытливым взором.

Его первое важное открытие в этой области заключалось в том, что он установил наличие специальной сокоотделительной функции желудка в тот момент, когда еще пища не попала в желудок. Пищу можно было только показывать, животное могло ее только еще разжевывать, а желудочные железы уже выделяли сок. Особенно отчетливо эта закономерность проявилась при опыте с так называемым «мнимым кормлением». Занятой в эксперименте собаке перерезали пищевод и оба конца выводили наружу. Теперь вся пища, разжеванная и проглоченная подопытной собакой, выходила через перерезанный пищевод и падала в чашку, из которой животное ело. Таким образом, пища могла бесконечно пережевываться и проглатываться, не попадая в желудок. Собачка умирала довольной и сытой на благо отечественной науки. Боткин от таких экспериментов имел практический результат и вот почему. Хотя действие пищи на слизистую оболочку желудка было совершенно устранено, сам желудочный сок в этой природной фабрике выделялся исправно. Оказалось, что пища здесь может быть и не причем, если с помощью скальпеля и хирургического «остроумия» Павлова нарушить привычный ход вещей, установленный самой природой.

Великий русский клиницист С.П. Боткин первый высоко оценил практическое значение применения желудочного сока в медицинской практике. Теперь для лечения больных, страдающих заболеванием желудка, удавалось в большом количестве получить натуральный желудочный сок. Собачья фабрика, расположенная в деревенской баньке, полностью оправдала свое назначение.

Но даже такой явный практический результат не мог успокоить великого естествоиспытателя. Павлов задумал и разработал новую операцию. Видно, что-то еще ускользало от недреманного взора ученого. Дело в том, что все предшествующие эксперименты не решали основной проблемы, интересовавшей физиолога. Он хотел понять, что в пищеварении принадлежит действию нервных факторов, а что действию факторов химических. Так появилась идея осуществить операцию «маленького желудочка». При этой операции часть желудочка выкраивалась из основного желудка. Но не целиком, как это делалось раньше, а таким образом, чтобы этот маленький изолированный желудочек сохранил все свои нервные связи с центральной нервной системой. Благодаря такой операции маленький желудочек мог выделять желудочный сок во все периоды пищеварения, то есть и в условиях действия только нервной системы, и в условиях химического пищеварения.

К этому времени деревенская банька в больнице Боткина уже не могла удовлетворить потребностей Павлова. Потребовалась тщательная, как в случае с человеком, стерильность для осуществления операции с «маленьким желудочком». Вот почему в 1890 году физиолог с радостью принял предложение взять на себя заведование отделом физиологии во вновь организуемом Институте экспериментальной медицины. Здесь Павлов и построил по своему вкусу «чистую операционную». В баньке же собаки, которым проделывалась подобная сложная операция в ненадлежащих условиях, мерли, как мухи, даже не успев попробовать дармовой пайки, пусть и мнимой.

Результатом всей этой научной работы стала знаменитая книга «Лекции о работе главных пищеварительных желез». Она сразу стала настольным руководством для физиологов всего мира.

В 1904 году за свои работы по пищеварению Иван Петрович Павлов был удостоен Нобелевской премии. Но в этот момент триумфа ученый собирался уже открыть новую страницу в истории физиологии, получившую впоследствии название «учение о высшей нервной деятельности», или «учение об условных рефлексах».

Есть мнение, что учение о высшей нервной деятельности, разработанное Павловым, явилось случайной находкой в исследовании процессов пищеварения. Буквально «заряженный» на разгадку тайн природы, одержимый исследователь, получив в свои руки столь покорный и столь благодарный материал, как бездомные собачки, вполне мог впасть в соблазн всеведения. Собачки уже покорно открыли ему тайну пищеварения, которая еще совсем недавно казалась неразрешимой. На бытовом уровне всем хорошо известно, как эти милые животные могут чувствовать настроения и прихоти своего хозяина. На бытовом уровне мы все готовы наделить «братьев наших меньших» интеллектом. По этому поводу создавались и будут создаваться легенды. Естественно, у настойчивого естествоиспытателя, не привыкшего останавливаться на достигнутом, могло созреть решение именно через собак проникнуть в область мозга и сознания. Все-таки это собаки, а не какие-то там лягушки Сеченова. К тому же, если песики уже открыли свои желудки, то почему бы им с такой же покорностью не открыть и свои мозги?

Исследования Павлова показали, что, например, выделение слюны или желудочного сока может быть вызвано не только видом пищи, но любым внешним раздражителем (звонком, вспышкой света, стуком), действие которого по времени совпало с актом кормления.

Опыты, в которых тончайшей операцией удалялась кора головного мозга собаки, показали, что условные рефлексы являются свойством коры мозга. Сущность их сводится к установлению новых нервных связей в самой коре головного мозга.

Постоянную связь внешнего раздражителя с ответной на него деятельностью организма Павлов назвал безусловным рефлексом, в отличие от давно известной связи временной, образующейся в течение индивидуальной жизни, – условного рефлекса.

В 1913 году для исследования высшей нервной деятельности в Институте экспериментальной медицины было построено специальное здание, получившее название «Башня молчания», в котором Павлов оборудовал особые звуконепроницаемые камеры. В них и велись эксперименты по изучению условных рефлексов.

Система условно-рефлекторных связей, формирующихся в коре больших полушарий головного мозга при воздействии конкретных раздражителей, была названа ученым первой сигнальной системой. Она есть как у животных, так и у людей. Но у человека выработалась еще одна, более совершенная, вторая сигнальная система. Она возникла, по мнению физиолога-материалиста, в связи с общественным трудом и связана с функцией речи. Именно наличие второй сигнальной системы Иван Петрович Павлов считал основным отличием человека от животного. Вторая сигнальная система связана с первой и обеспечивает речевую способность у человека. Слово, по Павлову, является сигналом сигналов, именно вторая сигнальная система допускает отвлеченные понятия. С ее помощью и осуществляется мышление.

Уже при советской власти, которую Павлов поначалу не принял, в 1925 году знаменитый физиолог при своей лаборатории открыл 2 клиники: нервную и психиатрическую. Им было показано, что целый ряд нарушений душевной деятельности, как, например, шизофрения, по своей природе представляет собой не что иное, как подчеркнутое выявление так называемого «охранительного торможения».

Это учение позволило Павлову построить рациональную терапию душевных заболеваний, которая в основном покоилась на его исследовании действия бромистых соединений на нервную систему. Было показано также, что «охранительному торможению» помогает длительный наркотический сон.

Особенно интересным достижением последних лет работы Павлова по высшей нервной деятельности было изучение наследственных свойств отдельных типов нервной деятельности. Для решения этого вопроса Павлов значительно расширил свою биологическую станцию в Колтушах, на которую советское правительство отпустило ему более чем 12 миллионов рублей. Здесь ставились опыты со скрещиванием собак разного типа нервной деятельности с обязательным изучением последующего потомства. Было найдено, что условия воспитания, которые изменялись в ходе опытов, во многом определяют характер поведения животного и иногда могут значительно замаскировать его основной конституциональный тип, то есть врожденные особенности.

Известно, что образ профессора Преображенского в знаменитой повести «Собачье сердце» М.А. Булгакова буквально списан с Павлова. Судя по всему, социальным экспериментаторам, большевикам, очень импонировали смелые изыскания всемирно известного естествоиспытателя – отсюда и такие колоссальные суммы, выделяемые на лабораторию и на содержание знаменитой «Башни молчания». Каким-то странным образом эта башня ассоциируется с «Черной башней» Лютера, в которой основоположник протестантизма и смог сформулировать первые принципы новой протестантской этики в далеком XVI веке.

Желание изменить сам тип нервной деятельности живого организма путем скрещивания напоминает известное пророческое предупреждение Ф.М. Достоевского: «…говорите вы, сама наука научит человека, что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика; и что сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следовательно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет чрезвычайно легко…».

В тоталитарном режиме изыскания Павлова оказались очень даже ко двору. У человека уже не оставалось никаких лазеек, чтобы сохранить хоть в какой-то степени свой внутренний мир без проникновения туда взора всевидящего ока «Большого брата». Уж не из павловских ли изысканий по части шизофрении пышным цветом расцветут затем знаменитые «психушки»? И здесь вновь стоит вспомнить художественный опыт М.А. Булгакова. Именно в такое чистое и светлое заведение и попадает сначала поэт Бездомный, который вдруг встретился на улицах Москвы с таким не вписывающимся в материалистические философские рамки явлением, как дьявол, а затем и сам Мастер.

Знаменитые «Павловские среды» стали своеобразным отчетом по вопросу лечения шизофрении. Когда читаешь эти мрачные страницы, то перед глазами встают лица шизофреников, которых великий физиолог собирался лечить бромом и гипнозом. Сейчас стало известно, что шизофрения – это не только наследственное заболевание, но и еще заболевание социальное. Люди с так называемой «подвижной психикой» при определенных социальных условиях вполне могут оказаться в психиатрической лечебнице. Пациенты Павлова – это не только больные по наследственным признакам, но и страдальцы чья чувствительная душа не смогла приспособиться к условиям сталинского режима с его тотальной слежкой, насилием и доносительством. Под невыносимым давлением социума они ушли в свой внутренний мир и навсегда замкнулись там. Павлов же словно задался целью вытащить этих людей из своеобразной «внутренней» эмиграции и тем самым лишить их хотя бы призрака свободы. Мы верим, что физиолог исходил из своих исключительно научных интересов, что он не имел никаких корыстных целей или желания услужить режиму.

О том, в какой он стране живет, Павлов, честно говоря, не очень-то и заботился. Как уже было сказано выше, его отношения с советской властью складывались довольно сложно. Поначалу власть большевиков Павлов принял неодобрительно. Он даже собирался покинуть страну, но Ленин, через Горького, обратился к нему с просьбой остаться. Хотя Павлов и позволил себя уговорить, он никогда не отказывал себе в удовольствии высмеять ту или иную сторону жизни царства «кухаркиных детей». Но при всем при том ученый вполне благожелательно принял появившееся 24 января 1921 года известное постановление Совета народных комиссаров о создании условий, обеспечивающих его научную работу. В частности, в этом постановлении было и такое место: «Поручить Петросовету обеспечить профессора Павлова и его жену пожизненным пользованием занимаемой ими квартирой и обставить ее и лабораторию академика Павлова максимальными удобствами». Читая эти строки, невольно вспоминаешь профессора Преображенского и его бесконечные тяжбы со Швондером по поводу возможного уплотнения. Знаменитая реплика Воланда о москвичах, что они люди как люди, только квартирный вопрос их немного испортил, вполне могла относиться и к знаменитому на весь мир академику.

В официальном постановлении не случайно упоминается и жена, чье мнение явно было не последним, когда в семье принимались судьбоносные решения. Насиженное гнездо не так-то легко покидать, да еще в старости, а здесь не только все оставили как есть, но еще построили и Биологическую станцию в селе Колтуши, наподобие знаменитого острова доктора Моро из одноименного романа Г. Уэллса.

И здесь вновь вспоминаешь о протестантской этике, о комфорте, если не бытовом, на который Павлову было наплевать, то о рабочем. Вспоминаешь и об обязательной составляющей этой этики – личном профессиональном успехе. Павлову советская власть этот успех просто гарантировала, вкладывая в его изыскания невероятные суммы. Возникает невольная догадка: уж не была ли станция в Колтушах стратегическим объектом, уж не собирались ли выращивать новые власти нечто монструальное? Не случайно же возник у Булгакова такой яркий и убедительный образ Шарикова.

Исследовательскую деятельность Павлова с точки зрения современной науки можно рассматривать и как бесспорный прорыв, и как кризис так называемого материалистического подхода к феномену Сознания.

С начала двадцатого века, претерпев глубокие и радикальные изменения, западная наука, в основном, благодаря открытиям физиков, сумела преодолеть механистическую точку зрения на мир и все базисные допущения ньютоно-картезианской парадигмы.

Так, квантовая физика предложила научную модель Вселенной, резко контрастирующую с моделью классической физики. На субатомном уровне мир твердых материальных тел распался на сложную картину волн вероятности, при этом волны вероятности представляют собой, в конечном счете, не вероятности конкретных вещей, а вероятности взаимосвязей. Например, теория поля предполагает, что частицы могут спонтанно возникать из пустоты и снова исчезать в ней.

Согласно «шнуровочной» философии Джеффри Чу, природу нельзя редуцировать к каким-либо фундаментальным сущностям вроде элементарных частиц или полей; она должна подниматься целиком в своей самодостаточности. В итоге, Вселенная – это бесконечная сеть взаимосвязанных событий. Ни одно из свойств какой-либо части этой сети не является элементарным и фундаментальным; все они отражают свойства других ее частей.

«Шнуровочная» философия природы не только отрицает существование базисных составляющих материи, она вообще не принимает никаких фундаментальных законов природы или обязательных принципов. Все теории естественных явлений, включая законы природы, считаются здесь созданиями человеческого разума.

В соответствии со взглядами Н. Бора и В. Гейзенберга, не существует реальности как таковой, пока нет восприятия этой реальности. Реальность конструируется ментальными актами и зависит от того, что и как мы выбираем для наблюдения.

Если так, то, по этой теории, опыты Павлова над собаками следует рассматривать не как проявление абсолютной объективности, а как выражение личных пристрастий исследователя, которые он ввел в ранг объективности.

Наиболее радикальными с точки зрения психологии и психиатрии являются интерпретации, предполагающие ключевую роль психики в квантовой реальности. Авторы, мыслящие в этом направлении, предполагают, что ум или сознание реально влияют или даже создают материю. Здесь должны быть упомянуты работы Юджина Уигнера, Эдварда Уокера, Джека Сарфатти и Чарльза Мьюзеса.

Следует упомянуть и теорию систем, которая показала, что вполне можно говорить о ментальных характеристиках клеток, тканей и органов тела, культурных групп и наций, экологических систем или даже всей планеты. И когда мы говорим о большом разуме, объединяющем иерархию всех меньших, то неизбежно должны признать, что такая современная научная концепция близка к понятию об имманентном Боге.

Умер Павлов 27 февраля 1936 года.

«Незадолго до смерти Иван Петрович начал беспокоиться в связи с тем, что порой забывает нужные слова и произносит другие, совершает некоторые движения непроизвольно, – писала жена, Серафима Васильевна. «Позвольте, но ведь это кора, это кора, это отек коры!» – все время повторял великий физиолог, словно удивляясь, что и у него можно поставить фатальный диагноз, который и подтвердился после вскрытия.

Отек мозга в конце жизни и одержимые попытки проникнуть в тайны Сознания с помощью методологии, основанной на сугубо материалистическом представлении о мире, – вот странный парадокс, который вполне может быть объяснен квантовой теорией Н. Бора. Павлов всю жизнь неустанно говорил о важности непосредственного наблюдения за экспериментом. Но именно факт наблюдения нарушает непрерывную целостность мироздания и рождает парадоксы. По Н. Бору, парадокс возникает, когда наблюдатель пытается построить историю своего восприятия. И происходит это потому, что нет четкой разделительной линии между нами и реальностью, которая существовала бы вне нас.

Для Павлова же весь мир был похож на хорошо отлаженный часовой механизм, в котором вполне можно было разобраться, установив лишь так называемые причинно-следственные связи по законам строгой иерархии.

М. Нестеров написал знаменитый портрет великого физиолога незадолго до смерти, в 1935 году. В качестве фона был изображен кабинет в Колтушах.

Похоронили академика на Волковом кладбище в Ленинграде, а все собаки, над которыми ставил опыты великий учены, наверное, попали в рай.

Константин Эдуардович Циолковский

Циолковский родился 17 сентября 1857 года в селе Ижевском Спасского уезда Рязанской губернии. Кем-то было уже подмечено, что в судьбе этого человека гений соседствовал с безумием, а великая трагедия приобретала порой черты комичности как в лучших картинах Чарли Чаплина. Он был одним из тех странных и непонятных одиночек, которые оказываются способными вершить судьбы человечества.

Константин Эдуардович был сыном польского дворянина. Мать, Мария Ивановна Юмашева, была русской с изрядной примесью татарской крови. Не это ли причудливое сочетание рафинированных поляков, разухабистых русских и степняков позволило будущему отцу русской космонавтики рассуждать в дальнейшем о возможном смешении различных полноценных рас для выведения особой породы гениев?

Как бы там ни было, но отец Циолковского принадлежал к породе кочевников и за свою карьеру лесничего успел побывать в Олонецкой, Петербургской и Вятской губерниях, откуда и перебрался впоследствии на Рязанщину. Среди знакомых этот вечный титулярный советник слыл умником, критиканом и оратором, одним словом «отличался сильным и тяжелым характером». Мать свою Циолковский характеризует как натуру сангвиническую, горячую. Была она «хохотунья, насмешница и даровитая… Родители очень любили друг друга, но этого не высказывали». Константин был одиннадцатым ребенком в огромной семье. Дома ему дали пророческое прозвище – «Птица», за любовь к опасным приключениям и за полное отсутствие страха высоты. Вспоминают, что он однажды чуть не свалился с крыши колокольни в Вятке. Любил «Птица» и прыгать с льдины на льдину во время половодья. Не раз принимая грязную воду за твердую поверхность, он оказывался в ледяной воде.

Обычно детьми занималась мать. Но однажды отец решил вмешаться в воспитание своих детей, собрал во дворе ребятишек и проткнул яблоко спицей. На примере этой нехитрой модели он пытался объяснить, как вращается земной шар. Но то ли учитель оказался излишне нетерпелив, то ли ученики чересчур малы – из урока ничего не вышло. А когда раздосадованный наставник ушел, ребята тут же съели модель планеты. Впоследствии в своей работе «Горе и гений» Циолковский, словно вспоминая незавидную судьбу своего многодетного отца, писал: «Жизнь невозможна без страданий… Почему мы терпим материальную нужду, не пользуемся комфортом, когда богатства и силы природы неисчерпаемы? Почему на старости лет мы остаемся без крова и умираем от лишений? Зачем отец семейства надрывается один для прокормления своего многочисленного семейства?.. Почему всю жизнь мы должны дрожать за судьбу близких?»

В девятилетнем возрасте Константин заболел скарлатиной. Осложнением после болезни стало сильное снижение слуха и временное ослабление умственной деятельности. В дневниках ученого есть запись: «После скарлатины я оглох и отупел… Проявляться мысль начала только с 14–15 лет». И далее: «Моя глухота, с детского возраста лишив меня общения с людьми, оставила меня с младенческим знанием практической жизни, с которым я пребываю до сих пор. Я поневоле чуждался ее и находил удовлетворение только в книгах и размышлениях. Вся моя жизнь состояла из работ, остальное было недоступно».

В 1869 году отец отдал Константина вместе с его младшим братом Игнатием в первый класс мужской гимназии. В 12 лет Циолковский стал гимназистом. Однако большими успехами будущий ученый не блистал. За шалости попадал в карцер. Во втором классе остался на второй год, а в третьем и вовсе распрощался с гимназией.

В рукописи с весьма выразительным названием, словно взятым из античной трагедии, «Фатум», Циолковский впоследствии напишет: «Учиться в школе я не мог. Учителей совершенно не слышал или слышал одни неясные звуки. Но постепенно мой ум находил другой источник идей – в книгах».

На это обстоятельство жизни великого ученого следует обратить особое внимание. Любой психолог скажет сейчас, что глухота предполагает плохое включение ребенка в языковой мир, а это тоже, что все равно что сказать – в социальный мир и даже в свою семью.

Есть еще одно драматическое обстоятельство в жизни малолетнего Кости Циолковского, которое также нельзя обойти молчанием: на тринадцатом году его жизни незадолго до того дня, когда пришлось расстаться с гимназией, Константин потерял мать. Веселая, жизнерадостная, «хохотунья и насмешница», Мария Ивановна нежно любила своего сына. Она делала все от нее зависящее, чтобы маленький калека не чувствовал себя ущемленным, обиженным. Мать была единственным проводником полуглухого Кости Циолковского во взрослый мир. Может быть, только ее голос и различал в общем потоке неясных шумов будущий ученый. Ведь удалось этой женщине научить своего ребенка-инвалида читать и писать, это она познакомила его с начатками арифметики.

В параллели с Флобером мы встречаем приблизительно то же самое. Только там роль матери-просветительницы выполнял отец. Маленький Гюстав упорно отказывался учиться читать и писать, потому что ему вслух читал все книги отец. Если в случае с Циолковским лингвистическую связь героя с миром осуществлял близкий человек через письменность, то в случае с Флобером отец общался со своим необычным сыном через речь устную.

Гениальность – всегда нарушение нормы. Гений в детстве словно прислушивается (Флобер) или присматривается (Циолковский) к окружающему миру. Гений не стремится сразу же начать активно вмешиваться в этот мир, он не спешит занять свое место. Гениально одаренному человеку чаще всего места в этом мире просто нет. Ему принадлежит вся Вселенная. Вот почему очень часто гении словно «медлят» на старте. И тут возникает вопрос о проводнике или об учителе всякой необычайно одаренной личности.

С отцом отношения у Циолковского не сложились. «Он был всегда холоден, сдержан… Никого не трогал и не обижал, но при нем все стеснялись. Мы его боялись, хотя он никогда не позволял себе ни язвить, ни ругаться, не тем более драться».

Лишенный поддержки Константин учится все хуже и хуже. А затем наступает день, когда он вынужден променять плохие отношения с учителями на многолетнюю дружбу с книгами. Ведь мать и научила его читать и писать. Значит, чтение – это подсознательное общение с матерью, чей голос навсегда исчез из этого мира. Мир превратился в хаос звуков. Мир – это странный и недоступный отец, а книги и чтение – это утраченный голос матери. В случае с Флобером мы видим нечто подобное. Свое нежелание учиться читать и писать маленький Гюстав объяснял: «Зачем учиться, если папа Миньо читает?»

Горе подавило осиротевшего Константина Циолковского. Гораздо острее ощутил он свою глухоту, делавшую его «изолированным, обиженным изгоем». Пришлось покинуть гимназию. Одиночество стало еще сильнее и тягостнее. Возникает яростное желание «искать великих дел, чтобы заслужить одобрение людей и не быть столь презренным». В отличие от гимназических учителей книги щедро наделяют маленького калеку знаниями и ни в чем не упрекают его, ни за что не наказывают, не унижают. Они обладают качествами, сравни лишь с материнской заботой. Но это все равно какое-то однобокое восприятие мира.

Глухота Циолковского странным образом воплотится и в его «культурной глухоте». Этот ученый-самоучка будет поражать всех своей, с одной стороны, одаренностью и гениальной проницательностью, а с другой, – абсолютным невежеством и какой-то умственной неповоротливостью. Эта интеллектуальная неподвижность будет обладать ярко-комическими чертами, сопоставимыми лишь с поведением рыжего коверного на манеже цирка. В самом деле, можно ли было всерьез воспринимать человека, зимой мчащегося на коньках, распустив при этом вместо паруса черный зонт, или разъезжавшего по льду в парусном кресле, пугая крестьянских лошадей? В другой раз он склеил из бумаги воздушный шар с дыркой внизу, положил под дырку лучинку и зажег – шар поднялся и полетел. Лучина пережгла ниточку – на город посыпались искры. Эта забава чуть было не закончилась пожаром.

Иными словами, Циолковский, будучи лишен звучащего слова Учителя, автоматически лишался широкого охвата знаний, передаваемых из поколения в поколение культурных традиций (пусть даже и ложных, но играющих роль канона, образца, основания). Эти знания, которые передавали на уроках и лекциях гимназические учителя и преподаватели университета, должны были пояснять вычитанное в книгах, должны были указывать на важные вехи пройденного человечеством. Устная речь и приобщает к цивилизации. Мы помним, прежде всего, того первого учителя, который нам открыл глаза на книги, который указал тропинку. Без такого учителя исследователь, пусть даже и самый талантливый, опираясь только на то, что сам вычитал в книге, неизбежно будет походить на гоголевского персонажа Тяпкина-Ляпкина, который до всего своим умом дошел. Происходит, чаще всего, следующее: исследователь оказывается лишенным исторического и культурного контекста. Он все должен открывать вновь. Он в одиночку должен пройти весь путь познания, проделанный до него человечеством. Не случайно Циолковский напоминал своим современникам ребенка. Известно, что в онтогенезе каждый человек проходит все этапы исторического развития. Но ребенок, не лишенный общения с другими, сравнительно быстро взрослеет. Циолковский же взрослеет медленно и свой онтогенез он так и не проходит до конца, застревая на том этапе развития человеческой мысли, когда все постигалось лишь непосредственным опытом.

Специалисты не раз сравнивали космизм Циолковского с так называемым новоязычеством. Так он в детском возрасте опытным путем открывает для себя астролябию. Ведь уроков учителей он не слышит, и никто не смог сообщить ему, что этот научный прибор уже несколько сотен лет служит людям. Циолковский буквально повторяет открытие в теории газов, а потом и в области физиологии («Механика живого организма»). Причем, единственным источником автору этих научных трактатов служили лишь некоторые элементарные учебники.

Циолковского постоянно упрекали в том, что он изобретал велосипед, и по странной иронии судьбы именно велосипед станет для ученого излюбленным видом транспорта, когда он окончательно останется в Калуге. Биографы утверждают, что поначалу неутомимый изобретатель распугивал сонных калужских кур и гусей на трескучем «коне» – мотоцикле. Но затем он все-таки продал его и приобрел велосипед. Не сказалась ли здесь не только привычная бережливость, но и определенный инфантилизм (детскость), некоторая даже телесная медлительность (явная в сравнении велосипеда и мотоцикла) столь присущие натуре ученого?

Этот же инфантилизм проявляется и в чистосердечных признаниях самого Циолковского о своем браке и о своей будущей жене. Вот они: «Пора было жениться, и я женился без любви, надеясь, что такая жена не будет мною вертеть, будет работать и не помешает мне делать то же. Эта надежда вполне оправдалась».

В своей космической философии Циолковский предполагал вывести идеальную породу людей, лишенную каких бы то ни было страстей, но наделенную необычайным интеллектом. Здесь чувствуется подростковый, панический страх перед женщиной, перед жизнью со всеми ее непонятными неурядицами.

Именно одиночество и психологический инфантилизм во многом можно рассматривать как внутренние причины возникновения космизма Циолковского. Вспомним, что наступившая глухота еще в детстве породила в будущем ученом непреодолимое желание «искать великих дел, чтобы заслужить одобрение людей и не быть столь презренным…». Убогий ребенок начинает осознавать силу своего разума: открыл же он астролябию. И как всякий язычник (психологи утверждают, что язычество свойственно подростковому сознанию: «чуть ли не с шестнадцати лет я разорвал теоретически со всеми нелепостями вероисповеданий»), юный Циолковский начинает задумываться о своих могучих и магических заступниках, о неких богах, живущих в далеком космосе, которым не нужна эта непонятная и суетливая земная жизнь, полная страстей и чувственной неразберихи. Читая заметки ученого о космосе, мы видим, как он «одомашнивает» безвоздушное пространство. Это его среда обитания, его утопия, в которой он готов жить вечно. Необыкновенный, ошеломляюще странный мир. «Страшно в этой бездне, – пишет Циолковский, – ничем не ограниченной и без родных предметов кругом: нет под ногами Земли, нет и земного неба!» И вдруг через несколько страниц страх этот оказывается преодолен, и этот мир становится близким и родным. «Мне пить хочется – поясняет Циолковский на расстоянии 10 метров от меня, ничем не поддерживаемый, висит в пространстве графин с водой. В моем жилетном кармане часы, в моих руках – клубок тонких ниток, массой которых я пренебрегаю. Свободный конец нитки я привязываю к часам и эти часы бросаю по направлению, противоположному тому, в котором я вижу графин. Часы быстро от меня уходят; клубок нитей развивается, я же сам постепенно приближаюсь к графину».

И вновь обратимся к биографии ученого. Осенью 1879 года, чтобы получить хоть какой-то источник к существованию, Циолковский должен был сдать экзамен на звание учителя народных училищ. Самым важным считался экзамен по «Закону Божьему». «Мне, как самоучке, – писал Циолковский, – пришлось сдавать «полный экзамен». Это значило, что я должен был зазубрить катехизис, богослужение… и прочие премудрости, которыми раньше никогда не интересовался. Тяжко мне было». Циолковский «растерялся и не мог выговорить ни слова». Экзаменаторы сжалились. Усадили на диван, дали пять минут отдохнуть. Затем будущий учитель ответил зазубренный материал.

Новоязыческий космизм Циолковского уж очень похож на стихийный языческий космизм греческих философов. Просто открытия греков пришлись по душе странному человеку. Не случайно, что одна из философских рукописей отца русской космонавтики так и называется «Фатум».

Итак, по своей природе Циолковский был эмпириком, но эмпиризм в науке – это верный путь к магии. Не случайно обыватели, соседи Циолковского воспринимали его странные научные опыты как фокусничество. «У меня в доме, – пишет ученый, – сверкали электрические молнии, гремели громы, звонили колокольчики, плясали бумажные куколки… Посетители любовались и дивились также на электрического осьминога, который хватал всякого своими ногами за нос или за пальцы, и тогда у попавшего к нему в «лапы» волосы становились дыбом и выскакивали искры из любой части тела. Надувался водородом резиновый мешок и тщательно уравновешивался посредством бумажной лодочки с песком. Как живой, он бродил из комнаты в комнату, следуя воздушным течениям, поднимаясь и опускаясь».

Это была действительно своеобразная магия, о которой русский философ Н.А. Бердяев справедливо заметил: «Магия есть действие над природой и власть над природой через познания тайн природы. И магия имеет глубокое родство с естествознанием и техникой… Вся психология естественной науки и естественной техники родственна темной магии. Старая магия незаметно переродилась в современную технику и выпустила огромные магические силы, значение которых неясно современному сознанию… Церковное сознание признавало магов черными и всякую магию черной, ибо всякое общение с духами природы должно быть прекращено в христианскую эпоху искупления».

Именно магия и новоязычество наиболее полно и проявились в философии Циолковского. Сам ученый считал свою космическую философию наиболее важным своим достижением, а ракету – лишь средством осуществления будущего «блаженства».

Но ХХ век расставил иные акценты в сравнительной оценке научно-технического и философского творчества Циолковского. Космонавтика, детище русского ученого, стала одним из признанных направлений научно-технического прогресса, космическую же философию мало знают за пределами узкого круга специалистов. Но чтобы составить по возможности полное представление о творческой деятельности этого необыкновенного человека, обратимся к анализу его мировоззрения.

После знаменитого повторного открытия астролябии отец Константина Циолковского вообразил, что у его сына есть технические способности. «И меня отправили в Москву, – пишет Циолковский. – Но что я там мог сделать со своей глухотой! Без знания жизни я был слепой в отношении карьеры и заработка. Я получал из дома 10–15 рублей в месяц. Питался одним черным хлебом, не имел даже картошки к чаю. Зато покупал книги, трубки, ртуть, серную кислоту и прочее». В Москву совсем еще юный Циолковский отправился сразу же после того, как его выгнали из третьего класса гимназии. Москва встретила юного естествоиспытателя не очень приветливо. Удалось снять лишь угол у какой-то прачки. Это была комната «в полсвета»: тонкая деревянная перегородка, поставленная у окна, выделяла каждому из жильцов свой крохотный кусочек солнца.

Циолковский начинает регулярно посещать дом Пашкова, где располагалась в то время Румянцевская библиотека. Произошло это в 1873 году. Рабочий день для будущего ученого начинался рано. Надо было пешком пройти расстояние от Немецкой улицы до библиотеки, которая открывалась ровно в десять. Весь день Константин не отрывался от стола, пока к трем часам пополудни (смотря по времени года) звонок возвещал о закрытии зала и необходимости сдавать книги. Именно тогда Циолковский впервые встретился со знаменитым смотрителем Румянцевки Николаем Федоровичем Федоровым. Его, помимо матери, можно считать вторым учителем и единомышленником Циолковского. Личность этого яркого и необыкновенного человека и ученого требуют отдельного рассказа.

Родился Николай Федорович в начале июня (по новому стилю) 1829 года в селе Ключи Тамбовской губернии. Его отцом был князь Павел Иванович Гагарин, старший сын известного сановника и мецената Ивана Алексеевича Гагарина, а матерью – дворянская девица Елизавета Ивановна. Как незаконнорожденный, Николай получил отчество и фамилию своего крестного отца. После окончания Тамбовской гимназии Николай Федорович учился два года в Ришельевском лицее в Одессе. Осень 1851 года стала поворотным рубежом в жизни Федорова. Умер дядя, Константин Павлович Гагарин, который всегда покровительствовал Федорову и нежно любил его, заменяя родного отца. Будущий философ уходит из лицея.

В этот момент, по его собственному признанию, ему открылась основная идея его учения, «мысль, что через нас, через разумные существа, природа достигает полноты самосознания и самоуправления, воссоздает все разрушенное и разрушаемое по ее слепоте». С этого момента все существование Федорова подчиняется единому заданию – разработке учения «общего дела», попыткам его распространения.

Четырнадцать лет Федоров работает преподавателем истории и географии в уездных училищах средней полосы России, проводя необычную систему обучения: принцип активного участия самих учащихся в познавании, когда материал знаний добывался не столько из учебников, сколько из непосредственного изучения родного края, его географии, растительного и животного мира, истории, запечатленной в местных памятниках, из наблюдений над природными явлениями, звездным небом. С 1869 года Николай Федорович становится помощником библиотекаря московской Чертковской библиотеки, а с 1874 года он переходит в Румянцевский музей.

В учении Федорова основным злом человека, каждого сознательного и чувствующего существа выступает смерть. Все же конкретные формы зла, от которых страдает человек, для него входят в кортеж главного, «последнего врага» – смерти. Во всей истории мировой мысли русский философ подходит к факту индивидуальной конечности человека совершенно революционным образом. Для него смерть – вовсе не неизбежный фатум: «Смерть есть свойство, состояние, обусловленное причинами, но не качество, без коего человек перестает быть тем, что он есть и чем должен быть… Вообще смерть есть следствие зависимости от слепой силы природы, извне и внутри нас действующей и нами не управляемой».

Федоров глубоко задумывался над тем фактом, что все что мы знаем и наблюдаем вокруг себя – от себе подобных до жучка и былинки, – включено в единый природный ряд, рожденный и подчиняющийся закону смерти, началу и неизбежному падению, концу. Мы говорим, природа вечна, а ее создания смертны. Действительно, природа – это некое гигантское целое, которое существует путем непрерывного возобновления тех бесчисленных частей, из которых она состоит. Смерть – часть природного существования, где каждая жизнь оплачивается смертью других – в рождении, питании, неизбежном вытеснении и борьбе. Всякая индивидуальная жизнь построена на костях других, уже живших и живущих, и в свою очередь идет на перегной. Это какая-то «природы вековечная давильня» (Н.А. Заболоцкий), и жизнь человеческая не составляет исключения в природном кругу, она есть также убиение и поедание других – растений, животных и себе подобных.

В связи с этим мыслитель предлагает новый, космический взгляд на человека. Человек для него – землянин, еще далеко несовершенное, но великое и уникальное космическое существо. А самым главным врагом человека является не столько социальная несправедливость, сколько смерть, которую надо преодолеть общими усилиями. По мнению мыслителя, ученые всей планеты должны направить все свои усилия на решение проблемы бессмертия, с одной стороны, и на решение проблемы воскрешения – с другой. По Федорову, мы обязаны отдать должное нашим отцам, за счет которых только и живем на этой планете. Черпая из христианского мифа целый ряд образов, Федоров говорит о внехрамовой литургии, само же воскрешение он представляет как «пасхальный ход», идеальное общество он рассматривает как идеал Троицы.

Итак, центральным пунктом, вершиной совместной деятельности человечества против самого страшного врага – смерти – становится воскрешение всех умерших на Земле. Возвращение «золотого века», достижение совершенного состояния мира, бессмертие – давняя мечта человечества, возникавшая в той или иной форме и в мировой философии, и в мировой литературе. Лишенный мистического налета, воскресительный проект Федорова движим твердой верой в титаническую мощь объединенных умственных и душевных сил человечества, в бесконечные возможности целенаправленного научного поиска и всеобщего труда. Вслед за всеобщим воскрешением, по Федорову, должна настать эпоха расселения человечества во Вселенной – внесение в нее сознания, «превращение вселенной из хаоса, к которому она идет, в космос, т. е. в благолепие нетления и неразрешимости».

Учеными не раз проводился сравнительный анализ философии общего дела Федорова и космической философии Циолковского. Не раз обосновывался взгляд, что Федоров является предшественником космических идей Циолковского, провозвестником того направления, которое получило название космизма, космической философии. На самом деле этот взгляд должен быть уточнен. Циолковский действительно развил выдвинутый Федоровым принцип «активного эволюционизма», но вовсе не его философско-мировоззренческую концепцию. Обе концепции решительно расходятся. Общая для них мысль о неизбежности космического будущего человечества погружена в очень несхожие контексты.

Философия Федорова вызревала в русле христианской традиции. Совсем иной случай – космическая философия Циолковского. Последний считал своими предшественниками Платона, Демокрита, Лейбница, буддизм. Можно предположить, что личность Федорова оказала неизгладимое влияние на странного юношу, завсегдатая библиотеки. Впрочем, все посетители, серьезно занимавшиеся науками, пользовались особым покровительством Николая Федоровича. Известно, каково было влияние знаменитого библиотекаря Румянцевского музея не только на юного Циолковского, но и на Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, С.М. Соловьева и других великих деятелей русской культуры. Его поразительная осведомленность в мировой культуре определялась уникальной мощностью ума, видением накопленных человечеством знаний как стройной системы. Личность Федорова на всех производила особенное впечатление. Каждый чувствовал уникальность этого человека. Он жил настоящим подвижником, питался в основном хлебом с чаем, спал 3–4 часа в сутки, а все свои средства раздавал нуждающимся. Поговаривали даже, что этот необычный библиотекарь знал содержание любой книги, находящейся в Румянцевском музее, а это был фонд будущей Российской государственной библиотеки.

Юный Циолковский в это время нисколько не уступал в аскетизме своему наставнику. «Я помню отлично, – пишет ученый, – что, кроме воды и черного хлеба, ничего не было. Каждые три дня я ходил в булочную и покупал там на 9 коп. хлеба. Таким образом, я проживал 90 коп. в месяц…

Тетка сама навязала мне уйму чулок и прислала в Москву. Я решил, что можно отлично ходить и без чулок (как я ошибался!). Продал их за бесценок и купил на полученные деньги спирту, цинку, серной кислоты, ртути и проч. Благодаря, главным образом, кислотам я ходил в штанах с желтыми пятнами и дырами. Мальчишки на улице замечали мне: «Что это, мыши что ли изъели ваши брюки?» Ходил я с длинными волосами просто от того, что некогда было стричь волосы. Смешон был должно быть страшно. Я был все же счастлив своими идеями и черный хлеб меня нисколько не огорчал».

«Не гордись, тряпка, завтра будешь ветошкою!» – излюбленная поговорка Федорова. Как внешне похожи были учитель и ученик! Но если Федоров сконцентрировал свою философию исключительно на человеке, то Циолковский, может быть в силу своей изолированности от мира, в силу своей глухоты, человека в своих взглядах полностью подчинил космосу, бесстрастному, необычайно разумному и чуждому каждодневным земным неурядицам.

В какой-то мере Циолковский в своих философских взглядах напоминает обиженного на весь свет Раскольникова. Вот краткое изложение его системы.

Согласно русскому ученому, космос сотворен высшей причиной, которая обозначается еще как Первопричина. Всемогущая и нежно любящая свое творение причина находится вне космоса и может его уничтожить по своей воле. Причина безмерно выше космоса и несоизмерима со своим творением. Наш космос – лишь одно из многих «изделий» причины.

Подлинным гражданином Вселенной, по Циолковскому, является не человек, а некий атом-дух, сходный с монадой философа Лейбница. «Кто бессмертный гражданин космоса? – пишет философ. – Это его атом. Атом – не тот, который известен в науке, а действительный – неделимая частица, материя». Этот атом-дух качественно отличен от элементарных частиц современной физики. «Истинный атом неизвестен». Атом-дух «есть неделимая основа мира или сущность мира. Она везде одинакова. Животное есть вместилище бесконечного числа атомов-душ, так же как и Вселенная. Из них только она и состоит; материи, как мы ее прежде понимали, нет». «Это свойство я считаю неотделимым от материи», – писал К.Э. Циолковский, словно вспоминая философию Спинозы. «Все живо, но условно мы считаем живым только то, то достаточно сильно чувствует».

При ближайшем рассмотрении эти взгляды оказываются необычайно близкими эзотеризму (от греч. esoterikos – внутренний, скрытый от глаз). Эзотерики (люди, изучающие якобы скрытые от внешнего нашего взора одухотворенные силы) считают, что Абсолют (нечто божественное), раскрывающийся в космосе, есть «Духоматерия». «Атомы-духи» Циолковского, представляющие единство материального и духовного начал, в эзотерической (относящейся к магическим наукам) терминологии соответствуют «тонким материям».

Космос у Циолковского рассматривается как единый живой организм. Он подобен «добрейшему и разумнейшему животному».

Такое понимание мира созвучно древней мудрости Востока. В европейском «варианте» оно восходит к Платону. Циолковский в своей философии придает огромное значение космическому разуму, высшим силам, направляющим деятельность человечества. В космосе, считал Циолковский, распространена органическая жизнь. Но мы должны отречься от мнения, что наиболее высокого уровня она достигла на Земле. Напротив, есть «передовые, зрелые планеты», на которых жизнь значительно старше нашей. Они по своему развитию достигли высшей степени и определили все другие планеты. Роль этих «могущественных и мудрых» существ в космосе огромна, они вершат его судьбы. В будущем к ним присоединится и человечество.

Человек в системе Циолковского рассматривается как проявление воли космоса, как «комбинация» атомов-духов, живущих в согласии и гармонии. По мнению Циолковского, единое «Я» или единый дух находится только в неизвестном примитивном атоме. В контексте этой картины мира человек – это весьма несовершенное биосоциальное существо.

Особая роль в социальном прогрессе принадлежит гениям и здесь мы сталкиваемся с тем аспектом теории, который очень сильно напоминает теорию Раскольникова. «Если бы были отысканы гении, – пишет Циолковский, – то самые ужасные несчастья и горести, которые даже кажутся нам сейчас неизбежными, были бы устранены! Гении совершили и совершают чудеса. Кому же это неизвестно!» Гении совершенны. Другие люди – нет. Необходимо преображение, усовершенствование «человеческой породы».

Со временем путем искусственного подбора может быть произведено существо без страстей, но с высоким разумом. Другие миры, по словам Циолковского, давно произвели существо с такими свойствами. Вселенная полна ими. Земля – исключение, потому что возраст ее младенческий.

Мыслитель предлагал и гораздо более радикальные приемы совершенствования «человеческого материала» на его пути к «океану счастья». Необходимо управлять «жизнью и природой». Не только естественный отбор, направляемый случайными мутациями, но и отбор искусственный в течение десятилетий может выработать совершенные организмы.

Необходимо продление человеческой жизни вплоть до бессмертия. В будущем выбор совершенных существ станет все более строгим. В будущем выбор совершенных существ станет все более строгим. К людям гениальным – отношение другое: «их род должен продолжаться и улучшаться подходящими браками». Для преступников, а также несовершенных в физическом, умственном или нравственном отношении людей Циолковский предлагал безбрачие или бесплодные браки. Но и это не предел. Совершенствование «человеческой природы» средствами «общественного» отбора (наподобие дарвиновского «естественного») и евгеники (от греч. eugenes – породистый; учение о наследственном здоровье человека) дополняются идеями об улучшении человеческих рас. Предлагалось скрещивать расы с той же целью совершенствования. Впрямую говорилось о так называемых неполноценных расах.

Как мы видим, основоположник русской космонавтики рассуждал как социал-дарвинист, озабоченный лишь идеей улучшения «человеческой природы», не обременяя себя при этом сомнениями нравственного плана. Но причем же здесь космизм? Дело в том, что с точки зрения Циолковского, нормы этики заключены в самой природе, которая и предписывает их человеку. А нам остается лишь следовать «естественным основам нравственности». В этом контексте высказывание Циолковского: «Мы должны оставить все внушенные нам правила морали и закона, если они вредят высшим целям. Все нам можно, но не все полезно. Вот основной закон новой морали» – почти дословно совпадает с мыслями Раскольникова, героя Достоевского.

Одна из наиболее странных идей космической философии состоит в том, что атом-дух переживает более благоприятные и светлые «ощущения», когда он находится в высокоразвитых структурах, и чувствует себя несчастным, находясь в низших формах существ. Вот почему задача космического разума – преобразовать космос, уничтожив низкие формы жизни, и сделать так, чтобы атомы-духи чувствовали как можно большее «блаженство».

Циолковский считал, что «разум и сила высших животных», посещая миры, на которых развивается «несовершенная, неразумная и мучительная жизнь», уничтожает ее – «по возможности без мучений и заменяют своей совершенной природой». Вот почему в космосе возможна только жизнь «разумная, могущественная и счастливая». Всякую иную «устраняет разум и могущество передовых планет». Иными словами, животных, вследствие их «несовершенства», следует уничтожать: «…недопустимо также и рождение: коров, лошадей, овец и других животных. Нельзя, чтобы материя облекалась в дурную бессознательную форму.

По мере сил, человек этому должен препятствовать. Только растения, бактерии, насекомые имеют право на рождение, насколько человеку они не вредны, – так как их жизнь не жизнь, а только проблески жизни, сон материи, в форме, мало чувствующей и не страдающей серьезно».

Рассуждения об ощущениях атома-духа, блуждающего по всей вселенной, позволяют понять и метафизические причины необходимости выхода человека в космос. Считалось, что, по Циолковскому, космос должен быть преобразован в интересах человека, но на самом деле это не совсем так.

Условием «истинного себялюбия» в этике Циолковского неожиданно является не забота о собственной личности, а такие наши поступки, «при которых всякому атому Вселенной было бы хорошо». В то же время это будет благом и для человека, представляющего собой союз атомов-духов, живущих в согласии. И поскольку атом-дух, по Циолковскому, «блуждает по всей Вселенной», и каково ее состояние, «таково и состояние атома», то мы должны согласно космической иерархии совершить преобразования, при которых в космосе осталась бы лишь высокоразвитая жизнь. Тогда будут «счастливы» и атомы-духи, и состоящие в них люди, и другие разумные существа в космосе.

В научно-техническом плане Циолковский разработал ряд проектов и сценариев освоения космоса, первый этап которого охватывает нашу Землю, второй – Солнечную систему, третий – пространство звездных систем. Основа всех подобных сценариев – научно-технический прогресс. Каждый этап освоения космоса связан не только с расширением экологической ниши человека, но и последовательным преобразованием биосоциальной природы человека для его приспособления к новой среде обитания.

Так, чтобы жить в условиях космоса, Циолковский предлагал создать существо, которое «не нуждается ни в растениях, ни в почве, ни в атмосфере. Ему довольно одного своего тела и солнечных лучей». Такие 2-эфирные существа», по словам Циолковского, «непроницаемы для газов, потому что переносят пустоту, и проницаемы для эфирных лучей, потому что живут солнечной энергией». Дальнейшие изменения биологического облика человека будут направляться превращением его самого в «лучистую энергию». Таким образом, Циолковский последовательно разрабатывал идею перехода от человека к постчеловеку, кото очень сильно напоминает учение Ницше о сверхчеловеке.

По поводу философии Циолковского ученые писали, что «будучи лишь средством выражения утопии, сама научность в данном случае подвергается чудовищной деформации».

Но как оказалось возможно, что действительно архаический и ненаучный во многих моментах контекст космической философии Циолковского сочетался у этого глухого ученого-самоучки с точными научно-техническими прогнозами, многие из которых стали пророческими? Благодаря этим прогнозам и наступила эра космонавтики. Каким же образом столь мифологические образы, с одной стороны, и опередившие свое время замечательные научно-технические проекты, с другой, были продуцированы одной и той же творческой личностью?

Все дело в том, что в случае с Циолковским логические связи не являлись «единственно возможным типом связей между продуктами интеллектуального творчества».

Циолковский – это еще один пример того, что русское сознание развивается каким-то своим особым способом, о чем уже шла речь в предисловии. В России многие замечательные научно-технические достижения зарождались на древнейшем мифологическом, полуязыческом уровне.

Жизнь ученого не была богата событиями. После получения места учителя народных училищ Циолковский переехал в центр русского старообрядчества, Боровск. Там он женился, пережил пожар и наводнение. Написал несколько научных работ, и в 1892 году был переведен в Калугу. В этом городе и прошла вся его дальнейшая жизнь. Помимо космонавтики Циолковский всерьез увлекался дирижаблями. Он был избран действительным членом Русского физико-химического общества. Получил одобрение со стороны Д.И. Менделеева, А.Г. Столетова, И.М. Сеченова.

Круг интересов Циолковского был очень широк. Однако из-за отсутствия систематического образования он часто приходил к результатам, уже известным в науке.

После дирижабля ученый перешел к исследованию аэродинамики самолета. Он детально исследовал влияние формы крыла на величину подъемной силы и вывел соотношение между сопротивлением воздуха и необходимой мощностью двигателя. Эти работы были использованы Н.Е. Жуковским при создании теории расчета крыла.

В дальнейшем интересы Циолковского переключились на исследование космического пространства. В 1902 году покончил жизнь самоубийством сын Константина Эдуардовича. В своих воспоминаниях он напишет: «Опять наступило страшно грустное, тяжелое время. С самого утра, как только проснешься, уже чувствуешь пустоту и ужас». А через год после смерти сына, в 1903 году, Циолковский опубликовал книгу «Исследования мировых пространств реактивными приборами», где впервые доказал, что единственным аппаратом, способным совершить космический полет, является ракета. Правда, Циолковскому не хватило математических знаний, и он не мог дать детальные расчеты ее конструкции. Однако ученый выдвинул целый ряд важных и интересных идей, которые основывались на философии, лишь отдаленно напоминающей науку.

В дальнейшем Циолковский заложил основы теории ракет и жидкостного ракетного двигателя. Им впервые была решена задача посадки космического аппарата на поверхность планет, лишенных атмосферы. Циолковский также решает практический вопрос: сколько же нужно взять топлива в ракету, чтобы получить скорость преодоления земного тяготения и покинуть Землю (7,9 км/с). Константину Эдуардовичу удалось вывести формулу, которая называется формулой Циолковского.

После революции Циолковский был включен в состав Социалистической академии и стал получать зарплату, а с 1921 года специальным постановлением Совнаркома ему была назначена пенсия в полмиллиона рублей в месяц.

К старости у Циолковского значительно улучшился слух, но лишь на время, потом снова наступило ухудшение. Рассказывали, что, привыкнув к голосу человека, Константин Эдуардович мог различать слова без приставленной к уху трубы. Но с незнакомыми людьми он всегда разговаривал, приставив к уху трубу собственного изобретения. Ученый не любил высоких тонов и совсем не мог переносить свиста.

Какое-то время спустя умер и внук. Ученый стал плаксив и сентиментален. В 1935 году Циолковский серьезно заболел. Он упорно отказывался лечь в Кремлевскую больницу. Наступает частичная непроходимость кишечника. Циолковский соглашается на операцию. Оперировали в калужской железнодорожной больнице.

Операция продолжалась всего полчаса… Хирурги взглянули на ткани, пораженные опухолью, и зашили вновь. Ученый не сразу понял, что произошло. Он от всей души благодарил всесильную медицину. Однако страдания усилились.

13 сентября ученый направляет письмо в ЦК ВКП(б), в котором завещает свои труды партии и правительству. Сталин, еще один экспериментатор с не менее архаическим сознанием, присылает Циолковскому телеграмму.

17 сентября Циолковский диктует ответ вождю народов. Они явно испытывают по отношению друг к другу симпатию. Состоялся разговор по телефону между мифологом-практиком и мифологом-утопистом, и 19 сентября 1935 года отец русской космонавтики ушел в небытие, а его атомы-духи распались навсегда.

Станислав Жаринов

Русские учёные в «Мой прекрасный жалкий век!»

В XX веке, особенно во второй его половине, космизм русской науки проявил себя ещё ярче, чем в предшествующие эпохи. Парадокс заключался в том, что это была эпоха тоталитаризма, эпоха абсолютной несвободы и общей экономической отсталости России от стран Запада. Послереволюционная разруха, почти поголовная безграмотность, голод как следствие сталинской коллективизации, курс на индустриализацию, который довёл население почти до полного обнищания: «Мы голодные // Мы нищие // С Лениным в башке // И с наганом в руке». И при всём при том именно в это время вдруг вспоминают о всеми забытом учителе из Калуги Циолковском. Его идея межпланетных связей становится необычайно популярной. На волне этой популярности А.Н. Толстой создаёт роман «Аэлита», а на экраны выходит фильм Протазанова под таким же названием, в котором путешествие на Марс рассматривается в русле экспорта мировой революции в межгалактическое пространство. Кстати сказать, в повести указан адрес дома в Петрограде, в котором жил инженер Лось и близ которого 18 августа 1921 года состоялся запуск его ракеты – Ждановская набережная, 11. Этот дом действительно существует и сохранился до XXI века. Это место, по нескольким причинам, имеет отношение и к реальной истории российской космонавтики:

• в соседнем доме № 13 в 1920-е годы находилась школа авиационных техников им. Ворошилова, в которой преподавал возможный прототип героя романа Юзеф Доминикович Лось, позднее ставший разработчиком ракетных двигателей;

• в 1930-х годах неподалёку расположилась лаборатория ГИРДА, занимавшаяся исследованиями реактивного движения, и её испытательный полигон;

• рядом находится Военно-космическая академия имени А.Ф. Можайского.

Получалось, что даже самая смелая фантастическая идея в условиях постреволюционной России имела вполне реальную основу. Мир в неустроенном Петрограде 20-х годов прошлого столетия был буквально устремлён в космос.

Не лучше дело обстояло и после Великой Отечественной Войны. Голод 1946–1947 годов, продолжающиеся политические репрессии, объявление кибернетики «продажной девкой империализма», лысенковщина, поголовное доносительство, откровенное презрение ко всякого рода свободной мысли, обстановка всеобщего страха – и вдруг всплеск работ по вычислительной технике, новаторские идеи, самоотверженность и, наконец, четыре года спустя после смерти Вождя выход в открытый Космос – в 1957 году запуск первого искусственного спутника Земли. Да, всё верно, война позволила перевезти в Россию передовые технологии из захваченной Германии, но пытливая мысль отечественных учёных, мысль, которая развивалась в нашей стране не благодаря благоприятным обстоятельствам, а вопреки им, могла дать самые необычайные результаты. Показательно в этом смысле высказывание великого Бартини по поводу нашего отечественного отставания от западных технологий. На заявление одного из своих коллег, что мы отстали навсегда от Запада, этот Воланд от авиации, как его называли современники, сказал примерно так: а если соревноваться не по прямой, не вдоль, а поперёк. Вот так «поперёк» и развивалась в XX веке наша отечественная наука, что называется, назло всем обстоятельствам. И здесь вспоминается великий роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Один из любимых героев советского писателя Василия Гроссмана – физик Виктор Штрум – носил фамилию расстрелянного «врага народа» физика Льва Яковлевича Штрума и был наделен хорошо узнаваемыми чертами последнего. Вся история Штрума – непростые отношения в семье; драматические события в физическом институте; необычная, болезненная любовь к жене друга; гениальное научное озарение; травля номенклатурными ничтожествами, прекращенная внезапным звонком самого Сталина; драма обретения свободы и трагедия ее потери – написана с захватывающим мастерством. Но главная тема всего образа Штрума, которую явно выводит автор романа, таится в снизошедшем на ученого необычном, божественном озарении. Гроссман описывает озарение Штрума, сломавшее традиционные представления о природе ядерных взаимодействий, как событие абсолютно нематериальное: в голове ученого внезапно и без всяких видимых усилий с его стороны, вследствие каких-то странных мутаций бессвязных и посторонних мыслей о свободе, сложилась целостная картина новой физической теории, такой ясной и красивой, что ее справедливость и точность даже не нужно проверять.

Это, в буквальном смысле, божественное озарение случается в романе в самых нечеловеческих условиях травли и к тому же в напряжённейший момент всей истории XX века, во время Сталинградской битвы. Повествовательный аппарат Гроссмана можно сравнить с кинокамерой или, скорее, с дюжиной кинокамер, которые то представляют нам панораму грандиозных и трагических исторических событий (будь то Сталинградская битва или гибель евреев на оккупированных немцами территориях), то берут крупным планом отдельных персонажей, позволяя читателю вблизи наблюдать за мыслями и чувствами героев, проникать в их внутренний мир. Всезнающий и всевидящий повествователь романа имеет доступ к внутреннему миру своих героев, показывая их читателю снаружи и изнутри, заставляя с ними идентифицироваться. Композиция романа выстроена по принципу монтажа: «склеенные», сплетённые воедино сюжетные линии, судьбы и коллизии соединены их отношением (иногда весьма опосредованным, на первый взгляд) к Сталинградской битве. В известном смысле «Жизнь и судьбу» можно считать структурным ремейком «Войны и мира» Толстого в совершенно иной эпохе. Но если Толстой показал, как в колесе истории и войны отдельные люди объединяются в единый русский народ, то Гроссман хочет показать, как они, даже объединённые общей целью победить в войне, не сливаются воедино: каждый жаждет (хотя очень часто не справляется с этой задачей) остаться собой под гнётом не одного, но двух тоталитарных государств, вступивших в войну за мировое первенство. Весь роман, головокружительный по сложности структуры и многочисленности персонажей и сюжетных линий, держится на мысли о противопоставлении отдельного человека и толпы (коллектива, массы). С первых строк о непохожести любых двух деревьев на земле, двух избушек и двух людей эта книга – рассуждение о судьбе человека при тоталитарном строе, стирающем индивидуальность, а, заодно, и отрицающем существование Бога, «мысль индивидуальная», а не «мысль народная», которая держала и питала собой «войну и мир» у Гроссмана противопоставлена мысли о неповторимости каждого человеческого существа. И здесь уместным было бы сравнить мир Толстого с классической механикой Ньютона, а мир Гроссмана уже с квантовой механикой Планка, механикой сверхмалых величин.

Механика – раздел физики, изучающий движение объектов как на галактическом, так и на субатомном уровнях. Большинство видов движения – от орбит небесных тел до траектории пушечного снаряда – могут быть описаны научным образом с помощью трех законов движения и закона всеобщего тяготения тел, сформулированных великим английским физиком и математиком сэром Исааком Ньютоном (1643–1727).

В основе ньютоновской механики – представление о силе. Сила – это то, что изменяет скорость движения тела. Степень этих изменений может означать ускорение движения или его замедление при равномерном перемещении тела в определенном направлении или же смену направления движения.

Первый из ньютоновских законов движения гласит: «Всякое тело продолжает удерживаться в состоянии покоя или равномерного и прямолинейного движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменить это состояние». Тенденция тела оставаться в покое или совершать движение с постоянной скоростью называется инерцией и зависит от массы тела.

Согласно второму закону: «Изменение количества движения пропорционально приложенной силе и происходит по направлению той прямой, по которой эта сила действует» (то есть взаимодействуют масса тела и скорость движения последнего).

В соответствии с третьим законом: «Действию всегда есть равное и противоположное противодействие, иначе взаимодействия двух тел друг на друга между собой равны и направлены в противоположные стороны».

Закон всемирного тяготения Ньютона гласит: каждое тело с определенной массой обладает силой воздействия на любое другое тело во Вселенной, обладающее собственной массой, и сила данного воздействия пропорциональна обеим массам и обратно пропорциональна квадрату расстояния между телами. Гравитация – одна из главных сил, действующих в мироздании, и природа ее понята только частично.

Законы Ньютоны доказали свою поразительную точность в научном прогнозировании изучаемых явлений, равно как и ценность в практическом их применении. Тем не менее, теория относительности и квантовая физика, соответственно, показывают, что классическая ньютоновская механика не приложима ни к движению тел со скоростями, близкими к скорости света, ни к явлениям, происходящим на субатомном уровне.

Вот этот вот субатомный уровень, на котором обречена жить человеческая нравственность в эпоху власти «больших величин», в эпоху, когда классовые или расовые интересы, интересы государства, должны были стоять выше интересов семьи, выше маленькой частной человеческой жизни и стремится отразить Василий Гроссман в своём великом романе «Жизнь и судьба».

Новая физическая теория литературного Штрума повторяла во многом гениальные догадки реально жившего когда-то прототипа к гипотезе существования частиц, обладающих сверхсветовой скоростью. Еще в 1923 году Лев Штрум предложил оригинальную концепцию распространения света со скоростью, большей скорости света. Но поскольку после ареста его работы активно изымались из советских библиотек и уничтожались, эта концепция вскоре была «забыта». Она была сформулирована только в 1962 году группой ученых из разных стран и получила название «гипотезы тахионов». Что это такое? В общепринятой картине мира, в которой правит та самая Теория Относительности, скорость света «С» считается предельной скоростью, и эту же величину приписывают предельной скорости взаимодействия, протекания всех процессов во вселенной. Та же Теория Относительности утверждает зависимость энергии и массы тела от скорости – знаменитое уравнение E=m×c^2. То есть для объекта, обладающего массой, и достигшего С, время попросту остановится, а масса и энергия станут бесконечными. В результате получается опасный парадокс. Поэтому все частицы, движущиеся со скоростью света, общее название «люксоны», среди них и фотоны, рассматриваются как частицы не имеющие массы покоя. Попросту говоря с нулевой массой, ведь на сколько нуль не умножай – нулем и останется, а значит и парадокса не произойдет. Для частиц с досветовыми скоростями тоже нашли парочку замысловатых слов «тардио́ны» или «брадио́ны», и им даже разрешили иметь массу покоя, т. к. они световых скоростей не достигают, а значит правильных теорий не нарушают.

В 1967 американский физик Джеральд Фейнберг рискнул удивить мир новой, сверхсветовой частицей, и этот класс частиц был назван «тахионами». Но задолго до него до существования «тахионов» додумался киевский физик Лев Штрум, который и стал прототипом Штрума литературного.

Реальный Лев Штрум в студенческой форме 1910-е годы

Скорость этих частиц всегда быстрее света, но для этого им приходится иметь некую «мнимую» массу (что это значит, а главное – кто её «мнит», наверно, не скажет даже физик, скорее, мнит их сам Бог), и свойство терять скорость при поглощении энергии, тогда как все «нормальные» частицы ускоряются.

Все это конечно плачевно сказалось на тахионах, т. к. пришлось признать что их время течет вспять, и то что тахионы не могут доносить информацию, т. к. это к примеру, нарушило бы принцип причинности, и вообще не могут как либо взаимодействовать с частицами нашего мира, т. к. их скорость выше скорости взаимодействия в нашей вселенной. Они просто выпадают из нашей пространственно-временной и причинно-следственной структуры! По этой причине, обнаружение и фиксация таких частиц представляются скорее всего невозможными… «Увидеть» тахион возможно после момента пролета его мимо. Приближающийся тахион невиден, так как изображение его вместе со светом запаздывает за ним. После же его пролета вблизи можно наблюдать его раздвоенное изображение, части которого разлетаются в разные стороны: одна часть, по ходу движения – это свет улетающего тахиона, и вторая, против его движения, – постепенно долетающие изображения тахиона, которые он оставил позади, пока летел к нам.

Уж очень напоминает такая попытка «разглядеть» эту загадочную частицу попытку Моисея разглядеть на горе Синай лик Божий. В книге Исход, Глава 33, стих 23 сказано: «лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых. И сказал Господь: вот место у Меня, стань на этой скале; когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы и покрою тебя рукою Моею, доколе не пройду; и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лице Мое не будет видимо (тебе)».

На наш взгляд, именно по этой причине научное озарение, которое свершается на страницах романа Василия Гроссмана «Жизнь и Судьба», подобно озарению Моисея на горе Синай. А весь пафос повествования сводится к тому, что как не уничтожай человека, как не вытравляй в нём божественное начало, оно всё равно даст знать о себе наподобие пролетающего мимо и невидимого обычным взглядом открытого реальным Штрумом таинственного тахиона. Роман В. Гроссмана парадоксален по своей природе, и он, этот великий роман, как никакое другое произведение российской литературы XX века отражает саму суть нашей парадоксальной действительности, когда бывшие зэки рвутся в космос и им удаётся, в конечном счёте, достучаться до Небес.

Николай Александрович Васильев

Васильев Николай Александрович – русский учёный, предвосхитивший развитие системы воображаемой (неаристотелевой) и основных разделов современной неклассической логики. Он родился 29 июня 1880 года в Казани. В 1898 г. будущий логик поступил на медицинский факультет Казанского университета (попутно с основными дисциплинами слушал курс философии). В июне 1904 г. окончил учебу и работал врачом в деревне Шатьма Ядринского уезда. С ноября 1910 года – приват-доцент кафедры философии Казанского университета.

Воображаемая логика Васильева прекрасно сочеталась с так называемой воображаемой геометрией Лобачевского, ориентированной больше на пространство космическое, чем на земное, описанное ещё Евклидом.

История Евклида и его труда «Начала», где он изложил свои идеи, восходит к 300 году до н. э. Именно тогда этот древнегреческий математик, о котором нам почти ничего не известно, составил учебник по геометрии, где систематизировал все знания, которые до этого из уст в уста передавались пифагорейцами и учениками Платона. В то время как над входом в Академию Платона можно было прочесть фразу «Да не войдет сюда не знающий геометрии», «Начала» Евклида были предназначены для неподготовленного читателя и помогали понять науку о формах и фигурах с помощью простейших формулировок. Чтобы сделать свой труд более понятным и одновременно подчеркнуть четкость и строгость геометрии, Евклид начал изложение с ряда определений и аксиом, из которых, запасясь терпением, логически можно было вывести любое из сотен предположений, записанных в книге. Возможно, создание никакого другого учебника не имело столь радикальных последствий для развития всей человеческой мысли на протяжении последующих двух тысяч лет.

В словарях аксиома определяется как истина, не требующая доказательства ввиду своей очевидности. В этом смысле аксиомы являются выводами, к которым без особых усилий может прийти любой человек, даже далекий от цивилизации. Александрийскому мудрецу хватило пяти постулатов, на которые опирались «Начала». Первые три постулата гласили, что от всякой точки до всякой точки можно провести прямую; ограниченную прямую можно непрерывно продолжать по прямой и что из всякого центра с помощью соответствующего инструмента может быть описан круг. Четвертый постулат гласил, что все прямые углы равны между собой, а согласно пятому, если прямая, пересекающая две прямые, образует внутренние односторонние углы, в сумме меньшие двух прямых, то, продолженные неограниченно, эти две прямые встретятся с той стороны, где углы меньше двух прямых. Наиболее известные следствия пятого постулата гласят, что сумма углов треугольника равна 180°, а через точку, не лежащую на данной прямой, можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной.

Независимо от точной формулировки постулата о параллельности прямых ученые сомневались, является ли он самостоятельным относительно других постулатов или же, напротив, выводится из них с помощью искусных рассуждений и его можно исключить из списка аксиом. Через эти сомнения прошли все греческие и арабские комментаторы «Начала» и исследователи эпохи Возрождения.

И вот в одном из своих писем другу-математику Гаусс признавался, что после тридцати лет размышлений пришел к выводу: что может существовать геометрия, в которой пятый постулат не выполняется. А Гаусс, как мы уже упоминали в главе, посвящённой Лобачевскому, был близко знаком с одним из преподавателей математики Казанского университета, немцем по национальности, где и проходил обучение русский гений. Так неевклидовая геометрия открыла путь в новые миры.

Альберт Эйнштейн, например, сумел извлечь пользу из сложившейся ситуации и благодаря неевклидовой геометрии решил задачу, не дававшую покоя самому Исааку Ньютону. Согласно закону всемирного тяготения, открытому Ньютоном в 1685 году, два тела притягиваются друг к другу с силой, которая увеличивается с ростом произведения их масс и с уменьшением квадрата расстояния между ними. Этот закон позволил описать движение планет и траекторию падения яблок с деревьев, однако важнейший вопрос по-прежнему оставался без ответа: как может Земля воздействовать на Луну, если их разделяет почти 400 тысяч километров? Действие, совершаемое на расстоянии, считалось чем-то относящимся к алхимии и ни в коем случае не могло быть принято научной школой того времени. Чтобы преодолеть это препятствие, был даже воскрешен эфир, упоминавшийся в греческой мифологии, – летучая субстанция, заполняющая промежутки в пустоте, благодаря которой сила тяготения распространяется от одного тела к другому. Однако различные эксперименты поставили под сомнение существование эфира или чего-то подобного.

И тогда на сцену вышел Эйнштейн. Любой может представить себе, что произойдет с простыней, которую натянули два человека, если в ее центр бросить мяч, однако предположить, что точно так же ведут себя планеты в космосе, смог лишь этот гениальный сотрудник патентной конторы в Берне. Тело столь большой массы, как Земля, искажает пространство вокруг себя, и гравитация есть не что иное, как мера кривизны пространства. Если маленький шарик бросить на простыню, деформированную под весом мяча, он немедленно скатится к ее центру. Аналогично, тело в состоянии свободного падения притянется к поверхности Земли в результате искажения пространства вокруг нее. Если тело находится далеко от Земли и при этом движется, как, например, Луна, то благодаря искажению пространства оно не притянется к Земле, а будет удерживаться на земной орбите. Таким образом, в той геометрии, где гравитация является мерой кривизны пространства, пятый постулат Евклида не выполняется.

Эйнштейна совершенно не волновало, что его теория относительности разрушила мечты о евклидовом космосе, поскольку со временем он понял, что геометрия носит сугубо формальный характер. В первой главе книги «О специальной и общей теории относительности» – научно-популярном изложении результатов своих исследований, опубликованном в 1920 году, – Эйнштейн объясняет, что геометрия основана на ряде понятий («точка», «плоскость» и «прямая»), которые мы четко представляем себе, а также на определенных простых предположениях, аксиомах, которые кажутся нам истинными, если трактовать их согласно нашим представлениям о понятиях геометрии, к которым они относятся. Однако ничто не указывает, что в геометрии эти понятия нужно понимать точно так же, как и в обычной жизни, – напротив, геометрия есть не более чем множество абстрактных идей и отношений между ними.

Напомним, что и Васильев, и Лобачевский были связаны непосредственно с Казанским университетом. К 1910–1914 гг. относятся новаторские работы Н. А. Васильева по логике, которую он называл воображаемой и в которой предвосхищались многозначные, паранепротиворечивые, многомерные и иные неклассические логики.

Возникновение логики как науки имело две предпосылки. Во-первых, это зарождение и первоначальное развитие наук. Этот процесс получает развитие в Древней Греции с VI в. до н. э. Зарождение науки требовало исследования природы мышления как средства познания. Во-вторых, возникновение логики было связано с развитием ораторского искусства. Логика должна была объяснить, как должна строиться речь и какими свойствами она должна обладать.

Поэтому не случайно, что именно Греция стала родиной такой науки, как логика.

Основателем логики принято считать древнегреческого философа Аристотеля, который изложил свои идеи в работе «Органон». Согласно Аристотелю «мышление – это не конструирование или создание умом некой новой сущности, но, скорее, уподобление в акте мышления чему-то, находящемуся вовне». Предметом формальной логики Аристотеля выступали:

1) основные виды бытия, которые подпадают под отдельные понятия и определения;

2) соединения и разделения этих видов бытия, которые выражаются в суждении;

3) способы, которыми ум при посредстве рассуждений может перейти от истины известной к истине неизвестной.

В Средние века (VI–XIV вв.) логика была в значительной мере подчинена богословию. В этот период теоретический поиск в логике развернулся вокруг проблемы объяснения общих понятий – универсалий. При этом на всем протяжении Средних веков систематическая разработка формальной логики почти не выходила за пределы силлогистики. Основателем арабоязычной логики считается сирийский математик аль-Фараби. Его логика направлена на анализ научного мышления. Аль-Фараби выделяет в логике две ступени: одна охватывает представления и понятия, другая – теорию суждений, выводов и доказательств.

В эпоху Возрождения логика переживала настоящий кризис. Она расценивалась в качестве логики «искусственного мышления», основанного на вере, которому противопоставлялось естественное мышление, базирующееся на интуиции и воображении.

Новый, более высокий этап, в развитии логики начинается с XVII в. Его начало было связано с появлением работы Ф. Бэкона «Новый Органон». В этом труде автор стремится разработать приемы исследования самой природы. Он положил начало созданию механизмов установления причинно-следственных связей в объективной реальности. Таким образом, Ф. Бэкон стал родоначальником индуктивной логики, в которой нашли отражение процессы получения новых общих знаний на основе данных, полученных путем эмпирических исследований.

В дальнейшем индуктивная логика была систематизирована и значительно расширена в работах Дж. Фр. Гершеля и Дж. Ст. Милля. Последний в своем труде «Система логики» подверг критике те направления философии, согласно которым знание и поведение исходят из врожденных идей и морального чувства. «Напротив, – доказывал он, – знание имеет своим источником опыт, соединенный со способностью к ассоциации идей; моральные науки, как и науки физические, руководствуются принципом причинности».

В XIX в. была создана символическая логика. Растущие успехи в развитии математики выдвинули две фундаментальные проблемы: применение логики для разработки математических теорий и математизацию логики. Попытку решения этих проблем впервые предпринял Готфрид Лейбниц. Он придал новый импульс логическим исследованиям в 1666 г., применив аппарат алгебры.

В этом алгебраическом духе прогресс периодически возобновлялся, достигнув кульминационных точек в работах Дж. Буля, О. Моргана, Ч. С. Пирса и Э. Шредера в период 1847–1877 гг. Причем следует отметить, что при изучении проблемы взаимодействия логики и алгебры приоритет всегда отдавался алгебре. Более того, указанные ученые стремились скорее не синтезировать эти науки, а полностью подчинить логику математике. И только Г. Фреге в 1879 г. отказался от алгебраических аналогий и разработал оригинальный символический и понятийный аппарат, пригодный для использования в универсальной и эффективной логической теории. Так возникла символическая логика. Символическая логика является современным этапом в развитии формальной логики. Она изучает процессы рассуждения и доказательства посредством его отображения в логических системах (исчислениях). Таким образом, по своему предмету эта наука является логикой, а по методу – математикой.

Непосредственным результатом революции, произошедшей в логике в конце XIX – начале XX в., было возникновение логической теории, получившей название математической логики. Со временем это направление получило название классической логики.

Разнообразные же неклассические направления, возникшие позднее, объединяются в такое понятие, как неклассическая логика. Возникновение новых разделов логики было связано с начавшейся в XX в. критикой классической логики. Работы русского учёного Н.А. Васильева были, как раз, связаны именно с критикой классической логики.

Осенью 1914 года был мобилизован на военную службу. Тяжёлые впечатления от фронтовой действительности оказали на Васильева угнетающее действие, способствуя возникновению у него глубокой депрессии.

Васильев, скорее всего, как никто другой, понимал, что Первая мировая война стала проявлением некого системного кризиса всей европейской культуры. Именно в это время понятие прогресса и эволюции сплелись воедино и превозобладал так называемый «вульгарный дарвинизм».

Получалось, что если мир государств, как и мир природы, жил по закону, по которому все подчиняется борьбе за выживание, тогда подготовка к этой борьбе была первой обязанностью правительств. Вера в необходимость и даже желательность войны как формы, в которой будет проходить международная борьба за выживание целых наций, была неограниченна в правах. Подобная вульгаризированная дарвинская доктрина была принята за истину в самых широких слоях общества. Консервативный генерал Конрад фон Хетцендорф, начальник австро-венгерского штаба, и великий французский писатель Эмиль Золя в разное время выражали достаточно схожие мысли на одну и ту же проблему. Так, Конрад писал вскоре после войны: «Филантропические религии, учения о морали и философские доктрины могут иногда служить ослаблению борьбы человечества за существование в жестокой форме, они никогда не являлись движущей силой в природе…».

А на 30 лет раньше, в 1891 году, Э. Золя писал даже с большей уверенностью: «Разве не станет конец войны концом гуманности? Война – это сама жизнь. Ничто не существует в природе, ни рождается, ни растет или размножается без борьбы. Мы должны есть, нас поедают для того, чтобы мир мог жить. Только воинственные нации процветают. Как только нация разоружается, она погибает. Война – это школа дисциплины, жертвенности и отваги».

Война в начале XX века рассматривалась как опыт, который может принести личное и национальное благополучие. Вообще, к концу девятнадцатого века возникла повсеместная вера в то, что государство живой организм, который больше, чем простое единство его граждан, имевших свои права и обязанности; таким образом, оно имело право требовать от своих членов преданности и послушания.

В трудах Ницше было также много того, что получило отклик в душах людей в 1914 году и способствовало созданию интеллектуального климата, в котором и зрела мысль о необходимости мировой бойни. Ницше не только призывал к действию и насилию, говорил о необходимости грубости и жестокости, о воле к власти, но он также верил и в то, что «война и смелость творят больше великих дел, чем любовь к ближнему». Книгу «Так говорил Заратустра» можно было найти в ранцах тысяч солдат в 1914 году и не только в Германии, но и в личных вещах образованных российских офицеров, так как «почти все благородные души… жадно пили из этих источников».

Возникали даже идеи, что патриотизм, нередко переходящий в шовинизм, по существу своему скорее инстинкт, чем разум, и этот инстинкт основан на фундаментальных связях между людьми и землей их страны, а также на почти мистических связях с мертвыми предками, по меткому выражению французского писателя Мориса Барре – это связь земли и мертвых («La terre et Les Morts»). В этой обстановке всеобщего напряжённого ожидания неминуемой катастрофы не хватало лишь какого-нибудь маленького незначительного события, чтобы разгорелся мировой пожар. В хорошо налаженный часовой механизм европейской цивилизации, в которой царствовала аристотелевская логика с её основными законами: законы (запрещения) противоречия, исключенного третьего, а также тождества и достаточного основания, неожиданно ворвался хаос. В эту логическую систему, против которой и восстал Н.А. Васильев, могла вмешаться случайность. Если воспользоваться терминологией Ильи Пригожина («Порядок из хаоса»), то можно сказать, что все системы содержат подсистемы, которые непрестанно флуктуируют. Флуктуа́ция (от лат. fluctuatio – колебание) – это любое случайное отклонение какой-либо величины. В квантовой механике – отклонение от среднего значения случайной величины, их ещё называют квантомеханическими эффектами.

Иногда отдельная флуктуация или комбинация флуктуации может стать (в результате положительной обратной связи) настолько сильной, что существовавшая прежде организация не выдерживает и разрушается. В этот переломный момент, который Илья Пригожин называет особой точкой или точкой бифуркации, принципиально невозможно предсказать, в каком направлении будет происходить дальнейшее развитие: станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный и более высокий уровень упорядоченности. Можно сказать, что к моменту начала Первой мировой войны мир достиг точки бифуркации, когда строгая логика событий, по которой была построена механика Ньютона, идея эволюции Дарвина, подчинилась законам квантовой механики, и флуктуация, то есть любое случайное отклонение, могло изменить мир до неузнаваемости. Так, Н.А. Васильев в своей работе «Значение Дарвина в философии» соглашался с мнением крупного немецкого логика Х. фон Зигварта, что учение Дарвина произвело революцию также и в области логики и оно колеблет самые основы логики. Дело в том, что представления о неизменности всего сущего, господствующие до Дарвина в логике, диктовали необходимость признания неизменности понятий. Незыблемость системы понятий, считал Х. фон Зигварт, и пошатнула теория Дарвина.

И нечто подобное происходило и накануне Первой мировой войны. «Какая-нибудь проклятая глупость на Балканах, – предсказывал Бисмарк, – явится искрой новой войны».

Никто и представить себе не мог каким хрупким, на самом деле, окажется мир просвещенной Европы. Да, в самом центре континента у французов были серьезные претензии к соседней Германии, а у Германии – к Франции; да, Эльзас и Лотарингия не давали покоя политикам в течение многих десятилетий; да, обе страны последние годы только и делали, что готовились к наступательной войне, но одно дело подготовка, а другое – реальные боевые действия. Так, в 1907 году на Гаагской конференции обсуждался вопрос возможного разоружения. С инициативой выступила царская Россия. И хотя конференция не привела к серьезным договоренностям, но сам факт её созыва говорил о том, что правительства ведущих государств относятся к войне все-таки как к гипотезе, а не как к чему-то неизбежному.

В течение трех недель после убийства эрцгерцога правители Европы, как всегда, продолжали думать о предстоящих летних каникулах и богатом урожае, который необходимо был собрать. Так, командующий сербской армией поехал принимать ванны на австрийский курорт. Правительства оскорбленной стороны (Германия и Австро-Венгрия) также не торопились с объявлением ультиматума: они хотели дать своим крестьянам больше времени для сбора богатого в том году урожая. По их соображениям, только приграничные зоны могли пострадать от возможного конфликта. Известно, что министр иностранных дел Австро-Венгрии, граф Бертольд, послал злополучный ультиматум Сербии, с которого и начался отсчет новой эпохи, «под влиянием шампанского, с помощью которого отмечались дружественные отношения между двумя великими державами».

Сазонов, министр иностранных дел России был в это время в своем имении и наслаждался жизнью, как на его месте и должен был вести себя любой русский барин.

Именно в период с 1910 по 1914 годы, то есть в самый канун мировой бойни, Васильев Николай Александрович и создаёт свою «воображаемую» логику. Впервые идея и способ построения новой логики были изложены Васильевым 18 мая 1910 в лекции «О частных суждениях, о треугольнике противоположностей, о законе исключенного четвертого», изданной в том же году.

В своих исследованиях он пришел к заключению о неуниверсальности основных законов аристотелевской логики. Что же это были за законы? Так, закон тождества гласит: «каждая мысль в процессе рассуждения должна быть тождественной сама себе (а есть а или а = а, где под а понимается любая мысль)».

Впервые закон тождественности сформулировал Аристотель, у которого он звучит следующим образом: «Рассуждая о тех или иных предметах и явлениях, необходимо выделять в них качественно определенное, устойчивое, относительно тождественное, придавая словам определенное, тождественное значение».

Закон непротиворечия требует, чтобы два несовместимых друг с другом суждения не могли быть одновременно истинными, одно из них необходимо ложно (неверно, что a и не – a). Этот закон был выработан Аристотелем в споре с софистами. Последние полагали, что все, что бы мы ни утверждали или отрицали, является истинным: «И как кому кажется, так то и есть». Аристотель отвечал, что из двух противоречащих друг другу суждений (а и не – а) по крайней мере, одно является ложным, иначе говоря, противоречащие друг другу высказывания не могут быть оба истинными.

Закон исключенного третьего. Он действует только в отношении противоречащих понятий. Этот закон формулируется следующим образом: два противоречащих суждения не могут быть одновременно ложными, так как одно из них необходимо истинно (a есть либо b, либо не – b). Этот закон также был выдвинут Аристотелем. Согласно взглядам философов, которые были названы релятивистами (Кратил и др.), в мире все относительно и вообще нет ничего определенного, а поэтому невозможно никакое истинное знание. Аристотель возражал релятивистам: «Если мы имеем два противоречащих высказывания, т. е. таких, в одном из которых что-либо, утверждается, а в другом то же самое отрицается, то по крайней мере одно из них истинно».

Применяя, по словам Васильева, «метод Лобачевского», он построил семейство логик без законов исключенного третьего и (не)противоречия, имеющих место в пределах некоторых «воображаемых» миров. Учёный был ещё и поэтом и отдал дать символизму. Вот на что мы наткнулись, например, в его поэтических откровениях:

Есть мир иной, мир беспечальный,

Где все единство без конца,

Где каждый атом, близкий, дальний

Лишь части одного кольца.

Там волк покоится с овцою,

С невинной жертвою палач,

Там смех смешался со слезою,

Затихнул жизни скорбный плач.

По сути дела, в этой поэтической форме эмоционально были выражены основные принципы неаристотилевской логики.

Васильев высказал мысль, что в аристотелевской логике слиты воедино различные уровни знания (эмпирический – «материальный», и теоретический – «формальный»), а законы исключенного третьего и (не)противоречия являются эмпирическими обобщениями, связанными с устройством «нашего» мира и природой чувственного восприятия человека. То есть речь здесь идёт о сомнении в том, что мир строго подчинён лишь механике Ньютона.

Механистическая Вселенная Ньютона – это Вселенная твердой материи, состоящей из атомов, маленьких и неделимых частиц, фундаментальных строительных блоков. Они пассивны и неизменны, их масса и форма всегда постоянны. Самым важным вкладом Ньютона в модель греческих атомистов (во всем остальном схожую с его моделью) было точное определение силы, действующей между частицами. Он назвал ее силой тяготения и установил, что она прямо пропорциональна взаимодействующим массам и обратно пропорциональна квадрату расстояния. В ньютоновской системе тяготение – довольно таинственная сущность. Оно представляется неотъемлемым атрибутом тех самых тел, на которые действует: это действие осуществляется мгновенно, независимо от расстояния.

Другой существенной характеристикой ньютоновского мира является трехмерное пространство классической евклидовой геометрии, которое абсолютно, постоянно и всегда пребывает в покое. Здесь следует ещё раз напомнить, что Н.А. Васильев создавал свою логику как раз под влиянием «воображаемой» геометрии Лобачевского, которая находилась в прямом противоречии с геометрией Евклида.

Различие между материей и пустым пространством ясное и недвусмысленное. Подобным образом, время абсолютно, автономно и независимо от материального мира; оно представляется однородным и неизменным потоком из прошлого через настоящее в будущее. В соответствии с теорией Ньютона все физические процессы можно свести к перемещению материальных точек под действием силы тяжести, действующей между ними и вызывающей их взаимное притяжение. Ньютон смог описать динамику этих сил при помощи нового, специально разработанного математического подхода – дифференциального исчисления.

Итоговым образом такой Вселенной является гигантский и полностью детерминированный часовой механизм. Частицы движутся в соответствии с вечными и неизменными законами, а события и процессы в материальном мире являют собой цепь взаимозависимых причин и следствий. В силу этого возможно, хотя бы в принципе, точно реконструировать любую прошлую ситуацию во Вселенной или предсказать будущее с абсолютной определенностью. Практически этого никогда не происходит, поскольку мы не в состоянии получить детальную информацию обо всех сложных переменных, входящих в данную ситуацию. Теоретическую вероятность подобного предприятия никто серьезно не исследовал. Как и основное метафизическое допущение, оно представляет существенный элемент механистического взгляда на мир. Илья Пригожин назвал эту веру в безграничную предсказуемость «основополагающим мифом классической науки».

Всякий раз используя термин «ньютоне-картезианская парадигма», мы должны помнить, что западная механистическая наука исказила и извратила наследие обоих великих мыслителей. И для Ньютона, и для Декарта понятие о Боге было существенным элементом философии и мировоззрения. Ньютон был глубоко духовной личностью, серьезно интересовался астрологией, оккультизмом и алхимией. По словам его биографа Джона Мейнарда Кейнса, он был последним из великих магов, а не первым великим ученым. Ньютон верил, что Вселенная материальна по природе, но не думал, что ее происхождение может быть объяснено материальными причинами. Для него, Бог – это тот, кто изначально создал материальные частицы, силы между ними и законы, управляющие их движением. Однажды сотворенная Вселенная будет впредь функционировать как машина, а значит, ее можно описать и понять в этих терминах. Декарт тоже верил, что мир существует объективно и независимо от человека-наблюдателя. Однако для него эта объективность основана на том, что мир постоянно воспринимается Богом.

Дисциплины, смоделированные по Ньютону и Декарту, в деталях разработали картину Вселенной в виде комплекса механических систем, огромного агрегата из пассивной и инертной материи, развивающегося без участия сознания или созидательной разумности. От «большого взрыва» через изначальное расширение галактик до рождения солнечной системы и ранних геофизических процессов, создавших нашу планету, космическая эволюция якобы управлялась исключительно слепыми механическими силами.

По этой модели, жизнь зародилась в первозданном океане случайно, в результате беспорядочных химических реакций. Точно так же клеточная организация органической материи и эволюция к высшим формам жизни возникли механически, без участия разумного принципа, в результате случайных генетических мутаций и естественного отбора, обеспечивающего выживание более приспособленных. И в конце концов это привело к разветвлению филогенетической системы иерархически организованных видов со все возрастающим уровнем сложности.

Затем, по дарвиновской генеалогии когда-то очень давно, произошло эффектное (и до сих пор необъяснимое) событие: бессознательная и инертная материя стала осознавать себя и окружающий мир. И вот тут мы подходим к тому, что и лежит в основе как «воображаемой» логики Васильева, так и «воображаемой» геометрии Лобачевского. Известно, что Н.А. Васильев. занимался ещё и психологией. Его интересовали проблемы сознания.

Реализуя своеобразный психологический подход к логике, Васильев ввел понятие металогики, к которой он относил минимум законов, необходимых для рассуждения в любом «воображаемом» мире.

Если принципы логики есть продукт человеческого опыта, то нельзя не спросить, распространяются ли они на те чисто рациональные построения, которые не имеют опытной основы.

Именно психологический подход к формальной логике Аристотеля и был тем новаторством, которым и отличалась научная деятельность этого учёного. Психология же предполагает то, что мы ещё называем субъективностью. А субъективность в современной науке занимает особое место. Так, например, эта субъективность научных теорий найдёт своё отражение в так называемом конвенционализме Пуанкаре. Для Пуанкаре не только теоретические принципы науки имеют характер условных соглашений – конвенций (хотя необходимо ещё раз подчеркнуть, что, согласно Пуанкаре, эта условность не абсолютно произвольна), но и эмпирические высказывания науки также. В отличие от традиционных взглядов на науку, Анри Пуанкаре старался подчеркнуть более сложный характер отношения между эмпирическим и теоретическим знанием в науке, невыводимость второго из первого. Он даже утверждал, что вопросы о подлинной реальности вообще должны быть исключены из научного обихода: «…Они не просто не разрешимы, они иллюзорны и лишены смысла». «Что наука может постигнуть, – добавляет Пуанкаре, – так это не вещи сами в себе, как думают наивные догматики, а лишь отношения между вещами; и вне этих отношений нет познаваемой реальности».

Рассмотрение принципов классической механики в качестве конвенций позволило Пуанкаре довольно легко от них отказаться, заменив иными положениями, которые составили костяк специальной теории относительности. С докладом о новой теории Анри Пуанкаре выступил перед своими коллегами из Академии. Доклад был опубликован в трудах академии от 5 июня 1905 года. 30 июня того же года в редакцию журнала «Анналы физики» поступила статья А. Эйнштейна с изложением его варианта теории относительности. В сентябрьском номере статья была опубликована без каких-либо ссылок ни на Пуанкаре, ни на других предшественников теории относительности. Более подробную статью Пуанкаре опубликовал в итальянском математическом журнале, мало читаемом физиками.

Подобные парадоксы лишь усугубили уже существовавшие расхождения в мнениях.

Само слово «парадокс» – «неожиданный, странный» – имеет греческие корни. В широком смысле парадокс – это абсурдное заключение, к которому ведут рассуждения, кажущиеся правильными и начинающиеся с корректных гипотез. Вплоть до конца XIX века казалось невозможным, что парадоксы пересекут границу естественных наук и вторгнутся в царство чистого разума. Математики страшились парадоксов, словно ящика Пандоры, открыв крышку которого, можно разрушить все в один миг. Вот русский логик Н.А. Васильев в самом начале XX века и выступил в роли такого разрушителя, подвергнув сомнению незыблемость основных логических законов Аристотеля. Именно этого учёного и считают одним из создателей так называемой металогики, или математической логики.

Металогика (от греч. meta – после и логика). Если предметом логики являются рассуждения, то предметом металогики являются рассуждения о рассуждениях. Поскольку современное развитие логики привело к тому, что сами рассуждения образуют те или иные логические системы, то основной целью металогики становится изучение свойств этих систем, например, таких как непротиворечивость, полнота и не полнота, разрешимость и неразрешимость. В воображаемой логике Васильев ввел новые классы суждений (и соответственно значения истинности, в том числе отражающие противоречивые ситуации), ввёл новые виды отрицания, специфические законы, выражающие парадоксальное сомнение в существовании «познаваемой реальности». Если учитывать психологический подход Н.А. Васильева, то реальность будет полностью зависеть от нашего субъективного представления о ней.

Николай Александрович Васильев был первым, кто высказал и реализовал путем построения полуформальных систем идею множественности логических систем. Васильева принято считать родоначальником паранепротиворечивой (Н. да Коста, А. Арруда), многозначной (А.И. Мальцев, Дж. Клайн, Н. Решер), многомерной (В.А. Смирнов) логик, а также идейным союзником интуиционистской логики (Н.Н. Лузин). Логическое творчество Васильева представляет собой прежде всего открытие принципиально новой антиномической связки «есть и не есть зараз», на основе которой он и выстраивает свою «воображаемую» логику с её принципиальным игнорированием законов противоречия и исключённого третьего ради утверждения закона несамопротиворечивого тождества, с её утвердительной и одновременно отрицательной формой «индифферентного» суждения на основе особой связки «есть и не есть зараз», но именно буквально воображаемая, т. е. не идущая дальше чисто абстрактной (неокантианской) определённости.

Первая мировая война как историческая версия логики парадокса, если можно так выразиться, оказала на судьбу Н.А. Васильева огромное влияние. Логик словно сам оказался в эпицентре мирового безумия. Получалось так, что идеи Васильева, словно сами собой воплотились в жизнь. Поневоле поверишь здесь в материальную силу чувств и мыслей, в существование ноосферы Вернадского-де Шардена. Но об этом мы будем говорит немного позднее. Ясно одно: тяжёлые впечатления от фронтовой жизни подорвали психическое здоровье логика Васильева, способствуя возникновению у него глубокой депрессии.

В декабре 1916 года он был «уволен по болезни от службы». В 1918 году ученый был переведён декретом Совета Народных Комиссаров в состав профессоров. В 1922 году в возрасте 42 лет был отправлен на пенсию. Обострившаяся болезнь (маниакально-депрессивный психоз) привела к семейной драме и принудила его вплоть до своей кончины жить в психиатрической клинике. Скончался Васильев 31 декабря 1940 г., прожив полных 60 лет.

То, что он оказался под конец жизни в психиатрической лечебнице, спасло его от ужаса сталинских репрессий, поскольку Н.А. Васильев принадлежал к дворянскому роду, а это уже само по себе грозило осуждением и приговором. Напомним, что его дед по отцовской линии Василий Павлович Васильев (1818–1900) – крупнейший русский китаевед, академик Петербургской Академии наук. Отец – Александр Васильевич Васильев (1853–1929) – математик, один из основателей Казанского физико-математического общества, пропагандист идей Лобачевского. Дед по матери – Павел Павлович Максимович (1816–1892) – видный деятель народного образования в Тверской губернии, организатор земских школ. За такую родословную приговор был неизбежен, как его не избежали ни Королёв, ни Туполев и великий Бартини, о котором речь пойдёт в следующей главе. Парадоксальность русской науки советского периода заключалась ещё и в том, что она сплошь была лагерной, тюремной. И великий парадокс проявлял себя в свободе мысли там, где никакой свободы и не предполагалось. А создатель «воображаемой логики» очутился в это время в психушке, потому что и мир советской действительности эпохи Великого Кормчего чем-то напоминал гигантскую палату № 6.

Станислав Жаринов

Роберт Людвигович Бартини

Его называли самой таинственной выдающейся личностью ХХ века. Вторым Тесла и русским Леонардо. Гением предвидения и визитером из пятого измерения. В энциклопедии непознанного о нем написано: «прогрессор, пришелец с другой планеты, в задачу которого входил контроль над техническим развитием человеческой цивилизации».

Достоверно известно, что Роберт Бартини приехал в СССР в 1923 году. Но чем глубже мы пытаемся заглянуть в прошлое этого загадочного человека, тем больше легенд и всевозможных вымыслов мы там находим. По его рассказам выходило, что он родился 14 мая 1897 года и был незаконнорожденным сыном вице-губернатора австрийской провинции Фиуме барона Лодовико Ороса ди Бартини.

По одной версии Роберто родился на Адриатике в 1897 году в семье губернатора провинции Фиуме. По другой – в венгерском городе Каниже, на берегу Дуная. Его мать – молодая дворянка – состояла во внебрачной связи с бароном Оросом ди Бартини и, родив ребенка, подкинула его садовнику барона. В доме садовника подкидыш прожил три года, пока не попался на глаза жене Лодовико ди Бартини. Донна Паола была бездетна и уговорила мужа взять на воспитание маленького Роберто. Так барон усыновил собственного сына.

Согласно другой легенде, самой распространенной из всех, его мать утопилась, когда ее возлюбленного заставили жениться на другой. Сын был отдан в крестьянскую семью в Австро-Венгрии, но затем приглянулся бездетной паре – семье имперского сановника итальянского происхождения – барону ди Бартини. Имеется ряд обстоятельств, говорящих о том, что барон и был настоящим отцом маленького Роберта.

Какая из этих версий – правда, а какая выдумка – неизвестно.

Но, работая над секретными проектами, советский авиаконструктор Роберт Людвигович Бартини, брал себе псевдоним «Дунаев».

Сын барона Ороса ди Бартини был феноменально одаренным ребенком. Он, например, мог рисовать обеими руками одновременно. Свободно говорил и читал на шести европейских языках. Увлекался спортом, физикой, математикой. Сочинял стихи. Играл на фортепиано.

Говорили, что еще в раннем детстве у него проявились и телепатические способности: он отвечал на вопросы взрослых прежде, чем те успевали произнести их вслух.

Барон дал своему сыну блестящее образование. Никогда и ни в чем не отказывал. Когда Роберто увлекся астрономией, отец оборудовал для мальчика собственную обсерваторию. Потом Роберто увлекся авиацией, и барон подарил сыну аэроплан.

Позже биографы долго искали хоть какие-то подтверждения реального существования этого барона, но безуспешно – ни в одном из итальянских, австро-венгерских и немецких генеалогических изданий род ди Бартини не упоминается.

После окончания будапештской гимназии Роберто, по его словам, был призван в армию. Далее – учеба в кадетском училище, фронт, русский плен и возвращение в Европу по замысловатому маршруту – через Дальний Восток, Китай, Цейлон и Сирию. По лагерю военнопленных, где содержался Бартини, пополз слух, что лейтенант стучит на своих земляков.

Когда началась репатриация военнопленных из дальневосточных лагерей, и правительство Италии зафрахтовало для своих военнослужащих японский пароход, итальянцы договорились между собой сбросить доносчика за борт. О готовящемся убийстве случайно узнал командир подразделения. Он успел высадить лейтенанта Бартини на берег в Шанхае.

Из Шанхая на родину Бартини добирался несколько месяцев. Только осенью двадцатого года он, наконец, попал в Милан.

В 1921 году Бартини вступил в компартию Италии, но в коминтерновском личном деле Бартини нет ни одной анкеты, зато сделана запись о том, что прием в итальянскую компартию «документально не подтвержден».

В 1923 году Бартини приехал в Советскую Россию, причем то ли на подлодке, всплывшей ночью у румынского берега, то ли в трюме германского теплохода.

По всем приметам он напоминал обычного проходимца, если бы не одно обстоятельство: достоверно известно, что встретил его при пересечении границы не кто иной, как заместитель начальника Регистрационного управления РККА (позднее – Разведуправление Красной армии), легендарный Ян Берзин, который курировал иностранную резидентуру. По одной из версий доставкой красного барона в Советский Союз занимались агенты Коминтерна. Сначала они вывезли его из Милана в Берлин, затем из Берлина переправили в Варшаву и уже оттуда доставили в Питер.

В Берлине операция чуть было не сорвалась. Агенты Муссолини выследили красного барона, на него было совершено покушение. Тяжело раненый Бартини перенес клиническую смерть, но выжил.

Впрочем, сам Бартини историю своего бегства из Италии рассказывал несколько иначе. В ней не было ни Берлина, ни агентов Коминтерна, ни рокового выстрела. Он говорил, что просто угнал самолет, да и улетел в Польшу. Там в Щецине Бартини без проблем прошел таможенный контроль, сел на пароход и поплыл в Петроград.

На пароходе рассказывал попутчикам, что его папа одесский архитектор, отправил сына еще десять лет тому назад в Европу лечить желудок. Вернуться домой помешали Первая Мировая, революция, гражданская война, то да сё… Рассказывая эту легенду, Бартини иногда морщился от боли: вот ведь и на чужбине застрял надолго, и желудок прооперировали неудачно. Попутчики верили.

В начале сентября «сын архитектора» сошел с парохода в Петроградском порту и сразу же отправился на вокзал. А на следующий день из питерского поезда вышел уже не красный барон Роберто Орос ди Бартини и не сын архитектора, а инженер-авиаконструктор Роберт Людвигович. Русский по паспорту.

Вполне можно предположить, что Бартини придумали легенду, дали новое имя и пристроили на неприметную должность лаборанта-фотограммиста ходынского аэродрома в Москве. Странно только то, что все упоминания о нем в документах Разведуправления РККА были уничтожены. Или их вовсе не было.

Будущий авиаконструктор вроде бы окончил воздухоплавательный факультет Миланского политехнического института, а в Риме получил свидетельство пилота. Но, как утверждали современники, «Бартини даже простейший узел не мог рассчитать! Говорил, что окончил институт, – и не умел чертить! Зато он был знаком с невероятным множеством вещей за пределами специальности – литература, архитектура, история, играл на рояле, занимался живописью, владел множеством языков. Его машины рассчитывали и чертили другие люди. Бартини – видел. Сядет, глаза закроет – проходит час, другой, потом берет карандаш и рисует. Рисовал он превосходно».

Еще одна легенда Бартини гласит, что в 1922 году он познакомился с князем Феликсом Юсуповым и через него внедрился в группу Бориса Савинкова. Впрочем, Савинкова в то время в Италии вообще не было, а монархист Юсупов, женатый на племяннице последнего российского императора, вряд ли мог сотрудничать с бывшим эсеровским террористом.

Легенда о благородном происхождении этого таинственного человека так закрепилась за его именем, что самого Бартини называли в СССР не иначе, как «красный барон». Его любимым изречением было: «Не понятое вами остерегайтесь называть несуществующим». И Бартини всю жизнь пытался разгадать тайны взаимодействия существующего и несуществующего, бытия и небытия, хотя философия и мистика не были его профессиями. Он увлекался в основном летательными аппаратами и Королёв, конструктор отечественных ракет, и знаменитый авиаконструктор Антонов считали этого странного итальянца самым выдающимся человеком в истории авиации. Роберт Людвигович активно занимался теорией аэродинамики, проводил различные исследования, обосновал одно из явлений, получившее название «эффект Бартини», рассчитал крыло малого удлинения переменной стреловидности – «крыло Бартини», написал около 100 научных работ. После его смерти выяснилось, что не менее важными были научные труды авиаконструктора по теоретической физике, космогонии и философии.

Но какое дело нам в этой книге, посвящённой русским учёным, до беглого итальянца, да ещё со слегка выдуманной биографией? Так был барон или нет? Вопрос как будто взятый из романа Горького «Жизнь Клима Сангина». В этом произведении навязчивым рефреном постоянно звучит одна и та же фраза: «Так был ли мальчик?» Чего стоит хотя бы такое предположение, что именно Бартини стал прототипом образа Воланда в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»? Итак, начнём с национальности. Бартини был итальянцем, прекрасно владевшим нескольким языками, включая, разумеется, и русский, и даже мёртвые языки. Он разбирался в архитектуре, живописи, философии. Вообще, по воспоминаниям современников, круг его интересов был настолько обширен, что Бартини очень часто ставил в тупик собеседников своей глубокой осведомлённостью в разных областях знаний. Относительно же национальности можно сказать с полной уверенностью, что сам учёный считал себя русским и объяснял он это, несмотря на свой лёгкий акцент тем, что раз «каждые 10–15 лет клетки человеческого организма полностью обновляются, и поскольку я прожил в России более 40, то во мне не осталось ни одной итальянской молекулы». Странное объяснение, отдающее какой-то доморощенной алхимией с её навязчивой ориентацией на процесс трансмутации. Трансмутация в алхимии – превращение одного металла в другой; обычно подразумевалось превращение неблагородных металлов в благородные. Осуществление трансмутации являлось главной целью алхимии, для достижения которой велись поиски философского камня. В метафизическом смысле трансмутация – это духовное преобразование материи.

Будучи очень востребованным в конструкторском бюро, нельзя было сказать, что авиатор дневал и ночевал на работе. Напротив, его часто можно было видеть в театрах и в ресторанах, на художественных выставках и поэтических вечерах. Один из его сотрудников рассказывал: «Однажды ночью пришлось разыскивать его – срочно вызывали в наркомат. Нашел… в обсерватории! Я даже число запомнил – 19 июля. Бартини мне Сириус показал – эта звезда у древних египтян именно в тот день всходила, точнехонько к разливу Нила». Здесь не лишне будет напомнить, что алхимия появилась в эпоху эллинизма в Египте, когда греческие мудрецы при правлении Птолемеев, наследников империи Александра Македонского, решили соединить культ египетского бога Тота с культом греческого Гермеса, назвав его Гермес Трисмегист, или трижды величайший. Именно таинственная «Изумрудная скрижаль» этого самого Гермеса Трисмегиста и станет основным текстом всей древней алхимии.

Итак, Роберт Людвигович Бартини эмигрировал из Италии в СССР в 1923 году и начал работать лаборантом-фотограммистом на научно-опытном аэродроме ВВС. При этом стал еще и военным летчиком. Он обладал высокой работоспособностью, которая сказалась на карьере. Вскоре его назначили экспертом технического бюро. В 1926 году в Севастополе конструктор впервые у нас в стране поставил опыты по коррозии самолетов в морской воде. Через два года он возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолетов. Его назначают старшим инспектором по эксплуатации материальной части боевых самолетов Черноморского флота. В 31 год он получает звание комбрига.

Складывалось впечатление, что его знала в это время вся Москва и он был накоротке знаком буквально со всеми. Бартини с его «иностранным видом», энциклопедическими знаниями и окружающей его тайной в точности напоминал булгаковского Воланда.

Большинство людей до сих пор считает, что наш мир состоит из трехмерного пространства и времени. В конце 1960-х – начале 1970-х годов Р. Бартини активно трудился над созданной им теорией, получившей название «мир Бартини». Его формулы и расчеты в настоящее время получили подтверждение, а тогда в научной среде некоторыми были восприняты как шарлатанство. Если с конструкторскими идеями Р. Бартини к настоящему времени специалисты худо-бедно разобрались, то с параллельными мирами ученые дошли только до согласия, что Вселенная многомерна.

Роберт Людвигович умел работать на столь отдаленную перспективу, что многим было трудно даже представить себе реалистичными его разработки и идеи. Возможно, и сегодня, ученые все еще не доросли до его идей. В его голове рождались оригинальные новые и необыкновенные конструкции, которые трудно осваивались. Многие проекты не пошли дальше чертежной доски.

Надо отметить, что даже в «советской» биографии Бартини зияет разрыв – в течение семи лет, с 1923 по 1930 годы. Но именно в этот период в Крыму произошла одна очень важная встреча. Михаил Булгаков летом 1925 года со своей супругой приехал в Коктебель. В те времена этот поселок был примечателен только тем, что здесь жил поэт Максимилиан Волошин. В остальном все было довольно буднично и уныло. К тому же Михаил Афанасьевич ожидал ухудшения самочувствия. Еще в поезде он подчеркнул карандашом строки из путеводителя по Крыму 1924 года, рассказывающие о судьбе тех, кто решит отдохнуть в этом ужасном месте: «Крымское сирокко доводит нервных больных до исступления. Люди умственного труда чувствуют ухудшение. Неудобство комнат, полное отсутствие медицинской помощи. Как только мраком окутывается долина, идут они в свои комнатки и спят, тревожимые страшными сновидениями». Но действительность, к счастью, не оправдала его ожиданий. В Коктебеле он познакомился с человеком, который немедленно увлек его потоком захватывающих легенд и полусумасшедших научных гипотез, касающихся многомерности нашей вселенной и квантовой природы Времени. Здесь можно вспомнить и знаменитый американский сериал 90-х «Квантовый скачок» о путешествии во времени. Бартини предложил принципиально новую систему – это был «пространственный путь – космологическое время». Кстати, в бумагах авиаконструктора осталось упоминание о том, что Бартини провел несколько экспериментов с выдающимся астрофизиком Николаем Козыревым, причем в Крымской обсерватории.

Для непосвященных Бартини так пояснял содержание своей теории: «Прошлое, настоящее и будущее – одно и то же. В этом смысле время похоже на дорогу: она не исчезает после того, как мы прошли по ней, и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом». А если зацепиться за выражение конструктора, что «прошлое, настоящее и будущее – одно и то же», то на ум приходит теологическая концепция времени Бл. Августина, высказанная в его знаменитой «Исповеди». Вот тут-то и можно найти точки соприкосновения в понимании Вселенной между мистиком Булгаковым и «красным бароном» Бартини, работавшим в это время над самолетом-амфибией.

И этот невысокого роста мужчина с серыми внимательными глазами, огромным лбом и стальными мускулами имел удостоверение на имя Роберта Людвиговича Бартини, председателя технического комитета МосОДВФ.

В 1930 году конструкторским бюро ОПО-3 был разработан морской ближний разведчик. МБР представлял собой летающую лодку – моноплан с низкорасположенным крылом, с тянущим винтом, с носовой и задней пулеметной установкой. Это было одно из первых изобретений Бартини. А первый построенный им самолет «Сталь-6» превосходил по скорости лучших истребителей тех лет на 150 километров благодаря прекрасной аэродинамике. Новый истребитель «Сталь-8» выдавал скорость уже на 210 км больше предыдущего! Дальше были – стальная амфибия ДАР («дальний арктический разведчик»), двухмоторный пассажирский самолет «Сталь-7» и, естественно, с «бартиниевскими» рекордными показателями. Самолеты Бартини Булгаков упоминал в своём знаменитом романе несколько раз. Например, в одной из ранних редакций романа Маргарита несется над морем на летающей лодке. В другом варианте рукописи Воланда и его свиту на Воробьевых горах атакует сверхзвуковой истребитель. Директор варьете Римский, размышляя о том, как Степа Лиходеев мог оказаться во Владикавказе, представлял себе военный аэроплан, летающий со скоростью 600 километров в час. Фантастические летательные аппараты прекрасно вписывались в канву мистического романа Булгакова. Но самое-то удивительное, что это были реальные проекты реальных машин. Но реальности в этих летательных аппаратах было не так уж и много. В тридцать пятом году в СССР на одном из северных аэродромов был испытан секретный самолет-невидимка. О нем стало известно только спустя два десятилетия и то совершенно случайно. В журнале «Изобретатель и рационализатор» была опубликована статья журналиста Вишнякова «Невидимый самолет», в которой приводились воспоминания очевидца этого события – капитана Артура Владимировича Вагуля.

Спустя несколько лет факт испытания невидимого самолета подтвердил историк советской авиации профессор В.Б. Шавров. В первом томе «Истории конструкций самолетов в СССР» он написал: «Самолет строился бригадой Военно-Воздушной академии под руководством Сергея Григорьевича Козлова в 1935 году. Одно из названий проекта было «ПС» – прозрачный самолет». «Необычность той машины проявлялась уже в тот момент, – писал В.Б. Шавров, – когда запускался двигатель. Все служащие секретной базы ждали этого момента с нетерпением. Слух о запуске распространялся молниеносно, и множество «зрителей» располагалось неподалеку от старта… Раздавались привычные команды и ответы: «От винта», «Есть от винта», которые были слышны наблюдавшим. Потом все увидели густой голубоватый выхлоп от бортовых отверстий. Одновременно с этим резко ускорилось вращение пропеллеров, и самолет стал исчезать из вида. Казалось, что он растворяется в воздухе. Те, кто находился близко к старту, уверяли, что видели, как машина отрывается от взлетной полосы и уносится в небо, остальные теряли ее из вида еще на земле».

Основной особенностью машины-невидимки была ее обшивка, изготовленная из прозрачного материала родоида – специального органического стекла. Плюс к этому при взлете использовалась специальная дымовая завеса – газ голубоватого оттенка, который и делал самолет невидимым на фоне неба. Шавров пишет также, что прозрачная поверхность корпуса машины с внутренней стороны покрывалась слоем амальгамы.

А вот как конструктор описывает испытания машины: «Аэроплан уже при отрыве от земли сделался незаметным для наблюдателей. В полете невидимку сопровождал самолет УТ-2, который повторял его путь. Это делалось для того, чтобы членам комиссии было легче определять нахождение испытываемой машины. Испытательные полеты записывались на пленку, но на ней не удалось определить даже приблизительные очертания самолета. Однако дальнейшие тесты показали, что со временем родоид терял свои свойства – то есть первоначальную прозрачность. И по завершении испытаний самолет разобрали, а проект приостановили. Далее конструкторы хотели продолжить работы с применением в качестве обшивки хромированных пластин».

В этой истории с прозрачным самолетом есть одна тайна, связанная с Бартини. Капитан Вагуль – очевидец событий – достаточно точно описал человека, который принимал рапорт у летчика-испытателя до полета и после посадки.

Цитата: «Вида он был совершенно холостяцкого, неухоженного: потертое на плечах кожаное пальто, карманы оттопырены, полны надорванными пачками «Беломора», простецкая шапка… На шее, однако, шелковая белая косынка, заколотая булавкой с прозрачным камушком… Глаза усталые, прищуренные. Возможно, больные…».

Но это описание полностью соответствует внешнему виду Роберта Людвиговича! К тому же в своем рассказе капитан Вагуль называет главного конструктора самолета-невидимки Дунаевым. А Дунаев – это рабочий псевдоним Бартини.

Кстати, когда у самого Бартини спрашивали о его участии в проекте «невидимки», он обычно отвечал: «Я консультировал разработчиков по отдельным вопросам». Как тут опять не вспомнить мессира Воланда – иностранного консультанта по черной магии и другим вопросам!

Когда Бартини шёл по улице, прохожие смотрели ему вслед. Римский точеный профиль, иссиня-черные волосы, всегда гладко выбрит. Он носил парусиновые туфли, потертый костюм или старую виды видавшую летную куртку. Еще у него был поношенный берет, один единственный галстук и… белоснежный шарф. А на галстуке, который Бартини завязывал свободно, «по-южному», была какая-то необыкновенная заколка с прозрачным камушком. Эту же заколку Бартини носил и на шарфе.

Контакт, что называется, состоялся, но состоялся он не на Патриарших прудах, а в Крыму, и шлейф этих отношений, скорее всего, и нашёл своё отражение в великом романе. Мало кто знает, что не было бы у булгаковского Воланда ни акцента, ни лихо заломленного на ухо серого берета, ни черных бровей – одна почему-то выше другой, это точное описание внешнего вида странного авиаконструктора, увлекающегося трудами Бл. Августина, – если бы летом 1925 года в Коктебеле в доме Волошина не встретились два удивительных человека: писатель Михаил Булгаков и Роберто Бартини. А латынь, чтобы читать Августина, итальянец, говорящий по-русски, знал в совершенстве. Об этом говорит следующий факт. Летом 1919 года представитель Дальневосточного революционного комитета обратился к главе итальянской миссии в Хабаровске капитану Манейро с необычной просьбой: подыскать ему среди итальянских военнопленных человека, владеющего несколькими языками. Капитан Манейро следил за условиями содержания солдат и офицеров, захваченных в плен под Буковиной во время знаменитого Брусиловского прорыва, и, конечно же, хорошо знал всех своих подопечных. Он тут же предложил кандидата – лейтенанта пехотного батальона Роберто Бартини, владевшего семью языками, в том числе и русским. Русский язык лейтенант Бартини выучил в совершенстве за три года плена. За это же время он, кстати, стал убежденным социалистом и влюбился в Советскую Россию. Бартини привезли в штаб Дальревкома и попросили перевести несколько строк из пергаментного манускрипта, написанного на древней латыни… что лейтенант и сделал.

В романе «Мастер и Маргарита» есть намек на эту историю из жизни Бартини:

«– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.

– О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.

– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.

– Я – специалист по черной магии. «На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.

– И… и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.

– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист».

«Внеземная» натура Бартини подчеркивается еще таким странным фактом его биографии, как отсутствие чувства жажды и голода. А в конце двадцатых – начале тридцатых годов Роберт Людвигович вел тайный научный кружок, в который входили писатели Александр Грин, Алексей Толстой, Платонов, Евгений Шварц, Лагин, Волков, Леонид Леонов, Иван Ефремов и Михаил Булгаков. На заседаниях общества Бартини рассказывал о трехмерности времени, о пятом измерении, о связи прошлого с будущим и настоящим. Не из этих ли лекций Бартини почерпнул свои знания о пятом измерении Коровьев, когда говорил Маргарите: «Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов. Скажу вам более, уважаемая госпожа, до черт знает каких пределов!»

У Бартини есть еще одна уникальная научная работа. Он создал таблицу физических эффектов, которая содержит в себе все открытые законы физики и позволяет генерировать новые, заполняя пустые клетки по мере их открытия. Как в периодической системе химических элементов Менделеева.

А еще он придумал собственный способ вычисления мировых физических констант. Этот способ до сих пор никто не может ни объяснить, ни опровергнуть. Причем все физические константы, которые Бартини вычислил аналитическим путем для своего шестимерного Мира, совпадают с реальными константами мира нашего реального – четырехмерного.

Когда Бартини вернулся в Москву из заключения, ему дали двухкомнатную квартиру на Кутузовском проспекте. Странная это была квартира. Булгаковские персонажи сказали бы: «нехорошая». Одну комнату он выкрасил в ярко-красный цвет. Здесь Бартини работал. Во второй комнате на потолке было нарисовано солнце, на стенах море с островами. Здесь Бартини отдыхал. При этом пил странную смесь крепкого чая и кофе со сгущенкой.

Окна в этой квартире всегда были закрыты плотными шторами. Бартини не выносил яркого света. У него была какая-то редкая болезнь глаз, когда зрачки не умеют сужаться. Может быть, это было последствием того самого Берлинского ранения? Если, конечно, история с покушением не выдумка.

Бартини комфортно чувствовал себя в темноте, говорят даже, умел читать без света.

Его жена, сын и три внука всегда жили отдельно. Бартини мог творить только в одиночестве. К тому же, его домочадцы вряд ли смогли бы существовать в квартире, заваленной горами бумаг, книг, чертежей. При этом сам Бартини прекрасно ориентировался в этом хаосе. Очевидцы рассказывали, что, когда ему была нужна какая-то бумага, он, ни на секунду не задумавшись, просто выдергивал ее из какой-либо стопки. Безошибочно.

В тридцать восьмом году Главный конструктор Бартини получил новую должность – зэка. И переехал из своей квартиры в Мерзляковском переулке в камеру спецтюрьмы «Остехбюро номер двадцать девять». В шарагу, проще говоря.

Красному барону предъявили обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также – кто бы сомневался! – в шпионаже в пользу Муссолини. Дали десять лет плюс пять – «поражения в правах». «По рогам», как тогда говорили.

Бартини попал в 103 отдел шараги – конструкторское бюро Туполева, где разрабатывался фронтовой бомбардировщик Ту-2. Там он чувствовал себя неуютно. Бывший Главный конструктор был человеком жёстким. У Бартини же был совсем другой стиль общения и работы. Его коллеги зеки удивлялись, наблюдая, как он сидел часами, не шевелясь, не дыша даже. В лице ни кровинки. Глаза плотно закрыты. Потом вдруг приходил в себя и… выдавал совершенно сумасшедшие идеи, большинство из которых тогда реализовать было невозможно.

В начале войны двадцать девятую шарагу эвакуировали из Москвы в Омск. Однажды зимой 1942 года тюремному начальству ЦКБ-29 пришел приказ доставить Бартини в Москву к самому Берии!

Заключенного переправили в столицу. Там помыли, побрили, переодели во все чистое и отутюженное.

Берия встретил бывшего Главного конструктора радушно, называл его исключительно на «вы» и по имени отчеству, доверительно сообщил, что стране срочно нужен истребитель-перехватчик и попросил немедленно заняться подобным самолетом.

Бартини пообещал и, набравшись смелости, тоже в свою очередь попросил Берию… освободить его из заключения, поскольку никакого преступления он не совершал.

Берия ответил: «Мы это знаем. Вот сделаете перехватчик, и мы вас освободим».

Бартини под конвоем вернулся обратно в Омск и тут же приступил к работе. Уже к лету сорок второго он разработал проект зенитного перехватчика Р-114 со стреловидным крылом, четырьмя жидкостно-реактивными двигателями и скоростью, равной двум звуковым. Проекты, создававшиеся в сибирском городе, опровергают миф, что эра советской реактивной авиации якобы началась только после Второй мировой войны. Сложившееся мнение, что до войны конструированием реактивных самолетов в союзном государстве не занимались, – ошибочно. Еще в начале 30-х годов конструкторы трудились над созданием реактивных двигателей для летательных аппаратов.

В омской «шарашке» разрабатывались два проекта сверхзвуковых одноместных истребителей. Для отечественной ПВО создавался истребитель-перехватчик Р-114 с четырьмя ЖРД (жидкостные реактивные двигатели) В. Глушко. Стреловидность крыла по передней кромке составляла 33 градуса, при этом имелось управление пограничным слоем для увеличения аэродинамического качества крыла. В проекте перехватчика была заложена теоретически обоснованная скорость М=2 (!). На дворе был июнь 1942 года. Осенью следующего года проект закрыли, война требовала оружия сегодня, средств и ресурсов на перспективные разработки не хватало.

Остается добавить, что в июне 1942 года состоялся первый полет немецкого реактивного истребителя-перехватчика Вf 163. В 1944 году его запустили в серийное производство. А двухкилевые истребители наряду с другими идеями, впервые заложенными в проектах Р. Бартини, сегодня считаются обыденной необходимостью.

Но можно ли было построить такое авиационное чудо в то время? Конечно же, нет. И заключенный Бартини остался мотать срок. Он, единственный из авиаконструкторов, отсидел от звонка до звонка. Тогда для Р. Бартини сменили приоритеты в проектировании и поручили создание транспортных самолетов. Задача сложнейшая, относящаяся на тот момент к числу очередных «авиационных тупиков». Роберт Людвигович успешно создает новые уникальные машины. Например, магистральный транспортный самолет Т-117 с широким герметическим фюзеляжем мог использоваться в пассажирском, санитарном, десантном и грузовом вариантах. После положительных заключений ВВС и ГВФ, ходатайств и писем в июле 1946 года началась постройка самолета на заводе им. Димитрова в Таганроге, где было организовано ОКБ-86 Р. Бартини. В июне 1948 г. строительство самолета, готового на 80 %, прекратили.

У специалистов и поныне вызывает улыбки легенда, что такое решение И. Сталин принял ради использования двигателей для стратегического Ту-4. Количественной нехватки двигателей не было, а при необходимости могла быть решена задача по увеличению его выпуска. Ведь двухдвигательный многоцелевой самолет Р. Бартини с дальностью полета 7 200 км по грузоподъемности стоял в одном ряду с имеющимися четырехдвигательными машинами. Но в отличие от них в его транспортном варианте в грузовом отсеке высотой 2,5 и шириной около 4,8 м обеспечивалась перевозка крупногабаритных грузов, автомобилей или 160 десантников. Даже сегодня в сравнении с имеющимися авиалайнерами машина выглядит привлекательно.

Другой специальный тяжелый военно-транспортный и десантный самолет Т-200 с комбинированной силовой установкой из двух поршневых и двух турбореактивных двигателей, обладающий опять же уникальными возможностями и рекомендованный в серийное производство, не строился из-за закрытия ОКБ. Впоследствии наработки, полученные при проектировании машины, частично использовались при создании транспортных самолетов О.К. Антонова.

В сорок шестом году из Омской шараги Бартини переехал в Таганрогскую. Она располагалась на территории завода имени Димитрова. Здесь в Таганроге Бартини женился. Его жену звали Валентина, она работала на заводе инженером-конструктором.

В пятьдесят втором Бартини откомандировали в Новосибирск – в институт аэродинамики Сибирского отделения Академии Наук СССР. Начальника НИИ при этом предупредили: «Вы там проследите, чтобы он вам какой-нибудь самолет не нарисовал!»

Не уследили. Нарисовал. В Новосибирском НИИ Бартини разработал первый в мире межконтинентальный бомбардировщик. Итак, в 1952 году Р. Бартини начинает работать в Сибирском НИИ авиации им. С.А. Чаплыгина (СибНИА) в должности главного инженера перспективных схем летательных аппаратов. Здесь он занимается проектированием вплоть до своей реабилитации в 1956 году.

В институте Роберт Людвигович в инициативном порядке проводит исследования и ведет разработку сверхзвукового самолета типа «летающее крыло». Новые идеи, новые решения, новые проекты. Тяжелая амфибия с дальностью полета 14 000 км – А-57, средняя амфибия с дальностью – 7 000 км – Е-57. «Пятьдесят седьмой» прорабатывается в вариантах фронтового бомбардировщика, разведчика, транспортника.

После освобождения (реабилитирован Бартини был в 1956 году) авиаконструктор уехал в Новосибирск. Там он разработал эскизный проект межконтинентального бомбардировщика-амфибии А-55, фронтового А-57 и пассажирского самолета «Е». Скорость – 2 200 – 2 500 км/час. Эти машины так и не стали строить, но через десять лет аэродинамические расчеты и чертежи крыла пассажирского «сверхзвуковика» были использованы при создании знаменитого Ту-144.

В апреле 1956 года Бартини вернулся в Москву. Он предложил флоту новый проект – амфибию вертикального взлета. Летавший прототип этого уникального самолета и поныне стоит без крыльев на поле авиамузея в Монино – городок под Москвой. Остались невостребованными и другие бартиниевские разработки – монорельсовый поезд на магнитной подушке, десантный экранолет колоссальной грузоподъемности, летающий авианосец (проект «2500»), орбитальный космоплан.

Секретная разработка СССР: ВВА-14 уникальный самолет-амфибия

Следует подробнее рассказать о ещё одной фантастической машине Роберта Бартини – Самолет ВВА-14 – это эксклюзивный самолет-амфибия, который был разработан в 70-х годах прошлого столетия. За свой необычный вид его называли «Фантомасом» и «Змеем Горынычем».

ВВА – вертикально взлетающая амфибия – создавался как аппарат, который имел возможность взлетать и садиться на воду и как обычный самолёт, и как самолёт вертикального взлёта и посадки. ВВА-14 планировали использовать на всех флотах СССР. Предназначался он для обороны границ Советского Союза, для борьбы с ракетными и многоцелевыми подводными лодками противника в ближней зоне (для обнаружения американских подводных лодок). Рассматривалось также использование самолета как поисково-спасательного. Машина могла взлетать и садится при горизонтальной скорости равной нулю, взлетать не только с земли, но и с воды, набирая скорость до 760 км/час. Этому способствовала аэродинамическая подушка.

Идея такого самолета у Бартини появилась в результате многолетнего исследования «Теории межконтинентального транспорта Земли».

В течение долгих лет Р. Л. Бартини разрабатывал эту теорию, включающую в себя оценку транспортной производительности судов, самолётов и вертолётов. В результате этих исследований он определил, что оптимальным транспортным средством является амфибийный аппарат, способный взлетать подобно вертолёту (или с использованием воздушной подушки), имеющий грузоподъёмность больших судов и обладающий скоростью и технической оснащённостью самолётов. С целью создать такую машину Бартини приступил к разработке экраноплана с подводными крыльями; результатом работы стал проект экраноплана СВВП-2500: летающего крыла с квадратным центропланом и консолями, силовой установкой, состоящей из подъёмных и маршевых двигателей, и взлётной массой 2 500 т.

Хотя проекты Бартини были поддержаны руководством страны, и машине приписывали большие перспективы, довести до серийной постройки ВВА-14 не удалось. Разработка не дошла до реализации взлета и посадки в вертикальном положении. Предприятие не смогло изготовить для этой цели необходимые двигатели РД-36-35ПР.

Сверхжесткие меры по обеспечению режима секретности породили противников проекта. Не понимая и не зная, как будут решены те или иные аэродинамические и конструктивные особенности машины, некоторые специалисты высказывали сомнения и хотели получить ответы на свои вопросы.

Р. Бартини и здесь оставался верен себе. Не вдаваясь в пространные объяснения, он предлагал новые методы проверки используемых конструктивных решений. Для обеспечения дополнительных исследований, подготовки экипажа спроектировали и построили крупные стенды: газодинамический и два пилотажных – с подвижной и неподвижной кабинами.

4 сентября 1972 года был выполнен первый полет ВВА-14. Началась летная жизнь машины. Испытывали самолет летчик Ю.М. Куприянов и штурман Л.Ф. Кузнецов. Программа испытаний была завершена в 1975 г., самолет совершил 107 полетов с общим налетом 103 часа.

Несмотря на успешное проведение программы заводских испытаний, амфибию ждало забвение. По мнению экспертов, главная причина крылась в межведомственных противоречиях. Серийный выпуск ВВА-14 для ВМФ требовал увеличить производственные мощности авиапрома или отказаться от некоторых программ ВВС. Конфликт двух ведомств был налицо. Р. Бартини на уровне ЦК партии и благодаря своему авторитету среди авиаконструкторов преодолеть такой барьер мог.

Перед самой смертью Бартини обратился в Минавиапром с просьбой зачислить ему в штат двух молодых физиков: «Есть идеи – надо передать». Ему отказали. «Непонятый гений авиации», как называл этого человека Олег Антонов, умер в декабре 1974 года. Смерть конструктора поставила крест и на проекте.

Любопытно, что умер Бартини внезапно – как раз после ночи, в которую это завещание было написано. Он словно предвидел свою смерть и поспешил. Обладая даром предвидения, о своей смерти он тоже знал заранее. Накануне Бартини написал завещание, в котором просил запаять его бумаги в металлический ящик и не вскрывать до 2197 года.

Умер Бартини за письменном столом.

А может, после того как главная рукопись в жизни непонятого гения была получена, ее автор был таинственным образом убит (учитывая, что смерти барона предшествовало покушение). Как бы то ни было, завещание Роберто Бартини исчезло в тот же роковой вечер…

Музейный экземпляр самолета ВВА-14 (14М1П), последнее детище мастера, был переправлен в Монино из Таганрога в 1987 г. Его доставили водным путем в подмосковное Лыткарино, где он был выгружен на берег. В ожидании прибытия вертолета он оставался без присмотра и был частично разрушен и демонтирован неизвестными лицами.

Поврежденный самолет был все же доставлен в музей, где и находится сейчас в разобранном виде. Обычно в названии самолетов присутствуют первые буквы фамилии главного конструктора. Ту – это Туполев. Ил – Ильюшин. Як – Яковлев. Бартини такая практика не нравилась. Он маркировал свои проекты произвольными сочетаниями букв и цифр. Ну, по крайней мере, достаточно долго считалось, что произвольно. Пока кто-то из историков не выписал в ряд пять названий его самолетов: М-62, А-57, С-6, Т-200, ЕР-2 – МАСТЕР.

Возможно, так Бартини увековечил свою дружбу с Булгаковым или отправил ему через годы ответный зашифрованный подарок. Шторы в его квартире были плотно задернуты – не только потому, что у него не суживались зрачки из-за какой-то болезни (прищуренные глаза, кстати, делали его облик весьма демоническим – вспомните похожий на игольное ушко глаз Воланда) – луна, второе светило, как считал Бартини, втягивает в себя психическое излучение человечества. «И при луне нет мне покоя!» – говорят в романе Булгакова Пилат и Мастер.

Мир есть сознание, включающее в себя всю Вселенную, и скорость времени зависит именно от нашего сознания, считал Бартини и доказывал свою теорию, демонстрируя коллегам из новосибирского СибНИА свои способности в пирокинезе: поджигал ткань одним лишь взглядом. Движения в мире нет, а есть трехмерность времени и трехмерность пространства – скачкообразное перемещение от «кадра» к «кадру», говорил Бартини. В своих воспоминаниях соседи Бартини по тюремной шараге называют его контактером: Бартини уходил в себя на несколько часов, а когда приходил «в норму» – выдавал сумасшедшие по новизне проекты!

Бартини также создал науку для изучения исторических альтернатив – экспериментальную историю: что было бы, если бы не умер Никола Тесла и не сжег свою работу по теории поля Эйнштейн, если бы Наполеон не подхватил насморк перед Ватерлоо и т. п. Прогрессом управляет не исторический процесс, а конкретная личность, убеждал Бартини.

Мир Бартини

Хотя Р. Бартини был известен в основном как оригинальный авиаконструктор, но, помимо авиации, он занимался также физикой, космологией и философией. Им была создана теория шестимерного мира – трёхмерного по пространству и трёхмерного по времени – получившая название мир Бартини. Свои представления о структуре пространства – времени Бартини изложил в работах «Соотношения между физическими величинами», «Диалектический монизм», «Опыт элементарной системы диалектических отношений» и др. Пространство и время Бартини полагал кантованными, вычислив из некоторых соображений значения их квантов. Он попытался выразить аналитически через эти кванты универсальные мировые константы.

Бартини также развивал геометризацию физики – идею представления физических понятий в терминах пространства и времени. Все физические величины он выражал через длину и время.

Его концепции в этой области были аналогичны теории Дж. Б. Брауна. Попытки обосновать трехмерность пространства и одномерность времени, или выяснить причины (3+1) – мерности нашего мира, предпринимались давно. Так, Кант заметил, что трехмерность пространства связана с квадратичной зависимостью от расстояния сил электрического и гравитационного притяжения (закон Кулона и закон Ньютона).

Однако после появления в XIX веке теорий неевклидовых, многомерных, искривлённых пространств естественным образом возник вопрос: а действительно ли наше пространство является трехмерным и плоским? Уже Лобачевский, создатель геометрии, получившей его имя (статья «О началах геометрии», публикация 1829–30 гг.) и Гаусс, почти тогда же пришедший к сходным идеям, предлагали эксперименты по проверке евклидовости физического пространства – вычисление сумм углов реальных треугольников и сравнение их с требуемым евклидовой геометрией значение 180 градусов.

В начале второй половины XIX века выдающийся германский математик Б. Риман, построивший теорию пространств с неевклидовой метрикой, заметил, что решение вопроса о геометрии реального пространства может дать только физика, но, добавил он, «переступить его не дает нам повода сегодняшний день». Современник Римана, выдающийся английский физик и математик У. Клиффорд, высказал предположение, что наше пространство является искривленным, а все физические явления в нём представляют собой «движения волн кривизны». В статье «О пространственной теории материи» (1870 г.) Клиффорд писал: «Я считаю что 1) Малые участки пространства аналогичны небольшим холмам на поверхности, которая в среднем является плоской… 2) Это свойство искривленности или деформации непрерывно переходит с одного участка пространства на другой наподобие волны 3) Это изменение кривизны есть то, что мы называем движением материи… 4) В физическом мире не происходит ничего, кроме таких изменений…».

Вопрос о возможности существования дополнительных координат у реального пространства также обсуждался уже в XIX веке. Вначале чисто «спекулятивно»: строились предположения, нередко самые фантастические, какие физические свойства могли бы иметь пространства с числом измерений, отличным от трёх. В конце XIX века классические представления о трехмерном евклидовом пространстве и одномерном времени, под влиянием новых экспериментальных фактов и теоретических исследований, подверглись существенным изменениям. Сначала голландский физик Г. Лоренц (1853–1928 гг.) нашёл, что уравнения электромагнитного поля остаются инвариантными не при галилеевых преобразованиях пространственно-временных координат, а при других, названных в его честь «преобразованиями Лоренца». Затем выдающийся французский математик Анри Пуанкаре (1854–1912 гг.) обнаружил, что преобразования Лоренца образуют группу и сформулировал принцип относительности: законы физики (механики, электродинамики…) должны быть инвариантны относительно группы этих преобразований, т. е. «Все силы, какого бы они ни были происхождения, ведут себя при преобразовании Лоренца… точно так же, как электромагнитные силы». Одним из приложений этого принципа стала релятивистская механика, в которой обнаружились такие «необычные» пространственно-временные эффекты как сокращение длин движущихся тел, относительность одновременности, постоянство скорости света в разных системах отсчёта и т. д.

Пуанкаре также первым ввел совместное четырёхмерное представление пространства и времени, которые ранее рассматривались по отдельности. А именно, к трём пространственным координатам (x, y, z) он добавил четвёртую – собственное время системы отсчета, умноженное на скорость света и мнимую единицу (ict).

Первое сообщение об этих результатах А. Пуанкаре сделал 5 июня 1905 года перед своими коллегами по академии. Оно было опубликовано в «Comptes rendus» под той же датой, под названием «О динамике электрона». В конце июля 1905 г. в печать была направлена обширная статья Пуанкаре под тем же названием «О динамике электрона», содержавшая детальное изложение всех полученных Пуанкаре результатов.

Таким образом, в начале XX века, в результате работ Лоренца, Пуанкаре, а также их последователей и популяризаторов, в физике утвердилось представление, что наше пространство – время является единым четырёхмерным континуумом с псевдоевклидовой метрикой.

Следующее изменение «классических» представлений о пространстве и времени произошло в результате создания геометрической теории тяготения. Первый важный шаг здесь – набросок релятивистской, т. е. инвариантной относительно преобразований Лоренца, теории тяготения – был совершён опять – таки Пуанкаре, в 1905 году. Через 10 лет Гильбертом и Эйнштейном была построена теория тяготения, основывавшаяся на идеях Клиффорда и Римана, в которой гравитация была представлена как искривление метрики пространства – времени.

В результате в первой четверти XX века в физических теориях классическое плоское евклидово 3–мерное пространство и 1–мерное время было заменено на 4–мерное пространство – время с римановой метрикой.

Бартини подверг критике теорию относительности. Он предложил ввести дополнительные размерности времени, чтобы устранить противоречия между теорией относительности и известными экспериментами (см. статьи Бартини «Структура пространства – времени» и «Некоторые элементарные мысли о природе вещей»).

Бартини, в своих исследованиях структуры физического мира, пришёл к выводу, что реальное пространство – время имеет больше, чем (3+1) измерения. Необходимость изменения наших представлений о размерности мира он видел, прежде всего, в многочисленных противоречиях, имевшихся в современной ему физике. В статье «Диалектический монизм» он писал: «Хронические и периодические кризисы теории познания и теории материи говорят о том, что в самом фундаменте их построения надо искать корень трудностей создания единой теории поля, вещества, познания – единой теории материи».

Фундамент, который, по Бартини, надо изменить – «очевидные» представления о (3+1) – мерном пространстве – времени. «Существование и длительность мы связываем с формами 3–мерного пространства и 1–мерного времени, необратимо идущего от прошлого в будущее. Пространство есть и оно трехмерно, а время существует и оно одномерно, это настолько является очевидным, что вопрос о том, почему это так, кажется неуместным». Однако представления эти, по мнению Бартини, не были доказаны с надлежащей строгостью. «Вопрос о числе ортогональных, независимых параметров, о числе измерений, которыми обладает материя, мир, мы сами, никогда не был разобран с той степенью глубины анализа, какой это требовала кардинальная его значимость. Иногда, ссылаясь на авторитет классиков того или иного направления, цитатами доказывается, что всё исчерпывающе ясно уже доказано и вопрос, следовательно, исчерпан. А иногда, излагая эту проблему («Пространство, время, материя», Вейль, «Пространство, время, тяготение», Эддингтон), по сути отклоняются от рассмотрения самого вопроса. А иногда, аксиоматически постулируя априорность этих понятий, автоматически исключают его анализ. Рассматривая положение, которое создалось при попытках установления… непротиворечивого синтеза всех явлений, можно придти к заключению, что основной преградой, не допускающей решение этой задачи, преградой, которая не была распознана и потому незыблемо стояла в веках как бастион застоя, является кардинальное утверждение того очевидного и неоспоримого положения, что Всё, весь Мир, мы сами существуем в метафизически заданных рамках трехмерного пространства и одномерного времени. Эта (3+1) – мерная концепция аксиоматически принята всеми ссорящимися между собой по всем вопросам философскими, научными и физическими школами, в известной степени подобна концепции, когда много веков тому назад жестоко спорили по вопросам космологии, но все были едины в том очевидном факте, что Земля наша стоит, как вкопанная, неподвижно в центре Мироздания».

Бартини отмечал, что восприятие размерности пространства – времени зависит от физиологического устройства живых существ; например, «предок дождевого червя, имевший единственную прямую нервную нить в абдоминальной полости своего тела, имел, по – видимому одномерное мироощущение». Поэтому реальное пространство – время, в котором происходят физические процессы, и его проекция на наше сознание могут существенно различаться.

Различие между реальным и физиологически воспринимаемым пространством – временем служило, по Бартини, источником многих противоречий и парадоксов в физике и философии, которые не могли быть устранены, пока мы в своих теориях не перейдём от воспринимаемой на данном физиологическом уровне пространственно – временной картины мира к реальной. «Все построения, как логические, так и физические, все учения и теории будут ложными, если снятие противоположений, которые порождены димензиальным ракурсом отражения в процессе познания действительности, если попытка раскрытия противоположений будет производиться в рамках и на димензиальном уровне первичного восприятия, без переработки их в объеме объективно действительных измерений, физически не воспринятых нами на данном уровне физиологического развития человека… Дальнейший прогресс человеческого познания будет связан с овладением понятий димензиального расширения отображения объективной реальности».

Шестимерное пространство

Бартини пришёл к выводу, что мир является (3+1) – мерным только в восприятии нашего сознания, а в реальности физические явления происходят в (3+3) – мерном континууме: число измерений времени равно 3, как и число измерений пространства. Модель 6–мерия он получил на основании определенных метафизических и статистических соображений, как наиболее устойчивую по некоторым параметрам. Существование дополнительных размерностей времени Бартини объяснял тем, что время должно характеризоваться не только одной координатой, «положением», но и «скоростью течения», а также «ускорением».

Представление, что время имеет «скорость течения» и «ускорение» можно интерпретировать как существование разных времен, нелинейно связанных друг с другом – таково, например время в одной и той же системе, претерпевающей критические изменения. Тогда при переходе от одного времени к другому (от одной системы к другой) время будет менять свою скорость, ускоряться/ замедляться и т. д.

Квантованность пространства – времени

Своё шестимерное пространство – время Бартини считал квантованным. За квант пространства он принимал классический радиус электрона. Квант времени представлял собой время, за которое свет проходил квант пространства.

Но самое главное в этих научных поисках Бартини можно определить, как новаторский подход к самой природе Времени. Время оказалось, согласно его представлениям, трехмерным. И, как и в пространстве, это время обрело свою траекторию движения, оно могло теперь двигаться вспять, вперёд, ускоряться и замедляться, оно потеряло свою однолинейность, как это было принято даже в теории относительности. И теперь становится ещё понятнее, почему с такой реалистичностью рассуждает булгаковский Воланд о своём разговоре с Кантом и о встрече с Понтием Пилатом и с Иешуа.

«– Взять бы этого Канта да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал. – Ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали. Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».

Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком… Канту?!.. Что это он плетет?» – подумал он.

– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах, значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас».

Владимир Иванович Вернадский

Живое вещество и ноосфера

Владимир Иванович Вернадский – блестящий минералог, кристаллограф, геолог, основоположник геохимии, биогеохимии, радиогеологии, учения о живом веществе и биосфере, о переходе биосферы в ноосферу, ученый-энциклопедист, глубоко интересовавшийся философией, историей религий и общественными науками.

Вступив в новое тысячелетие, человечество обнаружило себя в ситуации, подобной которой не было еще никогда. Футурологи и философы, политики и географы, начиная с 60-х гг. прошлого века, призывали обратить внимание на угрозу целого ряда кризисов, нависших над нашей планетой. Рост населения, ограниченность традиционных источников энергии (нефть, газ и уголь), ограниченность ресурсов пресной воды и полезных ископаемых, загрязнение почвы, воды и воздуха веществами, многие из которых до ХХ в. вообще не существовали (например пестициды и радиоактивные отходы атомных станций), угрожающие политические тенденции, связанные с «глобализацией», под которой часто подразумевают подчинение интересов слаборазвитых стран тем, кто сумел вырваться вперед (концепция «золотого миллиарда»), – все эти явления породили то, что мы сегодня определяем как демографический, энергетический, ресурсный, экологический и геополитический кризисы. Появилась специальная наука «глобалистика», предметом которой стали закономерности общепланетных процессов и поиски путей преодоления надвигающихся кризисов. Перед человечеством во весь рост встала огромная задача поиска выхода из надвигающихся кризисов, для решения которой мыслители разных типов, разных научных школ и стран предлагают свои пути.

Один из таких путей представляет нам учение о Ноосфере – сфере Разума, геологической оболочке, возникшей на определенной стадии эволюции Биосферы – сферы Жизни. Инициатором создания учения о Ноосфере, как и учения о Биосфере, является великий русский ученый Владимир Иванович Вернадский.

В.И. Вернадский родился в Санкт-Петербурге 12 марта 1863 г. в семье известного экономиста, профессора Петербургского Александровского лицея Ивана Васильевича Вернадского.

После окончания гимназии в 1881 году Владимир Вернадский стал студентом естественного отделения физико-математического факультета Петербургского университета. В те годы здесь преподавали Д.И. Менделеев, А.Н. Бекетов, В.В. Докучаев, И.М. Сеченов, А.М. Бутлеров.

Д.И. Менделеев открыл перед студентами мир науки, показал силу научной мысли и значение химии. В.В. Докучаев был его руководителем по геологии и минералогии, которые Вернадский выбрал своей специальностью.

В студенческие годы Вернадский приступил к изучению фундаментальных проблем наук о Земле. Под влиянием В.В. Докучаева у него складывались представления о взаимоотношении живых существ с окружающей средой с учетом их активного воздействия на процессы почвообразования. Под руководством В.В. Докучаева В.И. Вернадский участвовал в почвенных экспедициях в Нижегородскую и Полтавскую губернии, где прошел свой первый геологический маршрут и написал первую научную работу.

Наряду с научной работой Вернадского охватывает характерный для столичного студенчества дух свободомыслия. Он активно участвовал в общественной жизни университета, работал в студенческом Научно-литературном обществе, в кружке по изучению литературы для народа. Острые общественные события, в которые активно втягивалось студенчество, с тех пор уже никогда не оставляли Вернадского равнодушным.

Вернадский последовательно отстаивал автономию высшей школы, права Совета профессоров на руководство всем процессом университетской жизни, на широкую свободу академических Союзов. Отстаивая интересы университетской корпорации, В.И. Вернадский активно сотрудничал в начале XX века с газетой «Русские ведомости», как наиболее популярной в кругах русской интеллигенции. В 1886 году ближайшие друзья В.И. Вернадского объединяются в «Братство» – своеобразный просветительский кружок, девизом которого было: «Работай как можно больше, потребляй на себя как можно меньше, на чужие нужды смотри как на свои».

В 1885 г. со степенью кандидата Вернадский окончил Петербургский университет и занял должность хранителя минералогического кабинета университета. Через год он женился на Наталье Егоровне Старицкой, с которой они прожили вместе 56 лет «душа в душу и мысль в мысль». Наталья Егоровна умерла в 1943 году. Вернадский очень тяжело пережил смерть супруги, которой был многим обязан в своей научной деятельности.

В конце декабря 1944 года Владимир Иванович сам очень тяжело заболел и 6 января 1945 года умер.

9 января его похоронили в Москве на Новодевичьем кладбище.

В их семье было двое детей: сын Георгий Владимирович Вернадский (1887–1973), известный исследователь русской истории, дочь Нина Владимировна Вернадская-Толль (1898–1985), врач-психиатр; оба скончались в эмиграции, в США. И это обстоятельство имеет особое значение. Дело в том, что В.И. Вернадский, обласканный советской властью учёный, внутренне был не согласен с той Властью, которая установилась в России после Октябрьской революции. И это несмотря на то, что учёному присудили премию первой степени имени И.В. Сталина, а в день 80-летия он был награждён орденом Трудового Красного Знамени. И причины этого несогласия надо искать в космизме великого учёного, в его, во многом, утопических и, по сути своей, религиозно-мистических взглядах на природу и космос, на всё мироздание.

Следует отметить также, что по своим политическим взглядам В.И. Вернадский принадлежал к партии кадетов, что само по себе было уже достаточно для смертельного приговора во время сталинских чисток. Мимоходом заметим, что, например, такой последователь взглядов Вернадского, как Лев Гумилёв, попал под жернова репрессий, а А.Л. Чижевский, учёный, биофизик, один из основоположников космического естествознания и космической экологии, яркий представитель русского космизма, разделяющий взгляды на природу Вернадского, почётный президент Первого международного конгресса по биофизике (1939 г.), при жизни был снят с ряда руководящих должностей за фальсификацию результатов научных исследований, научную безграмотность и некомпетентность. А 20 марта 1943 года был осуждён по статье 58, пункту 10. Срок отбывания считался от 22 января 1942 года. Александр Леонидович Чижевский провел в заключении 8 лет.

О кадетском прошлом знаменитого русского учёного было хорошо известно следующее.

В начале XX в. Вернадский входил в Бюро земских гласных, осуществлявших подготовку и организацию земских съездов. В ноябре 1904 г. как делегат Тамбовского земства В.И. Вернадский участвовал в работе второго общероссийского земского съезда в Петербурге, а в июле 1905 г. – в работе съезда земских гласных в Москве. Эти съезды изменили всю политическую атмосферу в стране, под их давлением царское правительство было вынуждено ввести гражданские и политические свободы, издать новые Основные законы 1906 г. (Конституция) и учредить первый русский парламент – Государственную думу, которая открылась в апреле 1906 г.

Активно включившись в политическую жизнь страны в рамках деятельности конституционно-демократической партии, В.И. Вернадский становится одним из лидеров либерального направления в борьбе за внедрение в России принципов европейской демократии.

Во время первой русской революции В.И. Вернадский принимает активное участие в подготовке и проведении Учредительного съезда Конституционно-демократической партии выступавшей за судебную защиту прав человека, необходимость создания государства с ограниченной монархией, необходимость культурной автономии для наций и отмена смертной казни. До 1919 г. он оставался членом ЦК кадетской партии.

Поддерживая борьбу профессоров за автономию университетов, в 1906 г. он избирается в Государственный Совет – верхнюю палату российского парламента и работает в нем до марта 1917 г. В знак протеста против роспуска Думы В.И. Вернадский подал прошение о выходе из его состава, однако в марте 1907 г. повторно избирается в Госсовет.

В 1915 г. В.И. Вернадский вновь избирается в Государственный совет и участвует в последнем заседании, на котором от имени выборных членов совета царю в Ставку была отправлена телеграмма с предложением об отречении от престола и передаче власти Временному комитету Государственной думы.

Во время октябрьского большевистского переворота Вернадский возглавляет Министерство народного просвещения во Временном правительстве. Это уже следовало расценить как достаточное основание для смертного приговора сталинской тройки. Плюс ко всему саму победу большевиков он воспринял как трагическое поражение демократии и под угрозой ареста вынужден был уехать на Украину. Наверняка в это время Вернадский мог встречаться с прототипами романа Булгакова «Белая гвардия», офицерами царской армии, которые и не собирались сдаваться большевикам без боя. После падения Киева Вернадский в 1919 году перебирается к самому барону Врангелю в Крым.

После переезда в Крым в 1919 г. Вернадский читал лекции по геохимии в Таврическом университете, а будучи избран ректором, активно боролся за сохранение университетского образования в России. Он подчеркивал, что «при разрушении России, которое мы переживаем, существование сильного и активного центра русской культуры и мирового знания, каким бывает живой университет, является фактором огромной важности, помогающим восстановлению единого государства и устроению в нем порядка, организации нормальной жизни…».

Не могло понравиться идеологам коммунизма и лично Сталину и такое отношение советского учёного к религии. Об отношении науки и религии Вернадский писал: «Если же мы всмотримся во всю историю христианства в связи с вековым его спором с наукой, мы увидим, что под влиянием этой последней понимание христианства начинает принимать новые формы, и религия поднимается на такие высоты и спускается в такие глубины души, куда наука не может за нею следовать… Как христианство не одолело науки в ее области, но в этой борьбе глубже определило свою сущность, так и наука в чуждой ей области не сможет сломить христианскую или иную религию, но ближе определит и уяснит формы своего ведения». Мировоззрение Вернадского, исходящее из того, что наука, религия и философия суть три фундаментальные и независимые формы Разума, каждая из которых предназначена для решения своих задач, плохо вписывалось в рамки «единственно верного» учения – диалектического материализма. Эти идеи Вернадского стали доступны советским читателям лишь начиная с конца 60-х гг. Его главное сочинение, связанное с ноосферной проблематикой, «Научная мысль как планетное явление», написанное в 1936 г., стало доступным читателю только в 1988 г.

А с русским космизмом, к которому и причислял себя Вернадский, дело обстояло ещё хуже. И здесь достаточно вспомнить ещё раз учение философа Фёдорова, чьи взгляды и вдохновили Циолковского, о котором речь шла выше, на создание реактивных аппаратов.

Николай Федоров – религиозный философ, родоначальник традиции русского космизма. В 1854–1868 гг. преподавал историю и географию в уездных училищах России. В 1869–1872 гг. работал в Чертковской библиотеке в Москве, в 1874–1898 гг. – в библиотеке Московского публичного и Румянцевского музеев, определив на четверть века ее духовную атмосферу, заложив в ней, по словам его современников, традиции «философской школы». В каталожную комнату библиотеки, где служил Федоров, собирались для бесед с «Московским Сократом» многие выдающиеся деятели русской науки и культуры. На 1880-е – 1890-е годы приходится общение Федорова с В.С. Соловьевым, назвавшим его учение «первым движением человеческого духа вперед по пути Христову».

Свое учение Федоров обосновывал как естественно-научно, так и религиозно. Опираясь на святоотеческую традицию (свт. Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский), он развил положения активно-христианской антропологии: Бог, создавший человека по Своему образу и подобию, действует в мире прежде всего через человека и через него же Он будет осуществлять центральные онтологические обетования христианской веры: воскрешение умерших, преображение их природы, вход в бессмертный, творческий эон бытия – Царствие Небесное. Федоров заложил основы идеи богочеловечества, сотрудничества божественных и человеческих энергий в деле спасения, обосновал идею условности апокалиптических пророчеств. Каким будет финал истории: катастрофическим, ведущим к Страшному суду с последующим разделением человечества на горстку спасенных и тьму вечно проклятых, или же светлым, спасающим всех (апокатастасис), зависит от самих людей, от того, продолжит ли мир свое движение в ложном, противобожеском векторе или же обратится на Божьи пути. Религиозно интерпретировал Федоров и идею регуляции природы. Основанная на чувстве глубокой нравственной ответственности человека за судьбу всей земли, всего космоса, всего творения, регуляция является исполнением библейской заповеди об обладании землей. «Восстановление мира в то благолепие нетления, каким он был до падения» – так определяет философ всеобщего дела Божеское задание «сынам человеческим».

Благой исход истории, становящейся «работой спасения», предполагает, по Федорову, необходимость нового фундаментального выбора, связанного с императивом эволюционного восхождения человечества. Обнажая изъяны одностороннего технического развития, совершенствующего машины и механизмы и оставляющего нетронутой и уязвимой природу самого человека, которая целиком зависит от превратностей внешней среды, Федоров выдвигает идею органического прогресса, ориентированного на преображение физического естества существа сознающего, когда человек сам, без помощи техники, сможет летать, видеть далеко и глубоко, обретет способность строить свои ткани из элементарных веществ среды, как растения под воздействием солнечного света (мыслитель предвосхищает здесь идею автотрофности В.И. Вернадского), будет создавать себе необходимые органы или изменять уже существующие в зависимости от среды обитания, пребывания, действия («полноорганность»). Тело, вместилище души, по убеждению мыслителя, должно быть всецело подчиненным сознанию, регулируемым, одухотворенным, должна быть достигнута полнота власти духа над материей, теснящего и, наконец, вытесняющего из бытия силы распада, тления, смерти. Философия Федорова стоит у истоков русского религиозно-философского ренессанса, определяя его стержневые темы; полагает начало течению активно-эволюционной, ноосферной мысли XX века (Н.А. Умов, В.И. Вернадский, Н.Г. Холодный и др).

Так почему же советская власть терпела этого внутренне несогласного с ней учёного? И не просто терпела, а ещё и всячески поощряла. Так, в январе 1922 г. по инициативе В.И. Вернадского был создан Радиевый институт в Петрограде, директором которого он был назначен и занимал эту должность до 1939 года. В.И. Вернадский вместе с другими учеными создает и длительное время возглавляет Комиссию по изучению естественных производительных сил России при Академии наук (КЕПС), сыгравшую выдающуюся роль в изучении природных ресурсов страны и развитии науки и экономики государства. В 1928 г. из «отдела живого вещества» при КЕПС на базе Радиевого института появилась Биогеохимическая лаборатория Академии наук (БИОГЕЛ), где были заложены теоретические, методические и экспериментальные основы биогеохимического направления исследований. Став первым её директором, В.И. Вернадский оставался им до конца жизни – в течение 16 лет.

Чем же занималась, на самом деле, эта лаборатория? Как во времена средневековых алхимиков она исследовала энергию «живого вещества». Ученого всерьёз интересовали проблемы взаимоотношения мёртвой и живой материи. Подобно Франкенштейну он искал, где находятся границы одного и начинается царство другого.

С 1916 г. появляются первые работы В.И. Вернадского, посвященные «живому веществу». Исследования живого вещества с целью определения среднего химического состава растений и животных, их биомассы и продуктивности для последующей их количественной геохимической оценки были начаты В.И. Вернадским в декабре 1918 г. на Украине в лаборатории технической химии Киевского университета и продолжены в 1919 г. на Старосельской биостанции. В 1920 г. во время работы В. И. Вернадского в Таврическом университете биогеохимические исследования организуются на Салгирской плодоводческой станции, в университете создается лаборатория по проблеме «Роль живых организмов в минералогенезисе». И это, напомним, в тот момент, когда Рабоче-крестьянская Красная армия выбивала войска барона Врангеля с крымского плацдарма.

Петр Врангель, барон, православный, потомственный дворянин. Уже по этим характеристикам генерал Врангель занимает особое положение в ряду вождей Белой армии. Те – все выходцы из низов, Врангель же – баловень судьбы, блестящий гвардейский офицер-кавалерист. Сам – флигель-адъютант Его Величества. Жена, баронесса Ольга Михайловна, – фрейлина Ее Величества. Немудрено, что он был в контрах с Деникиным и прочими «выходцами». Врангель мыслил категориями, далеко выходящими за рамки полевого устава. По-своему, даже изящно стремился к чудесному перевоплощению полуострова Крым в остров Крым. Уже современники, а за ними череда историков называли его меры идеей «левой политики правыми руками». Аграрная реформа в столыпинском стиле, земское самоуправление, 8-часовой рабочий день и т. д. Петербуржец Врангель вернул во власть прежних петербуржцев – в гражданской администрации ключевые посты заняли бывшие сотрудники Столыпина: А. Кривошеин, Н. Котляревский, С. Глинка.

Чуда, увы, не случилось, история осталась без крымского генерала Франко, а полуостров не стал крымским Тайванем.

В 1912 году для составляющегося Нового Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона, раздел об искусстве курировал тот самый барон Врангель под сенью власти которого и осуществлял свои научные эксперименты Вернадский. Поистине «в истории бывают странные сближения». Но чтобы лучше ощутить ту атмосферу, в которой творил великий учёный и последователь русского космизма, находясь в белогвардейском Крыму, приведём отрывок из «Исповеди» тогдашнего всесильного крымского каудильо, барона Врангеля. Вот, что он пишет о самом себе: «Врангель. бар. Н.Н. Родился в имении «Головковка», Киевской губ. в 1882 г. Получил домашнее образование и с детства дурным поведением страшил гувернанток и учителей. В 1899–1900 гг. жил в Италии – Флоренции, Риме и маленьких городах, занимаясь итальянским XV веком, который теперь позабыл. Педерастии учился самоучкой и совершенствовался под руководством известного путешественника Александра фон Трубникова – фельдшера Гейдельбергского университета, специалиста по южноафриканской живописи. Из других сотрудников его отметим: Васю Хвощинского (впоследствии известного мошенника, прозванного «Вася-золотая ручка»), братьев Сергея и Валентина Зубовых, кн. Сергея Волконского и ласкового старика Швартца. В 1900 г. познакомился с известным декадентом Александром Бенуа, который, по свидетельству А.В. Сабанеевой, – оказал на него пагубное влияние. При участии последнего вышла книга «150 лет русской портретной живописи» (1902 г.). В 1904 г. Выпустил «Русский Музей Имп. Александра III» (2 тома). В 1905 поступил в Имп. Эрмитаж, в картинное отделение, где обучался живописи у известного Джемса Шмидта. Устраивал выставки (Французскую, Ломоносовскую, «Старые Годы») и скандалы. В 1907 г. принял участие в «Старых Годах». В 1908 г. близко сошелся с известным деятелем искусства, академиком Михаилом Петровичем Боткиным. Результатом этого сближения было двухмесячное пребывание на Казачьем плацу. Здесь молодой ученый подробно изучил мытье полов и оконных стекол. Состоял в близкой дружбе со всеми столичными, провинциальными и иностранными своднями: Mme Victorine (Аптекарский пер.3. Тел.21–39), Anette Mouste (Знаменская 20, тел.108-98), Mme Margnesite (Мойка 19, тел.108-56), Jane Baude (Paris, 36 rue de Panthieu) и Mme D‘Estre((33 Cit(Frenise) – арестована в 1911 г. по известному делу «La Lanterne». Из статей его наиболее длинные: «А.В. Ступин и его ученики» (Арзамасская школа живописи) – «Русский Архив» 1906 г. № 3; статьи в «Старых Годах»: «Скульптура XVIII в. в России», «Романтизм в живописи Александровской эпохи и отечественная война», «Помещичья Россия»; «Иностранцы в России»; «Время и школа Венецианова» («Золотое руно»); «Русская женщина в искусстве» (изд. Кружка Любителей Изящных изданий); «О.А. Кипренский в частных собраниях», СПБ 1912, статьи в «Аполлоне» и проч. Написал историю русской скульптуры. Из художественных деятелей был особенно дружен с Брешко-Брешковским (который прозвал его «вандал с моноклем») и с Брешко-Маковским. С последним редактировал «Аполлон» и пустил по миру московского миллионера М.К. Ушкова. Автор весьма любопытных неизданных мемуаров: «Пакости о моих ближних». С 1910 г. состоит профессором похабности в Институте истории Искусств».

Согласитесь, атмосфера была весёлая и фривольная, а, главное, оказалась очень благоприятной для свободной научной мысли учёного, всерьёз занимающегося проблемой «живого вещества» в минералогии, подобно средневековому алхимику. Так почему же этот чудаковатый профессор, которому так хорошо творилось под властью взбалмошного барона Врангеля, одного из самых страшных врагов Власти Советов, пришелся ко двору тем самым большевикам, которые тысячами без всякого суда и следствия расстреливали всех этих баронов, князей и всяких там кадетов? И здесь стоит вспомнить о таком Демоне революции, как Розалии Землячке. Кстати сказать, «Демон» была её партийная кличка, которую она выбрала сама. Самую громкую славу принесли Землячке события в Крыму в 1920 году. После ухода армии Врангеля полуостров был отдан в руки самых верных, доказавших в боях свою преданность и непреклонность, командиров – Розалии Землячке и Беле Куну, венгерскому революционеру, совершившему неудачную попытку провозгласить Венгерскую советскую республику (коммунистическое радикальное правительство просуществовало 133 дня). В качестве председателя Реввоенсовета Крыма они предложили назначить Льва Троцкого, на что тот ответил: «Я тогда приеду в Крым, когда на его территории не останется ни одного белогвардейца». Это распоряжение Землячка и Кун восприняли как руководство к действию и приступили к кровавой «зачистке». Ими был придуман хитроумный план, как в короткие сроки уничтожить всех бывших белых офицеров: был издан приказ, по которому всем военнослужащим необходимо было официально зарегистрироваться – уклонистам грозили казнями. Несколько десятков тысяч сдавшихся офицеров оказались в расстрельных списках. За первую зиму было расстреляно 96 тысяч человек из 800 тысяч населения Крыма. Кровавое предприятие длилось несколько месяцев. 28 ноября «Известия временного севастопольского ревкома» опубликовали первый список расстрелянных белых офицеров – 1 634 человека, 30 ноября второй список – 1 202 человека. За неделю только в Севастополе Бела Кун расстрелял более 8 000 человек, а такие расстрелы шли по всему Крыму, пулеметы работали день и ночь.

Когда боеприпасы стали заканчиваться Землячка заявила: «Жалко на них тратить патроны, топить их в море».

Приговоренных к уничтожению загружали на огромные баржи, которые затапливались в Черном море. Очевидцы вспоминали: «Окраины города Симферополя были полны зловония от разлагающихся трупов расстрелянных, которых даже не закапывали в землю. Ямы за Воронцовским садом и оранжереи в имении Крымтаева были полны трупами расстрелянных, слегка присыпанных землей, а курсанты кавалерийской школы (будущие красные командиры) ездили за полторы версты от своих казарм выбивать камнями золотые зубы изо рта казненных, причем эта охота давала всегда большую добычу». За кровавые расправы в Крыму Землячка получила орден Красного знамени – она стала первой женщиной, удостоившейся этой награды. Но далеко не все поддерживали её «рвение». Некоторые подчиненные втайне жаловались на ее методы в Кремль и просили остановить зверства против мирного населения. Однако, сам Ленин не помышлял о том, чтобы закончить кровавые расправы Землячки – наоборот, он считал её наиболее верным адептом военного террора.

В период с 1921 по 1939 годы Розалия Землячка успешно контролировала работу госорганов по всей стране. Пик ее карьеры пришелся на период массовых партийных чисток. В 1939 году во время массовых репрессий она была назначена заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР. Однако, постепенно, ее позиции стали ослабевать. Проработав на этой должности до 1943 года, Землячка стала заместителем председателя Комиссии партийного контроля при ЦК партии. Советское руководство признало ее заслуженным членом партии, отметив особое рвение в борьбе с «врагами народа».

До конца жизни Землячка жила в знаменитом Доме на набережной, где обитала вся партийная верхушка: Лаврентий Берия, Никита Хрущев и др. Остаток жизни «фурия красного террора» провела в составлении жалоб и доносов на жильцов дома. Розалия Залкинд-Землячка умерла 21 января 1947 года, в день смерти своего политического кумира Владимира Ленина и с почестями захоронена возле него в кремлевской стене. Напомним, что Вернадский скончался в январе 1945 года, Землячка пережила его всего на два года. Думаю, что она не могла не знать о том, что этот бывший кадет Вернадский лишь каким-то чудом избежал расстрела в Крыму, который был оставлен Врангелем. Так как же, всё-таки такое могло произойти?

Напомним, что в январе 1922 г. по инициативе В.И. Вернадского был создан Радиевый институт в Петрограде, директором которого он был назначен и занимал эту должность до 1939 г. То есть всего лишь два года спустя после крымской эпопеи этому отступнику позволяют возглавить некий Радиевый институт.

Дело в том, что в это время в мире физики, химии и техники после открытия и объяснения явления радиоактивности были отвергнуты представления о неизменности атома. С 1896 г. крупнейшие ученые мира начали усиленно изучать радиоактивность. В 1910 г. на общем собрании Академии наук В.И. Вернадский выступил с докладом «Задача дня в области радия», в котором изложил целую программу геологических и лабораторных исследований, направленных на поиски урановых руд и овладение энергией атомного распада. По предложению Вернадского при физико-математическом отделении Академии наук создается первая в России Радиологическая лаборатория. «Перед нами открываются в явлениях радиоактивности источники атомной энергии, в миллионы раз превышающие все те источники сил, какие рисовались человеческому воображению… С надеждой и опасением всматриваемся мы в нового союзника и защитника», – пророчески пишет он.

Но ещё в конце 1921 года ректор Сорбонны П.Э. Аппель пригласил В.И. Вернадского прочитать в университете курс лекций по геохимии. Может быть здесь и кроется разгадка: учёный просто переехал в Париж, как это сделали многие русские эмигранты? Во всяком случае в официальной биографии Вернадского, изданной в 1948 году, об этой возможной эмиграции ничего не упоминается. Но как бы там ни было, а учёный в самый опасный для своей жизни период оказывается в Сорбонне. Лекции принесли Вернадскому широкую известность в научных кругах. По инициативе слушателей они были изданы отдельной книгой на французском языке под названием «Геохимия» (La Géochimie, 1924), которая впоследствии неоднократно издавалась на разных языках.

В «Геохимии» Вернадский раскрывает не просто строение земной коры в атомном разрезе, а историю атомов, судьбу химических элементов в вечном и закономерном согласованном круговороте, происходящем на Земле.

Кроме того, в это время ученый экспериментально работал в Радиевом институте, который возглавляла Мария Кюри-Склодовская, принимал участие в изучении радиоактивного минерала кюрита из Бельгийского Конго.

Ученый провел в «командировке» более трех очень плодотворных лет. Он оформил свои идеи о роли «живого вещества» в земной коре. Подготовлены к печати принципиально важные научные труды: монографии «Биосфера» (1926 г.) на русском языке, «История минералов земной коры», статья «Живое вещество в химии моря», а также целая серия публикаций по проблемам геохимии, биогеохимии, радиогеологии. В это же время Вернадский впервые подходит к осознанию научной мысли как планетного явления, итогом чего явилась статья «Автотрофность человечества» (1925 г.). А эта самая автотрофность напрямую была связана с мистико-религиозными взглядами философа Фёдорова. Но о нём, о «московском Сократе» в советское время, было напрочь забыто. А. К. Горский в своей биографии мыслителя так описывал место его последнего упокоения: «Тело Николая Федоровича было предано погребению на кладбище Скорбященского женского монастыря, в настоящее время подвергшегося сильному разгрому и, как и все кладбища, находящиеся в пределах черты Камерколлежского вала, предположенного к превращению в увеселительные сады и уже частично застроенного под рабочий городок».

Основные идеи В.И. Вернадского о биосфере сложились к началу 20-х гг. и были опубликованы в 1926 г. в книге «Биосфера», состоящей из двух очерков: «Биосфера в космосе» и «Область жизни». По Вернадскому, биосфера – организованная, динамическая и устойчиво уравновешенная, самоподдерживающаяся и саморазвивающаяся система. Основной чертой ее организованности является биогенная миграция химических элементов, производимая силами жизни, источником энергии которой является лучистая энергия Солнца. Вместе с другими геосферами биосфера образует единую планетарную экологическую систему высшего порядка, в которой действует единая планетарная организованность.

Так что же полезного могли увидеть советские идеологи в этих идеях? И почему всё-таки Вернадский решил вернуться на родину тогда, когда он, мягко говоря, вызывал немалые подозрения у тогдашней власти, и кровожадная Землячка лишь, наверное, злилась от того, что ей не удалось расправиться с этим кадетом и членом Временного правительства ещё в Крыму? Скорее всего, завиральные идеи Вернадского насчет химии Земной коры, насчет его понимания энергии солнечной активности, насчет продолжения идей Фёдорова о возможном воскрешении Мёртвых, о связи Живого и Неживого, могли показаться кому-то очень влиятельному особенно перспективными.

Когда на карте мира образовалось новое государство – Советская Россия, его «просвещенные» повелители решили, что их час пробил: теперь-то они смогут управлять не только народом, но и законами природы. Потому что ученые, которые эти законы пишут, будут создавать их под диктовку тех, кто благодаря бескомпромиссному, естественному политическому отбору воцарился от Балтики до Берингова пролива. В мечтах же эти вожди видели себя уже властелинами всего мира, а властелины должны быть чародеями и, главное, бессмертными. Смерть Ленина в 1924 году потрясла всех.

Неотвратимая гибель вождя показала кремлевской знати: помимо безграничной власти над людьми, которую они завоевали, помимо мощной армии и ОГПУ, которые эту власть гарантировали и обещали распространить на весь мир, есть еще власть над временем, которая им недоступна. И не террористы, а рак, преждевременное старение, досрочно наступивший паралич или старческий маразм могут превратить их в ничтожеств, а их власть – в эфемерный мираж.

Советский публицист Михаил Кольцов писал о ночных гостях покойника: «Старики. Они понуро уместились внизу на диванчике. Кутаются в шинели, похрустывают суставами пальцев и, ворчливо перебивая друг друга, всё вспоминают. Они очень важные персоны в правительстве великой советской страны, руководимой Владимиром Лениным. Они начальники больших государственных учреждений – тех, в которых гений Ленина, политика и борца, развертывался с величайшей мощью. Но сейчас только старики…».

Само название работы Вернадского «Живое вещество» могло привлечь чьё-то внимание. Достаточно было одного распоряжения некого кремлевского старца, столь напуганного возможной собственной Смертью – и вот светило науки прямо из самой Сорбонны получает на родине всевозможные преференции. Игра стоила свеч и ради поиска призрачного эликсира вечной молодости можно было и рискнуть.

Находясь под впечатлением ленинской смерти, вожди решили, что ключи к власти над временем могут дать мудрые академические оракулы – врачи и ученые. Если предложить им неограниченные возможности, если снабдить их колоссальными средствами, то научный поиск может привести к поистине чудесному результату. На людей в белых халатах возлагались большие и последние надежды. Общий круг исследований, которые им предлагались, распадался на несколько магистральных направлений: омоложение, вечная молодость, теория интеллектуальной исключительности правящей элиты, физиология веры, паранормальные способности и, наконец, на всякий случай, идеальные яды. Весь этот «джентльменский набор», вынутый из средневекового сундука, стал во главе научных интересов власти.

Так, в конце 1928 года на страницах «Абхазской правды» сообщалось о поразительных опытах профессора М.П. Тушнова, который смог с помощью вспрыскивания особого вещества гистолизата вернуть молодость 60-летнему старику. После такой же двухмесячной процедуры бесплодные женщины приобретали способность к беременности. И снова триумф науки был налицо.

Крупный генетик и биолог Н.К. Кольцов предложил одному из сотрудников Института экспериментальной биологии Алексею Замкову использовать для приготовления специального препарата омоложения мочу беременных женщин.

«Моча беременных женщин, – утверждал профессор, – является обильным и дешевым источником для получения очень интенсивного гормона».

Другой метод омоложения пропагандировал еще в начале 1920-х годов профессор-фармаколог Кравков, предлагавший вливать в стареющие организмы тестикулярную жидкость. Николай Павлович был большим оригиналом. Он мечтал побороть не только старение, но и собственно смерть. В его экспериментальной лаборатории уже достигли определенного успеха, но не с целым организмом, а с некоторыми отдельными органами, например, с пальцем.

«Кравков придумал, как можно засушить отрезанный палец, сохранить его в сухом виде на долгое время, а после этого размочить и оживить. Для оживления он просто пропускал через такой палец свою питательную жидкость, и тот возвращался к жизни».

Жидкость, придуманная Кравковым, состояла из воды, в которой были разведены содержащиеся в крови вещества. Главными компонентами раствора были соль и сахар. Свидетели бессмертия пальца не могли поверить своим глазам: «Проходили дни и недели, а палец не разлагался, никакого трупного запаха от него не было; он жил, и на нем отрастали ногти и волоски».

С восхищением об этих чудесах науки писал советский популяризатор науки ученый-антрополог Михаил Гремяцкий: «Один замечательный опыт был сделан помощником Кравкова. В городской больнице (в Ленинграде) умерла женщина. Родственников у нее не нашлось, и тело осталось лежать в покойницкой. Хотя была зима, но тело начало сильно разлагаться, кожа на животе покрылась зелеными пятнами, послышался трупный запах. На тринадцатый день после смерти отрезали у покойницы палец, а тело похоронили. И что же? Отрезанный палец оказался все еще способным к жизни. Даже сосуды его суживались, когда пропускали адреналин».

Но одними пальцами дело не ограничилось. Кравкова интересовали и другие органы. Он постоянно экспериментировал с ними и приходил к парадоксальным результатам. «Конечно, не только пальцы сохраняют жизнеспособность. Кравков сумел держать живыми по несколько месяцев отрезанные у кроликов уши. Когда они не были ему нужны для опытов, он их высушивал и в таком виде они подолгу лежали вроде сухих семян, ожидая, пока их не размочат. А размоченные, они снова возвращались к жизни».

А разве Ленин не мог стать таким же пальцем или кроличьими ушами? Разве его нельзя было засушить, а потом размочить магическим раствором, пропустить через него физиологический раствор и, таким образом, снова вернуть к жизни? (Материал взят из книги О.А. Шишкина «Красный Франкенштейн. Секретные эксперименты Кремля»).

А что касается привлечения к делу возможного омоложения недавнего идеологического врага, так ведь известно, что бальзамированием тела самого Ленина занимался не кто иной, как бывший белогвардеец. И вот как это было. Сначала приоритетным вариантом было заморозить тело вождя – это поддерживал Леонид Красин, инженер по образованию, за аристократизм и интеллект прозванный на Западе «красным лордом». Красин считал, что, понизив температуру тела Ленина и поместив его в специальный саркофаг с двойными стеклами, получится лучше всего сохранить вождя. Когда в конце января – начале февраля 1924-го проект получил одобрение комиссии, профессор Абрикосов провел ряд опытов с заморозкой трупов. Время поджимало: с началом весны в Москве потеплело, Ленин мог начать разлагаться в любой момент. Ждали последней отмашки, чтобы начать. Велось сооружение мощной холодильной установки по проекту Красина, но внезапно все остановилось. «Красного лорда» обогнал с альтернативным проектом малоизвестный химик Борис Збарский. Заместитель директора Института химии, 39-летний Збарский услышал о проекте по заморозке тела Ленина случайно. Красин, его хороший знакомый, заехал в гости и рассказал о своих планах. Химику не понравилась идея с заморозкой, он принялся возражать Красину, говоря, что разложение будет идти и при низких температурах. Сам он, впрочем, несмотря на недюжинную энергию, не обладал нужными навыками – с трупами химику работать раньше не приходилось. Тут Збарский немедленно вспомнил о своем знакомстве с Владимиром Воробьевым, одним из лучших анатомов своего времени, проживавшим тогда в Харькове и изучавшим вопросы долгосрочной бальзамировки. Именно вместе с Воробьевым Збарский мог преуспеть в сохранении тела вождя. Проблема была лишь в том, что Воробьев не испытывал ни малейшего желания подступаться к такому рискованному заданию.

Его можно было понять. Положение Воробьева в Советском Союзе было шатким: во время Гражданской войны, когда Харьков неоднократно переходил из рук в руки, он участвовал в расследовании расстрела белых офицеров и подписал документ, подтверждавший, что их без суда расстреляли красноармейцы. Власти «забыли» об этом грехе Воробьева, но, как справедливо полагал сам ученый, в любой момент могли и вспомнить. Поэтому 48-летний профессор предпочитал заведовать кафедрой анатомии в Харьковском университете и совершенно не стремился к публичности, тем более, если она предполагала работу в комиссии под началом Дзержинского. Тем не менее, случай решил за него. Прочитав в феврале 1924-го интервью с профессором Абрикосовым, где тот говорил о невозможности долговременного бальзамирования тела Ленина, Воробьев, у которого на кафедре годами стояли сохраненные с помощью бальзамирующих жидкостей человеческие тела, задумчиво обронил: «Абрикосов не прав. Надо бы поставить некоторые опыты на трупах». Фраза дошла до начальства и Воробьева немедленно командировали в Москву, где тот остановился у своего знакомого Збарского. Так, практически случайно, сформировался дуэт, который и сохранит тело Ленина на долгие десятилетия. Работа заняла четыре месяца. Збарский, Воробьев и их помощники бальзамировали Ленина с марта по июль. За это время Воробьев провел такое количество манипуляций с телом, что Надежду Крупскую хватил бы удар, узнай она хотя бы десятую часть того, что делали с ее мужем. Формальдегид вводили через артерии, прямо в ткани с помощью инъекций, и, наконец, погрузили тело в заполненную этим веществом ванную. Чтобы удалить трупные пятна, разрезали кожу и впрыскивали перекись водорода, уксусной кислоты и аммиака. Для обеспечения лучшего проникновения бальзамирующих жидкостей труп надрезали снова и снова, сверлили дыры в черепе – затем эти отверстия тщательно зашивали и маскировали. В глазницы вставили глазные протезы, зафиксировали лицо с помощью швов, скрытых под усами и бородой. Отеки тканей, возникшие на лице и руках, «лечили» примочками из медицинского спирта. Этими кропотливыми, изнурительными работами руководил Воробьев. Збарский ассистировал старшему коллеге (вместе с его командой харьковских анатомов), а также взял на себя все технические задачи и взаимодействие с властями: благодаря Дзержинскому, по первой просьбе ученым доставали все необходимое, включая самую сложную технику. Владимир Воробьев после завершения работы решил не задерживаться в Москве ни одного лишнего дня, оставив Збарского следить за телом Ленина, а сам уехал в родной Харьков, где местное медицинское сообщество встретило его как героя, а правительство щедро выделило деньги на совершенствование кафедры. Выдающийся анатом проработал там до самой смерти в 1937 г. – в отличие от многих в тот год, умер он своей смертью. Збарский же остался курировать все дела, связанные с Мавзолеем, а во время Великой Отечественной отвечал за секретную эвакуацию Ленина в Тюмень – предполагалось, что вождь будет в безопасности в глубоком тылу. Судьба самого Збарского закончилась сурово: арестованный в 1952 г., он был реабилитирован после смерти Сталина в 1953-м, но долго не прожил и умер через год.

Как мы видим, послереволюционная Россия готова была к самым смелым экспериментам в области «живого-неживого». Вождям нового государства нравилась идея Вернадского о том, что научная мысль подобна новой природной силе и приобретает планетарное значение.

Правда, они понимали это планетарное значение научной мысли по-своему. Они видели здесь абсолютную свободу от каких бы то ни было нравственных норм. Научная мысль, по мнению Кремля, должна была превратиться в своего рода рычаг Архимеда, с помощью которого можно было перевернуть весь, по их мнению, прогнивший старый мир. Вернадский же, наоборот, был озабочен очень важной проблемой: как новой науке не потерять окончательно нравственные ориентиры, как этой науке научиться прислушиваться, например, к мудрости отцов церкви. Но эта часть мировоззрения великого учёного оставалась долгое время незамеченной, что и спасло ему, Вернадскому, жизнь.

О том, что Власти просто не заметили в деятельности Вернадского никакой крамолы, говорит тот факт, что в книге 1948 года, посвящённой выдающимся учёным России под названием «Люди русской науки» о Вернадском говорится лишь как о выдающемся минералоге, чья деятельность позволила открыть немало новых полезных ископаемых, столь необходимых для индустриализации всей страны. Так, мы читаем: «Научная деятельность В.И. Вернадского, постоянным предметом исследования которого была история минералов и химических элементов Земли, может быть условно разделена на три периода. В первый период он разрабатывал преимущественно вопросы минералогии и кристаллографии. Во второй, на основе огромных материалов минералогии, создавал и развивал геохимию. В третий, обнимающий последние 15–20 лет жизни, он создавал биохимию и разрабатывал её проблемы.

До В.И. Вернадского в минералогии существовало описательное направление. Минералы преимущественно изучались с точки зрения их внешних свойств – формы, цвета, твёрдости, размера и т. п. Очень мало внимания уделялось выяснению причин и условий образования минералов, закономерностям их взаимоотношений друг с другом, т. е. их парагенезису, а также их внутренним свойствам, их строению.

В.И. Вернадский развил генетическую минералогию: он учил рассматривать минералы как закономерные продукты физико-химических процессов, происходящих в земной коре и космосе. Он создал минералогию как химию Земли; указал на необходимость изучать не только минералы, но и минералообразующие процессы и выдвинул парагенезис минералов как важный критерий в познании их происхождения. Исследования В.И. Вернадского в области изоморфизма устанавливают руководящие принципы, дающие возможность предсказывать, где и какие элементы можно встретить вместе, т. е. позволяют сознательно подходить к изучению распределения химических элементов в породах и минералах как продуктах разных процессов: магматических, метаморфических, осадочных. Это, в свою очередь, ставит на научную основу поиски месторождений полезных ископаемых. Раз эти ряды непостоянны, то при переходе породы, состоящей из тех или иных групп элементов, в обстановку других температур и давлений (что всё время происходит в земной коре) элементы перегруппировываются, происходит их концентрация или рассеяние».

Как видно из приведённого выше отрывка, именно конкретный интерес: научная, прогнозируемая, а не зависимость от случая, стратегия в поисках новых месторождений полезных ископаемых, без которых немыслима никакая индустриализация, и определяли живой интерес Советской Власти к работам учёного.

В.И. Вернадский развернул картину, отображающую колоссальные процессы перемещения химических элементов земной коры во времени и пространстве, изменения их сочетаний друг с другом, т. е. представил их историю.

Много внимания уделял В.И. Вернадский изучению химического состава земной коры. Он уточнил имевшиеся данные по её химическому составу, разбил все элементы по их участию в сложении земной коры на 10 групп (декад), установил новые кларки (процентное содержание элемента в земной коре) для ряда редких элементов. Большую работу провёл В.И. Вернадский и по изучению редких и рассеянных элементов (рубидия, цезия, таллия и др.).

Характерной чертой В.И. Вернадского как учёного является его поразительная способность подмечать явления, правильно оценивать научную значимость новых открытий и использовать их для дальнейшего развития науки.

Так, например, в связи с открытием радиоактивности Владимир Иванович Вернадский обратил внимание на роль радиоактивных элементов в жизни нашей планеты. В научных кругах геологов и учёных, имеющих дело с Землёй как геологическим телом, шли и идут споры об источниках энергии, обусловливающей процессы, протекающие в земной коре. Ряд исследователей считает, что в основе этой деятельности лежит тепловая энергия, сохранившаяся от той стадии развития Земли, когда Земля была ещё в расплавленном состоянии; другие видят источники этой энергии в процессах сжатия Земли, в силу её остывания и т. п. В.И. Вернадский, в связи с работами Джоли, развил положение, что основной энергетический источник всех геохимических процессов, идущих в земной коре, заключается в процессах радиоактивного распада. «Тепло, – пишет он, – освобождающееся под влиянием непрестанного разрушения атомов определённых радиоактивных элементов (действительно, имеющего место), совершенно достаточно для объяснения всех этих грандиозных явлений».

Изучая минералы, а также процессы их возникновения, изменения и исчезновения, В.И. Вернадский, естественно, перешёл к изучению истории химических элементов, слагающих эти минералы. Это было естественным шагом в сторону углубления его представлений о химических процессах земной коры, поскольку для него было ясно, что каждый минерал представляет собой временную постройку вечно мигрирующих элементов. Перейдя к более систематическому изучению истории химических элементов в земной коре, В.И. Вернадский, таким образом, создал новую науку – геохимию. В.И. Вернадский сформулировал задачи геохимии, установил место этой науки среди других геологических дисциплин и указал проблемы и пути её будущего развития. Владимир Иванович внёс в эту науку много конкретных фактов и эмпирических обобщений.

В.И. Вернадский разбил все элементы Менделеевской системы на шесть групп, в зависимости от их геохимической роли в строении и процессах земной коры: 1) благородные газы, 2) благородные металлы, 3) циклические элементы, 4) рассеянные элементы, 5) элементы сильно радиоактивные, 6) элементы редких земель.

Особое внимание он уделил группе циклических элементов, которые составляют большую часть веса земной коры, и группе сильно радиоактивных элементов, в распаде которых он видел источник энергии почти всех геохимических и геологических процессов, происходящих в земной коре. Циклические элементы названы так им потому, что они неоднократно проходят в своей истории различные области земной коры, образуют в них различные, присущие только этим геосферам соединения и возвращаются вновь в то состояние, с которого начался тот или другой цикл. Здесь мы видим дальнейшее развитие его прежней идеи «природных изоморфных рядов». Вместе с тем, В.И. Вернадский указывает, что все циклические элементы являются органогенными, т. е. они принимают участие в строении живого вещества, которое является весьма важным фактором перемещения химических элементов земной коры.

Не меньшее значение В.И. Вернадский придавал группе сильно радиоактивных элементов. В живом веществе и радиоактивных элементах, несмотря на их относительно незначительное количество, он видел главные факторы геохимических процессов земной коры.

Таким образом, исследуя историю химических элементов в земной коре, В.И. Вернадский впервые в должной мере обратил внимание на роль живого вещества – растительных и животных организмов – в истории химических элементов на Земле. В связи с этим последние 15–20 лет своей жизни В.И. Вернадский отдал изучению химического состава и распространённости животных и растительных организмов. Он исследовал их участие в реакциях и перемещениях химических элементов в земной коре (биосфере) и создал новую науку – биогеохимию, имеющую колоссальное научное значение.

Сейчас проблемы биогеохимии тесно связаны с рядом проблем минералогии, агрохимии, почвоведения, физиологии растений, геоботаники, биохимии и захватывают глубокие вопросы развития жизни на Земле, поскольку они касаются взаимосвязей неорганической и органической природы. В настоящее время эволюция растительного и животного мира, вопросы минерального питания растений, ряд их болезней не могут успешно разрабатываться без решения ряда проблем биогеохимии, без учёта распространения микроэлементов в почвах, водах, растениях той или иной области земной коры. Биогеохимия даёт новое освещение законам изменчивости и наследственности, т. е. основным законам дарвинизма. Исходя из данных биогеохимии, В.И. Вернадский справедливо утверждал, что: «Связь состава организма с химией земной коры и то огромное первенствующее значение, которое имеет живое вещество в механизме земной коры, указывают нам, что разгадка жизни не может быть получена только путём изучения самого живого организма. Для её разрешения надо обратиться к первоисточнику – земной коре».

Изучая геохимическую роль организмов в жизни Земли, Владимир Иванович Вернадский пришёл к выводу, что свободный кислород биосферы и даже «земная газовая оболочка, наш воздух, есть создание жизни».

Но главным делом всей его жизни стала разработка целостного учения о биосфере и эволюции биосферы в ноосферу, в которой человеческий разум и научная мысль становятся определяющим фактором развития. Термины «биосфера» и «ноосфера» Вернадскому не принадлежат: термин «биосфера» появился еще в XIX в. в работах немецкого геолога Э. Зюсса, а термин «ноосфера» ввел в научный оборот Эдуард Леруа (1870–1954) – ученый и философ, профессор Коллеж де Франс (с 1921 г.), член Французской Академии Наук (с 1945 г.), последователь А. Бергсона, представитель католического модернизма. Известны его работы в области математики, антропологии и философии, к сожалению, до сих пор не переведенные на русский язык.

Он и его друг Пьер Тейяр де Шарден познакомились с В. И. Вернадским в 1923 г. в Париже. Здесь Вернадский, будучи приглашенным в Сорбонну, читал лекции об эволюции геологических оболочек земного шара. В книге «Очерки геохимии», изданной в Париже в 1924 г. на французском языке (на русском она вышла в 1927 г.), он писал: «С человеком, несомненно, появилась новая огромная геохимическая сила на поверхности нашей планеты. Равновесие в миграции элементов, которое установилось в течение длительных геологических времен, нарушается разумом и деятельностью человечества. Мы находимся в настоящее время в периоде изменения этим путем условий термодинамического равновесия внутри биосферы». Эти идеи обсуждались на семинаре А. Бергсона в 1924 г., где, видимо, и возник термин «ноосфера». На базе своих лекций Вернадский издал в 1926 г. книгу «Биосфера», вызвавшую большой интерес не только в научных кругах. Ею зачитывались М. Пришвин и Н. Заболоцкий. Геннадий Гор писал: «Есть книги, воздействие которых на читателя ни с чем не сравнимо. Такой необыкновенной книгой оказалась для меня “Биосфера”».

П. Тейяр де Шарден и Э. Леруа, будучи поклонниками идеи А. Бергсона о «творческой эволюции», увидели в мыслях Вернадского то, чего не могли найти у Бергсона – научные, а не только философские доводы. В 1927 Э. Леруа писал: «Начиная с человека, эволюция осуществляется новыми, чисто психическими средствами: через промышленность, общество, язык, интеллект и т. д., и таким образом биосфера переходит в ноосферу». В этой публикации впервые был использован в печатном издании термин «ноосфера». В.И. Вернадский с присущей ему скромностью позже писал: «Я принимаю идею Леруа о ноосфере. Он развил глубже мою биосферу». Для обозначения процессов, связанных с разумной деятельностью человека на планете, предлагались также термины «интеллектосфера» (А. Гумбольдт), «техносфера» (А.И. Ферсман), «пневматосфера» (П.В. Флоренский), «семиосфера» (Ю.М. Лотман). Однако именно термин «ноосфера» оказался наиболее содержательным и перспективным. Вернадский рассматривал закономерное появление ноосферы как общепланетной оболочки, исходя из выдвинутого им геохимического принципа «роста геохимической энергии». В своих работах Вернадский проявил особый научный стиль: он мало использовал математику, опирался на «эмпирические обобщения», являющиеся, по его убеждению, главным фундаментом науки. Но масштабность его мысли и колоссальная интуиция, смелость в обобщениях при корректности построений позволяли ему делать глубочайшие научные выводы.

Вторым великим мыслителем, чье имя связано с формированием идеи ноосферы и ее развитием, является Мари Жозеф Пьер Тейяр де Шарден (1881–1955 гг.), один из ярчайших мыслителей ХХ в., палеонтолог и священник, профессор кафедры геологии Католического университета в Париже и член ордена иезуитов. Он развивал представления о духовной эволюции Вселенной, итогом которой сегодня является деятельность «человека разумного», а перспективой – устремление к бесконечной «точке Омега», к одухотворению и преображению Вселенной, к соединению человека с Творцом Вселенной. Он писал, что эволюция – это нечто гораздо больше, чем теория, система или гипотеза. Она является основным знанием, которому теперь должны подчиняться все теории, гипотезы, системы, если они хотят быть разумными и истинными, а появление в финале Человека на Земле есть только логический результат упорядоченного процесса, намеченного с самого возникновения нашей планеты. «Человек – не статический центр мира, как он долго полагал, а ось и вершина эволюции, что много прекраснее».

Блестяще защитив в 1920 г. в Сорбонне диссертацию на тему «Млекопитающие нижнего эоцена Франции», он получил докторскую степень и стал профессором кафедры геологии в Католическом университете в Париже. Эволюционные идеи Тейяра де Шардена послужили поводом к доносу о его еретических суждениях по линии иезуитского ордена. В 1923 г. он принял участие в палеонтологической экспедиции в Монголию и Северо-Западный Китай. Вернувшись в 1925 г., он увидел, что доносам был дан ход: де Шардену запретили чтение лекций. С 1926 по 1946 гг. он работал в качестве естествоиспытателя в иезуитских миссиях в Китае. В 1927 г. в пещере близ селения Чжоукоудянь недалеко от Пекина были начаты раскопки, которые привели к крупнейшему открытию в антропологии: были найдены останки синантропа. В июле 1937 г. Япония начала войну с Китаем. Тейяр не успел эвакуироваться, остался в Пекине, где 10 лет хранил коллекции миссии, ежедневно служил мессу и держал связь с внешним миром с помощью переписки.

Именно в это время он написал свою главную книгу – «Феномен человека». Вернувшись во Францию в 1946 г., он не получил разрешения на печатание этой книги. Тейяру запретили выступать по вопросам философии, а в 1951–1954 гг. даже приезжать в Париж. Де Шарден принял предложение из США руководить раскопками в Восточной Африке.

В эти годы оттуда поступали данные о находках, отодвигавших происхождение предков человека до 2–3 миллионов лет назад. Но он успел совершить лишь две поездки: в Африку и Овернь. За год до смерти записал в дневнике: «Все приключения в области духа – это Голгофа». 10 апреля 1955 г. он умер в Нью-Йорке от сердечного приступа. Посмертные публикации сочинений Тейяра навлекли новые санкции Ватикана. В 1957 г. было проведено изъятие его книг из библиотек семинарий и католических учреждений, указ ватиканской канцелярии призывал охранять католическую молодежь от влияния работ де Шардена. Тем не менее, идеи Тейяра вдохновили многих католиков – его даже сравнивали с Фомой Аквинским, в свое время открывшим новые пути для объединения христианства с наукой. Сегодня идеи де Шардена известны далеко за пределами мира католических богословов.

Вернадского и Тейяра де Шардена по праву считают основоположниками учения о ноосфере, но следует признать, что они дали только общие идеи построения этого учения, которое реально формируется в наши дни. Большой вклад в развитие этих идей вложили Н.Н. Моисеев, А.Л. Яншин и др. Интерес к учению о ноосфере стал расти в 70-х гг., после осознания необходимости поиска выхода из глобального кризиса, принявшего в конце ХХ в. осязаемый характер в связи с проблемой огромной нагрузки на биосферу, создаваемой деятельностью человечества, химическим загрязнением, демографической проблемой и геополитическим кризисом.

Ноосферное мировоззрение опирается на:

а) науку, точно знающую пределы своей применимости, и на требование ответственности человека за планету, на которой он живет;

б) религиозные убеждения, не вступающие в противоречие с доказанными данными науки, дающие общие представления о человеке, его судьбе, правилах поведения и смысле его существования во Вселенной;

в) философию, требующую подвергать все сомнению, но только ради установления истины (постмодернистские концепции, родственные мировоззрению древних софистов, принципиально отказывающихся от категории истины, очевидно противостоят ноосферному мировоззрению).

Сам термин «ноосфера» – составлен из двух греческих слов: «Ноос» – Разум и «Сфера» – окружение, среда.

Понятие ноосферы по В.И. Вернадскому

С появлением на нашей планете одаренного разумом живого существа планета переходит новую стадию своей истории. Биосфера переходит в ноосферу.

Биогеохимическая роль человека за последнее столетие стала значительно превосходить роль других, даже наиболее активных в биогеохимическом отношении организмов. При этом использование природных ресурсов происходит без учета закономерностей развития и механизмов функционирования биосферы.

По мнению В.И. Вернадского, появление человека и влияние его деятельности на окружающую среду представляет собой не случайность, не «наложенный» на естественный ход событий процесс, а определенный закономерный этап эволюции биосферы. Этот этап должен привести к тому, что под влиянием научной мысли и коллективного труда объединенного человечества, направленных на удовлетворение всех его материальных и духовных потребностей, биосфера Земли должна перейти в новое состояние – ноосфера (от греческого слова «ноос» – разум).

Напомним, что термин «ноосфера» впервые появился в 1927 году в статьях французского математика Эдуарда Леруа, написанных после прослушанных в 1922–1923 годах курсов лекций В.И. Вернадского по проблемам геохимии и биогеохимии.

Ноосфера по Вернадскому, это такого рода состояние биосферы, в котором должны проявляться разум и направляемая им работа человека как новая небывалая на планете геологическая эпоха. Человек неразрывно связан со средой, в которой он живет, он – определенная функция биосферы.

Практическая деятельность человека не зависит от полного понимания мироустройства. Человек действует методом проб и ошибок. Он не просто живет в природе, он замещает в ней естественное искусственным, создает вторую природу (появилась техногенная среда, техногенные ландшафты). Поэтому ноосфера, это не что-то искусственное, а результат развития биосферы (один из моментов эволюции материи). На стадии ноосферы человек осознает, что он, будучи отдельной личностью, неотделим от всего человечества. Человечество – плод развития биосферы, а биосфера – результат развития планеты. Отсюда – люди должны действовать в интересах всей планеты.

В отношении времени окончательного формирования ноосферы, однозначного ответа В.И. Вернадский не дал. Он говорил и о приближении к ноосфере, и о том, что «ноосфера… состояние наших дней», а расцвет творческих возможностей человека придется на поколение его внучки, т. е. на современный нам период.

Необходимыми условиями для становления и существования ноосферы В.И. Вернадский считал:

• Заселение человеком всей планеты;

• Резкое преобразование средств связи между странами;

•  Усиление связей, в том числе и политических, между всеми странами Земли;

•  Начало преобладания геологической роли человека над другими геологическими процессами, протекающими в биосфере;

• Расширение границ биосферы и выход в космос;

• Открытие новых источников энергии;

• Равенство людей всех рас и религий;

•  Увеличение роли народных масс в решении вопросов внешней и внутренней политики;

•  Свобода научной мысли и научного искания от давления религиозных, философских и политических настроений и создание в государственном строе условий, благоприятных для свободной научной мысли;

•  Продуманная система народного образования и подъем благосостояния трудящихся. Создание реальной возможности не допустить недоедания и голода, нищеты и чрезвычайно ослабить болезни;

•  Разумное преобразование первичной природы Земли с целью сделать ее способной удовлетворить все материальные, эстетические и духовные потребности численно возрастающего населения;

• Исключение войн из жизни человечества.

Рассматривая все указанные условия можно прийти к выводу, что лишь два последних пока полностью невыполнимы. В современный период политическое руководство ориентировано в основном на решение экономических проблем, проблемы экологии пока находятся на заднем плане. Кроме того, мировое сообщество, конечно, стремится не допустить мировой войны, хотя локальные войны еще уносят многие жизни.

Ценность концепции «ноосферы» в том, что она дает конструктивную модель вероятного будущего, а ее ограниченность в том, что она рассматривает человека как разумное существо, тогда как индивиды и общество редко ведут себя по-настоящему разумно. Пока «ноосфера» остается одной из гипотез, привлекающих внимание многих известных во всем мире ученых.

Кроме слова «ноосфера» часто употребляют такие понятия, как «антропосфера» и «техносфера».

Понятие «антропосфера» употребляют для характеристики пространственного положения человечества и его хозяйственной деятельности. Иными словами, антропосфера – это сфера Земли, где живет и куда временно проникает человечество.

Термин «техносфера» подчеркивает определенную роль техники в деятельности человека на планете и в космосе. То есть техносфера – это часть биосферы, преобразованная технической деятельностью человека. Некоторые ученые считают техносферу синонимом ноосферы, другие рассматривают ее как переходный этап от биосферы к ноосфере.

Таким образом, понятие «ноосфера» является самым общим, а другие понятия используют, когда хотят оттенить тот или иной аспект. Взгляды В.И. Вернадского и его концепция «ноосферы» представляются утопическими, похожими в чём-то на борьбу с ветряными мельницами Дон Кихота. Во-первых, потому что хорошо известно, что жизнь существует на Земле вот уже три миллиарда лет. За это время ее развитие несколько раз прерывалось массовыми вымираниями. Наиболее известное имело место 65 миллионов лет тому назад, когда погибло, по-видимому, 80 % всех видов животных включая динозавров. Мы не знаем точно, что тогда произошло. Это могло быть и следствие неведомого нам процесса в биологической или геологической истории Земли. Это мог, например, вызвать гигантский метеорит, вернее, астероид или комета порядка 10 км в поперечнике. И нет никакой гарантии, что подобная катастрофа планетарного масштаба не повторится вновь. Во-вторых, сам человек, руководствуясь исключительно политическими интересами может стать причиной подобной катастрофы, прибегнув, например, к ядерному оружию. Так называемая «ядерная зима» – это и есть картина подобной планетарной катастрофы. Мы не рассматриваем здесь подробности гибели окружающей среды на Земле и как следствия – вымирания множества видов животного и растительного мира, связанных между собой в сложнейшую экологическую систему. Детали подробно описаны в специальной литературе. Мы сейчас, по существу, говорим о судьбе биосферы Земли, о возможной катастрофе планетарных масштабов, которая произойдёт в результате полномасштабной ядерной войны. Но и без ядерной войны человечество неизбежно приближается к апокалипсису. В качестве простого примера возьмем планетарное действие на климат Земли возросшего содержания углекислоты в нашей атмосфере. За последние 40 лет концентрация CO_2 возросла на 10 %. Что нас ожидает? Наступит ли потепление из-за увеличения парникового эффекта или это потепление будет полностью компенсировано другими факторами? Точно пока мы не знаем.

Такое изменение в составе нашей атмосферы происходит не только потому, что мы сжигаем минеральное топливо. Мы также должны учитывать вырубку лесов, загрязнение океана и другие факторы, в течение длительного времени взаимодействующие между собой. И, наконец, в-третьих. Понятие «ноосферы», предполагает наличие человека разумного, или Homo Sapiens. Но сейчас мы в открытую говорим о том, что становимся свидетелями изменения самой природы человека. Мы говорим, если верить Чижевскому, об эпидемиях массовых безумств, которые с определённой периодичностью дают знать о себе, и это само по себе ставит под сомнение существование того, что греки называли «Ноос» – Разум.

Можно утверждать, что человечество либо все в целом, либо его группировки, сообщества, всегда находятся во власти той или иной психической эпидемии. В истории, охватывающей тысячелетия, мы не встретим ни одной эпохи, когда человеческие умы не были бы взволнованы той или иной идеей. Всегда отыщется соответствующая времени или эпохе идея, которая станет центром группировки человеческих масс. Как только это совершилось, мы будем иметь налицо массовое умственное явление, которое можно вполне основательно назвать психической эпидемией. Таким образом жизнь сообществ протекает под знаком психических эпидемий. В данный момент в целом ряде стран умы заняты или даже всецело заполнены какой-либо основной мыслью, характер которой стоит в зависимости от ряда социальных факторов. Эта основная идея, волнующая сообщество, может быть скрыта от наблюдателя, но она становится ясной всегда коль скоро возникает массовое движение. Во все времена истории мы находим эпидемии повальных убийств на военной, политической или религиозной почвах. Мы не говорим про убийства, совершаемые человеком во время битвы, когда злодеяние совершается во имя самозащиты или защиты страны от врага. Мы имеем в виду эпидемии убийств, совершаемых под разными предлогами во время политических или религиозных движений. Чтобы быть способным на такого рода убийства – в человеческой природе должны произойти некоторые изменения, должны обнажиться инстинкты в их первобытной экологической форме.

Уже в Библии мы находим целый ряд описания ужасных боен, например, избиение мидианитов. Древняя история дает примеры массовых безумств, подобных уничтожению карфагенян.

С другой стороны, мы знаем явления, когда люди тысячами по собственному почину накладывают на себя руки. Еще у Плутарха есть рассказ об эпидемическом распространении самоубийств среди девушек г. Милета. Монтень рассказывает о массовом самоубийстве осажденных Брутом ксантийцев.

Культ экстатического действа, проявляющийся в виде огромных психических эпидемий, известен во все времена и у всех народов. Его появление история относит к Фракии, где он получил оформление в виде оргий в честь Вакха, чаще именуемого Дионисом – богом веселья, пьянства, самозабвения и сладострастия.

Главная цель оргий заключалась в доведении всех присутствующих до экстаза (ex stasis – «из-ступаю»). Для я этих целей пользовались безостановочной и головокружительной пляской до полного изнеможения под звуки флейт, тимпанов и кимвалов, вдыханием смолистых курений и опьянением вином. Оргии завершались разнузданным половым разгулом, оправданным верою в божественность оплодотворения. Мистические экстазы персидских суфисов, радения русских сектантов, абиссинские церковные обряды, итальянский тарантизм – все они имеют тот же религиозно-сексуальный характер и эпидемически охватывают большие слои населения. В несколько видоизмененной форме тот же культ имел распространение под видом массовых увеселений, принимавших эпидемические формы в эпохи различных моровых язв или политических катастроф, например, во время чумы в Афинах в период «черной смерти»; во времена террора и массовой резни во Франции в эпоху Великой французской революции и в другие времена.

Сходные по форме проявления, но несколько отличные по причине возникновения и по содержанию эпидемии исступленного движения, имели место в предшествовавшую эпоху. Это были эпидемии хореи, пляски св. Витта, танца св. Гюна. Подобно ураганам они охватывали мир средневековья, выражаясь в самых поразительных формах.

Поразительные по своему содержанию эпидемии самобичевания, или и флагелляции, начались с 1260 года. В этом году в Италии близ Перуджии пустынник Райнер призывал к покаянию и самоистязанию путем бичевания. Отсюда зараза проникла на огромные расстояния. Уже по даннным хроники 1261 г. самобичевания наблюдались во многих частях Европы. Крупнейшие эпидемии самобичевания пронеслись по Европе в период «черной смерти». Современные городские хроники рисуют картины покаянных шествий, которые в конце концов превратились в очаги разврата. Действительно «страх перед Христом» и дух покаяния – это лишь одна сторона мании, друга сторона, это – пол. По словам хроникеров, в шествиях флагеллянтов принимали участие люди обоих полов всех возрастов. Они бродили из города в город, без одежд, с единым только поясом вокруг талии. Каждый имел при себе кожаную плеть, которая и применялась для бичевания плоти. Клиническое изучение активной и пассивной алголангии приводит к тому убеждению, что данное извращение наблюдается у лиц с ясно выраженной психопатической конституцией. Сочетание акта бичевания с половым возбуждением устанавливало тот психологический комплекс, который, развиваясь, приводил к возникновению психопатических эпидемий религиозно-сексуального характера.

Как мы видели, при наличии в населении повышенной нервной возбудимости и предрасположения организма к психической инфекции могут возникнуть и охватить широкие массы населения всевозможного рода массовые психозы и психопатии. Но иногда они локализуются в ограниченной области, захватывая школу, монастырь, фабрику, селение или город. В литературе описаны массовые психозы и массовые психопатии, представляющие собою единичные по своему характеру и содержанию явления, локализованные на ограниченной территории и в ограниченном промежутке времени.

Ни один мыслящий человек не в состоянии пройти мимо поразительного явления массовых психозов и психопатий, не уделив ему своего внимания. Чем обусловлены эти замечательные явления? Какие факторы способствуют их возникновению и развитию? Нельзя ли обнаружить какие-либо общие закономерности, свойственные всем массовым психическим явлениям, или же эти явления возникают и гаснут произвольно?

Основные выводы из результатов количественного анализа кривых всемирно-исторического процесса:

1.  Одновременность увеличений и уменьшений в числе массовых народных движений на всей поверхности земли показывает, что причина, вызывающая данную закономерность явления, оказывает свое воздействие на поведение масс различных народов в одно и то же абсолютное время и, следовательно, может лежать и вне социального фактора.

2.  Периодичность числа массовых движений и периоды, равные во всех исторических эпохах, показывает, что причиной этой строгой периодичности является физический фактор, воздействующий более или менее равномерно на все, населяющее землю, человечество.

3.  Ввиду того, что всемирно-исторические циклы, в среднем арифметическом, дают всегда одну и ту же величину, равную 11,1 года, имеются некоторые основания допустить, что физическим факторам, вызывающим данную периодичность, является периодическая пятнообразовательная деятельность солнца, один период каковой равен, в среднем арифметическом, 11,1 года.

(Материал приведён по статье А.Л. Чижевского «Солнечные пятна и психозы. (Гелиопсихология)»).

А вот как известный отечественный учёный С.П. Капица описывает в одном из своих интервью перспективы развития человечества и проблему всеобщей инфантилизации, т. е. постепенного размывания того самого «Нооса» – Разума, на который возлагал такие надежды В.И. Вернадский: «человечество стоит сегодня перед величайшим цивилизационным поворотом в своей истории. Оно всегда развивалось по некоему закону непрерывного роста населения. Изменение численности населения находится в строгой пропорции с изменением времени. Иными словами, от эпохи к эпохе человек проходил все быстрее и быстрее. Так с Древнего мира (от 2000 года до Р.Х.) до падения Рима (V век) прошло 2,5 тыс. лет. Средние века (с 500 до 1500 год) длились уже 1 тыс., лет. На всю дальнейшую историю до наших дней осталось лишь 500, то есть каждый последующий период становился короче в 2,5–3 раза. Произошло резкое уплотнение исторического времени. Переход к следующему этапу развития займет меньше века: на фоне миллионов лет – практически мгновенно. Я думаю, что человеческая история сжалась до своего продела, и дальше она сжиматься не может. Но если всей нашей истории сопутствовал бодрый и непрерывный рост численности населения, то сейчас – полная остановка роста. Не только в развитых странах, но повсюду, включая Китай, Индию, страны Африки. Исключительно крутая и внезапная остановка. В результате – глобальная стабилизация численности населения…

Но такое резкое «торможение» не обойдется без последствий. Оно вызовет разрыв прежних жизненных установок, законов, морали, которые вынашивались столетиями. Это отразится на семьях, на структуре экономики, с этим связан распад государств… Я думаю, здесь есть связь с некими внутренними процессами развитии человечества. В первую очередь с тем, что рост материальной культуры опережает рост культуры духовной. Человечество напоминает сейчас недоразвитого ребенка, который вырос, а мозги у него остались прежние. Признаки налицо – с одной стороны, затянутый режим образования (раньше учились в школе 10 лет, сейчас – 12, а в некоторых странах и 14), а с другой – инфантилизм: люди в 30 лет ведут себя как дети. Изменился МАСШТАБ ЖИЗНИ. Человек продлил срок освоения знаний, но объемы, которые может осилить его мозг, конечны. Институты управления, моральные и этические принципы… – они долго эволюционируют. А сегодня на это нет времени. Вы спрашиваете о «вызове» России, о выборе пути. Но при столь быстром изменении внешних условий людям не хватает времени даже понять происходящее. Бессмысленно жаловаться на отсутствие национальной идеи. Мы просто не успеваем ее выработать. Таков один из результатов сжатия, в которое мы попали. И не мы одни». (8 июня 2005 г., журнал «Новая неделя»).

Станислав Жаринов

Александр Леонидович Чижевский

Открытия:

Ввел термин «аэроионотерапия» и опубликовал первую систематическую работу о лечебном воздействии аэроионов при заболеваниях дыхательных путей у человека и у животных.

В 1935 году обнаружил метахромазию бактерий (эффект Чижевского – Вельховера), позволяющую прогнозировать солнечные эмиссии, опасные для человека как на земле, так и в космосе.

Основоположник гелиобиологии – науки о влиянии солнца на различные процессы, происходящие на земле, в основном на биологические и социальные. Впервые ввел понятие «космическая погода».

Советский учёный, биофизик, один из основателей гелиобиологии, аэроионификации, электрогемодинамики, изобретатель (электроокраска), философ, поэт, художник. Почётный президент I международного конгресса по биофизике (1939), действительный член 18 академий мира, почетный профессор университетов Европы, Америки, Азии.

А.Л. Чижевский родился 26 января (7 февраля) 1897 года в семье военного-артиллериста Леонида Васильевича Чижевского (1861–1929), изобретателя командирского угломера для стрельбы с закрытых позиций и прибора для разрушения проволочных заграждений. Мать учёного Надежда Александровна Чижевская (урожденная Невиандт) (1875–1898) умерла, когда мальчику был 1 год и 1 месяц. Будущего учёного воспитывали тётя – родная сестра отца Ольга Васильевна Чижевская-Лесли (1863–1927) и бабушка – мать отца Елизавета Семёновна Чижевская (урожденная Облачинская) (1828–1908) – двоюродная племянница П.С. Нахимова. И вот, как А.Л. Чижевский вспоминает о своём детстве и о двух замечательных женщинах, любимой тёте и бабушке, которые окружили сироту своей любовью, а ещё Л.Н. Толстой сказал, что «без любви жить легче, но без неё нет смысла»: «Мой отец служил в артиллерии. Моя мать, Надежда Александровна, умерла, когда мне не было еще и года, и я ее, конечно, совершенно не помню.

Как бы сложилась моя дальнейшая судьба, мое воспитание, мой духовный рост, сказать трудно, если бы не одно событие, обусловившее весь дальнейший ход моей жизни. Событие это заключалось в переезде на постоянное жительство к нам Ольги Васильевны Чижевской-Лесли, моей тетушки и крестной матери. У тетушки произошел разрыв с мужем, и она решила уехать от него, сперва – за границу, затем переселиться к брату, моему отцу. Это было в 1899 году. Начиная с этого года, она жила до самой своей смерти с нами, воспитала меня, вложила в меня свою душу, все свое чудеснейшее сердце редчайшей доброты человека и умерла на моих руках. Она стала второй, настоящей, действительной матерью, и этим священным именем я и называл ее всю жизнь, называю и теперь, после ее смерти. Память ее для меня священна. Вместе с нами жила и мать моего отца, Елизавета Семеновна, с которой бок о бок я прожил одиннадцать лет, и которая была моим первым учителем и воспитателем.

Бабушка моя получила домашнее, но блестящее по тому времени образование. Ее отец и мать, несмотря на большую семью, были весьма гостеприимными хозяевами, имели открытый дом, принимали гостей и тратили деньги, не стесняясь и не думая о будущем. Бабушка хорошо владела французским, английским и немецким языками, читала по-итальянски и по-шведски, увлекалась смолоду акварельной живописью и вышиванием. Прекрасно знала историю, особенно историю средневековья. С детства она была приучена к труду. Я очень любил мою бабушку и хорошо помню некоторые рассказы из ее жизни, которую со справедливостью можно назвать трудовой.

Ввиду моего слабого здоровья, меня часто вывозили за границу – во Францию и Италию. Таким образом, будучи еще семилетним мальчиком я занимался живописью у художника Нодье, ученика знаменитого Дега. В декабре 1906 года мы переехали в город Белу Седлецкой губерний. Здесь была расквартирована 2-я Артиллерийская бригада, где служил мой отец. Он был принципиальный враг городов, любил чистый воздух, деревенскую жизнь и считал, что человек должен жить среди природы и проводить большую часть жизни на воздухе.

Хотя Бела была маленьким городком, но все же в ней имелось немало хороших каменных домов. И все же отец предпочел снять за городом небольшое поместье, расположенное среди полей и окруженное обширным фруктовым садом и огородом. Я с живым интересом следил за двигавшимися мимо нас панорамами новых мест, где мне предстояло жить. Отец давал объяснения.

– А вот это Белская гимназия, где тебе, может быть, придется учиться.

В это время мы проезжали мимо большого трехэтажного белого дома, расположенного на углу двух улиц. Через несколько минут миновали густой парк и, наконец, выехали на шоссе. Просторные сани с хорошей полостью, запряженные парой коней, быстро скользили по ровной дороге. Отец указал на темное пятно вдали и сказал, что это наше новое местожительство. Не прошло и пяти-семи минут, как лошади повернули влево, переехали мостик через шоссейную канаву и подъехали к дому. Выскочив! из саней, я быстро вбежал в дом и, поздоровавшись с денщиком отца, обошел все комнаты, рассматривая все по порядку. Дом уже был почти целиком меблирован, во всех шести комнатах горели лампы, кое-где были разостланы ковры и развешены картины.

На другой день был получен багаж, раскрыты все сундуки и чемоданы. Мы начали устраиваться. На моем письменном столе появились любимые вещи – роговая чернильница, подставка для ручек и карандашей, портреты бабушки и дедушки, томики Лермонтова и Пушкина, детские антологии стихов Гете, Гейне, Байрона, Гюго и стопки красных с золотым обрезом книжек «Bibliotheque rose». На самой верхней полке этажерки был помещен большой глобус. Пониже лежали учебники – Ветхий и Новый завет, четыре грамматики – русская, французская, немецкая и английская, хрестоматия на четырех языках, арифметика Евтушевского, русская история Остроградского, популярная астрономия Фламмариона, популярная физика и ряд других книг, среди которых «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, «Робинзон Крузо», повести Диккенса, полное собрание сочинений Жюля Верна, Дюма-отца, Фенимора Купера и многие другие.

Как я любил мои книги, как берег их и заботился об их сохранности! С отцом я состязался в числе приобретаемых книг. Я «зарабатывал» деньги у бабушки и мамы за хорошо выученные уроки и стихи и приобретал книги, химические реактивы и всякого рода механические игрушки, чтобы переделывать их на свои «изобретения». Но в то время, как книги я любовно хранил, делая им обложки, все прочее горело в моих руках.

К десятилетнему возрасту я перечел всех классиков-фантастики на русском и французском языках и лирику великих поэтов, умело подобранную в детских антологиях. Многие из моих детских книг сохранялись у меня в Москве, несмотря на всевозможные перипетии жизни…».

Мы привели этот отрывок из воспоминаний самого А.Л. Чижевского для того, чтобы стало яснее, какую роль играли женщины в воспитании будущих великих людей России. Любовь – вот та сила, которая и помогала будущему гению поверить в себя, определиться в своём призвании. А что это, как не воплощение Счастья. Да. На долю этого человека выпадут невероятные страдания: сначала обласканный властью, затем он окажется в ГУЛАГе и проведёт в этом аду долгих 8 лет. Но, может быть, именно любовь и спасёт его? Может быть, благодаря этой любви двух замечательных женщин, одна из которых заменила ему мать, а другая, племянница П.С. Нахимова, научила его стойкости, научила не сдаваться ни при каких обстоятельствах и быть верным себе, своим убеждениям даже в аду. Сказал же когда-то Л.Н. Толстой, что «мир движется вперёд благодаря тем, кто страдает». Вот и двигал этот мир вперёд А.Л. Чижевский, вот и оставался до конца мечтателем и идеалистом там, где человека ломали, как ломают сухие ветки перед тем, как бросить в костёр. И вот как сам А.Л. Чижевский описывает своё рано понятое предназначение: «Когда я сейчас ретроспективно просматриваю всю свою жизнь, я вижу, что основные магистрали ее были заложены уже в раннем детстве и отчётливо проявили себя к девятому или десятому году жизни. Уже в детстве душа моя была страстной и восторженной, а тело – нервным и легко возбудимым. Все в мире привлекало мое внимание, решительно все вызывало во мне любопытство или любознательность. И на все я откликался, как эхо, всем своим существом – и душой, и телом. Я жадно поглощал все, что открывалось моему взору, что, становилось доступным слуху и осязанию. Не было и нет такой вещи, явления или события, которые не оставили бы во мне следа. Я не знаю, что такое «пройти мимо». Я не знал и не знаю, что такое безразличие, пренебрежение или нейтралитет. Этих понятий для меня не существует. Нет для меня и другого состояния: спокойствия. Моя стихия – великое беспокойство, вечное волнение, вечная тревога.

И я всегда горел внутри! Страстное ощущение огня – не фигурального, а истинного жара было в моей груди. В минуты особых состояний, которые поэты издревле называют вдохновением, мне кажется, что мое сердце извергает пламень, который вот-вот вырвется наружу. Этот замечательный огонь я ощущал и ощущаю всегда, когда мысли осеняют меня или чувство заговорит».

Приведём ещё один эпизод из воспоминаний учёного о своём детстве. В нём как нельзя лучше нашла своё выражение та особая атмосфера любви и согласия, которая царила в доме Чижевских и без которой мы никогда не получили бы в истории отечественной науки такую яркую и самобытную личность, оказавшуюся способной перенести невероятные страдания и, всё-таки, остаться верной самой себе.

И чтобы хоть как-то прояснить для себя, через что пришлось пройти в ГУЛАГе А.Л. Чижевскому, приведём те истины, которые открыл для себя другой сиделец, замечательный отечественный писатель, Варлам Шаламов. Вот эти лагерные истины.

Что я видел и понял в лагере:

1. Чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации. Человек становился зверем через три недели – при тяжелой работе, холоде, голоде и побоях.

2. Главное средство растления души – холод, в среднеазиатских лагерях, наверное, люди держались дольше – там было теплее.

3. Понял, что дружба, товарищество никогда не зарождается в трудных, по-настоящему трудных – со ставкой жизни – условиях. Дружба зарождается в условиях трудных, но возможных (в больнице, а не в забое).

4. Понял, что человек позднее всего хранит чувство злобы. Мяса на голодном человеке хватает только на злобу – к остальному он равнодушен.

5. Понял разницу между тюрьмой, укрепляющей характер, и лагерем, растлевающим человеческую душу.

6. Понял, что человек стал человеком потому, что он физически крепче, цепче любого животного – никакая лошадь не выдерживает работы на Крайнем Севере.

7. Увидел, что единственная группа людей, которая держалась хоть чуть-чуть по-человечески в голоде и надругательствах, – это религиозники – сектанты – почти все и большая часть попов.

8. Легче всего, первыми разлагаются партийные работники, военные.

9. Увидел, каким веским аргументом для интеллигента бывает обыкновенная плюха.

10. Понял, почему человек живет не надеждами – надежд никаких не бывает, не волей – какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения – тем же началом, что и дерево, камень, животное.

11. Видел, что женщины порядочнее, самоотверженнее мужчин – на Колыме нет случаев, чтобы муж приехал за женой. А жены приезжали, многие.

12. Видел ледяной карцер, вырубленный в скале, и сам в нем провел одну ночь.

13. Страсть власти, свободного убийства велика – от больших людей до рядовых оперативников – с винтовкой.

14. Неудержимую склонность русского человека к доносу, к жалобе.

15. Узнал, что мир надо делить не на хороших и плохих людей, а на трусов и не трусов. 95 % трусов при слабой угрозе способны на всякие подлости, смертельные подлости.

16. Научился «планировать» жизнь на день вперед, не больше.

И вот в этот-то ад и угодил человек с тонкой душевной организацией, настоящий интеллигент. Но попытаемся в детских воспоминаниях Чижевского разглядеть те ростки духовной силы и мужества, которые и позволили ему сохранить в себе человеческое даже в лагерном аду. Итак, мы читаем: «На всю жизнь у меня осталось яркое воспоминание о том, как я однажды оскандалился перед отцом во время чтения стихотворения Лермонтова «Казачья колыбельная песня». Это произошло через несколько дней после нашего приезда в Белу. Мне тогда было девять лет, и я знал много стихотворений, но отец, готовя меня к экзаменам в гимназию, решил придерживаться программы и желал, чтобы я в его присутствии прочел те стихи, которые надлежало выучить.

Живо помню всю обстановку, меня окружающую. Был декабрьский день, по-видимому воскресный; отец все свои воскресные дни из года в год посвящал мне. Мы сидели за моим белым письменным столом, я справа от отца перед томом лермонтовских стихов. Тут же лежала программа приемных испытаний в гимназию. Отец развернул книгу, и я начал читать «Казачью колыбельную». Сразу же, как по мановению магического жезла, я был перенесен в самое раннее детство. Обрывки смутных воспоминаний поплыли передо мной. Я вспомнил об умершей матери, о нянюшке, которая мне перед сном рассказывала сказки и пела песенки, и чувство грусти и тоски о потерянном рае, о светлой беззаботности защемило мое сердце. Я уже был не тот: я входил в жизнь, и уже первые заботы и первые обязанности начинали давить меня своим грузом, я расставался навсегда с моим светлым детством: начиналось отрочество, я уже должен был учиться. Впервые понятие о долге входило в мою жизнь. Рядом со мной сидел отец, которого я болезненно-глубоко любил и почитал и в котором был сосредоточен весь мой мир, то есть весь я принадлежал ему, и мне казалось, что я и отец – одно существо: один без другого мы жить не могли. Но отец был человек военный, и боязнь потерять его с самого раннего детства тайно терзала мою душу. Уже при словах: «но отец твой старый воин» голос мой дрогнул, и в глазах появились слезы. Но я еще крепился, и третью строфу прочел быстрее и громче, чтобы скрыть от отца нарастающее душевное волнение и подступающие слезы. Однако это мне не удалось. Содержание четвертой строфы ударило по самому моему сердцу: мать провожает сына на войну. Родная мать! А у меня нет родной матери – я сирота. И чувство жалости к себе – острое и болезненное – залило всю душу. Я уже не мог более сдерживаться и разрыдался, припав к отцу и заливая его серую куртку горькими слезами. Я долго еще не мог успокоиться, несмотря на все утешения и ласку отца. Начинал читать, и снова слезы душили меня. Мои рыдания услыхали бабушка и мама и пришли спросить, в чем дело. Отец – человек исключительной душевной чуткости – догадался об охвативших меня эмоциях, ничего не отвечая на их вопросы, успокаивающе махнул рукой, а я еще плотнее прижался к нему. Так я тогда и не дочитал этого стихотворения. Потом я заметил, как отец пошел к бабушке объяснить причину моих слез. Вечером мама и бабушка были особенно ласковы со мною, подозвали меня к себе, целовали, угощали конфетами, и бабушка мне сказала:

– Это, деточка, хорошо, что ты всплакнул при чтении стихов. Значит, у тебя доброе, отзывчивое сердце, Ты пошел в Чижевских: все они добряки удивительные».

И если даже Варлам Шаламов признаёт бесспорное преимущество женщин («Видел, что женщины порядочнее, самоотверженнее мужчин»), то, наверное, любимая тётушка и бабуля, сказавшая про всех Чижевских, что «все они добряки удивительные», – это и был тот урок несгибаемого мужества, который запомнил на всю жизнь маленький мальчик, разрыдавшийся над стихотворением Лермонтова, потому как был добряк необыкновенный. А Добро – это сила, да ещё какая!

А.Л. Чижевский – учёный, который принадлежит к такому направлению как «русский космизм». Вот как он сам говорит о первом своём приходе к звёздам и, в отличие от французского философа XVII века Блеза Паскаля, звёздное небо никогда не пугало его, а, наоборот, манило: «Астрономией же я стал пылко интересоваться еще в 1906 году, то есть девяти лет от роду, а в 1907 году уже написал «Популярную космографию по Клейну, Фламмариону и другим» – «труд», сохранившийся в моем архиве до сих пор.

С каким душевным трепетом и наслаждением я любовался звездами через свой телескоп! Русские, английские и французские звездные атласы лежали поверх археологических учебников. Так было и в моем сердце. Причудливые узоры созвездий я долгое время предпочитал греческой палеографии или истории археологических открытий. Я метался из одной области в другую и наслаждался дивною способностью ума познавать. Я любил мои астрономические книги и звездные атласы. Помногу раз я подходил к ним, раскрывал, любовался ими со всех сторон, рассматривал и гладил их переплеты, беспричинно перелистывал их, снова ставил на полку в шкафы и, отойдя на шаг-другой, любовался снова.

Еженощные наблюдения в телескоп за звездами раскрывали мне все несказанное великолепие надземного мира. Несмотря на протесты мамы, я никогда не приносил телескоп ранее часу ночи. Я приходил возбужденный, с раскрасневшимися щеками и не всегда сразу засыпал. Как часто мне снились те же звезды с их живой игрой, малые и большие бриллианты золотого, рубинового, синего цвета чистейшей воды. Звезды являлись то в одиночку, то сразу по две, вращаясь вокруг общего центра тяжести, то целыми скоплениями, летящими прямо на меня. Но как не влекущи были мои сны, все же звездная действительность была еще прекраснее. И ни разу за всю свою жизнь, тысячи раз прикладывая свой глаз к телескопу, я не мог спокойно смотреть на небесные тела. Даже профессиональная привычка не освободила меня от благоговения перед красотою и величием неба.

Уже одно прикосновение к телескопу вызывало во мне странно-напряженное чувство, похожее на то, когда человек ждет свершения чего-то загадочного, непонятного, великого. Но при взгляде в окуляр я почти всегда испытывал и испытываю головокружение и ту спазму дыхания, о которой говорят «дух захватывает». Это чувство похоже на то, которое испытывает человек, вдруг представший перед пропастью: окружающая красота влечет его взор, глубина потрясает и приводит в действие инстинкт самосохранения. Очарование и ужас сливаются вместе, голова кружится, легкие спастически сокращаются… Как страстно влечет и одновременно пугает звездное небо человеческую душу. Как в бездну, со страхом и неодолимым притяжением заглядываем мы в раскрытое перед нами небо и видим, как живые, горящие сверкающие драгоценные каменья висят в бездне, задрапированной черным бархатом. Всех размеров, одна дальше, другая ближе, сверкая сотнями золотистых оттенков, колеблясь и дрожа, наполняют нашу Вселенную рои бесчисленных светил. Только планеты представляются ровными кружками со всеми многоразличными особенностями. Розоватый Марс со своими шапками полярных снегов, полосатый Юпитер, Сатурн с изумительным безупречным кольцом, наконец, наш спутник – Луна с фантастическими пейзажами!

Ах, Луна! Не одну ночь я посвятил ее изучению. Кто хоть раз видел в телескоп ночную спутницу, когда она кокетничает с нами, становясь в три четверти, тот уже никогда не забудет волнующего очарования ее мертвого, ее бездыханного ландшафта. Острые пики гор, равнины, как бы циркулем очерченные кратеры, длинные угольно-черные тени, без полутеней, моря без воды, а над всем зелено-желтый, пронзительно слепящий свет, тоже мертвый, холодный, безжизненный. Пустыня, усеянная хребтами и кручами, нечто земное и в то же время вполне отошедшее. Лучшая иллюстрация к понятию «мертвое», бесконечно более выразительная, чем любое мертвое тело на Земле. Холодом мрачной, предельно-мрачной безнадежности веет от вечно незыблемых, пустынных, диких, странно-однообразных форм лунной поверхности. Но холод этот не смущает наше воображение, а, наоборот, возбуждает его, разогревает фантазию, как морозный воздух девичьи щеки, заставляет думать, строить гипотезы. Луна перестает быть только астрономической величиной, она входит в нашу жизнь, мертвая врывается в живое. Ее близость к Земле говорит о взаимодействиях, о системе двух тел – Земли и Луны, связанных мощными узами ньютонианского тяготения, обменом излучений и бог весть еще какими силами, нам неизвестными. Под властью лунного ландшафта я зарываюсь в книги о Луне, книги астрономические, но очень скоро перехожу к книгам, где также изучается Луна в ее влияниях на земную природу, на органический мир, на человека. Я перечитываю все, что касается этого праздного, как сказали бы классически настроенные ученые, вопроса: от сочинений Гиппократа, Гелена и многих других – до Парацельса, Нострадамуса.

В писаниях врачей, философов, историков, поэтов за период в две с половиной тысячи лет я находил мысли о связи между фазами Луны и явлениями органического мира Земли.

Теперь я стал солнцепоклонником! Все книги о Солнце, которые нашел в библиотеке отца, в Калужской городской библиотеке, были мною добросовестно изучены. Все, что можно, я выписал из крупнейших магазинов Москвы и Петрограда. Мои запросы о солнечных книгах полетели в книгохранилища разных городов, я просил о выписках и справках. Как я жалел, что во время войны я не мог свободно общаться с заграницей! Но я не унывал и накапливал свои знания экспериментальным путем. Книги Юнга, Аббота, Аррениуса сделались моими настольными справочниками».

В 1913 году семья переехала в Калугу, где благосклонная судьба сводит шестнадцатилетнего юношу с Циолковским. Константин Эдуардович фактически стал крестным отцом Александра в науке, благословив его поиски влияния Солнца на Землю, людей, природу. И вот как вспоминал свою первую встречу с Циолковским сам А.Л. Чижевский: «Однажды в начале апреля 1914 года мы, ученики последнего класса Калужского реального училища, неожиданно узнали, что урок рисования отменяется и вместо него нам прочтет лекцию Константин Эдуардович Циолковский. О нем я уже слышал, что он большой оригинал, посвятивший свою жизнь вопросам воздухоплавания. Калужане к нему относились снисходительно, часто с улыбкой, а то и с открытой насмешкой. Но наш директор – естественник, доктор зоологии Федор Мефодьевич Шахмагонов, предупреждая нас о лекции Циолковского, сказал:

– Имейте в виду, господа, сегодня вы увидите человека выдающегося. Циолковский – ученый, изобретатель и философ. Внимательно слушайте его лекцию. Его идеям принадлежит большая будущность.

Слова Федора Мефодьевича заставили нас исполниться известной почтительности к лектору, о котором мы слышали, но которого не знали в лицо. Он вошел быстрыми шагами, неся с собой какие-то опальные предметы, сделанные из белого металла, и сверток чертежей. Большого роста, с открытым лбом, длинными волосами и черной седеющей бородой, он напоминал поэтов и мыслителей девятнадцатого века. В то время Константину Эдуардовичу шел 57-й год, но он казался старше из-за некоторой седины и сутуловатости. Серые глаза его говорили о бодрости духа и ясности ума. Одет он также был по старинке: длинные, гармошкой складывающиеся черные брюки, длинный темно-серый пиджак, белая мягкая сорочка с отложным воротником, повязанным черным шелковым шарфом.

Поздоровавшись, он не спеша сложил на стол все свои доспехи, вытер клетчатым носовым платком роговые очки, надел их и опустился на стул. Весь класс с интересом смотрел на него, но и он с любопытством обозревал своих юных слушателей. Наконец, оглядев нас достаточно подробно, он начал с заявления о теме своей лекции:

– Сегодня я расскажу вам, мои юные друзья, о возможности совершить путешествие в космическое пространство, то есть перелететь с Земли на Луну, Марс и другие планеты. Это будет не свободная фантазия, подобная рассказам Жюля Верна или Герберта Уэллса, а изложение научных данных, основанных на решении физических и математических проблем.

Такое вступление сразу же приковало к себе наше внимание, и внимание это не оставляло нас до конца лекции, продолжавшейся почти два часа. Речь Константина Эдуардовича была лишена какой-либо аффектации; она была проста, достаточно стройна и необычайно спокойна. Казалось, он говорил со своим другом, вдали от людей, с глазу на глаз. Слова он употреблял образные, доходчивые, примешивая к ним калужские провинциализмы, избегал иностранных терминов. После сухих, казенных уроков его речь показалась яркой, живой, подобной букету полевых цветов.

Он рассказывал о замечательных вещах, к которым ни одно сердце, ни один ум не могли быть равнодушны: о смелой мечте улететь за пределы Земли и населить просторы Вселенной, о мечте, которая может на основании данных науки перейти в действительность. Свою лекцию Циолковский окончил под дружные аплодисменты всего класса. Все были в восхищении от смелости его идей и восторженно приняли предложение помогать ему впоследствии, когда мы будем учеными, инженерами или деятелями на других поприщах. Для осуществления его грандиозного проекта необходимо содействие всех просвещенных людей, всего общества. Старый изобретатель польстил нам, юнцам, говоря, что без нашей помощи он бессилен».

Но, скорее всего, в реальности на приглашение Циолковского отреагировал лишь сам юный Чижевский. Во всяком случае не каждый из молодых учащихся реального училища города Калуги смог пойти против общего мнения, что Циолковский – это чудак и городской сумасшедший, чьи завиральные идеи ничего не принесли ему в жизни: ни богатства, ни славы, ни элементарного достатка: «Его замыслы никак не подходили к «фону» калужской жизни. Местные обыватели не жаловали его, и особенно за «ракетные идеи». А идеи рвались в жизнь – их нужно было публиковать! Я помню, как в окнах аптекарского магазина П.П. Каннинга, что был в Калуге в Никитском переулке, по нескольку месяцев стояло объявление такого рода: «Здесь принимают взносы для публикации научных трудов К.Э. Циолковского». Увы, мало было таких, кто считал нужным внести П.П. Каннингу рубль ради обнародования трудов К.Э. Циолковского». Однажды пороховая ракета Циолковского попала прямо в слуховое окно на чердаке дома одного купца и там разорвалась. Наблюдавший за полетом ракеты ученый бегом бросился тушить возможный пожар и разбудил весь дом. Поднялся страшный шум, все побежали на чердак, но ракета уже погасла, не причинив никому никакого вреда.

Константина Эдуардовича же за это угостили бранью, облили тухлой водой из пожарной бочки и так вытолкали, что он камнем вылетел на улицу.

Он был глух, беден, еле-еле сводил концы с концами. И не он один, а с семьей, которую он ничем не мог согреть, кроме слов утешения и веры в свое будущее. «Прав я или не прав, – говорил Константин Эдуардович в минуты отчаяния. – Я – эгоист, я не умею зарабатывать деньги, я народил семью неудачников, таких же, как я сам, дети болеют… Но отказаться от дела всей жизни я не могу, не имею морального права».

Чтобы откликнуться на призыв такого неудачника, как Циолковский, юному Чижевскому нужно было пойти наперекор общественному мнению. Юноша увидел в чудаке-самоучке своего брата мечтателя и получил от этого мечтателя, что называется, «мандат неба», получил важное подтверждение того, что и мысли обладают материальной силой, что есть люди взрослые, пожившие, но которые несмотря ни на что не изменили своим идеалам даже на склоне лет. И вот как трогательно А.Л. Чижевский описывает свой первый приход к Циолковскому. Можно сказать, произошло столкновение двух планет, двух Миров, и идея «русского космизма» получила новый импульс, новое ускорение. Приведём подробнее описание этого первого контакта, состоявшегося между Чудаком-Учителем и вдохновенным мечтателем Учеником. Из таких контактов, свершающихся по чьей-то очень высокой воле, и состоит жизнь человека, определяющаяся не прожитым бесцельно временем, а событиями, значение которых человек способен осознать лишь позднее. Вот это описание «контакта высшей степени», данное самим А.Л. Чижевским: «В ближайшее же воскресение я направился к Константину Эдуардовичу.

Коровинская улица была одной из захудалых в Калуге. Она лежала далеко от центра города и была крайне неудобна для передвижения осенью, зимой и весной, ибо шла по самой круче высокого гористого берега Оки.

Когда извозчик подъехал по Загородносадской (ныне Пушкинской) улице, он остановился и переспросил номер дома. На мой ответ: «69, Циолковский» он заявил, что дом этот находится в самом низу и что по таким кручам не проедешь. Он осторожно спустился вниз по каким-то отлогим переулкам, проехал по проселку по самой окраине города и неожиданно остановился у самого крайнего, уже довольно ветхого домика с мезонином. На столбе у ворот красовалась доска с номером дома и фамилией владельца. Калуга со своими многочисленными церквами и уже заледеневшими садами была наверху, живописно разбросавшись на горе. Внизу, шагах в ста от дома, текла еще по-весеннему полноводная Ока. Слева темнел знаменитый калужский бор – место прогулок молодежи. А за рекой среди зелени вилась дорога. Прямо на холме расположились сады, парки, дачи и церковь.

Я подошел к дому, наступил на огромный желтый камень, приваленный к двери вместо ступеньки, и дернул за висящую металлическую проволоку. Наверху раздался дребезжащий звон. Дверь открыл сам Константин Эдуардович, он был в длинной холщовой русской рубашке, подвязанной тонким ремешком. Я поспешил отрекомендоваться.

– Очень рад! Очень рад! Пожалуйста, ко мне наверх, – сказал он и указал на узкую лестницу, ведущую в мезонин. Лестница была неудобной и темной, с высокими ступенями. Они вели прямо в комнату, которая служила изобретателю и спальней, и библиотекой, и кабинетом, а в зимнее время и мастерской. Это была сравнительно небольшая комната, называемая «светелкой», с невысоким потолком и двумя окнами, выходящими на речные просторы. У одной стены стояла простая, опрятно постланная кровать, у другой, между окнами, – письменный стол, заваленный книжками, чертежами и рукописями; у третьей – столярный станок с большим количеством столярных и слесарных инструментов. Константин Эдуардович все умел делать сам. Одна стена была аккуратно увешана металлическими моделями дирижабля его конструкции и схематическими выкройками деталей обшивки дирижабля из белой жести. Два мягких кресла, обитые бордовым плюшем, и один венский стул дополняли скромную меблировку комнаты. Когда мы сели, я поторопился напомнить Константину Эдуардовичу о его лекции в реальном училище, о его приглашении и извинился, что рискнул побеспокоить его.

– Нет, помилуйте, – сказал он, – я очень рад вашему приходу, молодой человек. Во-первых, сегодня воскресенье, мой приемный день, – и он слегка улыбнулся, – а во-вторых, моими работами мало кто здесь интересуется и посещениями меня не избаловали.

Мы разговорились».

Давайте внимательно вчитаемся в эти воспоминания. В них всё непросто. Во-первых, дом Учителя находился в самой захудалой части Калуги. Молодой человек из приличной семьи рисковал своей репутацией, что немаловажно в мире, где властвуют «приличия», этот злой провинциальный закон духовного диктата. Напомним, это мир провинциальный, мир очень узких интересов, в котором чудачества не просто не приветствуются, а вызывают настоящую агрессию.

Во-вторых, за домом городского чудака была установлена слежка. Около дома Циолковского постоянно околачивались субъекты в рыжих пальто и облезлых котелках, что особенно было заметно 1914–1915 годах. Эта публика устраивала дежурства шпиков, и это обстоятельство особенно выводило из равновесия учёного. И вот, несмотря на все эти препятствия, юный Чижевский отваживается прийти в дом человека, слово которого так глубоко задело его душу. Дом находился в низине. Опять препятствие, которое следовало преодолеть. Долго пришлось искать убогое жилище. Уже тогда можно было отказаться от своей затеи и вернуться назад, в свой привычный мир. Посмотрите, какая диалектическая пара вырисовывается в этом сопоставлении верха и низа. Дом Учителя в самом низу, и он труднодоступен, но Учитель говорил о звёздах, о полётах в космос, о возможности проникнуть туда, куда удавалось заглянуть лишь с помощью телескопа. Получается воплощённая в жизнь фраза: «Per aspera ad astra» (через тернии – к звёздам). И вот дверь учителя, как дверь жилища мага, наконец, открывается, и они оба по скрипучим ступеням поднимаются, наконец, наверх в «светёлку» и не могут уже наговориться. Мальчик всё понимает. Он видит нужду своего Учителя, видит этот резкий контраст между внешним и внутренним. Впоследствии Учитель сам посетует ему на свою горькую судьбу, и ученик увидит, ощутит всем сердцем, что мысли такого рода разъедали душу Учителя, его тело, оскорбляли в нем ученого, ищущего человека, жертвовавшего всем во имя идеи, столь важной для человечества. И только жена Циолковского, его, Варвара Евграфовна, и дочери никогда не нападали на Константина Эдуардовича. Они не вполне уясняли себе, каким богам он молится, чему он служит, но своим женским чутьем постигали, что Константин Эдуардович, вечно склоненный над рукописями, вычислениями и чертежами, делает нечто очень важное, очень большое, нечто недоступное современникам. Это была глубокая вера, помогавшая стоически переносить все тяготы жизни, все лишения многочисленной семьи, хроническую бедность и нужду. А разве не нечто близкое нашёл в двух своих любимых женщинах и сам Чижевский, разве его, сироту, не согрели своей любовью и любимая тётушка, и мудрая бабушка, внушив мальчику с ранних лет, что он «добряк удивительный»?

На наш взгляд, А.Л. Чижевский – это пример того, как наука и должна только делаться этими по-настоящему «удивительными добряками», а без этого наука может привести нас только в ад, может лишь заключать договор с самим чёртом. Дружба Циолковского и Чижевского граничила с настоящей Любовью. Они оба были «добряки удивительные» и вот, что мы находим в воспоминаниях Александра Леонидовича о своём Учителе и старшем товарище: «Мне приятно погружаться в эти воспоминания о Циолковском, как будто не было десятилетий, приближающихся к половине века, так ярко и отчетливо доносит до меня память о наших встречах, почти всегда научных разговорах, ибо мы не могли тратить время на пустые разговоры ради времяпрепровождения, ради того, чтобы забыть скуку. Мы не могли пожаловаться на то, что были когда-либо свободными, праздно проводили время и тем более – скучали. Судьба дала нашему мозгу и нашим рукам бездну дел, с которыми мы никак не могли справиться. Бездна дел! Для нас это было обычное явление, повседневное, непрерывное. У нас никогда не было свободного времени, когда мы могли бы заняться ну хотя бы просто созерцанием природы… Мы и в этом созерцании были взволнованы и всегда заняты наблюдением. Каждая букашка, каждая мошка, каждый листик, каждая травка являлись нам величайшей загадкой, и наш мозг пытливо работал над ней… чаще всего бесполезно. Но иногда нам везло – мы делали некоторые обобщения. Это нам давало исключительную радость. Мы всегда занимались только своим делом, и это было одно из величайших благ, на которое может рассчитывать человек… Что значит «свое дело»? Это – поиски ответов на вопросы, которые ставили мы сами перед своим мозгом, перед своей жизнью, перед природой… У нас с Константином Эдуардовичем в этом отношении было так много общего, хотя мы и работали в разных областях, что это сближало нас и мы никогда не жалели времени друг для друга. С каким искренним и сердечным вниманием занимался моими делами К.Э. Циолковский, с точно таким же воодушевлением я занимался – его! Константин Эдуардович знал, что такое справедливость и несправедливость. Всю свою жизнь он посвятил науке, и чаще всего от этой науки ему было солоно, а не сладко. Он ценил – и еще как ценил – доброе, приветливое слово, слово поддержки, доброту и отзывчивость сердца. И сам проявлял эти чувства по отношению к людям. Если над ним не издевались – это было уже хорошо, если его поддерживали – он был счастлив.

В течение многих лет, начиная с 1914 года, каждые зимние и летние каникулы, а то и большее время я проводил в Калуге у моих родителей. В 1918–1919 годах большую часть я жил в Калуге. Я неизменно наносил визиты Константину Эдуардовичу, а затем мы посещали друг друга помногу раз. Я, конечно, заходил к нему чаще, чем он к нам.

За пятнадцать лет – с 1915 по 1930 – в Калуге я пробыл не менее пятидесяти месяцев, за которые имел минимум двести пятьдесят встреч с Константином Эдуардовичем. Случались дни, когда мы с утра и до вечера бывали вместе, совершали прогулки в бор, в загородный или городской сад, вели беседы и споры в его светелке или в моей лаборатории, у нас дома.

Дружба с К.Э. Циолковским была настолько искренней и большой, что я никогда не мыслил какого-либо большого научного дела без него, ибо мои научные дела мы всегда подвергали совместному обсуждению и критике. Мой старший друг платил мне той же приязнью, делился со мной своими мыслями, читал мне свои неопубликованные произведения, по многим вопросам мы производили совместные вычисления, он поручал мне выяснить или решить ту или иную задачу, стоящую перед ним, и т. д. В моей личной научной деятельности Константин Эдуардович сыграл очень большую роль».

Читая эти строки, невольно чувствуешь эту невероятную теплоту и любовь, которая связывала две столь разные и, одновременно, близкие души, души, рвущиеся за пределы Земли. На наш взгляд, именно эти особые человеческие отношения и являются исключительной чертой всего «русского космизма». Циолковский прикипел душой к юному Чижевскому, последний откликнулся на этот порыв и ответил Учителю и другу такой же добротой и любовью, а задолго до этого молодого Циолковского заметил в библиотеке другой представитель «русского космизма», философ Фёдоров и стал подкармливать не совсем адекватного читателя, этого гениального самоучку, подкармливать в буквальном смысле слова, а заодно и окормлять своими идеями о Космосе, об учении отцов и о воскрешении мёртвых как об основном сыновнем долге перед умершими родителями. Как говорила М. Цветаева, и всех их объединяла «круговая порука Добра».

Те из читателей этой книги, кто в первой части успели познакомиться с биографией Циолковского, во многом построенной на цитатах из его собственных рассуждений, могут почувствовать некоторое недоумение: «Как! Человек, который предлагал убивать всех кошек, собак, коров и прочий домашний скот, человек, для которого жизнь пьяницы, проститутки и прочих маргинальных элементов ничего не стоила и подлежала лишь уничтожению, вдруг характеризуется как необычайно добрая и любящая личность? Возможно ли такое?» Возможно. Ещё К.Г. Юнг сказал, что внутренний мир любой богатой личности напоминает шкаф с различными полками, на каждой из которых могут находиться различные качества и характеристики, причём характеристики эти могут быть и взаимоисключающими. И, главное, содержание этих полочек никогда не перемешается между собой. Когда речь идёт о выдающейся личности, то наличие самых кричащих противоречий будет лишь свидетельствовать о мере одарённости этой самой личности. Гениальности всегда свойственна некоторая неадекватность, чаще всего, непонятная обывателю. Взгляды – это одно, а поведение и веления сердца – это совсем другое.

Чижевский заметил и впоследствии научно доказал, что для органического мира важны периодические изменения солнечной активности. Александр Леонидович предположил, что колебания интенсивности разнообразных массовых процессов на нашей планете синхронны солнечным циклам. Сейчас трудно представить, что может происходить как-то иначе, но в те годы, это являлось поистине революционной гипотезой.

Первые свои соображения о связи солнечной активности и процессов на Земле Чижевский высказал в октябре 1915 года в докладе «Влияние пертурбаций в электрическом режиме Солнца на биологические явления». Доклад вызвал бурную дискуссию. В марте 1918 года он представил на историко-филологический факультет Московского университета диссертацию на степень доктора всеобщей истории: «Исследование периодичности всемирно-исторического процесса».

Через шесть лет, по рекомендации народного Комиссара просвещения Анатолия Луначарского издал книгу «Физические факторы исторического процесса», в которой в краткой и доступной форме изложил свою докторскую диссертацию. Публикация вызвала бурную критику. Почти сразу появились статьи, направленные против этой работы.

В 1918 году Александр Леонидович начал исследовать отдельные элементы возможного механизма солнечно-земных связей. На первое место он ставит проблемы ионизации воздуха. Так как надежд на работу в государственном учреждении не имелось, Чижевский решил устроить лабораторию дома на собственные весьма скудные средства. И вот, как сам Чижевский в своих мемуарах описывает всю эту эпопею с лабораторией. Сначала был семейный совет, на котором отец и родная тётя от всего сердца поддержали юного энтузиаста науки: «На другой же день после нашего совещания, не откладывая в долгий ящик, все принялись за работу. Ольге Васильевне была дана для изучения книжка об уходе за лабораторными животными, которая должна была познакомить ее с новыми обязанностями, добровольно принятыми на себя.

А в это время я уже бегал по больницам в поисках белых крыс. Соседу столяру было поручено сооружение клеток для животных. Все вещи, предназначенные для продажи, были перевезены к одному из комиссионеров и вскоре были проданы по сходной цене. В наш дом стали поступать корм для животных, клетки, подставки и т. д.

Я был лихорадочно занят оборудованием своей новой лаборатории – бывшей залы. Вся наша семья принимала участие в детальной разработке методики исследований. У всех была уверенность, что на каждом из нас лежит почетная миссия стать полезным людям.

Теперь дело шло на лад. Однако научные замыслы, покупка животных для «электрических» опытов, изготовление особых клеток и т. д. – все это привлекло в Калуге «общественное» внимание некоторых особо «бдительных» людей: бывшего владельца мясной лавки, расположенной против дома № 43 по Ивановской улице, учителя Сергея Павловича, проживавшего около нашего дома, купца Ларионова, «заведывающего» своей же собственной конфетной фабрикой, также находящейся неподалеку от нас, и других «почтенных» граждан города. Они удивлялись, как можно крысиную нечисть держать в квартире.

– Вы будете потрошить крыс? – спрашивали нас. – Боже, какой ужас!

Другие язвили:

– Если всех ваших крыс запрячь в бричку, они ее потянут.

– В Калуге объявились новые Дуровы: у них крысы танцуют и показывают рожи.

Эти слухи с молниеносной быстротой пронеслись по всему городу, где почти все знали друг друга в лицо.

– Чижевские будут разводить белых крыс на мясо…

– Мало нам в Калуге одного чудака Циолковского, так еще появились новые.

Слухи все ширились, но нас это не смущало. И вот однажды, когда меня не было – я уехал в Москву, раздался звонок. Ольга Васильевна пошла открывать дверь. Затем отец услышал чей-то разговор. Через минуту к нему в кабинет вошел К.Э. Циолковский.

– Здравствуйте, Константин Эдуардович, – приветливо встретил его отец, – очень рад. Редкий гость. Садитесь поудобнее.

– Да я, собственно, к Александру Леонидовичу. Он уже вернулся из Москвы? Хотел кое-что узнать у него, – смущенно произнес Константин Эдуардович.

– Шура еще в Москве, несколько задержался… Не могу ли я быть вам полезным?

– Да, конечно, дело пустяковое. До меня дошли слухи, странные знаете ли такие, и я обеспокоился. Насчет опытов Александра Леонидовича… Разъясните, пожалуйста, Леонид Васильевич.

– Охотно расскажу вам, Константин Эдуардович, о наших опытах. Вот видите – техническая часть установки готова. Сейчас подбираем новый выводок белых крыс, а Шура поехал со своим «генератором ионов» в Москву для его градуировки.

– Да, об опытах Александра Леонидовича я знаю. Очень интересные опыты. Но я счел своим долгом оповестить его и вас, Леонид Васильевич, о том, что тут собираются воспротивиться этим опытам, даже грозят Александру Леонидовичу судом. Якобы он злонамеренно разводит крыс для распространения заразы. Это, конечно, ересь, но какие-то меры надо предпринимать. Ведь это может сорвать опыты…

– Спасибо вам, Константин Эдуардович, большое спасибо за дружеское расположение и предупреждение. Я счастлив, что у моего сына явилась мысль, которая может дать интереснейшие результаты. Опираясь на эту мысль, он создал методику опытов. Ионы могут благотворно повлиять на живой организм, и тогда люди приобретут новый способ избавления от некоторых болезней, замедлят старение и увеличат сроки жизни. Но следует иметь в виду, что только опыты могут решить, справедлива ли эта мысль. К этим опытам мы скоро приступим. И никто не сможет приостановить или прекратить их. Вот как обстоит дело, Константин Эдуардович. Подумать только, Александр еще не начал свои исследования, а уже пошли нелепые слухи, угрозы… За что? Недомыслие, зависть, глупость все смешалось в один клубок. Представьте себе, Константин Эдуардович, что будет, если опыты дадут положительный результат? Что тогда поднимется против Александра? Действительно, нет ничего нового под Луной.

– Я тоже всю жизнь воюю за свои идеи, Леонид Васильевич, – грустно сказал Циолковский, – а толку все нет. Слишком рано еще, наша техника не готова к их восприятию. Родиться бы так лет через сто. И у Александра Леонидовича верные идеи, но если они пришли рано, то ждет его немало горя и много непонимания.

К.Э. Циолковский был бледен и немного недомогал. Он вскоре ушел, оставив Леонида Васильевича в печальном размышлении.

Через несколько дней я вернулся из Москвы со своими приборами и таблицей измерений числа положительных и отрицательных ионов на различных расстояниях. Работа кипела. Клетки постепенно заполняли переднюю. В ближайшие дни должны были появиться белые крысы. Ольга Васильевна сшила себе особые перчатки из толстой свиной кожи с длинными крагами. С помощью этих перчаток будет возможно легко брать и переносить из клетки в клетку крыс, не боясь их укусов. На базаре удалось приобрести чувствительные двухтарелочные весы с большим набором гирь. Я приводил в порядок свою ионизационную установку и приспособлял электрометр со стрелкой для относительных измерений «заряда воздуха». Наконец, умастившись на телегу, уже груженную клетками, я отправился за белыми крысами, которые были соответствующим образом подобраны в виварии железнодорожной больницы. Под опыт и контроль шли равноценные экземпляры животных по экстерьеру, возрасту и полу.

Можно себе представить, что это было за зрелище! За телегой с клетками шла толпа зевак, насмешки так и сыпались. Остряки старались перещеголять друг друга, поэтому остроты их по грубости переходили всякие границы. Но достаточно мне было это заметить, как зеваки разразились еще более неистовой бранью, осыпая меня самыми бесстыдными ругательствами. Грязные помои были вылиты на наши (мои и крысиные) головы из всех лоханок Ивановской улицы.

Наконец, клетки с животными были водворены на место, и в тот же день я обратился в «крысиного гримера». Контрольные крысы были украшены на спине и хвосте несмывающимися метками из синей масляной краски на быстросохнущем сикативе. А Ольга Васильевна впервые раздала порции корма и тщательно проверила аппетит у будущих подопытных и контрольных грызунов с острыми зубками. Запах мускуса наполнил переднюю. Дверь в соседнюю комнату-лабораторию или аэроионоаспираторий была завешена с обеих сторон плотной портьерой на подкладке, чтобы ни один ион не проник к контрольным животным во время сеанса.

Подготовительный период первого опыта длился месяц. Полученные за декабрь 1918 года данные о весе съеденного корма, весе животных, их смертности говорили о том, что опытная и контрольная группы животных были подобраны с достаточной тщательностью.

Впервые ионы воздуха были даны животным 2 января 1919 года, в 6 часов вечера в присутствии всего нашего трио.

«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

Весь 1919 год прошел в работе. Один опыт следовал за другим. Константин Эдуардович периодически навещал наш дом и с присущими ему добродушием и теплотой интересовался ходом исследований. Он хвалил меня – опыты давали ожидаемые результаты.

– Вы ведь верите в возможность полета на Луну? А? – однажды в упор спросил он меня. – Каким воздухом будут дышать люди в космических кораблях? Я думаю об этом, – многозначительно заключил он. – И потому наши исследования необычайно сблизились одно с другим.

Уже первые опыты показали, что я напал на верный след. В то же время они убедили меня в больших трудностях, которые так неожиданно встали передо мной. Молодости присуще не бояться трудностей, и я, получив первые неоспоримые доказательства правильности принятого мною направления, с головой ушел в интереснейшую работу.

Конечно, слухи о проводимых мною исследованиях все шире и шире распространялись по Калуге, вплоть до того, что крысы, с которыми я экспериментирую, являются якобы разносчиками чумы и т. д. Только вмешательство Анатолия Васильевича Луначарского и специальная «грамота» за его подписью избавили меня от неприятных последствий этих слухов».

К концу 1919 года были получены первые научные результаты, и в декабре в Калужском обществе по изучению природы прочитан доклад о результатах экспериментов. «Уже после четырехлетних экспериментальных исследований, – пишет Чижевский, – мне было ясно, что во всех обнаруженных мною явлениях играют роль отрицательные ионы кислорода воздуха. Прямых опытов я не мог поставить, так как моя скромная лаборатория не обладала всей необходимой для этих опытов аппаратурой. Но я уже смело в разговорах и сообщениях в научных кружках и обществах высказывал идею о «недостаточности молекулярного кислорода для длительного поддержания жизни высокоорганизованных животных». Конечно, как и подобает в таких случаях, на меня смотрели с недоумением и думали: «все ли у него дома»? Столь еретические высказывания против химической аксиомы горения и окисления вынуждали многих ученых относиться с великой осторожностью ко мне, как к неблагонадежному субъекту, проповедывающему кощунственное учение».

Кстати сказать, А.Л. Чижевский во всех отношениях – явление необычное в истории русской науки. Помимо научной карьеры он мог бы стать ярким художником или поэтом. И здесь нам вновь следует обратиться к его мемуарам. Вот как он, например, вспоминает важный для будущего исследователя 1915 год: «Осень 1915 года была для меня значительной не только потому, что я уже вынашивал неотступную идею об электричестве и кислороде, но и потому, что подружился со студентом юридического факультета Московского университета Георгием Ивановичем Зубовым и с кандидатом прав Алексеем Александровичем Дубенским, которые были увлечены сверхмодными формами поэзии, что, однако, не мешало им бывать и в более умеренных литературных кружках, куда они вовлекли и меня, зная мою слабость по этой части. В зимние семестры 1915–1916 годов я познакомился со многими писателями и поэтами. На первом месте среди них для меня в то время стояли Иван Алексеевич Бунин и Валерий Яковлевич Брюсов. Бунин был великим художником слова, Брюсов – виртуозом поэтической выдумки. Оба – ничем не походили друг на друга. И.А. Бунин был прост, добродушен и дружелюбен. В.Я. Брюсов – сложен, насторожен и осторожен. Оба охотно узнавали меня в студенческом сюртуке или в темном пиджаке, когда я встречался с ними в Московском литературно-художественном кружке, что на Большой Дмитровке (ныне Пушкинская улица), или у общих знакомых. Я не рисковал задерживать их своими разговорами более того, чем это было положено правилами приличия. Поэтому я бывал немало удивлен, когда Иван Алексеевич, стихами которого я увлекался еще со времени прочтения книги «Листопад», удостаивал меня трех– или пятиминутного разговора. А однажды его брат, Юлий Алексеевич, и он пригласили меня на литературный вечер, и Иван Алексеевич любезно вручил мне визитную карточку, в которой значилось: «Иван Алексеевич Бунин. Почетный академик». Но посетить И.А. Бунина мне так и не удалось. То же я мог сказать и про Валерия Яковлевича Брюсова, который всегда угощал меня своими «домашними» папиросами, после того как я однажды похвалил аромат его табака.

– Стамболи? Месаксуди?

– Нет, это смесь, – ответил он и запомнил, что мне понравились его папиросы.

В том же 1915 году я познакомился с целой плеядой писателей и поэтов: Алексеем Николаевичем Толстым с его большой львиной шевелюрой, красавцем в поддевке Леонидом Николаевичем Андреевым, скромным Александром Ивановичем Куприным, Евгением Николаевичем Чириковым, с Игорем Северяниным и, наконец, даже с мадам Вербицкой, автором нашумевшего романа «Ключи счастья».

Как молодые писатели, так и средневозрастные сначала немало потешались над «желтой кофтой» и некоторыми формами футуризма, который уже в те годы давал себя чувствовать.

Но футуризм рос как протест против всего на свете – против монархического строя и против российского мещанства. Впрочем, кое-кто из футуристов дошел до абсурда – до звукоподражания без всякого смысла. Высоко вознеслись в то время Мариенгоф, Шершеневич, Бурлюк, Пастернак. (Мои попытки писать в модном духе ограничились несколькими стишками.)

Всех этих поэтов я знал лично, встречался в «Бродячей собаке», в «Стойле Пегаса» и в «Домино», где в закулисной комнате восседали и спорили о достоинствах русской речи поэт-математик Сергей Павлович Бобров, с которым мне пришлось впоследствии часто общаться и даже сотрудничать, и литературовед Дмитрий Дмитриевич Благой. Это было время, когда Сергей Александрович Есенин ездил по Тверской на лихаче в цилиндре с белой хризантемой в петлице и Владимир Владимирович Маяковский потрясал окна РОСТА и лекционные залы не только своим остроумием, но и своим богатырским рыком. С С.А. Есениным в ближайшие затем годы я встречался в Лито Наркомпроса, а с В.В. Маяковским частенько обедал за одним столом в Доме Герцена на Тверском бульваре, где я столовался в течение ряда лет. Я имел возможность не только хорошо узнать этого талантливого человека, но и не раз испытать на себе его острословие. Однажды кто-то все-таки передал Владимиру Владимировичу тетрадку моих стихов, после прочтения коих он дружески похлопал меня по плечу, сказав:

– Из вас вышел бы неплохой поэт, если бы вы меньше увлекались наукой. Поэзия и наука очень ревнивы: они не признают любовниц! И та и другая кровопийцы!

Тут Владимир Владимирович явно съехидничал: он сказал, что у меня нет жены, а есть две любовницы. И кровь мою никто не пьет, а это – плохо.

Приезжая в Калугу, я посещал местный «литературный салон» и музыкальные вечера Татьяны Федоровны Достоевской, внучатой племянницы писателя Федора Михайловича. Был знаком я и с некоторыми местными поэтами, встречался и с известным композитором Н.П. Раковым, но уже значительно позже, в Москве. С моим другом, композитором Александром Александровичем Михайловым, я также впоследствии встречался в Ленинграде, у него и у художника Бенуа.

Поэтому, когда в 1920 году определилось мое положение, а «командировку» в Калугу я мог получить только как «литературовед», я с указанием А.В. Луначарского явился к В.Я. Брюсову в Литературный отдел, помещавшийся в Гнездниковском переулке. Тут же в одной из комнат сидел и знаменитый поэт Вячеслав Иванов. В результате мне было выдано удостоверение, подписанное В. Брюсовым и В. Ивановым, где я был назван инструктором Лито и таким образом официально сопричислен к сонму литераторов… До сих пор, миновав Сциллы и Харибды жизни, в скудных остатках моего архива каким-то чудом сохранилось это удостоверение за их подписью».

Однако доклад по результатам исследования, в котором так активно приняли участие белые крысы, способствовал знакомству Чижевского с выдающимся физиком Петром Петровичем Лазаревым, с именем которого связано зарождение и становление отечественной физики. И это знакомство привело к тому, что вместо поэта и художника мы получили выдающегося учёного. И вот, что пишет об этом в своих мемуарах Чижевский: «Петр Петрович Лазарев был среднего роста, упитанный, «кругленький», но не толстый. Он носил рыжеватую бородку и такие же усы, и на его лице всегда лежали большие красноватые пятна. Маленький нос и светлые брови довершали его облик. Но глаза так умно и ярко сверкали из-за очков, что это сразу привлекало к нему внимание. Быстрый, решительный, энергичный, он поражал своей огромной эрудицией и умел крепко держать внимание своих слушателей на необходимой высоте. Логика его выводов была безупречной, и он имел мало конкурентов у доски, на которой выстукивал мелом схемы опытов или решал дифференциальные уравнения. Необычайная энергия его была всем известна. Он руководил Институтом биофизики Наркомздрава РСФСР, состоял профессором в ряде высших учебных заведений и был академиком с 1917 года. Он был автором многочисленных экспериментальных исследований и ряда фундаментальных трудов, получивших одобрение мировых авторитетов».

Лазарев с интересом ознакомился с результатами исследований Чижевского и в дальнейшем всячески поддерживал научную деятельность молодого ученого.

В 1922 году Чижевский сверхштатно работал в Институте биофизики у Лазарева. Постепенно, работы русского исследователя стали привлекать внимание международных научных кругов.

Ученый открыл одиннадцатилетние циклы исторического процесса и выдвинул гипотезу о гелиогеофизической обусловленности таких циклов. В унисон бурям, четко различимым на солнечном диске, по планете прокатываются различные катаклизмы: политические конфликты, вооруженные столкновения, революции. Через полвека после него, этих проблем в своих трудах будет касаться и Лев Гумилев, введя понятие «пассионарность».

В 1935 году Александр Леонидович обнаружил явление предварительной реакции бактерий на возмущение солнечно-земных связей, позволяющее прогнозировать солнечные бури, опасные для человека как на Земле, так и в космосе. Возможно, это обстоятельство до поры служило ему «охранной грамотой». А причин для опасения было хоть отбавляй. Чего стоил один только интерес к «Исследованию периодичности всемирно-исторического процесса»: так называлась докторская диссертация Чижевского, защищенная в первые годы советской власти. Идеи ученого в корне расходились с господствовавшей тогда идеологией.

Подобных вольностей Чижевскому не простили. Даже международный авторитет ученого не спас от репрессий, и в 1942 году его арестовали. В Карлаге, куда и был этапирован Чижевский, были сломаны судьбы таких ученых, как Б.К. Фортунатов, A.M. Деомидов, Я.И. Василец, B.C. Пустовойт, Р.А. Цион, Я.Е. Василец, А.В. Ланина, Е.Н. Савельева… Артисты, художники, драматурги, режиссеры, профессора выращивали овощи, пасли скот, рыли каналы, работали стеклодувами, шили сапоги, теряли последние силы на кирпичных заводах и в шахтах. Никому не было дела до их прошлого. Они все были одинаково бесправны, зэки, «враги народа». Вряд ли сам Чижевский заблуждался относительно своей участи. За лагерные годы перед его глазами прошло столько замечательных людей, которые могли составить честь и славу любого государства. Но не того, в котором им выпало родиться и жить. Это государство не нуждалось в них. Машина, дьявольского устройства, которой он не мог не понимать, словно молох, пожирала человеческие судьбы, человеческие жизни. Так что же из себя представлял этот самый Карлаг?

Карагандинский лагерь был организован в 1930 году на территории Тельманского, Жанааркинского и Нуринского районов Карагандинской области. На отведенной под лагерь территории существовало несколько казахских аулов и семь поселков с европейским населением, объединявших 4 861 хозяйство с населением 21 979 человек. С организацией лагеря все население было переселено в другие районы Карагандинской области. Административно-хозяйственный центр лагеря находится в п. Долинское и расположен в северной части основного массива. Вся территория лагеря разграничена была на 19 отделений, запасной фонд и сельскохозяйственную опытную станцию. Помимо этого, как административные отделения лагеря, существовали Балхашское отделение (подрядные работы), Карабасское отделение (пересыльный пункт и базы снабжения) и центральный лазарет, не имеющий земельных площадей. Большинство основных хозяйственных центров (отделенческие лагерные поселки) были удалены от железнодорожных станций на 20–80 километров. Шоссейные дороги отсутствовали. Грунтовая дорожная сеть представляла из себя естественные проселочные дороги, труднопроходимые в распутицу и зимой во время снежных заносов.

На территории лагеря, кроме лагерного персонала, их семейств и заключенных, другого населения не было. Исключение представляли: полоса отчуждения по трассам железных дорог, где проживают железнодорожники, и поселок Долинское, где проживало около 50 семейств служащих школы, почты, прокуратуры, суда и отделения Госбанка.

Вольнонаемный состав лагеря, включая военизированную охрану, состоял из 4 756 человек (с членами семей около 8 тысяч человек). Из них инженерно-технического персонала было 236, членов и кандидатов партии 381 и комсомольцев 922.

Контингент заключенных равнялся 37 000 человек. К этому количеству необходимо прибавить 980 детей заключенных в возрасте до 4 лет, содержащихся в лагерных домах младенца.

Карлаг был неудовлетворительно оборудован как место концентрации преступного элемента. Там не было лагерных зон, оборудованных в соответствии с режимным положением. Недостаточное количество штрафных изоляторов, карцеров – всё это способствовало разгулу криминального элемента, который начальство воспринимало как явление социально-близкое. С помощью уголовников устанавливался настоящий террор по отношению к осуждённой интеллигенции. Вот что такое представлял из себя Карлаг 40-х годов. Чижевский попал на 19-ДКО – 19-ое Долинское комендантское отделение, расположенное в самой Долинке. Здесь находилось главное управление лагеря, лагерный суд, прокуратура, следственное управление, оперчекистский отдел, сосредоточены были все основные управленческие структуры лагеря. Карлаг в целом являлся громадным по масштабам производства, переработки и хранения сельскохозяйственной продукции образованием. В 1940 году промышленность Карлага состояла из Акмолинской швейно-вышивальной фабрики (в АЛЖИРе – Акмолинском лагере «жен изменников родины», где работало 1 100 человек) и предприятий по переработке сельхозпродукции. В их числе было 12 мельниц, 9 крупорушек, 13 маслозаводов, 1 маслобойный завод, 2 сыроварни, 9 брынзоварен, 11 пунктов засолки овощей, 1 бойня. Помимо этого, функционировали каменноугольная шахта с производительностью в 60 тысяч тонн угля, 10 кирпичных заводов с производительностью в 2 миллиона штук кирпича, 6 известковых карьеров, дающих 2 800 тонн извести, деревообделочная мастерская, выпускающая продукции на 1 305 рублей. В лагере 18 электростанций общей мощностью в 537,5 киловатт-часа. В 1941 году была пущена прядильно-ткацкая фабрика в Спасском отделении. Балхашское отделение выполняло подрядные работы по строительству медеплавильного завода. На строительстве были заняты 650 человек.

Все это полностью обеспечивало автономную жизнедеятельность замкнутого в себе региона, по площади равного Франции. Невольничье государство – часть общего ГУЛАГа, обеспечивало рудники Джезказгана, шахты Караганды, Сарани, Дубовки лучшими специалистами из числа заключенных «врагов народа» как на стадии строительства этих объектов, так и на стадии эксплуатации. А коневодческое Исенгельдинское отделение выращивало элитное конское поголовье, которому не просто было составить конкуренцию на международных ярмарках и аукционах. В годы войны Карлаг производил мины, легкое вооружение, снаряды.

Те, кто встречался с Чижевским в Долинке, вспоминают высокого представительного человека с длинной с проседью бородой, в потертом кожаном пальто. А ведь ему тогда не было и пятидесяти! Выглядел он как глубокий старик.

Больше всего Чижевскому и его товарищам по несчастью приходилось терпеть от надзирателей. Надзиратели особо тешились во время обысков в бараках. Обычно устраивали их в общие дни отдыха. С остервенением переворачивались постели, надзиратели, как ищейки, рылись в скудных пожитках заключенных, сбрасывая все на пол. При выдаче посылок раздиралась упаковка, в одну кучу ссыпались несовместимые продукты. Разрывались коробки с папиросами, и табак перемешивался с высыпанным сахаром. Особым шиком надзиратели считали высморкаться при заключенном в два пальца и потом этими руками лезть в посылку, хватая продукты и вещи, с таким трудом и любовью собранные близкими и родными. Унижение было выше всякой меры.

Терпел Чижевский и когда гнусавый и безграмотный надзиратель Филиппов цедил сквозь прокуренные редкие зубы: «Ну ты, прохфессор кислых щей!» Годами приходилось терпеть «юмор» этого надзирателя, который любил повторять: «Мне не надо, чтобы ты работал, мне надо, чтобы ты мучился».

Чижевский особенно раздражал его своей независимостью, чувством собственного достоинства, которое сохранял в самые критические минуты. Однако жизнь самого Филиппова закончилась трагически – его убили уголовники, убили жестоко, несмотря на свою с ним социальную близость. Видно, парня, что называется, «занесло», и уголовники совершили акт возмездия по-своему. Так прервалась ещё одна бессмысленная и абсолютно бесполезная жизнь садиста.

Однако Чижевский при всей своей внешней смиренности и покладистости был из тех, кого сломать совсем не просто. За внешней деликатностью скрывалась железная воля и напористость, сознание своей правоты и ценности сделанного. Умение вести научную полемику и отстаивать позицию. Возможно, именно эти качества и делали его столь симпатичным для Слюсаренко? Подполковник Слюсаренко, заместитель начальника Карлага, среди сослуживцев слыл человеком образованным. По воспоминаниям бывших политзэков, судьба которых во многом зависела от Слюсаренко, был он человеком не глупым, не злым, не обременен излишне классовой подозрительностью, умел на свой страх и риск находить в жуткой лагерной жизни некоторые послабления для особо одарённых заключённых. Это были академики, врачи, художники, инженеры.

Именно благодаря Слюсаренко получил Чижевский в свое распоряжение крохотную каморку, бывшую кладовую при художественной мастерской 19-го ДКО. Комнатушка была так мала, что в ней еле уставились топчан да тумбочка. Зато была печка, которую можно было топить, и на которой можно было сварить жиденький супец из остатков домашней посылки. А главное, это был свой угол, тишина. И устроившись на топчане так, что ноги упирались в противоположную стену, мог Александр Леонидович, положив на колени фанеру, работать. Он, как большой пароход, плывет своим курсом, несмотря на шторм, на ветер и волны. Нет такой волны, чтобы накрыла и потопила его. Не может быть. Он ее исключает.

Александр Леонидович пишет своим крупным, твердым, с правильным наклоном, несколько «старомодным» почерком, фиолетовыми чернилами, на плохой, шершавой, серой бумаге свои принципиальные возражения на два последних отзыва из ГУЛАГа на «Электростатический метод интенсификации химических реакций». Судя по тому, что возражения эти вшиты в дело заключенного СГ-555, они так и не были отправлены адресатам. До конца срока немыслимо долго. Здоровье ухудшается на глазах. Чижевский вновь обращается к Слюсаренко: «Я закончил и направил через 19-ДКО в БРИЗ Управления научный труд «Электростатический метод интенсификации химических реакций», серьезную математическую работу, имеющую отношение как к химической, так и оборонной промышленности. Я приступил также к научно-исследовательской теоретической работе об электрических функциях крови, экспериментальная часть которой была мною выполнена в ЛСО в 1946 году. Этот труд подробно рассматривает электрические свойства крови, их изменчивость при ряде заболеваний, особенно при раке. Параллельно я занят разработкой двух научных тем военного характера: 1. Электрический метод лечения ранений; 2. Электрический метод абсолютной очистки воздуха при изготовлении вакуумных приборов.

Я приступил к работе над выяснением возможности применения электростатического метода к увеличению прочности бетона, что может иметь большое значение при постройке бетонных сооружений военного характера. Все перечисленные работы я произвожу в свободное время, пользуясь тем, что у меня есть отдельный угол, хотя и нет стола: все эти работы написаны на фанере, положенной на колени.

…За ноябрь-декабрь я написал десять картин-оригиналов. 5 января я получил в карцере сотрясение мозга, следы которого в виде сильнейших головных болей держатся до сих пор. Одновременно с этим у меня было отнято рабочее место. На мое рабочее место посажены с 10 марта туфельщицы, а то место в цехе, где они сидели до сих пор, пустует. Писать картины у меня в кабинке, сидя на топчане, невозможно: мое оконце имеет световую площадь размером 33×56, а в полумраке работать красками нельзя.

От гражданина Бачурина (начальник АХО Карлага – Е.К.) я узнал, что я не получу больше отобранного у меня рабочего места, а может быть, лишусь даже и кабинки, в которой я живу сейчас и пишу свои научные труды, т. к. начальник 19-ДКО считает это излишним, равно как он считает излишним и поддерживать мое слабое здоровье питанием.

…Я узнал, что мне даны самые скверные характеристики, как бездельнику и лодырю. Никаких столкновений или пререканий с начальством или надзорсоставом за все пять лет с лишком моего заключения у меня не было. Я дисциплинирован и строго подчиняюсь режиму лагеря. Единственным нарушением было приготовление супа в 12 часов дня 26 декабря в моей кабинке з/к Перишкольник в то время, как я работал в своей мастерской.

…Я глубоко неизлечимый инвалид, страдающий одной из самых страшных и тяжелых болезней сердца – грудной жабой. Частые ночные приступы неописуемых болей и удушья, длящиеся иногда часами, бессонные ночи приковывают меня к постели и делают меня практически совершенно нетрудоспособным. Более 50 процентов моего пребывания в заключении я пролежал в стационарах и был несколько раз актирован. Я хочу лишь одного – получить возможность закончить мои новаторские научные труды… Все вышеизложенное дает мне моральное основание покорнейше просить Вас подтвердить начальнику ДКО Ваше распоряжение от 16-го января с. г.

1). О восстановлении перегородки для создания необходимых условий работы и

2). О назначении мне постоянного питания для поддержания моего здоровья.

Гражданин Начальник, простите, что я вновь был вынужден беспокоить Вас, но только в Вас и Вашем отношении я встречаю истинное чуткое отношение к человеку. И морально, и физически я разбит, моя судьба и судьба моих научных идей в Ваших руках».

Здесь нужно сказать, что питание заключенных в Карлаге было очень скудным. «Наркомовская норма» состояла из 450 граммов хлеба плюс приварок – жидкий суп из «карих глазок», черного ячменя, который заключенные еще называли «шлыковкой» по фамилии заключенного селекционера Шлыкова, который и вывел этот сорт кормового ячменя в лагере. Еще давали такую же черную кашу. Питание было двухразовое, но хлеб давали только раз в день, а в отношении супа были варианты в зависимости от сезона. Долго протянуть на таком «питании» не мог никто. После Карлага был Спасский лагерь. Спасский особлаг считался «инвалидным лагерем». Его достаточно хорошо описал А.И. Солженицын в своем «Архипелаге ГУЛАГ». Попасть в Спасск – это все равно что быть приговоренным к смерти. Умирали здесь часто и помногу! Освобождались редко и единицы. Сидели здесь «особо опасные государственные преступники» – уголовников почти не было, зато в изобилии были представлены высшие армейские чины, партийная администрация, военнопленные, лица с присоединенных территорий. В Спасском лагере Чижевский попадает в штат лагерной больницы, даже получает в свое пользование небольшую комнатку, которая становится лабораторией. А здоровье Александра Леонидовича тем временем все ухудшается. Дают о себе знать лагерные восемь лет. В очередной раз попав на больничную койку с острым приступом ишемической болезни сердца, Чижевский обследуется консилиумом. Консилиум заключенных и вольнонаемных врачей делает следующее заключение: «Заключенный Чижевский А.Л. страдает миокардиодистрофией с расширением сердца, стенокардией с частыми приступами удушья, генерализованным артериосклерозом периферических сосудов мозга, эмфиземой легких, паренхиматозным гепатитом, хроническим колитом, грыжей белой линии живота. Профессор доктор Г.С. Вацадзе, профессор доктор В.В. Оппель, доктора Л.Е. Паценко, Г.Г. Эрнезакс, И.И. Козаковский». Копия заключения была препровождена в Управление Степного лагеря в Джезказган (в него с 1948 года входил Спасский особлаг) со следующей припиской: «…по состоянию здоровья Чижевский А.Л. здоров, относится к труду III категории. Зам. начальника Управления майор Буркин, начальник Спецотдела лейтенант Рабинин».

7 января 1950 года выписан наряд на отправку з/к Чижевского А.Л. в ссылку на поселение. Итак, последний этап – на этот раз в Караганду, в тюрьму № 16. Последний документ: «Направляем в вверенную тюрьму з/к Чижевского Александра Леонидовича».

…Главный врач онкологического диспансера пригласила к себе заведующую клинической лабораторией, недавно закончившую институт молодую специалистку Ирину Кулакову и представила ей высокого худого человека в ватной телогрейке, сапогах и с длинной окладистой бородой:

– Знакомьтесь. Профессор Чижевский. Будет работать у вас лаборантом.

Ирина Николаевна зарделась от неожиданности: как же так?! Профессор и вдруг – лаборантом? Но главная – не любившая ничего объяснять дважды, сухо повторила:

– Лаборантом. Пойдите, познакомьте Александра Леонидовича с рабочим местом.

Так Чижевский начал работать в областном онкологическом диспансере. Он продолжал вести научную работу по изучению свойств крови и ранней диагностики рака. Тогда, в первое время по выходе на свободу, по свидетельству знавших его в тот период, был он неизменно вежлив, предупредителен и страшно подавлен. Медленно, очень медленно возвращались к нему его прежние, казалось бы, навсегда утраченные тонкий юмор, ирония, спокойная рассудительность, любовь к музыке. Его новым методом дифференциальной и ранней диагностики рака так и не воспользовалось отечественное здравоохранение, в то же время сегодня работы ученого в этом направлении используются за рубежом, там созданы специальные методики «по Чижевскому».

Но своей родине академик был не нужен. И кто знает, не грянь март 53-го, какая судьба ждала бы Александра Леонидовича в будущем?..

Вернувшись в Москву, Чижевский с 1958 по 1961 годы работал в «Союзсантехнике»: в 1958–1960 годах (Государственная союзная техническая контора) – консультантом по вопросам аэроионотерапии и научным руководителем лаборатории. В 1960–1961 годах (научно-исследовательская лаборатория по ионизации и кондиционированию воздуха) – заместителем начальника в области аэроионизации. Были обнародованы труды Чижевского по аэроионификации и по структурному анализу движущейся крови, над которыми учёный работал в Карлаге и Караганде.

В 1962 году Чижевский был частично реабилитирован (полностью – посмертно). В последние годы жизни он работал над воспоминаниями о годах дружбы с К.Э. Циолковским.

В начале 1960-х годов несколько раз бывал в Калуге у дочери Циолковского – Марии Константиновны Циолковской-Костиной, между ними велась переписка.

Умер А.Л. Чижевский в 1964 году. Похоронен на Пятницком кладбище в Москве.

Станислав Жаринов

Николай Иванович Вавилов

Николай Иванович Вавилов (1887–1943) – российский ученый-генетик, академик АН СССР и АН УССР (1929), академик и первый президент (1929–1935) ВАСХНИЛ. Брат физика Сергея Ивановича Вавилова. Знак зодиака – Стрелец. По мнению многих ученых, знавших Вавилова, самым характерным, больше всего запоминающимся в его облике было огромное обаяние. Нобелевский лауреат, генетик Герман Джозеф Мёллер вспоминал: «Всех, кто знал Николая Ивановича, воодушевляли его неисчерпаемая жизнерадостность, великодушие и обаятельная натура, многосторонность интересов и энергия. Эта яркая, привлекательная и общительная личность как бы вливала в окружающих свою страсть к неутомимому труду, к свершениям и радостному сотрудничеству. Я не знал никого другого, кто разрабатывал бы мероприятия такого гигантского масштаба, развивал их все дальше и дальше и при этом вникал бы так внимательно во все детали».

Вавилов обладал феноменальной работоспособностью и памятью, умением работать в любых условиях, обычно спал не более 4–5 часов в сутки. Ученый никогда не бывал в отпусках. Отдыхом для него была смена занятий. «Надо спешить», – говорил он. Как ученый он имел прирожденную способность к теоретическому мышлению, к широким обобщениям.

Николай Вавилов обладал редкими организационными способностями, сильной волей, выносливостью и смелостью, ярко проявившимися в его путешествиях по труднодоступным районам земного шара. Он был широко образованным человеком, владел несколькими европейскими языками и некоторыми азиатскими. Во время своих путешествий ученый интересовался не только земледельческой культурой народов, но и их бытом, обычаями и искусством.

Круг научных интересов Н.И. Вавилова был весьма обширным. Вавилов принадлежал к почти исчезнувшему теперь типу ученых-энциклопедистов, успешно разрабатывающих одновременно ряд разделов науки. Главнейшими из наук, в которых Вавилов оставил яркие следы, являются ботаника, научная агрономия и география. Из более частных разделов знания – растениеводство с генетикой и селекцией растений, фитопатология и, наконец, география культурных растений, основоположником которой он был наряду со швейцарским ботаником XIX века Альфонсом Декандолем. В центре творчества Вавилова неизменно стояли культурные растения, их происхождение, роль и значение в жизни и развитии человечества. Начав изучать природу иммунитета культурных растений к инфекционным заболеваниям и, в связи с этим, сортовое разнообразие этих растений, он понял необходимость выяснения не только чисто генетических, но и географических закономерностей изменчивости. Так фитопатолог сделался одновременно и генетиком, и географом. Глубокое изучение географии культурных растений земного шара возбудило у Вавилова естественный интерес к проблемам истории земледелия, а затем и к истории материальной культуры человечества вообще. И в этом смысле Н.И. Вавилов вполне укладывается в общую русскую космологию и, в частности, космологию Вернадского с его учением о ноосфере.

Российская наука может гордиться тем, что основополагающий закон биологии в XX веке был открыт русским гением, и это был Николай Иванович Вавилов. В настоящее время установлено, что закон Вавилова имеет общесистемный характер. Он справедлив не только для растений, но и для всей живой природы, а также может быть использован при описании систем неживой природы.

Открытие универсального закона природы – закона гомологических рядов в наследственной изменчивости – было по силам только человеку такого уровня, как Вавилов. У этого закона со сложным названием достаточно простая суть: близкие виды растений обладают похожей наследственностью и похожей изменчивостью при мутации. То есть, проследив несколько форм одного вида, можно предсказать возможные мутации близкого вида. Для селекции это открытие оказалось очень важным, а для Вавилова – еще и достаточно сложным. Ведь в то время не было химических веществ или излучений, вызывающих мутацию, поэтому приходилось все образцы и формы растений разыскивать в природе. Здесь можно вспомнить многочисленные экспедиции селекционера, которые позволяли изучить огромное количество видов растений и их форм.

И если Вернадский, вслед за Менделеевым с его Периодическим законом и знаменитой Таблицей химических элементов, относясь к минералогии как к «химии земли», создал универсальную таблицу минералов, наподобие менделеевской, то Вавилов обогатил мир чем-то подобным, но только в области биологии. В 1865 году чешский естествоиспытатель Грегор Мендель открыл законы наследования признаков гибридными организмами. Эти законы были признаны учёными всего мира только через 35 лет, в 1900 году. Законы Менделя стали первым ключом к пониманию явлений наследственности.

Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости, открытый гениальным русским учёным Николаем Ивановичем Вавиловым, стал вторым ключом к пониманию сложнейших явлений наследственности. Вавилов установил, что процесс наследования изменчивости «запрограммирован в каждом виде со стороны его исторически сложившейся генетики». Направленный процесс эволюции зависит, прежде всего, от внутренних природных возможностей организма. Внешняя среда также играет определённую роль. В процессе эволюции создаётся огромное разнообразие форм, но при этом изменчивость укладывается в определённые закономерности, которые установил Вавилов.

Закон Вавилова раскрыл внутреннюю взаимосвязь множества явлений, позволил систематизировать громадный фактический материал, выполнил прогностическую функцию.

В этом – общее закона Николая Вавилова с законом Дмитрия Менделеева. Поэтому биологи и назвали Н.И. Вавилова «своим Менделеевым», и это – высочайшая оценка. Создание теории происхождения и географического распределения культурных растений, мобилизация растительных богатств Земли и сбор мировой коллекции семян и образцов полезных растений не могли бы быть осуществлены без планомерной организации экспедиций и экскурсий как внутри страны, так и за рубежом. Сам Вавилов участвовал в многочисленных экспедициях, простой перечень которых лишний раз подтверждает огромный диапазон географических интересов этого ученого. Вавилов исследовал самые разнообразные территории земного шара. Л.С. Берг и известный английский ученый Э.Д. Рассел характеризовали Вавилова как наиболее выдающегося мирового путешественника нашего времени.

Вавилов побывал в 180 ботанико-агрономических экспедициях по всему миру. Благодаря этим поездкам он собрал богатейшую в мире коллекцию культурных растений в 250 000 образцов. В селекционной практике она стала первым в мире важным банком генов.

Отец Николая – Иван Ильич – купец и предприниматель, родился в 1863 года в деревне Ивашково, Волоколамского уезда Московской губернии в крестьянской семье и благодаря незаурядным способностям стал крупным коммерсантом. В 1918 году эмигрировал в Болгарию, в 1928 с помощью старшего сына Николая вернулся в Россию и вскоре умер.

Мать, Александра Михайловна, урожденная Постникова, была дочерью гравера Прохоровской мануфактуры. Николай Иванович Вавилов родился 25 ноября (13 ноября по старому стилю) 1887 года в Москве. В 1906 году после окончания Московского коммерческого училища он поступил в Московский сельскохозяйственный институт (бывшая Петровская, ныне Тимирязевская сельскохозяйственная академия), который окончил в 1911 году. Николай Вавилов, еще будучи студентом, начал заниматься научной работой. В 1908 году провел географо-ботанические исследования на Северном Кавказе и Закавказье. К 100-летию Чарлза Дарвина выступил с докладом «Дарвинизм и экспериментальная морфология» (1909), а в 1910 г. опубликовал дипломную работу «Голые слизни (улитки), повреждающие поля и огороды в Московской губернии», за которую получил премию Московского политехнического музея. После окончания института был оставлен основателем российской агрохимической науки, физиологом и биохимиком растений Дмитрием Николаевичем Прянишниковым при кафедре частного земледелия для подготовки к званию профессора.

В 1911–1912 гг. Вавилов преподавал на Голицынских женских высших сельскохозяйственных курсах (в Москве). В 1912 году опубликовал работу о связи агрономии с генетикой, где одним из первых в мире предложил программу использования достижений генетики для улучшения культурных растений. В эти же годы Н. Вавилов занялся проблемой устойчивости видов и сортов пшеницы к болезням.

В 1913 он был командирован в Англию, Францию и Германию для завершения образования. Большую часть командировки, прерванной в 1914 году началом Первой мировой войны, Николай Вавилов провел в Англии, слушая лекции в Кембриджском университете и проводя экспериментальную работу по иммунитету растений в Мертоне, близ Лондона под руководством английского биолога Уильяма Бэтсона, одного из основоположников генетики. Вавилов считал Бэтсона своим учителем. В Англии он несколько месяцев провел также в генетических лабораториях, в частности у известного генетика Р. Пеннета. Вернувшись в Москву, продолжил свою работу по иммунитету растений на селекционной станции Московского сельскохозяйственного института. В 1917 году Николай Иванович Вавилов был избран профессором агрономического факультета Саратовского университета, вскоре выделившегося в Саратовский сельскохозяйственный институт, где он стал заведовать кафедрой частного земледелия и селекции. В Саратове Вавилов развернул полевые исследования ряда сельскохозяйственных культур и закончил работу над монографией «Иммунитет растений к инфекционным заболеваниям», опубликованной в 1919 году, в которой обобщил свои исследования, выполненные ранее в Москве и в Англии. В Саратове начала создаваться вавиловская школа исследователей ботаников-растениеводов-генетиков и селекционеров. Там же Вавилов организовал и провел экспедицию по обследованию видового и сортового состава полевых культур Юго-Востока Европейской части РСФСР – Поволжья и Заволжья. Результаты экспедиции были изложены в монографии «Полевые культуры Юго-Востока», изданной в 1922 году.

На Всероссийском селекционном съезде в Саратове в 1920 году Николай Вавилов выступил с докладом «Закон гомологических рядов в наследственной изменчивости». Согласно этому закону генетически близкие виды растений характеризуются параллельными и тождественными рядами признаков; тождество в рядах наследственной изменчивости проявляют и близкие роды и даже семейства. Закон вскрыл важную закономерность эволюции: у близких видов и родов возникают сходные наследственные изменения. Используя этот закон, по ряду признаков и свойств одного вида или рода можно предвидеть наличие сходных форм и у другого вида или рода. Закон гомологических рядов облегчает селекционерам поиск новых исходных форм для скрещивания и отбора. Первые экспедиции Николай Вавилов организовал и провел в Персию (Иран) и Туркестан, Горный Таджикистан (Памир), где, многократно рискуя жизнью, собрал в труднодоступных местах неизвестные ранее формы пшеницы, ячменей, ржи (1916 год). Здесь он впервые заинтересовался проблемой происхождения культурных растений.

В 1921–1922 гг. Вавилов знакомится с сельским хозяйством обширных областей США и Канады. В 1924 году он совершил труднейшую, продолжавшуюся пять месяцев, экспедицию в Афганистан, подробно исследовав культурные растения и собрав большой общегеографический материал. За эту экспедицию Географическое общество СССР наградило Вавилова золотой медалью имени русского путешественника Николая Михайловича Пржевальского («за географический подвиг»). Результаты экспедиции обобщены в книге «Земледельческий Афганистан» (1929 год).

В 1926–1927 годах Николай Вавилов организовал и провел длительную экспедицию в страны Средиземноморья: Алжир, Тунис, Марокко, Египет, Сирию, Палестину, Трансиорданию, Грецию, острова Крит и Кипр, Италию (включая Сицилию и Сардинию), Испанию и Португалию, Сомали, Эфиопию и Эритрею.

В 1929 году Вавилов совершил экспедицию в Западный Китай (Синьцзян), в Японию, Корею, на остров Формоза (Тайвань).

В 1930 году – в Северную Америку (США) и Канаду, Центральную Америку, Мексику.

В 1932–1933 годах – в Гватемалу, Кубу, Перу, Боливию, Чили, Бразилию, Аргентину, Эквадор, Уругвай, Тринидад, Пуэрто-Рико.

Советские экспедиции при его участии и руководстве открыли новые виды дикого и культурного картофеля, устойчивые к заболеваниям, что было эффективно использовано селекционерами СССР и других стран. В перечисленных странах Вавилов проводил также важные исследования по истории мирового земледелия.

В результате изучения видов и сортов растений, собранных в странах Европы, Азии, Африки, Северной, Центральной и Южной Америки, Николай Вавилов установил очаги формирования, или центры происхождения и разнообразия культурных растений. Эти центры часто называются центрами генетического разнообразия или Вавиловскими центрами. Работа «Центры происхождения культурных растений» была впервые опубликована в 1926 году.

Согласно Вавилову культурная флора возникла и формировалась в относительно немногих очагах, обычно расположенных в горных местностях. Он выделил семь первичных центров:

1. Южно-Азиатский тропический центр (тропическая Индия, Индокитай, Южный Китай и острова Юго-Восточной Азии), давший человечеству рис, сахарный тростник, азиатские сорта хлопчатника, огурцы, лимон, апельсин, большое количество других тропических плодовых и овощных культур.

2. Восточно-Азиатский центр (Центральный и Восточный Китай, остров Тайвань, Корея, Япония). Родина сои, проса, чайного куста, многих овощных и плодовых культур.

3. Юго-Западноазиатский центр (Малая Азия, Иран, Афганистан, Средняя Азия, Северо-Западная Индия), откуда произошли мягкая пшеница, рожь, зернобобовые, дыня, яблоня, гранат, инжир, виноград, многие другие плодовые.

4. Средиземноморский центр – родина нескольких видов пшениц, маслин, овсов, многих овощных и кормовых культур, таких как капуста, свекла, морковь, чеснок и лук, редька.

5. Абиссинский, или Эфиопский, центр – выделяется разнообразием форм пшеницы и ячменя, родина кофейного дерева, сорго и др.

6. Центрально-Американский центр (Южная Мексика, Центральная Америка, острова Вест-Индии), давший кукурузу, фасоль, хлопчатник упланд (длинноволокнистый), овощной перец, какао и другие.

7. Андийский центр (горные области Южной Америки) – родина картофеля, табака, томата, каучукового дерева и других.

Теория центров происхождения культурных растений помогла Николаю Вавилову и его сотрудникам собрать крупнейшую в мире мировую коллекцию семян культурных растений, насчитывающую к 1940 году 250 тысяч образцов (36 тысяч образцов пшеницы, 10 022 – кукурузы, 23 636 – зернобобовых и т. д.). С использованием коллекции селекционерами было выведено свыше 450 сортов сельскохозяйственных растений. Мировая коллекция семян культурных растений, собранная Н. Вавиловым, его сотрудниками и последователями, служит делу сохранения на земном шаре генетических ресурсов полезных растений. В современной ситуации это имеет особое значение в связи с глобальным перенаселением планеты, о чём в своё время писал и академик Вернадский. Человечество, увеличиваясь в геометрической прогрессии, способно, в буквальном смысле, съесть все ресурсы полезных растений. Английский экономист Томас Мальтус в 1798 г. опубликовал книгу «Опыт закона о народонаселении» с демографической теорией, согласно которой, если рост населения не сдерживается какими-либо причинами, то население будет возрастать в геометрической прогрессии, тогда как производство пищевых ресурсов растёт лишь в арифметической. Ресурсы, к тому же, со временем могут исчерпаться. Указанное противоречие («мальтузианская ловушка») неизбежно приведёт к бедности, голоду, войнам и социальным потрясениям. Увеличивающийся рост населения, по Мальтусу, – есть причина всей нищеты и пороков. В своей книге учёный впервые использовал категорию «борьба за существование», которая затем была использована биологом Ч. Дарвиным в его «Происхождении видов», а также является одной из основ теории развития экономики. «Проблему перенаселенности Земли первым поднял Римский клуб ещё лет 30 назад. Когда я был членом Римского клуба, там обсуждались глобальные проблемы – гонка ядерных вооружений, противоракетная оборона и другие. Тогда же стало ясно: главная проблема – проблема роста человечества», – вспоминал Сергей Капица в начале 2000-х.

Николай Вавилов был крупным организатором советской науки. Под его руководством с 1920 года сравнительно небольшое научное учреждение – Бюро по прикладной ботанике – было превращено в 1924 году во Всесоюзный институт прикладной ботаники и новых культур, а в 1930 году в большой научный центр – Всесоюзный институт растениеводства (ВИР), насчитывавший тринадцать крупных отделений и опытных станций в разных пунктах СССР. ВИР, которым Вавилов руководил до августа 1940 года, был научным центром по разработке теории селекции растений мирового значения.

По инициативе Вавилова, как первого президента ВАСХНИЛ (с 1929 по 1935, а затем вице-президента вплоть до ареста), был организован целый ряд научно-исследовательских учреждений: Институт зернового хозяйства Юго-Востока Европейской части СССР, институты плодоводства, овощеводства, субтропических культур, кукурузы, картофеля, хлопководства, льна, масличных культур и другие. На основе генетической лаборатории, которой он руководил с 1930 года, Вавилов организовал Институт генетики АН СССР и являлся его директором до 1940 года.

Николай Вавилов с 1926 по 1935 год был членом ЦИК СССР и ВЦИК (Всероссийский исполнительный комитет). Он принимал активное участие в организации Всесоюзных сельскохозяйственных выставок 1923 и 1939 годов. С 1931 по 1940 годы (до ареста) Вавилов – президент Всесоюзного географического общества.

Николай Иванович Вавилов избирался вице-президентом VI-го Международного генетического конгресса в США в 1932 году и почетным президентом VII-го Международного генетического конгресса в Великобритании в 1939 году.

Вавилов и Лысенко

В начале тридцатых годов Николай Вавилов горячо поддержал работу молодого агронома Трофима Денисовича Лысенко по так называемой яровизации: превращению озимых культур в яровые путем предпосевного воздействия низких положительных температур на семена. Вавилов надеялся, что метод яровизации можно будет эффективно применить в селекции, что позволит полнее использовать мировую коллекцию полезных растений ВИРа для выведения путем гибридизации высокопродуктивных, устойчивых к заболеваниям, засухе и холоду культурных растений.

В 1934 году Николай Вавилов рекомендовал Лысенко в члены-корреспонденты АН СССР. Лысенко импонировал советским руководителям во главе со Сталиным своим «народным» происхождением, обещанием в кратчайшие сроки поднять урожайность зерновых культур, а также тем, что заявил на съезде колхозников-ударников в 1935 году, что вредители есть и в науке.

В 1936 и 1939 годах происходили дискуссии по вопросам генетики и селекции, на которых Лысенко и его сторонники атаковали ученых во главе с Вавиловым и с российским биологом Николаем Константиновичем Кольцовым, разделявших основные положения классической генетики. Группа Лысенко отвергла генетику как науку, отрицала существование генов как материальных носителей наследственности. В конце тридцатых годов лысенковцы, опираясь на поддержку Сталина, Молотова и других советских руководителей, начали расправу со своими идейными противниками, с Вавиловым и его соратниками, работавшими в ВИРе и Институте генетики в Москве.

На Николая Вавилова обрушивается поток клеветы, опорочиваются его главные достижения. Став в 1938 году президентом ВАСХНИЛ, Лысенко препятствовал нормальной работе ВИРа – добивался урезания его бюджета, замены членов ученого совета на своих сторонников, изменения руководства института. В 1938 году советское правительство под влиянием Лысенко отменило проведение Международного генетического конгресса в СССР, президентом которого должен был стать Вавилов.

Николай Иванович Вавилов вплоть до своего ареста продолжал мужественно отстаивать свои научные взгляды, программу работ возглавляемых им институтов. В 1939 он подверг резкой критике антинаучные взгляды Лысенко на заседании Ленинградского областного бюро секции научных работников. В конце своего выступления Вавилов сказал: «Пойдем на костер, будем гореть, но от своих убеждений не откажемся».

В 1940 году Вавилов был назначен начальником Комплексной (агроботанической) экспедиции Наркомзема СССР в западные районы Украинской и Белорусской ССР. 6 августа 1940 года Вавилов был арестован в предгорьях Карпат, вблизи г. Черновцы. Санкция на арест была подписана «задним числом», 7 августа он был заключен во внутреннюю тюрьму НКВД в Москве (на Лубянке). В постановлении на арест Вавилов обвинялся как один из руководителей контрреволюционной Трудовой крестьянской партии (к слову сказать, никогда не существовавшей), вредительстве в системе ВИРа, шпионаже, «борьбе против теорий и работ Лысенко, Цицина и Мичурина».

Во время следствия, продолжавшегося 11 месяцев, Вавилов перенес не менее 236 допросов, происходивших часто в ночное время и продолжавшихся нередко в течение семи и более часов.

9 июля 1941 года Вавилов на «суде» Военной коллегии Верховного суда СССР, происходившем в течение нескольких минут, был приговорен к расстрелу. На суде им было заявлено, что «обвинение построено на небылицах, лживых фактах и клевете, ни в какой мере не подтвержденных следствием». Поданное им прошение о помиловании в Верховный Совет СССР было отклонено.

26 июля Николай Иванович был переведен в Бутырскую тюрьму для приведения приговора в исполнение. Утром 15 октября его посетил сотрудник Берии и пообещал, что Вавилова оставят жить и предоставят ему работу по специальности. В связи с наступлением немцев на Москву этапирован в Саратов 16–29 октября, помещен в 3-й корпус тюрьмы № 1 города Саратова, где находился год и 3 месяца в тяжелейших условиях (камера смертников).

Решением Президиума Верховного Совета СССР 23 июня 1942 расстрел в порядке помилования заменен 20-ю годами заключения в исправительно-трудовых лагерях. Н.И. Вавилов, прошедший полмира, побывавший в самых суровых краях, умер в саратовской тюрьме в возрасте 55 лет от пневмонии и физического истощения от постоянного недоедания. Он умер 26 января 1943 года официально от дистрофии в тюремной больнице, в Саратове. Похоронен, по-видимому, в общей могиле саратовского кладбища.

Во время следствия, во внутренней тюрьме НКВД, когда Вавилов имел возможность получать бумагу и карандаш, он написал большую книгу «История мирового земледелия», рукопись которой была уничтожена, «как не имеющая ценности» вместе с большим количеством других научных материалов, изъятых при обысках на квартире и в институтах, где он работал.

20 августа 1955 г. Вавилов был посмертно реабилитирован. В 1965 году была учреждена премия имени Н. И. Вавилова, в 1967 г. его имя было присвоено ВИРу, в 1968 учреждена золотая медаль имени Вавилова, присуждаемая за выдающиеся научные работы и открытия в области сельского хозяйства.

При жизни Николай Иванович Вавилов был избран членом и почетным членом многих зарубежных академий, в том числе Лондонского Королевского общества (1942), Шотландской (1937), Индийской (1937), Аргентинской академий, членом-корреспондентом АН Галле (1929; Германия) и Чехословацкой академии (1936), почетным членом Американского ботанического общества. Линнеевского общества в Лондоне, Английского общества садоводства и др.

А вот так называемые открытия его главного оппонента Лысенко:

– Основал мичуринскую агробиологию (мичуринская биология, мичуринская генетика) – научную школу, имеющую лишь косвенное отношение к имени Мичурина. В частности, новое учение отрицало значение хромосом как носителя наследственности. Впоследствии эта школа была признана лженаучной.

– Разработал и внедрил методику борьбы со свекловичным долгоносиком. Позже выяснилось, что этот способ первым предложил венгерский энтомолог Яблоновский; в итоге методика не оправдала ожиданий.

– Поддерживал и развивал теорию Ольги Лепешинской о новообразовании клеток из бесструктурного «живого вещества». Эта теория была признана антинаучным направлением биологии.

Ольга Борисовна Лепешинская

У Ольги Борисовны Лепешинской – феерическая судьба!

«Лепешинская была посредственным биологом, но при этом была весьма внушительной фигурой в политическом отношении; это объяснялось тем, что она являлась членом Коммунистической партии с момента ее создания, а также ее сотрудничеством с Лениным и многими другими советскими политическими лидерами. В 1950 году, то есть в том году, когда в Советском Союзе существовал культ личности Сталина, Лепешинская заявила, что ею получены клетки из живой неклеточной материи. При этом она даже утверждала, что ей удалось получить эти клетки из питательных сред всего за 24 часа. Ее работа заслужила высокую оценку со стороны самого Лысенко», – пишет об этом персонаже известный американский историк науки Лорен Грэхем в своей книге «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе» (М., 1991).

К «опытам» Ольги Борисовны мы еще вернемся. А пока надо сказать, как она стала биологом.

Ольга Борисовна Лепешинская.

Фото из книги: О.Б. Лепешинской «У истоков жизни». 1952.

«Родилась я и выросла на Урале, в городе Перми, носящем теперь славное имя товарища Молотова, – пишет Лепешинская в книге «У истоков жизни» (1952). – Отец мой, Борис Александрович Протопопов, преподавал математику в гимназии и очень любил свое дело. Человек он был чрезвычайно трудолюбивый, мягкий, честный и справедливый.

Но отец умер очень рано, и воспитывала нас мать.

Мать моя была полной противоположностью отцу. Она была из богатой семьи, отличалась исключительной предприимчивостью, хитростью и жестокостью. Она сумела быстро сколотить огромное состояние, имела свои пароходы на Каме, свои фабрики и рудники на Урале.

На пути к богатству ее не останавливали ни зверская эксплуатация рабочих и шахтеров, ни разорение своих конкурентов.

Это было редкое явление в капиталистическом мире – женщина-миллионер, сама нажившая огромное состояние».

Чего-чего, а упорства Ольге Лепешинской действительно было не занимать. Вопреки воле матери – «С радостью покидала я ненавистный мне богатый дом» – едет в Петербург учиться на курсах лекарских помощниц. В 1895 году как участница организации «Политический Красный Крест» знакомится с заключенным в тюрьму революционером Пантелеймоном Николаевичем Лепешинским.

Дело в том, что участницы организации специализировались, так сказать, на помощи политзаключенным. Причем весьма своеобразным способом – выдавали себя за их невест, и во время положенных невестам свиданий передавали своим «женихам» новости с воли, поддерживали связь между заключенными. В итоге из фиктивной невесты революционера Ольга Борисовна становится вполне официальной невестой, а потом и женой Лепешинского. Через год вместе с ним уезжает в ссылку в Сибирь, в Минусинский округ.

Затем будет эмиграция в Швейцарию, поступление в медицинский институт в Лозанне; доучиться не удалось – возвращается в Россию; вновь арест и ссылка в Сибирь; опять возвращение в Швейцарию, вторая попытка закончить медицинский институт. Но получить высшее медицинское образование и на этот раз не удалось: после революции 1905 года О.Б. Лепешинская возвращается с мужем в Россию. В Москве в 1909 году поступает в частный медицинский институт. Шесть лет учебы. «Сорока четырех лет от роду я наконец добилась своего – окончила институт, получила высшее медицинское образование», – вспоминала Лепешинская.

С той же страстью и упорством, с которым Ольга Борисовна Лепешинская предавалась революционной работе, почти в 50 лет она отдается работе научной. И делает на этом поприще совершенно невероятную карьеру!

В 1920 году Лепешинская получила назначение в Гистологический институт Московского университета. Отныне главный объект ее исследований – живая клетка. Фанатичная большевичка, Ольга Борисовна и свои научные занятия строит на незыблемом, как ей казалось, фундаменте большевистской идеологии: «Понимала теперь и я вздорность многих и многих теорий буржуазных биологов. Мне помогли разобраться в этом замечательные работы классиков марксизма: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Они, как прожектором, освещали и освещают мне путь вперед».

Под этими «прожекторами» Лепешинская идет напролом. Она уверена, что ей удалось наблюдать возникновение живой клетки из неживого вещества! «Перед глазами разворачивается удивительная картина. Желток около так называемого зародышевого диска состоит из мельчайших зерен. Это хорошо видно. И вдруг от массива желтка отрывается крупный желточный шар и падает в щель под зародышевый диск. Не свожу с него глаз. Что будет дальше?.. Точно зачарованная, стою я у аппарата. Еще проходит несколько часов, и в центре шара образовался какой-то пузырек. А затем на его месте я уже вижу ядро клетки. Передо мной нормальная клетка с ядром и протоплазмой», – пишет она о своих экспериментах в книге «У истоков жизни».

С 1949 года Лепешинская работает в Институте экспериментальной биологии АН СССР, заведует отделом развития живого вещества. В 1950-м становится лауреатом Сталинской премии первой степени за исследования развития клеток из живого вещества. В этом же году избрана академиком Академии медицинских наук СССР. А ведь ей уже почти 80 лет!

Теория Лепешинской была изначально опровергнута и западными учеными, и советскими. 15 декабря 1955 года физик, академик Петр Капица в письме на имя Никиты Хрущева о состоянии дел в советской науке пишет: «Сейчас трудно не обратить внимание на то, что происходит у нас в биологии. Нигде, может быть, так явно не выступают последствия наших ошибок в организации науки. Несомненно, игнорирование здорового общественного мнения, стремление дискредитировать научные истины тут привело к тому, что начал расцветать мощнейший сорняк (Башьян, Лепешинская и др.)». Постановление Президиума ЦК КПСС по этому письму получило гриф «Строго секретно».

Советским биологам спорить с теорией Лепешинской было не столько трудно (они сразу оценили ее как мракобесную), сколько небезопасно для жизни. Биохимик и биофизик Симон Шноль отмечает в своей книге «Герои и злодеи российской науки»: «В 1940 году Сталин повелел арестовать Вавилова. Был отставлен от работы, затравлен и в 1940 году умер Кольцов. Были арестованы и убиты многие-многие их сотрудники. Но осталась великая наука – Генетика. Она противоречила безграмотным и лживым утверждениям Лысенко и его приверженцев».

Среди последних, несомненно, была и Лепешинская. Она и не скрывала своего восхищения «гением» Трофима Денисовича Лысенко. Ее, профессиональную революционерку, «тщательно изучившую труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина», нисколько не смущало, что число арестованных в Ленинграде сотрудников академика Николая Вавилова превысило численность всех биологов гитлеровской Германии, подвергшихся репрессиям, в том числе и высланных за пределы Германии. Из тюрем вернутся лишь трое.

Ольге Борисовне к крови было не привыкать. Как раз на начало 1940-х приходится бурный расцвет ее научной карьеры. Свои эксперименты Лепешинская описывает очень образно: «Однажды весной я наловила только что выклюнувшихся из икры головастиков и принесла в лабораторию. Беру одного и раздавливаю. Каплю крови и слизи раздавленного головастика кладу под микроскоп» («У истоков жизни», 1952); «…я взяла кровь головастика и стала изучать ее. И что же я увидела? В излившейся из головастика жидкости я увидела желточные шары самой разнообразной формы… Передо мной была картина развития какой-то клетки из желточного шара… Живая протоплазма в природе есть, она есть и в каждом организме. Живое вещество есть в каждой клетке и вне клетки» («Происхождение клеток из живого вещества», 1951).

Сегодня ее «теория» воспринимается, в лучшем случае, как курьез в истории биологии. Но сама О.Б. Лепешинская до конца своей жизни – а она умерла в 1963 году, ей было 92 года – оставалась абсолютно убеждена в правильности своих представлений о внеклеточной структуре живого вещества.

«Ну, а если мне не показалось и я действительно вижу рождение клетки не от другой клетки, а из неживого желтка? – с революционным задором спорила эта восьмидесятилетняя женщина со своими критиками. – Дух захватывало от этой мысли, от волнения начинали дрожать руки. Ведь тогда же переворот в биологии! Тогда необходимо признать глупостью все рассуждения Рудольфа Вирхова, морганистов, вейсманистов, перечеркнуть сотни прославленных в свое время томов сочинений биологов различных стран… Да и с самим Пастером, с этим великаном науки, придется поспорить, и крепко поспорить».

В конце книги «У истоков жизни» она четко формулирует и символ своей научной веры: «Иосиф Виссарионович Сталин постоянно следит за развитием нашей науки, направляет ее, заботится об ученых. Во всей своей многолетней и упорной борьбе за настоящее познание развития живых организмов я всегда находила поддержку у товарища Сталина… Так как же не благодарить Сталина и не восхищаться им! Как не радоваться, что довелось жить и трудиться в Сталинскую эпоху, под его мудрым руководством!»

(Иван Сапрыкин. Независимая газета)

Академик Трофим Денисович Лысенко

Академик Лысенко, вне всякого сомнения, занимает особое положение своеобразного лидера. Конечно, не только по вреду, который он своей неуемной, но хорошо управляемой энергией нанес биологической науке (хотя это приходит в голову прежде всего). Но еще и потому, что в его личности, как в фокусе, сошлись все наиважнейшие качества лидера именно советского псевдонаучного мракобесия: безграмотность, опирающаяся на безапелляционность; научная нечистоплотность, прикрываемая демагогическим разглагольствованием о благе народа; наконец, уникальный политический нюх, всегда верно ориентировавший его в направлении самой важной народнохозяйственной задачи. И, конечно, умение убедить политическую элиту страны в том, что задача эта будет решена только с помощью его «методов».

Поразительно то, что Лысенко – тщедушный (в научном смысле) человек – сумел не только практически остановить развитие биологической науки, генетики прежде всего, но и отбросить ее на долгие десятилетия на задворки мировой научной мысли.

Между тем генетика – одна из немногих наук, в развитии которой русские ученые еще в 20-х годах добились впечатляющих успехов. Но она слишком сложна для восприятия «народными академиками», к тому же оперирует понятиями, вовсе им чуждыми, – гены, хромосомы, мутация. Зачем весь этот буржуазный бред, когда люди, строящие социализм, нуждаются в хлебе уже сегодня, и советские аграрии, вооруженные самым передовым в мире мичуринским учением, обеспечат страну хлебом «без ген и хромосом».

Американский генетик Чарльз Давенпорт писал 17 декабря 1936 г. на имя Государственного секретаря США: «Я часто рассказываю американским студентам по специальности «генетика человека» о том, что Россия ушла далеко вперед по сравнению с США в этих исследованиях». И далее: «… мешать работе таких людей, как Вавилов, равносильно не только национальному самоубийству, но и удару в лицо цивилизации».

Но противоречие здесь заключалось в том, что так называемый «русский космизм», о котором шла речь ранее в этой книге, оказался явлением противоречивым, и даже лысенковщина в какой-то мере обязана своим появлением этому космизму.

В рамках этих традиций космокритический пафос преобразования и регуляции природы по разумному плану был тесно увязан с критикой специализированной, оторванной от народной жизни «кабинетной», «городской» науки, являющейся плодом «западной», «протестантской» культуры.

От такого противопоставления оставался всего один шаг до «всеобщей науки», «науки для всех», понятной любому, даже неучу. Наука оказывается при этом «всеобщим делом», а не привилегией кабинетных затворников, отгородившихся своими фолиантами от народа. Так, у родоначальника своеобразного философского течения – русского космизма, Н.Ф. Федорова «всеобщее знание» оказывается синонимичным «сельскому» и оно – это знание – должно опираться не на лабораторный эксперимент, а на «всеобщее наблюдение», которое, само собой, должно питать не какую-то там конкретную, а «всеобщую науку». Научный опыт ставят вообще все люди «в естественном течении природных явлений».

Понятно, что сама атмосфера послереволюционного погрома способствовала реактивизации этих, мягко скажем, странных идей. Они оказались милы сердцам марксистов-диалектиков, для которых всегда рассуждения о деле были куда важнее самого дела. Этим, пожалуй, можно объяснить тот энтузиазм, с которым советская власть приветствовала ученика Фёдорова К.Э. Циолковского несмотря на все его «завиральные» идеи относительно уничтожения всех пьяниц, проституток, собак, коров и прочей живности, чтобы при контакте с инопланетным высшим разумом нам не было бы стыдно за такую неразумную форму жизни, этим же увлечением к непосредственному экспериментированию над собаками, наверное, привлёк к себе внимание и академик Павлов, который на предложение Ленина о дополнительном пайке в голодное время, от пайка отказался, но попросил помочь вылавливать бездомных собак для эксперимента. Здесь явно чувствуются мотивы великой повести «Собачье сердце». А непосредственный практик Пирогов, вообще, стал легендой в отечественной хирургии. Это тот самый Пирогов-практик, который даже в свой медовый месяц собирался продолжать «резать» местных крестьян, дабы не потерять навык и продолжить эксперименты с хлороформом.

А уж когда поднялась волна борьбы за национальные приоритеты и стали сражаться с чуждым советской науке западным влияниям, доехали, как говорится, до точки. И все же, если оставить в стороне этот давно канувший в историческое небытие безграмотный лепет, то остается вполне резонный вопрос, который задавали себе многие историки драмы советской биологической науки, – почему социально-политическая и экономическая идеология большевизма сфокусировалась именно на генетике? Почему она стала пострадавшей стороной?

Причина одна: в смертельном единоборстве сошлись два взаимоисключающих образа науки – традиционно-европейский, силой насаждавшийся в русской почве еще Петром I, и отторгавшей его «народной науки», притащенной большевиками. Лидером традиционалистской европейской биологической науки в СССР был академик Н.И. Вавилов. Лидером «народной мичуринской биологии» – академик Т.Д. Лысенко.

Объяснение кроется и в общих политических симпатиях тех, кто пришёл к Власти после Октябрьской революции. Для большевизма в целом были характерны свои исторические предпочтения. Например, из всех исторических эпох они предпочитали Просвещение и близкое ему Возрождение. Вспомним, как в советской школе преподавали на уроках истории именно эти периоды. Возрождение «это апофеоз гуманизма, это освобождение человека от всех устаревших нравственных норм мрачного Средневековья. Средневековье же, в свою очередь, преподносилось как эпоха косная, эпоха сплошного мракобесия, безраздельной власти церкви, той самой ненавистной большевикам церкви, которая, по их мнению, душит всякую свободную мысль и прочее. Отсюда и борьба с церковью, и агрессивный атеизм, особенно ярко давший знать о себе в 20-30-е годы XX столетия, когда и проявил себя феномен «академиков» от сохи, выражаясь словами Маяковского, «от самой крестьянской земляной башки». На самом же деле возрожденческий гуманизм был явлением весьма противоречивым. Он покоился на таком явлении, как «обратная сторона титанизма». Об этом явлении прекрасно написано в книге А.Ф. Лосева «Эстетика Возрождения». Вот что там сказано по этому поводу: «Что такое обратная сторона титанизма?

Возрождение прославилось своими бытовыми типами коварства, вероломства, убийства из-за угла, невероятной мстительности и жестокости, авантюризма и всякого разгула страстей. Здесь уже не было никакой неоплатонической эстетики. Однако здесь, несомненно, сказался стихийный индивидуализм эпохи, эта уже обнаженная от всяких теорий человеческая личность, в основе своей аморальная, но зато в своем бесконечном самоутверждении и в своей ничем не сдерживаемой стихийности любых страстей, любых аффектов и любых капризов доходившая до какого-то самолюбования и до какой-то дикой и звериной эстетики… Она была аморальной и звериной в своем предметном содержании, но она же обладала всеми чертами самодовлеющей значимости, необычайной красочностью и выразительностью и какой-то, если выражаться кантовским языком, небывалой целесообразностью без всякой цели». И далее автор приводит краткий пересказ тех самых аморальных явлений, которые, подобно мрачной Тени, сопровождали собой весь четырёхсотлетний период Возрождения. Для полноты картины приведём здесь эти примеры, чтобы лучше разобраться в природе исторических симпатий большевизма, тех самых симпатий, которые и определили собой возникновение феномена «народных академиков». Вот эти примеры, которые перечисляет в своём фундаментальном труде А.Ф. Лосев: «Всякого рода разгул страстей, своеволия и распущенности достигает в возрожденческой Италии невероятных размеров. Священнослужители содержат мясные лавки, кабаки, игорные и публичные дома, так что приходится неоднократно издавать декреты, запрещающие священникам «ради денег делаться сводниками проституток», но все напрасно. Монахини читают «Декамерон» и предаются оргиям, а в грязных стоках находят детские скелеты как последствия этих оргий. Тогдашние писатели сравнивают монастыри то с разбойничьими вертепами, то с непотребными домами. Тысячи монахов и монахинь живут вне монастырских стен. В Комо вследствие раздоров происходят настоящие битвы между францисканскими монахами и монахинями, причем последние храбро сопротивляются нападениям вооруженных монахов. В церквах пьянствуют и пируют, перед чудотворными иконами развешаны по обету изображения половых органов, исцеленных этими иконами… Папа Александр VI и его сын Цезарь Борджиа собирают на свои ночные оргии до 50 куртизанок. В Ферраре герцог Альфонс среди бела дня голым прогуливается по улицам. В Милане герцог Галеаццо Сфорца услаждает себя за столом сценами содомии. В Италии той эпохи нет никакой разницы между честными женщинами и куртизанками, а также между законными и незаконными детьми. Незаконных детей имели все: гуманисты, духовные лица, папы, князья. У Поджо Браччолини – дюжина внебрачных детей, у Никколо дʼЭсте – около 300. Папа Александр VI, будучи кардиналом, имел четырех незаконных детей от римлянки Ваноцци, а за год до своего вступления на папский престол, уже будучи 60 лет, вступил в сожительство с 17-летней Джулией Фарнезе, от которой вскоре имел дочь Лауру, а уже пожилую свою Ваноццу выдал замуж за Карло Канале, ученого из Мантуи».

Понятно, что всякие сравнения страдают, но, тем не менее, от этих сравнений не так легко отказаться, видно, существует какая-то неведомая науке комплиментарность между различными историческими эпохами? Вспомним в связи с огромным количеством внебрачных детей в эпоху Ренессанса о феномене «Павлика Морозова». О нём, так или иначе, все слышали: сын сдаёт властям собственного отца-кулака, и этот образ станет для целого поколения будущих пионеров некой иконой, неким указанием к действию. Большевики, как и их непосредственные исторические предшественники гуманисты, приветствовали этот разрыв семейных отношений, так как семья – это малая церковь, а вот церкви-то в новом светлом обществе места быть не могло. У кремлёвской стены, в Александровском саду, находится Стелла, на которой указаны все близкие большевизму деятели прошлого. Одно из этих имён принадлежит деятелю итальянского Возрождения Томмазо Кампанелла и его знаменитой утопии «Город солнца». Если внимательно вчитаться в этот текст, то идея уничтожения семьи как малой церкви там проходит через весь текст, более того, идея управления даже такой стихией как половое влечение присутствует там и напоминает какую-то «Ферму животных» Джорджа Оруэлла.

Томмазо Кампанелла был известным астрологом своего времени, его познания в астрологии отражались в во всех опубликованных работах Кампанеллы, которые насчитывают 10-ки тысяч страниц.

«Город Солнца» – это самое известное философское произведение Томмазо Кампанеллы, написанное во время его нахождения в тюрьме инквизиции. Этот труд получил широкую известность вместе с социальными и политическими процессами XIX века, связными с развитием социализма и коммунизма. Новые идеи XIX века черпали свои первоисточники, в том числе, и из труда Томмаза Кампанеллы «Город Солнца». Так, Карл Каутский, марксистский теоретик, редактор четвертого тома «Капитала» Карла Маркса, говорил о работе Кампанеллы, как о «предшественнике научного социализма».

«Город Солнца»

«Город Солнца» был издан впервые в 1623 году во Франкфурте на латинском языке как приложение к «Политике», третьей части «Реальной философии». Вот кратко основные мысли Томмаза Кампанеллы, отраженные в его работе «Город Солнца»:

1. «Город Солнца» – это своеобразное идеальное государство, построенное на справедливом государственном управлении, в разработке концепции такого государства, Кампанелла применил идеи Платона, Аристотеля и Томаса Мора.

2. Город Солнца выстроен на основе астрологических знаний. Солнце – как высшее проявления Бога.

3. Политическая система общества – Метафизик – несменяемый глава государства, у него в подчинении основные должностные лица – Мощь, Мудрость и Любовь, которые также несменяемы. На низовом уровне, решения государства приводят должностные лица, выбранные народом – десятники, полусотники и сотники.

4. Мощь, Мудрость и Любовь – имеют четко определенную сферу регулируемых ими общественных отношений.

5. Отмена института семьи и собственности, как основной причины разрушительных социальных процессов. Нету жен и детей для которых нужно создавать условия для их будущего, значит нету причин для стяжательства и обогащения за счет других и государства. Конкретно в самом тексте это выражено так: «Ведению Любви подлежит, во-первых, деторождение и наблюдение за тем, чтобы сочетание мужчин и женщин давало наилучшее потомство… мы, заботясь усердно об улучшении пород собак и лошадей, пренебрегаем в то же время породой человеческой».

6. В основе община, где все общее.

7. Разделение труда по способностям.

Легко представить себе, как воинствующие атеисты эпохи разгула русского большевизма прекрасно чувствовали бы себя в итальянских монастырях эпохи Возрождения, а теория о пресловутом «стакане воды» прекрасно бы вписалась в общую атмосферу разврата давно ушедшей эпохи. Теория стакана воды – это взгляд на любовь, брак и семью, который заключается в отрицании любви и сведении отношений между мужчиной и женщиной к инстинктивной сексуальной потребности, которая должна находить удовлетворение безо всяких «условностей», так же просто, как утоление жажды (заняться сексом просто, как выпить стакан воды). Встречалась в первые годы Советской власти. Критически разобрана А. Луначарским в статье «О быте: молодёжь и теория стакана воды». Авторство этой теории часто необоснованно приписывают Александре Коллонтай и Кларе Цеткин, которые, хоть и высказывали свободные феминистические взгляды, никогда не примитивизировали их до уровня «стакана воды».

Внутренние раздоры и борьба партий в различных итальянских городах, не прекращавшаяся всю эпоху Возрождения и выдвигавшая сильных личностей, которые утверждали в той или иной форме свою неограниченную власть, отличались беспощадной жестокостью и какой-то неистовой яростью. Вся история Флоренции XIII–XIV вв. заполнена этой дикой и беспощадной борьбой. Казни, убийства, изгнания, погромы, пытки, заговоры, поджоги, грабежи непрерывно следуют друг за другом. Победители расправляются с побежденными, с тем чтобы через несколько лет самим стать жертвой новых победителей. То же самое мы видим в Милане, Генуе, Парме, Лукке, Сиене, Болонье, Риме (особенно в промежутки между смертью одного папы и избранием другого в Риме обычно происходили настоящие уличные бои). Когда умирал какой-нибудь известный человек, сразу же распространялись слухи, что он отравлен, причем очень часто эти слухи были вполне оправданны. Как это великолепно передаёт общую атмосферу неразберихи в ранний период русского большевизма! Эту бациллу революционности Ф.М. Достоевский прекрасно обозначил в своём романе «Бесы», за что и был по инициативе пролетарского писателя А.М. Горького исключён из истории русской литературы, хотя реальной бесовщины в большевизме было немало, о чём свидетельствуют такие великие произведения русской литературы XX века, как «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова и «Пирамида» Л.М. Леонова.

Другой комплементарной исторической эпохой для русского большевизма являлась эпоха Просвещения и Великой французской революции. Но вся идеология Просвещения основана на деизме и атеизме. Именно деизм лежит в основе учения масонов, а масоны, по данным французского культуролога Шаню, и вдохновили всё Просвещение, логическим продолжением которого можно считать Великую французскую революцию. А.Я. Аврех в своей книге «Масоны и революция» доказал существование несомненной близости между революционной идеологией 1917 года и общими установками различных масонских лож, основанной на философских воззрениях деизма. Ну, с атеизмом более-менее всё понятно. Это учение, отрицающее саму идею Бога. С деизмом же дело обстоит куда сложнее.

Деизм (от лат. deus – Бог) – религиозно-философское направление, признающее существование Бога и сотворение им мира, но отрицающее большинство сверхъестественных и мистических явлений, Божественное откровение и религиозный догматизм. Большинство деистов полагают, что Бог после сотворения мира не вмешивается в полагание событий; другие деисты считают, что Бог всё же влияет на события, но не управляет ими полностью. Внутри деизма существует много течений. Рамки деизма невозможно точно определить, поскольку сама концепция деизма не предполагает жёстких канонов. В то же время деизм предполагает, что разум, логика и наблюдение за природой – единственные средства для познания Бога и Его воли. Деизм высоко ценит человеческий разум и свободу. Деизм стремится привести к гармонии науку и идею о существовании Бога, а не противопоставлять науку и религию. Но всё определяется точностью словесной формулировки. Так главный масон эпохи Просвещения и главный деист Вольтер в своей философской повести «Кандид» приходит к выводу, что «человеку следует возделывать свой сад», то есть своими собственными руками, своей волей и разумом попытаться превратить Землю в цветущий Сад наподобие Сада Эдема. Коммунизм в идеале к этому и стремился. Большевики предполагали создание такого Райского Сада. Вопрос заключался лишь в том, кому этот сад предстоит вырастить: социально чуждым элементам, каковым, например, являлся сын богатого коммерсанта, эмигрировавшего к тому же в Болгарию после революции, или людям крестьянского происхождения (Лысенко), на худой конец деклассированным дворянам, как Мичурин, который сам сознательно ещё до революции отказался от всех своих сословных привилегий и женился на дочери простого рабочего, выбор был очевиден. Так и возник, на наш взгляд, феномен «народных академиков». Только им было поручено такое важное дело, как возделывание земного Эдема по воле человеческого разума, а генетика Вавилова была объявлена «продажной девкой империализма».

Не будем к тому же упрощать ситуацию: оба эти лидера Вавилов и Лысенко – фигуры колоритные, яркие, талантливые. За спиной каждого – армия сторонников. Открытое противостояние Вавилова и Лысенко, длившееся более 10 лет, стало трагедией шекспировского масштаба. В ней участвовали и герои, и злодеи, и предатели, и перебежчики, и раскаявшиеся, и доносчики, и льстецы, и правдоискатели. Одним словом, трагедия науки стала личной драмой многих тысяч честных (и не очень) ученых. Но главное все же – в другом. Строившийся большевиками «от ума» социальный строй оказался мертворожденной утопией, вдохновлённой и Кампанеллой, и Просветителями всех мастей. Ведь не случайно советская власть так любила масонов-декабристов, а то, что они были масонами, сейчас ни у кого не вызывает сомнений. И прежде всего он был несостоятелен экономически. Как пишет С. Коэн в своей книге «Бухарин: политическая биография» у большевиков ленинского призыва была лишь надежда на скорую мировую революцию и на то, что Запад с его развитой экономикой обязательно поможет отсталой России в благодарность за раздутый этой страной Мировой пожар. Страна жила нищей полуголодной жизнью. Известно, что Ленин в последний период своей жизни, страдая от депрессии и прося ЦК прислать ему яд, неожиданно увлёкся идеей электрического плуга, который после поголовной электрификации должен был накормить разом всю страну.

Но каково было физическое и психическое состояние самого важного человека Советской России? Вот, что стало известно по этому поводу. В открытых документах врачи Ленина ясно написали, что при жизни пациент получал лечение, соответствующее диагнозу. А лечили Ленина только противосифилитическими препаратами. Это тяжелые металлы: ртуть, висмут, мышьяк, большие дозы йода каждый день. Все это описано у академика Лопухина. На тот момент во всем мире с сифилисом боролись только так.

Состав команды докторов, лечивших Ленина, также о многом может сказать. Например, его основной лечащий врач Кожевников в те годы считался ведущим специалистом в России по нейросифилису. Также специально для консультации Ленина был из Германии вызван Макс Нонне – главный специалист Европы по лечению нейросифилиса.

У Ленина для того времени была стандартная клиническая картина. В психиатрических отделениях российских больниц пациентов с точно такими же симптомами было от 10 до 40 процентов. Поэтому все прекрасно понимали, что это такое. В том числе и данный пациент, ведь неслучайно он просил яду. Он видел, как обычно заканчивается его недуг: прогрессирующим параличом, слабоумием. Главный патологоанатом Москвы Ипполит Давыдовский писал: «По данным секций, количество больных сифилисом в 1924–1925 годах составляло 5,5 процента населения». То есть из ста москвичей как минимум пятеро были больны. И эта статистика неполная. Регионы сильно отличались друг от друга. В Калмыкии, например, больных было до 43 процентов от списочного состава населения. Поголовные осмотры в 1920-х годах показали, что в отдельных селах Центральной России сифилисом болели до 16 процентов жителей.

В России в это время наблюдалась самая настоящая эпидемия сифилиса.

Сифилис являлся колоссальной проблемой не только для России, но и для Европы. Когда в 1940 году открыли антибиотики, эту болезнь стало лечить довольно просто, а до этого она представляла угрозу государственной безопасности. Как именно заразился Ленин – мы не знаем, анамнез собран слабо. Но в то время бытовой сифилис был широко распространен и им мог заразиться даже ребёнок. Однако сифилис, неважно какой, всегда считался «недостойным» заболеванием. У него было множество названий: французская, польская, гнилая болезнь. Для врачей все равно, кого и от чего лечить: хоть беленьких, хоть красненьких. Но в медицину тогда вмешалась политика. Что строили революционеры? Человека нового образца. Сифилис в этот «красный проект» никак не вписывался. Художник Юрий Анненков, видевший мозг вождя мирового пролетариата уже после вскрытия в стеклянном сосуде, говорил, что одна его половина сохранилась безупречно. Другая же половина была «сморщенной, раздавленной и размером не более грецкого ореха». И как тут не вспомнить о странном высказывании Ивана Мичурина: «Человеческий мозг произошёл от грецкого ореха». Остаётся только догадываться, что имел в виду известный натуралист, может быть, мозг вождя мирового пролетариата?

Видно, что патологические изменения начались ещё при жизни Ленина. Может быть, в этом надо искать маниакальное увлечение электропахотой и электрификацией в целом?

Английский писатель Г. Уэллс в своей критической книге «Россия во мгле» не случайно назвал лидера большевиков «кремлёвским мечтателем». Вот эта оторванность от реальной жизни, убийственная политика военного коммунизма, а затем резкий отход от идей социализма в сторону частной инициативы, воплотившейся в НЭПе – всё это очень наглядно показывает, в какой степени сами большевики были растеряны перед теми экономическими и историческими вызовами, которые ставила перед ними новая действительность.

Приведём здесь свидетельство очевидца того, как Ленин относился к такой безумной идее, как электроплуг.

В.З. Есин «В.И. Ленин на электропахоте»

Весной 1920 года рабочие Петроградской городской электростанции построили на двух автомобильных шасси две электрические лебедки, достали где-то балансирный (перекидной) плуг и организовали электропахоту на земельном участке под Петроградом. Эта электропахота была заснята на короткометражный фильм. Кто-то из петроградских товарищей рассказал Владимиру Ильичу о первых опытах электропахоты, а возможно, что ему был показан и короткометражный фильм электропахоты.

Догадываюсь, что Владимир Ильич поручил петроградским товарищам спроектировать более совершенную конструкцию электрических лебедок и представить ему план постройки электроплугов, потому что именно в Петрограде была образована первая группа инженеров-конструкторов и агрономов, которая занялась разработкой конструкции лебедок. Возглавляли эту группу инженер В. В. Кочуков и профессор-агроном В. Д. Батюшков.

Когда вчерне были разработаны конструкция электролебедок и план строительства агрегатов плугов, была образована смешанная (из представителей ВСНХ и Наркомзема) комиссия «Электроплуг», в обязанности которой входило наблюдение за ходом проектирования, размещение заказов на лебедки, плуги и все электрооборудование и организация использования агрегатов электроплугов.

Строительство плугов велось на многих заводах страны: на Балтийском судостроительном – лебедки, на Брянском паровозостроительном – плуги, на заводе «Электросила» – электрооборудование и т. д.

Владимир Ильич пристально следил за ходом строительства электроплугов. Часто вызывал к себе в Кремль нас, членов комиссии «Электроплуг». Сам он непосредственно связывался с заводами – строителями плугов, требовал от ВСНХ безусловного выполнения графика строительства. А когда, помню. Брянский завод несколько опаздывал со сдачей плуга, Ильич потребовал на заседании Совета Труда и Обороны объявления строгого выговора Богданову – председателю ВСНХ за нераспорядительность.

Владимир Ильич не был в восторге от конструкции электролебедок и всей системы электропахоты. И тем не менее он страстно и настойчиво продвигал вопрос о применении электропахоты. Чем это объяснялось? Многими соображениями, но главные из них:

1. VIII Всероссийский съезд Советов в конце 1920 года, как известно, одобрил план электрификации России, в котором было записано: «Применение электричества в земледелии». Электропахота, пусть еще несовершенными агрегатами, претворяла в жизнь идею применения электричества в земледелии, а шире – не надо забывать основной тезис ленинизма: «Коммунизм – это есть Советская Власть плюс электрификация всей страны». Таким образом, повсеместное применение электричества рассматривалось как непосредственное приближение к конечной цели – к коммунизму.

2. Владимир Ильич сознавал, конечно, что система электропахоты несовершенна, – но эта пусть несовершенная система будет практически совершенствоваться по мере развития электропахоты, и будет накапливаться опыт.

3. Страна переживала острый продовольственный кризис. Особенно тяжело обстояло дело с продовольствием в крупных промышленных городах. Тягловой силы для подъема пустующих вокруг городов земель не было. Электропахота могла компенсировать недостаток тягловой силы. По плану было намечено построить для начала 50 агрегатов электроплугов. Годовая производительность каждого агрегата около 2 000 га, а всех 50 агрегатов – около 100 тыс. га. Урожай картофеля, например, с этой площади мог быть получен около 100 млн. пудов.

Вот эти соображения и заставляли форсировать постройку агрегатов электроплугов и скорейшее их испытание. Владимир Ильич с нетерпением ждал дня, когда можно будет практически приступить к пахоте.

Наконец в октябре 1921 года один агрегат электроплуга был доставлен на поле Бутырского хутора под Москвой, и на 22 октября 1921 года было назначено испытание этого первого электроплуга.

Был хмурый, прохладный октябрьский день. Владимир Ильич с Н.К. Крупской и сестрой Марией Ильиничной приехали около 11 часов утра. На месте испытания собрались ответственные представители ВСНХ, Наркомзема и других наркоматов и ведомств.

Когда были начаты испытания и балансирный (перекидной) 8-корпусный плуг, влекомый стальным тросом, пошел вперед, делая 8 глубоких борозд, – Владимир Ильич пошел рядом, за плугом и как зачарованный смотрел, как ровно и красиво укладываются 8 пластов земли. Мы, члены комиссии «Электроплуг», просили Владимира Ильича держаться подальше от плуга, так как мог оборваться трос, или плуг мог потерять устойчивость, выскочить из борозды и ударить хвостом. Но эти уговоры плохо действовали. Владимир Ильич продолжал ходить за плугом, от лебедки к лебедке, находившихся на расстоянии около 400 метров. К сожалению, наши предупреждения о том, что плуг может терять равновесие, подтвердились. Дело в том, что поле Бутырского хутора было сильно исхожено и изрезано протоптанными дорожками. Когда плуг встречал на пути твердую почву – протоптанную дорожку, – он вздрагивал и хвост его моментально выскакивал из борозды. Владимир Ильич сердито спрашивал: «Какого черта он у вас хвостом вертит?!»

Весь день до темноты Ленин провел на поле Бутырского хутора. Он расспрашивал конструкторов о том, как упростить конструкцию всей системы электроподводки к полю, где будет проводиться электропахота, как создать большую устойчивость плуга в работе, чтобы он не выскакивал из борозды. Лениным был поставлен и такой вопрос: «Нельзя ли изменить конструкцию плуга так, чтобы включение электромоторов на электролебедках производилось с балансирного плуга, с тем чтобы сократить обслуживающий персонал?» Дело в том, что обслуживающий персонал на агрегате состоял из пяти человек: один на плуге, двое на лебедках и двое около трансформаторов. Это-то и подметил Ленин.

Позднее из разговоров с Н.К. Крупской стало известно, что Владимир Ильич уехал с поля Бутырского хутора недовольный. Конструкция плугов и вся система пахоты его, видимо, не удовлетворили.

Было построено 20 комплектов электропахотных агрегатов, которые применялись под Петроградом у Средней рогатки, под Костромой на полях картофельного поля Шунгенского кооператива, в Средней Азии на полях хлопчатника, в Закавказье на чайных плантациях и в других местах. Появление современного трактора как бы оттеснило идею электропахоты с канатной тягой.

В настоящее время ленинские идеи применения электричества к земледелию претворяются в жизнь, но уже на основе применения электротрактора, питаемого электроэнергией посредством легкого гибкого кабеля. При этой системе отпадает необходимость иметь две лебедки с канатной тягой, не нужно и громоздкого балансирного плуга, а главное, в новейшей системе электротрактора применяются все те же почвообрабатывающие и уборочные машины, какими оснащены наши колхозы, совхозы и МТС.

С пуском крупнейших гидроэлектростанций в нашей стране вопрос применения электричества к земледелию приобретает новое качественное и экономическое значение. Электросеть крупных электростанций станет доступной во всех районах, где захотят использовать электротракторы. Отпадает необходимость строительства электросетей для питания током издалека.

Таким образом, первые электроплуги, за строительством которых так следил Владимир Ильич, были хотя и несовершенны, но явились предшественниками более совершенной конструкции, а ленинская идея применения электричества к земледелию воплощается в жизнь.

(Исторический архив. 1956. № 4. С. 173–175).

Но как показала жизнь, трактора как ездили на солярке, так и продолжают ездить, показывая, насколько утопичны были все эти надежды на электрификацию огромной страны, в которой и в XXI веке есть районы, где продолжают жечь лучину.

После нескольких лет НЭПа с 1928 г. народ получил продовольственные карточки. Его попросту было нечем кормить.

Власти требовали от ученых повышения урожайности основных сельскохозяйственных культур. Требовали скорейшего выведения новых урожайных сортов. Генетики отвечали: на это необходим отведенный природой срок. Сторонники «мичуринской биологии» готовы были отрапортовать уже ближайшей осенью. Так интеллектуальный потенциал и моральный облик лидеров двух альтернативных начал в биологии, выйдя на социально-политический уровень, стали объектом выбора политической элиты страны. Ясно, что выбрали то, что проще, и то, что больше соответствовало общему утопическому настрою большевизма.

Лысенко, само собой, нельзя воспринимать только как агрессивного агронома-недоучку. Нет. Он был зловещим социальным явлением, злокачественной опухолью, приобретенной биологией в нездоровом советском климате. Она, собственно говоря, и вырасти могла только на этой почве.

Лысенко сам относил себя к ученикам И.В. Мичурина и в связи с этим, естественно, возникает необходимость разобраться в самом феномене этого селекционера.

Иван Владимирович Мичурин

Предки Мичурина были мелкопоместными дворянами. Иван Мичурин продолжил семейную традицию, поскольку и его отец, дед и прадед живо интересовались садоводством, собрали богатую коллекцию плодовых деревьев и библиотеку сельскохозяйственной литературы. Отец Мичурина после отставки поселился в своем поместье «Вершина» в Рязанской губернии, где занимался садоводством и пчеловодством.

Иван родился седьмым по счету ребенком, а его братья и сестры умерли еще детьми. Мать Мария Петровна, отличавшаяся слабым здоровьем, заболела горячкой и умерла в тридцатитрехлетнем возрасте, когда Ване было четыре года от роду. Мальчик занимался с отцом садом, пасекой, посадками и прививками. Эти факты говорят нам о ранней детской травме – сиротстве, и о какой-то скрытой патологии всего рода Мичуриных: шесть из семи детей умерли в раннем возрасте. Наверняка, весь внутренний мир маленького Ивана сосредоточился на отце, который, подобно Великому магу фанатично занимался своим Садом, этим земным воплощением Рая, и пчёлами. Но и пчёлы имеют непосредственное отношение к этой божественной коннотации. И вот уже в восьмилетнем возрасте маленький Ваня, напомним, один, уцелевший из семи своих братьев и сестёр, в совершенстве умел производить окулировку, копулировку, аблактировку растений. Но ещё раньше, весной 1858 года, с 3-летним Мичуриным произошел следующий случай, характеризующий уже в то время наклонности будущего натуралиста. Его одержимость садом, если хотите. С утра семья Мичуриных работала в саду и огороде. Маленький Мичурин выражал настойчивое желание принять участие в общем труде. Он тоже хотел высевать семена. Запрещение взрослых обидело, но не обескуражило ребенка. Он пошел в дом и через несколько минут возвратился в огород с наполненной доверху солонкой. Отойдя в сторону от родителей, мальчик начал самостоятельно сеять… соль. После этого взрослым ничего не оставалось, как снабдить его настоящими семенами. Все детство Мичурина, если не считать редких экскурсий к развалинам татарской крепости, находящимся в окрестностях Юмашевки, протекало в саду и у пруда, в возне с растениями и птицами и в занятиях рыбной ловлей. Его страстная любовь к природе и стремление проникнуть в ее тайны резко отличали Мичурина от сверстников. Излюбленным его занятием было собирание семян различных растений и их выращивание. С несвойственной ребенку наблюдательностью маленький Мичурин отыскивал в саду и огороде лучшие по форме и окраске семена. Всегда раздутые карманы его штанов и куртки были наполнены семенными коробочками, кувшинчиками цветов, стручками гороха, редьки, кольраби, косточками слив и вишен. У него были целые коллекции семян. Особенно Мичурин любил возиться с косточками слив, вишен и семечками яблок, которые он собирал из отборных по величине и вкусу плодов. Много лет спустя, в 1914 году, в «Общих кратких автобиографических сведениях к портрету», составленных для журнала «Садовод», Иван Владимирович вспоминал: «…Я, как помню себя, всегда и всецело был поглощен только одним стремлением к занятиям выращивать те или другие растения, и настолько сильно было такое увлечение, что я почти даже не замечал многих остальных деталей жизни; они как будто все прошли мимо меня и почти не оставили следов в памяти».

Неудивительно, что мальчик стал ревностным и старательным помощником отца в его садовых занятиях. Тонкости «садовой хирургии», как именуется в науке многообразная система прививок, требуют большого искусства, безукоризненного владения садовым ножом. Все это было усвоено юным Мичуриным еще задолго до того, как он начал свою научную деятельность.

Несомненно, что работа с отцом явилась для него прекрасной и притом не только «технической» школой. В отцовском саду мальчик получил первые практические познания о жизни и поведении растений. Здесь укреплялась, обострялась его природная наблюдательность, здесь же, вероятно, начали у него складываться и те навыки, та соединенная с огромным упорством методичность в работе, которая впоследствии всегда отличала его как ученого и помогала ему добиваться своего, невзирая ни на какие трудности и испытания, стоявшие на его пути.

Другим наукам он обучался сначала дома под неусыпным присмотром отца, а затем в Пронском уездном училище Рязанской губернии, посвящая свободное время работе в саду. И по-другому и быть не могло. Страх смерти – великая движущая сила. И труд этот в отцовском Саду, как в божественном вертограде, стал для него залогом, что и сам он не скоро ещё отправится бродить «долиной смерти». Отсюда и такой небывалый энтузиазм, и страстность, и необычайная преданность семейному делу.

19 июня 1872 г. юный Мичурин окончил Пронское уездное училище, после чего отец сам начал готовить сына к поступлению в Петербургский лицей. Воля отца – закон. Он и только Он залог того, что Смерть не явится вновь в их дом. И если для этого следует уехать в Петербург, то, значит, так тому и быть. Но вот беда! В это время Отец неожиданно заболел. Более того, Он повредился рассудком и был отправлен на излечение в Рязань. Поместье было заложено и ушло за долги. Божественный вертоград был навсегда оставлен Хозяином, и Работник, юный Ваня Мичурин, вновь столкнулся с неизбежным. Чем Вам не «Потерянный рай»? Правда, в дело истории умертвий неожиданно вмешался дядя, Лев Иванович. Он помог Ване определиться в Рязанскую губернскую гимназию. Однако Мичурин был исключен из нее за «непочтительность к начальству». Формально поводом стал случай, когда, здороваясь на улице с директором гимназии, гимназист Мичурин из-за сильного мороза и болезни уха не снял перед ним шапки. Повод ничтожный и представляется нам вполне надуманным. Вряд ли так жестоко поступили бы с сиротой? Скорее всего, Ваня и не собирался ничему учиться. Он рвался назад, в свой Рай, где им так хорошо было вдвоём с отцом, деревьями и пчёлами.

В 1872 г. Мичурин перебрался в г. Козлов. Козлов (нынешний Мичуринск) был тогда уездным городом Тамбовской губернии. Товарная контора находилась на северном конце длинного холма, протянувшегося вдоль реки Лесной Воронеж. Сразу у вокзала начинался ничем не замечательный, типичный для этой полосы купеческо-мещанский городок: невысокие постройки; пыльные улицы, поросшие бузиной и крапивой; стройные – тогда еще молодые – клены вокруг управы; похожие одна на другую городские церкви с шатровыми крышами и золотыми шпилями колоколен.

Город стоял посреди равнины. Во все стороны были видны поля и луга, плодородные черноземы Тамбовщины. Козловский уезд издавна вел большую хлебную торговлю. С появлением железной дороги торговля еще больше оживилась. Местные купцы – скупщики хлеба – делали миллионные обороты, наживали огромные состояния. Через товарную станцию Козлов проходило множество хлебных грузов. Работы у товарного конторщика было много.

Чтобы как-то существовать, Мичурин вынужден был работать коммерческим конторщиком товарной конторы ж/д станции с окладом 12 рублей в месяц и 16-часовым рабочим днем. Дорога, постоянное движение – вот точный образ того душевного смятения, которое, явно, царствовало в этой юной неупокоенной душе будущего натуралиста. Некоторое время молодой Мичурин исправно тянул служебную лямку, но это не убивало в нем постоянного его интереса к природе, к технике, к чтению. На досуге он продолжал заниматься механикой, которой стал увлекаться еще в Рязани. Именно в Рязани у него появились и новые интересы. В зимние месяцы, когда кончались хлопоты с садом, юноша уделял много времени механике, изобретательству. В Рязани были хорошо знавшие свое дело слесари, часовщики, а в железнодорожных мастерских и опытные механики. Мало-помалу у молодого Мичурина завязывались с ними знакомства, даже дружба. Из разных, никому не нужных отходов он собрал себе слесарные тиски с двумя гаечными ключами. Приспособив их на одной из балок темного, пыльного чердака, он в зимние дни, не тревожимый никем, занимался там разной механикой, используя опыт и советы знакомых слесарей и часовщиков.

В Козлове Мичурин постепенно дослужился до помощника начальника станции и вновь конфликт с собственным начальником. Последний явился на пожар в нижнем белье и был высмеян своим заместителем. Всё – с должностью пришлось расстаться.

И с 1876 по 1889 г. Мичурин – монтер часов и сигнальных аппаратов на участке железной дороги Козлов – Лебедянь. Как это случилось? Умение его в деле починки всевозможных механизмов постепенно возрастало. Влекло его, конечно, к садовому ножу, но своего сада не было, а наниматься к кому-нибудь в садовые рабочие не имело смысла. Трудно было даже прокормиться на тогдашний заработок такого рабочего. Большую пользу принесло Мичурину знакомство с одним из козловских часовщиков, стариком Селивановым, помимо часов знавшим, несомненно, толк и в других механизмах. Мичурин часами просиживал в его маленькой, душной мастерской, знакомясь с устройством и деталями механизмов, наблюдая за тем, как работает мастер, а порой и помогая ему в работе. Однажды Козловский железнодорожный узел посетило высокое начальство: товарищ министра путей сообщения Вельяминов и директор – владелец Рязанской железной дороги фон Дервиз. Случилось при этом так, что в часах у тайного советника Вельяминова обнаружилась какая-то неисправность. Молодой Иван Мичурин быстро привел часы в порядок. Сановник остался доволен и приказал позвать конторщика, чтобы сказать ему несколько благосклонных слов. В хорошо грамотных, а тем более технически грамотных людях сложное железнодорожное хозяйство чрезвычайно нуждалось, и вскоре Мичурин получил повышение по службе. Он был назначен помощником начальника станции Козлов. Ему тогда было всего девятнадцать лет. Опять поезда, опять дорога и стремление что-то починить, что-то исправить как когда-то в отцовском саду с саженцами. В 1874 г. юный Мичурин решил жениться на дочери рабочего кожевенного завода. Александра Васильевна Петрушина была на три года моложе своего жениха (родилась в 1858 г.). Видимо, и тогда она уже производила впечатление спокойной, скромной, серьезной девушки, и для человека такого склада, как Мичурин, это, безусловно, имело огромное, если не решающее значение. Будущие жених и невеста были соседями по улице.

Отец Александры Васильевны Василий Никифорович Петрушин, происходивший из отпущенных после реформы 1861 года на волю крестьян и приписанный к Козловским ремесленникам, работал на Местном кожевенном заводе. У него при домике был небольшой сад, в котором без особого внимания и ухода росли обычные в этих местах Антоновка, Белобородовка, мелкоплодный и твердый Анис да еще вишня с мелкой малоценной ягодой. Таких жалких садов и садиков, содержавшихся кое-как, по старинке, с каждым годом приходящих все больше в упадок, было тогда в средней полосе России сколько угодно. В частности, крестьянские приусадебные сады были сплошь таковы. Это обстоятельство очень хорошо было известно молодому Мичурину. Он получит вместе с молодой женой ещё и сад – об этом до недавнего времени даже мечтать не приходилось. Занятия точной механикой, к которой у него, кстати сказать, были отличные способности, не могли заглушить в нем давнишней любви к растению; он всегда оставался страстным растениеводом. «Еще до женитьбы, – рассказывает его биограф А.Н. Бахарев, – он на крохотном клочке земли, за надворными постройками своей квартиры, посеял семена из отборных плодов яблонь, груш, слив и вишен». Когда приходил редкий досуг, он использовал его для работы со своими зелеными питомцами, для изучения ботаники и географического распространения плодовых растений, а также для знакомства с каталогами лучших плодовых фирм мира, вооруженный навыками, усвоенными смолоду, и кое-какими знаниями, почерпнутыми из книг, Мичурин на правах члена семьи получил доступ в простенький сад Петрушиных, ко всем этим старым своим знакомым – антоновкам, анисовкам, боровинкам, он думал уже не о том, чтобы выращивать растения вообще, как когда-то в детстве, а о том, чтобы выращивать именно новые растения, невиданные, никогда еще не произраставшие в условиях сурового климата средней России.

Какое совпадение! Женитьба и сад в качестве приданного!

Однако из-за недостатка средств Мичурин открыл на своей квартире часовую мастерскую. А свободное время он посвящал работам по созданию новых сортов плодово-ягодных культур. Почему? Да надо было просто срочно вернуть свой потерянный Рай! В 1875 году он взял в аренду за 3 рубля в месяц городскую усадьбу в окрестностях Козлова, где начал проводить опыты по селекции растений. Связь с Отцом, таким образом, никогда не прерывалась. Так и видятся эти две столь близкие Судьбы: Отец и Сын. Один сидит в психушке и, может быть, повторяет, как хорошо налаженный механизм: «Деревья – они живые! Деревья – они живые!». А другой, словно в подтверждение этих слов, за деревьями ухаживает, потому что с самого детства усвоил, что деревья лучше людей, и они действительно живые. Здесь налицо явная одержимость как черта наследственности. Ведь не случайно Ивана Мичурина чуть ли не с ранних лет будут подозревать в колдовстве. Праправнук Мичурина, Александр Курсаков, рассказывал любопытные вещи о своём предке. Дескать, тот мог зайти в любой двор, и даже самые лютые сторожевые псы в его присутствии поджимали хвост. Птицы садились без опаски ему на плечи и шляпу, доверчиво клевали с ладони зерно. Иной раз, заметив, что привитое растение чахнет и погибает, мог говорить с ним чуть ли не по полдня, и саженец возвращался к жизни. Кроме того, знал множество трав, готовил из них отвары и мази, наложением рук мог исцелять мигрень, почечные колики и фурункулёз… В общем, лет за триста до просвещённого XIX столетия, века пара и электричества, Ивану Владимировичу не миновать бы застенка и дыбы. Ивана Владимировича соседи любили и боялись одновременно. За ним в народе закрепилась прочная слава знахаря. Он знал множество трав, которые обладают лечебными свойствами, готовил из них всевозможные мази и отвары, исцелял мигрень, свинку, почечные колики, фурункулез, сердечную недостаточность, даже рак, удалял камни из почек. Он обладал способностью влиять на рост растений и поведение людей.

Ещё Бердяев писал, что есть нечто общее между магией и наукой: и та и другая стремится воздействовать на природу по законам целеполагания и получить ожидаемый результат. И как здесь не вспомнить тогда крылатую фразу знаменитого естествоиспытателя: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее наша задача!». А вот и высказывание почти в вольтеровском духе о том, что всем «надо возделывать свой сад»: «Садоводство… является после полеводства одним из самых полезных для здоровья народонаселения занятий и самым продуктивным в смысле доходности, не говоря уже об облагораживающем и смягчающем влиянии его на характер человека». Главный девиз всей эпохи Просвещения – это то, что нравы неизбежно смягчаются, если всем начать «возделывать свой сад». Как ни крути, а перед нами основной принцип деизма, столь близкий всем масонам, основной принцип Просвещения, эпохи, к которой большевики всегда испытывали особую симпатию. А у Мичурина, как и у большевиков с масонами, отношения с церковью были не очень. Слава о местном «колдуне» разнеслась далеко. Призрак застенка или как минимум церковного покаяния за «богомерзкое надругательство над божьими творениями» маячил перед учёным почти до самой революции. Так, летом 1912 г. Мичурина посетил знаменитый по местным меркам проповедник, протопоп Христофор Потапьев. Требуя от Ивана Владимировича прекращения опытов по скрещиванию растений и выведению новых видов, протопоп изрёк: «Твои штудии отрицательно действуют на религиозно-нравственные помыслы православных! Ты превратил сад, этот вертоград божий, в дом терпимости!» В те времена, когда была ещё свежа память об отлучении Толстого от церкви, подобные обвинения считались нешуточными. «Вся дорога моя до революции была выстлана осмеянием, пренебрежением, забвением, – вспоминал Мичурин. – До революции мой слух всегда оскорблялся невежественным суждением о ненужности моих работ, о том, что все мои работы – это «затеи», «чепуха». Чиновники из департамента кричали на меня: «Не сметь!» Казённые учёные объявляли мои гибриды «незаконнорождёнными».

Итак, взяв в аренду за три рубля городскую усадьбу, Мичурин младший умудрился на этом клочке земли собрать коллекцию из 600 с лишним видов плодово-ягодных растений. Скоро арендуемая земля была переполнена. Вот она – настоящая одержимость садоводством! Тогда Иван приобрел усадьбу с садом с помощью банка и тут же заложил ее из-за отсутствия средств и больших долгов на 18 лет. Перед нами явный пассионарий, который живёт не сиюминутным, не по пищевой цепочке, а идеями космического масштаба, почти как в знаменитой песне советского периода и освоения космоса: «Утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести».

Сюда, в новую усадьбу, он перенес всю коллекцию садовых растений. Но через несколько лет и эта земля оказалась переполненной. В начале осени 1887 г. Мичурин купил участок в семи километрах от города. Деньги на нее он добывал непосильным трудом. Растения с городского участка члены семьи Мичуриных носили за 7 км на своих плечах. На новом участке не было дома, ходили туда пешком и два сезона жили в шалаше. Этот участок стал одним из первых в России селекционных питомников. Впоследствии это стало центральной усадьбой совхоза-сада им. И.В. Мичурина, с площадью в 2 500 га садов с мичуринским сортиментом.

В 1893–1896 гг., когда в питомнике уже имелись тысячи гибридных сеянцев сливы, черешни, абрикоса и винограда, Мичурин убеждается в безуспешности метода акклиматизации путем прививки, и делает вывод, что почва питомника – мощный чернозем, – является жирной и «балует» гибриды. В 1900 г. он перенес насаждения на участок с более бедными почвами «для обеспечения «спартанского» воспитания гибридов. В 1906 г. увидели свет первые научные работы И.В. Мичурина, посвященные проблемам выведения новых сортов плодовых деревьев. Летом 1915 г., в годы Первой мировой войны в Козлове свирепствовала эпидемия холеры. Тогда умерла жена Мичурина – Александра Васильевна. И второй удар – в этом же году обильный паводок ранней весной затопил питомник, после чего сильные морозы и спад воды разрушили льдом школу двухлеток, предназначенных к продаже. При этом погибли многие гибриды.

После гражданской войны на работы Мичурина обратил внимание Ленин и дал указание наркому земледелия Середе об организации изучения научных работ и практических достижений. Совнарком РСФСР признал опытный питомник Мичурина учреждением, имеющим государственное значение. На базе Мичуринского питомника была организована Селекционно-генетическая станция плодово-ягодных культур, которая была реорганизована в Центральную генетическую лабораторию им. И.В. Мичурина. Правда, в гражданскую войну, когда в город приходили белые, он прятал в своем подвале раненых красных, и наоборот: когда приходили красные – прятал раненых белых. Как случилось, что на него никто не донес – тайна. Но в дальнейшем селекционер был буквально «обласкан» советской властью. Убедившись в том, что большевики – это всерьёз и надолго, Мичурин явился в только что организованный уездный земельный отдел и заявил: «Я хочу работать для новой власти». И она стала ему помогать. В 1918 году Народный комиссариат земледелия РСФСР экспроприировал питомник Мичурина, впрочем, тут же назначив его самого заведующим.

Умер Мичурин 7 июня 1935 года на 80-м году жизни от рака желудка.

На памятнике в центре Мичуринска пиджак ученого застегнут на «женскую» сторону. Многие полагают, что это ошибся скульптор. Однако Матвей Манизер, которому был заказан памятник, ваял его по фотографиям. Из-за крайней бедности Мичурин сам перелицовывал старую одежду. Сам шил рукавицы, туфли носил, пока не развалятся. Все, что он зарабатывал, уходило на оплату труда работников. Ему ничего не оставалось. Голландцы, знающие толк в цветах, предлагали Мичурину большие деньги (20 тысяч царских рублей золотом) за луковицы необычной лилии, которая выглядит, как лилия, а пахнет, как фиалка, с условием, что этот цветок больше не будет выращиваться в России. Мичурин лилию не продал, хотя жил бедно. Во времена юности Мичурина в России хорошего табака не выращивали. Лучшие сорта желтого турецкого табака не вызревали. Селекционер поставил задачу ввести в культуру новые табачные сорта – более раннего срока созревания, с меньшим процентом никотина. От оплодотворения желтого болгарского раннего табака с суматринским мелколистным он получил новый скороспелый ароматный сорт, способный вызревать не только в центре России, но и на Урале. Также он разработал агротехнику табака и сконструировал машинку для его резки. Вряд ли бы сейчас подобное изобретение получило бы широкое одобрение, но табак Мичурину был необходим, судя по всему, для того, чтобы заглушить постоянное чувство голода. Комната Мичурина служила кабинетом, лабораторией, библиотекой, мастерской точной механики и оптики и даже кузницей. Мичурин сам изобретал и конструировал свои инструменты: секаторы, барометры, прививочное долото, изящный портативный аппарат для выгонки эфирного масла из лепестков роз, зажигалку, портсигар. Специальной машинкой набивал папиросы табаком «мичуринского» сорта. Имел уникальную мастерскую по изготовлению муляжей фруктов и овощей из воска. Они считались лучшими в мире и были настолько искусны, что иные пытались их надкусить. Все оборудование он ковал и паял при помощи печи собственной конструкции.

Летом 1912 г. канцелярия Николая II послала в Козлов к Мичурину одного из своих видных чиновников – полковника Салова. Полковник был удивлен скромным видом усадьбы Мичурина, которая состояла из кирпичного флигеля и плетневого сарая, а также бедной одеждой её владельца, которого он принял сначала за сторожа. Салов ограничился обозрением плана питомника, не заходя в него, и рассуждениями о святости «патриотического долга», малейшее отступление от которого «граничит с крамолой». Через полтора месяца Мичурин получил два креста: Анну 3-й степени и Зелёный крест «за труды по сельскому хозяйству».

Только в 51 год он начал печатать свои научные работы.

Чтобы ухаживать за садом, Мичурин каждый день вставал в 5 утра. И так всю жизнь.

Иван Владимирович считается основоположником научной селекции сельскохозяйственных культур. Он разработал теорию и практические приемы в сфере отдаленной гибридизации. Мичурин был экспериментатором, он создал больше 300 видов новых растений, но при этом свято верил, что «человеческий мозг произошел от грецкого ореха». Что и говорить – странное это было явление в истории отечественной науки – Иван Владимирович Мичурин.

Мичурин и Вавилов: два антипода или, всё-таки, близкие явления?

Одним из первых антимичуринцев, то есть противников покойного Ивана Владимировича Мичурина, был объявлен в середине 30-х годов Н.И. Вавилов. Произносились против него в те годы и другие хулы, но сначала разберемся с этой. Вавилов враг Мичурина? Так ли?

Впервые Николай Иванович встретился с Иваном Владимировичем в сентябре 1920 года. В Воронеже только что закончился Всероссийский съезд по прикладной ботанике. Организатор съезда воронежский профессор Сократ Константинович Чаянов (впоследствии один из организаторов советской сельскохозяйственной науки) предложил гостям навестить плодовый питомник в недалеко расположенном городке Козлове. Энтузиазма это предложение не встретило: время было неспокойное, голодное, делегаты стремились поскорее добраться до родных домов. Но Чаянов настоял на своем, и специальный железнодорожный вагон доставил агрономов из губернского Воронежа в уездный Козлов. Делегаты съезда не пожалели о поездке: сад Мичурина, его опыты всех заинтересовали. Но условия, в которых трудился талантливый садовод, заставили даже привычных к спартанской скромности провинциальных опытников развести руками. «Мы вспоминаем убогую обстановку станции в начале революции, убогую избушку, в которой жил и работал один из самых замечательных плодоводов нашего времени. В запущенном саду приходилось с трудом разыскивать замечательные гибриды. Не было рук, чтобы привести сад в порядок», – писал впоследствии один из участников поездки. Автором этих строк был Вавилов.

В том году, когда тридцатитрехлетний саратовский профессор впервые навестил Козлов, Ивану Мичурину было уже шестьдесят пять. Большая часть жизни осталась позади, жизни тяжелой, одинокой, нищенской. В России о его опытах, поисках, сортах знали единицы. Даже Тимирязев, написавший превосходный очерк об американце Лютере Бёрбанке, ничего не слышал о русском Бёрбанке. В первые годы революции Иван Владимирович особенно нуждался в помощи. Сад стоял без изгороди, не было рабочих. Да что рабочих! У плодовода-новатора не было средств на то, чтобы прокормить семью. «Каждый из нас по окончании рабочих часов садится поставить ту или иную заплату на башмак, сапог или одежду, а затем нужно еще заработать что-либо на стороне на содержание семьи, так как получаемого жалования не хватает на десятую долю расходов…», – писал Мичурин профессору Чаянову 25 сентября 1922 года. Садовод не упомянул при этом, что, изыскивая средства к существованию, вынужден паять прохудившиеся ведра и принимать в починку пишущие машинки.

Именно в эту тяжкую для Ивана Владимировича пору на помощь пришел Вавилов. Еще в первый свой приезд он познакомился с идеями козловского самоучки и понял, что перед ним талантливый и пытливый искатель. Когда по документам и письмам начала 20-х годов прослеживаешь отношения двух растениеводов, то совершенно ясно видишь цель ленинградского профессора: открыв для себя Мичурина, Вавилов стремится как можно шире распространить известность провинциального садовода. Это очень по-вавиловски: полюбившиеся ему чужие исследования Николай Иванович популяризует даже охотнее, чем свои собственные. Между ленинградским институтом и плодовым питомником в Козлове идет оживленная переписка, обмен растениями. Николай Иванович составляет перечень всего опубликованного Мичуриным. Он просит садовода написать для журнала итоговую статью и принимает эту статью к печати. Наконец, он направляет в Козлов известного плодовода В.В. Пашкевича опять-таки для того, чтобы тот описал научную деятельность Мичурина.

Но Вавилову и этого мало. Мичурин бедствует, необходимо помочь ему практически, немедленно. В начале 1922 года Николай Иванович выступил на Всероссийском совещании по опытному делу с речью, в которой призвал Наркомзем РСФСР как можно скорее поддержать питомник Мичурина. В Народный комиссариат земледелия отправлено письмо: повод самый уважительный – надо отметить сорок пять лет научной деятельности выдающегося русского селекционера. Послав письмо, Николай Иванович следом сам едет в Москву «проталкивать» свой меморандум. И вот, наконец, хлопоты завершены. Девятого октября 1922 года коллегия Наркомзема принимает решение:

«1. Выдать И. В. Мичурину особый акт, во-первых, с указанием его государственных заслуг, выразившихся в многолетней работе по выведению ряда ценных сортов плодовых растений… во-вторых, пожизненно закрепляющий за ним земельный участок, на котором расположен его сад.

2. Выделить И. В. Мичурину – 500.000 рублей дензнаками 1922 года в его личное безотчетное распоряжение…

3. Поручить Редакционно-издательскому отделу НКЗ собрать и издать все труды Мичурина с его биографией и портретом под общей редакцией профессора Н.И. Вавилова…».

Это постановление сыграло важную роль в жизни Ивана Владимировича. Дом и сад его были освобождены от налогов, нужда отступила, а через год он был назначен директором значительно расширенного питомника имени Мичурина. Еще год спустя вышла его первая книга. Во вступлении Иван Владимирович писал, что сводка работ его за сорок шесть лет смогла увидеть свет только благодаря усилиям профессора Н.И. Вавилова. Перу Вавилова принадлежит и тепло написанное предисловие. Незадолго перед тем Николай Иванович вернулся из США, где, между прочим, навестил садовода Бёрбанка. Свое предисловие построил он на сравнении труда двух умельцев-самоучек: «Условия труда русского оригинатора неизмеримо труднее, но много поразительно сходного в духовном облике того и другого. Оба более сорока лет трудятся над общим делом. Оба пришли к тому, что пути достижений в создании новых пород, пути улучшения современных сортов растений лежат в широком привлечении со всех концов земли растительных форм, в широком применении скрещивания их между собой, в скрещивании диких форм с культурными… Как тот, так и другой на склоне лет, после полувекового упорного труда продолжают быть искателями, дерзающими идти вперед».

Параллель между русским и американским плодоводами подчеркивал Николай Иванович несколько раз и позже. В январе 1929 года по его предложению в Козлов была послана телеграмма: «Первый Всесоюзный съезд по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству приветствует советского Бёрбанка, творца новых форм, полезных для человека, и желает новых сил и здоровья в Вашей ценной для Союза работе». По постановлению съезда телеграмму составил и подписал Вавилов.

А как относится к своему ленинградскому доброжелателю Иван Владимирович?

Агроном П.С. Лебедева, близкий друг Мичурина, пишет: «Впервые я услыхала о Николае Ивановиче из уст И.В. Мичурина… В этом году Н.И. организовал чествование Ивана Владимировича по поводу пятидесятилетия его работы. Я приехала к И.В. после юбилея, и он в первых же словах начал меня укорять: «Что же ты не приехала на юбилей вовремя, ведь у меня был Николай Иванович Вавилов. Ты знаешь, какой это человек: умница, большой ученый, прекрасной души. Ведь он мою работу выдвигает, так помогает в расширении наших работ. Он так поддерживает нас. Как он любит все новое! Вот где ты его теперь увидишь?!»

Молодому А.Н. Бахареву, будущему своему секретарю и другу, Мичурин в начале 1925 года рассказывал: «Вавилов – выдающийся деятель науки, светлая голова… Путешествует по всему свету и собирает нужные нам растения… И ведь что удивительно, владеет чуть ли не дюжиной языков… Ну и прямо скажу, сочувственно относится к нашему делу».

Через несколько лет, в июне 1932 года, Бахарев оказался свидетелем встречи, которую он подробно описал: «…К дощатой, почерневшей от времени беседке, возле которой остановился Мичурин, подошла группа мужчин. Гость оказался не один. С ним были вице-президент академии Александр Степанович Бондаренко и директор Сельхозгиза… Николай Иванович взял с собой сына Олега, мальчика лет двенадцати, в пионерском галстуке, в кепи, с фотографическим аппаратом…

Иван Владимирович и Николай Иванович, тепло улыбаясь, с радостными восклицаниями пожимали друг другу руки как старые добрые друзья… Иван Владимирович пригласил гостей на скамью, находившуюся в прохладной тени мощных кустов японской сирени… Я мыслил встретить в Вавилове сухого, чопорного, недоступного ученого. Но Николай Иванович, которого я видел впервые, удивил меня своим на редкость гармоничным сочетанием прекрасных манер и простоты в обращении, что как-то сразу располагало к нему и создавало атмосферу теплоты и сердечности.

Весь остаток дня мы сопровождали Мичурина и гостей по всем уголкам живой «зеленой лаборатории»… Показал Иван Владимирович президенту и свои сорта винограда, и абрикоса, и миндаля – этих южан, прекрасно акклиматизировавшихся под холодным небом Тамбовщины…

Николай Иванович взял плодик вишни, выдавил каплю сока и, посмотрев на нее перед лучом солнца, воскликнул:

– Рубин! Истинный рубин… – дегустируя с восторгом плоды этой вишни, Николай Иванович теплым взором окинул Ивана Владимировича и потом озабоченно заговорил:

– Если бы мы могли выполнять заказы народного хозяйства на выведение нужных сортов всех сельскохозяйственных растений, как это делаете вы, Иван Владимирович, мы в одно десятилетие оставили бы далеко позади селекционеров Западной Европы и Соединенных Штатов Америки. Размножайте эту вишню как можно скорее и как можно больше…

С экспериментальной базы Научно-исследовательского института в Селекционно-генетическую станцию имени И. В. Мичурина мне пришлось ехать в старомодной обширной и спокойной коляске с Николаем Ивановичем и его сыном Олегом. По дороге Николай Иванович расспрашивал меня о здоровье Ивана Владимировича, о его бытовых нуждах и просил в затруднительных случаях обращаться прямо к нему.

К вечеру второго дня пребывания в Козлове Николай Иванович перед возвращением в Москву снова посетил Ивана Владимировича… Иван Владимирович принял гостей в своей рабочей комнате.

– Козлов «станет Меккой для селекционеров всего мира», – сказал Вавилов. Сохранилось немало и других свидетельств о дружбе двух растениеводов. По просьбе Вавилова американские семенные фирмы посылали Мичурину нужные ему семена и посадочный материал. В библиотеке Ботанического института АН СССР в Ленинграде я видел экземпляр второго тома мичуринских «Итогов полувековых работ». На титульном листе характерным почерком Ивана Владимировича выведено: «Многоуважаемому президенту Академии сельскохозяйственных наук СССР академику Николаю Ивановичу Вавилову на добрую память от автора – И.В. Мичурина. 8 апреля 1933 года».

Последний раз Вавилов приехал в Мичуринск в сентябре 1934 года. Город вместе со всей страной праздновал шестидесятилетие научной деятельности знаменитого плодовода. Медь оркестров, галстуки пионеров, яркие костюмы гостей с Украины, Кавказа и из Средней Азии сливались с золотом и багрянцем плодоносных садов. Вечером 20 сентября в городском театре состоялось чествование великого садовода. Первое слово от имени двух академий произнес Вавилов: «Академия наук и мы, научные работники, все мы гордимся иметь в своей среде Ивана Владимировича Мичурина. Его подвиг показывает, как надо жить и как надо работать». Слова о том, что Мичурин достоин быть в среде членов Академии наук СССР, не случайно прозвучали в тот день. Через несколько месяцев, первого июня 1935 года, в протоколе общего собрания Академии наук СССР появилась запись: «Непременный секретарь доложил заявление двенадцати действительных членов Академии наук об избрании в почетные члены И.В. Мичурина». Первым подписал заявление Вавилов. Он же составил его текст. Вечером того же дня состоялось тайное баллотирование кандидатуры нового академика. Мичурин был избран почетным членом АН СССР сорока голосами. Против голосовало четыре человека.

Неделю спустя, 7 июня 1935 года, Мичурина не стало. Все газеты страны опубликовали траурное сообщение. На следующий день в «Правде» вышла статья Вавилова. Называлась она кратко – «Подвиг». Крупнейший биолог-теоретик Советского Союза не только высочайшим образом оценил подвиг Мичурина-практика, но и воздал должное мичуринскому теоретическому наследию. «Его труд проникнут материалистической философией, и многие положения его совершенно оригинальны. Во всех своих трудах Мичурин зовет к самостоятельности, к творческой работе».

Такова правда об отношениях между Вавиловым и Мичуриным.

Казалось бы, из приведенных фактов мудрено сделать вывод о том, что Вавилов «антимичуринец». Но нашлись люди, которые заявили тем не менее, что хотя Николай Иванович и не был личным врагом Ивана Владимировича, но он противник, враг теоретических принципов Мичуринской селекции.

Обращаясь к молодежи, восьмидесятилетний старец, призванный мастер селекции Иван Мичурин, призывал молодых исследователей спорить с ним, а если у оппонентов есть свои собственные проверенные наблюдения, то, не стесняясь, опровергать его, Мичурина, взгляды. Спорить с учителями – великая традиция науки. Физиолог Клод Бернар оспаривал теории горячо любимого своего руководителя Мажанди, хирург Николай Пирогов опровергал своих предшественников в хирургии, Леон Орбели далеко не во всем соглашался с великим Павловым. Старая академическая формула «просят возражать», которой пользуются в научных журналах для того, чтобы разжечь дискуссию, могла бы послужить эпиграфом к истории любой науки. Позволительно даже утверждать, что только в противоборстве с прежде установленными истинами и развивалось от века в век человеческое знание. Больше того. Именно несогласные, упрямцы, готовые подвергнуть проверке любой тезис предшественников, достигли в науке более всего.

Вавилов был из упрямцев. В книге английского естествоиспытателя Р. Грегори, которую он отредактировал и снабдил предисловием, приведены слова, с которыми он, несомненно, был солидарен: «Прогресс заключается в поправках, вносимых в предыдущие исследования. Вот почему так важна для прогресса науки критика». Чувство критики не покидало Николая Ивановича при общении с самыми знаменитыми исследователями. Обучаясь в Англии, он высказывал свое несогласие с Дарвином, исписывая обложки и поля книги великого биолога весьма резкими замечаниями. Даже любимый учитель Уильям Бэтсон не избег нелицеприятной критики дотошного ученика. По поводу одной из последних бэтсоновских статей Вавилов со всей откровенностью заявил: «Мистер Бэтсон, как говорят в Туркестане, «кончает базар» и уже потерял то свойство, которое особенно нужно в научной работе: «жизненную подвижность». Короче: в научных спорах Вавилов на лица не взирал. Его принцип на этот счет, очевидно, состоял в том, что научный анализ, научная проверка должны быть тем строже, чем крупнее открытие. Открытия селекционера Мичурина относились к весьма значительным. И Николай Иванович несколько раз давал требовательный и доброжелательный анализ творчества садовода.

Особенно обстоятельно изложил Вавилов свое мнение в статье «Праздник советского садоводства». Он проследил три последовательных этапа, которые прошел Мичурин от первых неудачных экспериментов до полной победы своего метода. После того как длительная акклиматизация южных сортов не оправдала себя, Иван Владимирович обратился к отбору сеянцев, взращенных из семян лучших, опять-таки, южных сортов. Снова неудача. Только после этого он понял, что продвинуть плодоводство на север нельзя без скрещивания южан с северянами и без дальнейшего жесткого отбора.

Крупнейшая заслуга Мичурина, по мнению Вавилова, состояла в том, «что он, как никто в нашей стране, выдвинул идею отдаленной гибридизации, смелой переделки видов растений путем скрещивания их с другими видами и научно и практически доказал правильность этого пути». Именно по этому мичуринскому направлению развивалось и развивается современное плодоводство. Именно этим путем И.В. Мичурин вывел около 350 различных сортов яблонь, груш, слив, абрикосов, персиков, винограда.

Вторая идея, которую также очень высоко оценил у Мичурина Вавилов, была идея «широкой мобилизации сортового материала для скрещивания». В маленьком Козлове, раньше, чем в самых блистательных питомниках мира, начали использовать для улучшения местных сортов дикорастущие, холодостойкие и болезнеустойчивые формы плодовых деревьев из Сибири, Канады, горного Китая, Тибета, с Дальнего Востока. «И.В. Мичурин первый понял исключительное значение смелого, широкого привлечения диких и культурных форм из трех основных очагов плодоводства в умеренных зонах, именно из Северной Америки, Юго-Западной Азии (включая Закавказье и Северный Кавказ) и Восточной Азии». Кто, как не Вавилов, великий собиратель растительных ресурсов земли, творец мировой коллекции семян культурных растений, мог понять эту сторону поисков Мичурина? По существу, оба растениевода, независимо друг от друга, пришли к выводу, что отечественное сельское хозяйство (и в том числе русский сад) нужно обновить за счет растительных богатств земного шара.

Об этой великолепной находке Мичурина Николай Иванович не раз напоминал своим коллегам. Отправляя в том же 1934 году группу сотрудников на Дальний Восток, он как бы в укор себе говорил: «Просто неприлично становится… Абиссинию мы понимаем, а на Дальнем Востоке занимаемся болтологией, и кончилось тем, что [тамошний] материал [для гибридизации плодовых] вовлек Мичурин…».

Однако, сторонник хромосомной теории наследования признаков, Николай Иванович не мог согласиться со всеми приемами и выводами селекционера-плодовода. В частности, он совершенно не мог принять утверждение Мичурина о том, что так называемые вегетативные гибриды (потомки двух сращенных между собой различных растений) полностью подобны гибридам, полученным половым путем, то есть в результате скрещивания. (Кстати сказать, современная биология окончательно опровергла «учение» о вегетативной гибридизации как ненаучное. Высшая аттестационная комиссия СССР даже не рассматривала диссертации, написанные на эту тему).

Почему у Мичурина, современника Моргана и Меллера, могли возникнуть такие ошибки?

Надо напомнить, что, хотя наиболее значительные открытия в генетике, те, что полностью перевернули старые представления о переносе наследственности, были сделаны в тридцатых годах нынешнего столетия, Мичурин, которому перевалило уже за семьдесят пять, не мог следить за быстро развивающейся мировой наукой. Тут нет его вины. Русский селекционер-самоучка и без того внес в биологию немалый вклад.

Было, однако, в работе Мичурина много и ненаучных, интуитивных приемов, методов, стоящих на грани «чудотворства». Ещё раз напомним о том, что в характере самого Мичурина было немало черт аутичности. Он всю жизнь прожил в изоляции с внешним миром и с миром большой науки, в отличие от Вавилова. Представление о таких странных приемах дает устный рассказ саратовского селекционера Николая Ананьевича Тюмякова, который навестил Козлов в 1926 году.

«Горшков [ближайший сотрудник Мичурина] обратился к Ивану Владимировичу: «Иван Владимирович, когда же мы займемся браковкой сеянцев?» Мичурин поднялся: «Пошли сейчас». Взял свою тросточку, пошел. Был он в солидном возрасте, но пошел быстро. Пришли на посадки молодежи. Иван Владимирович остановился, что-то делает. Я спрашиваю, что это он делает? «А это он метку свою ставит», – отвечает Горшков. Я заинтересовался, подхожу. Иван Владимирович… остановился около одного [деревца], потрогал рукой почку, пощупал лист и говорит: «Немного кисловат будет, ну ничего». Вытащил из кармана ленту свинцовую, она у него заготовлена была, номера пробиты, оплел вокруг веточки и пошел дальше…

Я потянул за руку Горшкова, шепотом спрашиваю: «Возраст сказывается?» Иосиф Степанович в ответ: «Нет, говорит, мы сами так думали. Но вот опыт его такой. Пощупает: «Кисловат будет, ну ничего». И представьте, старик не ошибался». Я говорю: «Ну, а завтра что будет?» – «Да вот пять меток он поставил, это значит, завтра я их высажу, а остальные мы выкорчуем и выкинем. Кисловаты или не кисловаты, это будет известно через несколько лет, а мне, говорит, площадь сейчас нужна».

Понятно и без всякой специальной подготовки, что многое в практике Мичурина делалось «на глазок», без достаточного научного обоснования.

Не принимал Мичурин и учение Менделя, с которого, собственно говоря, и берёт своё начало наука генетика. Менделизм, возникший в результате принятия и развития представлений основоположника научной генетики Грегора Менделя (1822–1884), был объявлен ложным, антисоветским направлением в науке, а менделисты подвергались чисткам и преследованиям. Насаждалась так называемая «мичуринская генетика». До самого конца советской власти, до начала 90-х гг. ставилась задача шире и глубже развивать мичуринское направление в науке. А это мешало установлению исторической истины в том, что касается роли менделизма и мичуринской генетики в становлении современной генетики. Определенный пробел в отечественной историографии по этому вопросу не ликвидирован и до настоящего времени.

Первое генетическое фундаментальное исследование было проведено монахом Грегором Менделем в середине ХІХ века. Следует отметить, что монахом он был в начале и конце своего жизненного пути – умер в должности аббата монастыря. В 1851 г. в Вене стал доктором математических наук. В 1854 г. занял место профессора Королевской школы в Брюнне (Брно, нынешняя Чехия). Проводил опыты по скрещиванию семян гороха. Опытным путем выделял чистые постоянные черты вида и методично отбирал часть семян, скрещивал по двое эти растения между собой способом искусственного опыления. Полученные результаты позволили ему заключить, что при помощи скрещивания видов, различающихся как минимум двумя элементами, могут появиться новые стабильные виды. Таким образом, Г. Мендель открыл три закона о наследственности, или законы Менделя, благодаря которым определил закономерности распределения в потомстве наследственных факторов. В 1865 г. по результатам экспериментов Г. Мендель сделал свой исторический доклад на заседании общества естествоиспытателей Брюнне, который был опубликован в 1866 г. Фактически Г. Мендель первым доказательно утверждал, что в растительных организмах существуют некие наследственные факторы, позднее названные генами, которые передаются последующим поколениям в неизменном виде, не смешиваясь в гибридах и вне зависимости от условий произрастания, по вполне определенной математической схеме.

В настоящее время обычно выделяют три закона (закономерности, правила) Г. Менделя: закон единообразия гибридов первого поколения (F1) от скрещивания гомозиготных чистых линий; закон расщепления по генотипу и фенотипу во втором гибридном поколении (F2) и в возвратных скрещиваниях; закон независимого комбинирования генов и определяемых ими признаков. Позднее, уже в ХХ в., другими учеными было обнаружено сцепление генов, локализованных в одной хромосоме, которое накладывает ограничение на действие третьего закона. Законы Г. Менделя по праву считаются величайшим открытием в биологии.

Работа Г. Менделя намного опередила развитие естествознания того времени, и поэтому она не была по достоинству оценена современниками. Поэтому с 1868 г. он посвятил остаток своей жизни религиозному служению.

Официально признанным годом рождения новой науки генетики считается 1900 г., когда три исследователя: Э. Чермак, К. Корренс и Г. де Фриз – переоткрыли законы Г. Менделя.

В самых разных странах и лабораториях, на самых разнообразных объектах исследователи стали производить точные скрещивания, главным образом между чистыми сортами растений, а также на целом ряде видов животных; стали вычислять отношения расщеплений в F2 в возвратных скрещиваниях и всюду получали менделевские отношения. В течение буквально нескольких лет накопился огромный материал на сотнях видов живых организмов в тысячах опытов, которые подтверждали универсальность менделевских законов наследования. По словам всемирно известного генетика Н.В. Тимофеева-Ресовского, «результатом явилось то, что в ближайшие десятилетия в биологии образовалась мощная вещь, называемая менделизмом».

Не отрицая большого вклада И.В. Мичурина в селекции новых сортов плодово-ягодных культур, отметим, что он имел лишь начальное четырехлетнее образование в Пронском уездном училище, и разобраться в основах генетики ему оказалось не по силам. Он не признавал законы Г. Менделя, безуспешно пытаясь по-своему объяснить наследование признаков.

Творческое наследие Г. Менделя И.В. Мичурин всегда оценивал отрицательно и неуважительно. В его четырехтомном собрании сочинений Г. Мендель упоминается более тридцати раз, каждый раз в критическом плане. Вот это невежественное отношение к основам генетики как науки и «подхватил» от своего учителя Т.Д. Лысенко, который и начал настоящую травлю Н.И. Вавилова, великого русского генетика.

И, наконец, хочется привести здесь рассказ известнейшего современного режиссёра-документалиста и моего друга, Сергея Валентиновича Мирошниченко. Ещё в советское время он посетил город Мичуринск, бывший Козлов, со своей съёмочной группой. Должны были снимать документальный фильм о знаменитом естествоиспытателе. Дорога была долгой. Добрались рано утром. Решили зайти в местный продуктовый магазин. Дождались 11 часов, момента открытия. Помните, как это ожидание в трагических тонах выражено в поэме «Москва-Петушки» у Венедикта Ерофеева? Там сказано: «О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов!» Вот в это позорное время и попала съёмочная группа моего друга. Наконец двери распахнулись, и – о, Ужас! На полках одни трёхлитровые банки с какой-то плодово-ягодной кислятиной и консервы. Хлеб обещали подвезти чуть позднее. Но мужики при этом активно ту кислятину принялись скупать. Москвичи в тоске вышли наружу. А кругом – веселье и радость! Радость неподдельная! Настоящая, народная, которую можно встретить лишь на свадьбах и проводах в армию, а ещё на некоторых поминках, если покойник был человеком так себе, короче, дрянью был, а не человеком вовсе. Мужики вскрыли банки свои трехлитровые разлили по стаканам светлую жидкость и предложили гостям присоединиться к трапезе. Москвичи поинтересовались: что за банки? «Вон оттуда, – кивает народ в сторону мичуринского сада. – Так наш Иван Владимирович заэкспериментировался, что все яблоки зжухлись после него и ничего с ними сделать нельзя кроме вот этой дряни». И тут вмешался ещё один сотрапезник: «Ну, а что вы хотите? Нас так и называют поныне – город Козлов».

А за пределами известного опытного хозяйства яблоневые сады так и ломились от плодов, сочных, вкусных, с детскую голову размером, как в первых кадрах фильма Довженко «Земля» – 15 копеек ведро. Известно, что Мичуринск в лихие 90-е вновь переименовали в город Козлов. Вот и вся недолга, что называется.

Виктор Михайлович Глушков

Академик Виктор Михайлович Глушков был выдающимся отечественным кибернетиком.

Наука, которой он занимался, очень близка к фантастике, многие из выдвигаемых им идей на первых порах тоже казались фантастическими, да и сам стремительный путь его в науку мог стать неплохим сюжетом для научно-фантастического романа.

Хотя, пожалуй, нет, путь этот закономерен и является ярким примером, демонстрирующим возможности упорного, настойчивого человека, одержимого какой-то идеей.

На физмат Ростовского университета Глушков поступил в 1947 году и блестяще закончил его… на следующий год. В двадцать восемь он уже кандидат наук, в тридцать два – доктор, в сорок – академик. В дальнейшем стал вице-президентом Академии наук Украины, директором Института кибернетики и руководителем одного из его отделов, главным редактором журнала «Кибернетика» и членом редколлегии многих других научных изданий, консультантом на самом ответственном уровне, лектором в самых высоких аудиториях, советником разнообразных комиссий и подкомиссий… Всего просто невозможно перечислить.

И одна из отличительных черт Глушкова в том и состоит, что он относился ко всем своим обязанностям не формально, а с полной ответственностью, каким-то понятным только ему одному способом успевая заниматься всем этим разнообразием дел.

Вторая его отличительная черта – увлеченность. Он увлекался многими вещами и всегда подходил к заинтересовавшим его вопросам с обстоятельностью настоящего ученого. А увлечений у него было много, и начались они с детства. В третьем классе – животные и растения, в пятом – геология и минералогия, в седьмом – телеуправляемые модели, в десятом – математика, физика и даже идеи моделирования человеческого мозга.

По чертежам, опубликованным в журнале «Техника – молодёжи», он собственными руками смастерил электрическую пушку, стрелявшую снарядами, сделанными в виде ракет.

Чтобы усовершенствовать ее и рассчитать траекторию полета снаряда, он занялся математикой и уже к восьмому классу знал ее в объеме технического вуза.

Когда началась Великая Отечественная война, он подал заявление в артиллерийское училище. Но, несмотря на увлечение детства, артиллерия так и не стала его профессией – в училище его не приняли из-за сильнейшей близорукости. И тогда он оказался на трудфронте под Сталинградом. Когда фронт подходил к городу, Глушков рыл окопы, противотанковые рвы.

После окончания института он стал математиком, увлекся теорией автоматов и конструированием ЭВМ.

За работы именно в этой области Виктор Михайлович был удостоен Ленинской и Государственной премий, звания Героя Социалистического Труда. Эти работы выдвинули его и в ряд крупнейших мировых авторитетов по кибернетике.

Но вот опять новое увлечение – проблемы экономики и применение компьютеров в управлении народным хозяйством. В.М. Глушков поставил перед собой поистине фантастическую проблему: создание таких автоматизированных систем, которые стали бы настоящим «искусственным интеллектом», верным помощником как в управлении народным хозяйством всей страны, так и в науке, литературе, искусстве и во многих других областях, расширяя и углубляя возможности человека.

Итак, кибернетика как наука будущего. Когда она возникла? И кто был первым? И прежде, чем мы продолжим наш рассказ о Глушкове В.М., давайте вспомним о Норберте Винере и его знаменитой книге «Кибернетика». Но сначала дадим само определение этой науки.

Кибернетика – наука об общих закономерностях получения, хранения, преобразования и передачи информации в сложных управляющих системах, будь то машины, живые организмы или общество. Само слово «кибернетика» переводится с древнегреческого языка как кормчий, или капитан корабля. Надо отметить интересную историю происхождения самого слова кибернетика, которое Норберт Винер выбрал в качестве названия новой науки. Это название происходит от греческого «кибернетес» или «кибернет», что значит управляющий, кормчий. В древности греки были опытными мореплавателями. От искусства кормчего часто зависела судьба всего путешествия, так что слово это довольно часто встречается в древнегреческой литературе.

Заметим, что греческое слово κοβερνω (гиберно) означает губернию – административную единицу, населенную людьми, a κοβερνετ (гибернет), или по-русски, губернатор, – управляющий ресурсами и людьми, населяющими его губернию. Но слово κοβερνω для греков означало нечто большее, чем «губерния». Гиберно – это объект управления, содержащий людей. Воинская часть – это гиберно. А вот корабль сам по себе как некоторая техническая система уже не гиберно, и лоцман не гибернет. Корабль же с командой и пассажирами – это гиберно, и его капитан, который не только ведет корабль, но и управляет командой и пассажирами, является гибернетом.

Винер считал, что он применил этот термин впервые. Однако он ошибался. В 1948 году он не знал, что этот же термин ещё в 1834 году использовал для обозначения науки об управлении общественными системами великий французский физик и философ А.М. Ампер. Более того, в 1843 году польский философ и ученый Ф. Б. Трентовский издал в Познани книгу, которая называлась «Отношение философии к кибернетике как искусству управления народом».

Этот же корень киберн присутствует в таких словах как гувернер или губернатор. Говоря о кибернетике, необходимо обратить особое внимание на значение связи или иначе – передачи информации при функционировании любых естественных организмов и технических устройств.

Кибернетика, в связи с этим, предполагает, что это наука об управлении живыми и неживыми системами в самом широком смысле этого слова, управлении на основе полученной исчерпывающей информации. Тем не менее, вплоть до начала 1950-х годов кибернетика в СССР считалась «буржуазной лженаукой». В самом начале 1950-х Анатолий Китов, инженер-полковник и один из пионеров отечественной кибернетики, получил возможность ознакомиться с книгой выдающегося американского математика Норберта Винера «Cybernetics», что определило всю его дальнейшую работу.

Американский математик Норберт Винер был во всех отношениях своеобразным человеком. Закончив среднюю школу в 11 лет, он поступил в Колледж Тафтса и всего через три года стал бакалавром математики. Еще до наступления совершеннолетия Гарвард удостоил Винера докторской степени за его диссертацию по математической логике. Вот какую характеристику ему дает Сильвия Назар: «Американский Джон фон Нейман, выдающийся эрудит, который сделал потрясающий вклад в чистую математику, а затем начал вторую и столь же поразительную карьеру в прикладной математике».

Винер был тем самым человеком, который ввел современное значение слова «feedback» («обратная связь»), изобретая кибернетику, а кибернетика, в свою очередь, дала жизнь таким революционным понятиям как искусственный интеллект, компьютерное зрение, робототехника, нейрология (в ключе нейросетей) и многим другим.

Но, несмотря на колоссальные достижения на научном поприще, Винер гораздо сильнее запомнился современникам своими необычными личностными качествами. Согласно его биографии, этот великий человек провел 30 лет «блуждая по коридорам MIT утиной походкой». Без сомнения, он был одним из самых рассеянных ученых-математиков в мире.

«Его кабинет находился в нескольких шагах по коридору от моего, и он часто заходил ко мне, чтобы поговорить. Когда мой кабинет несколько лет спустя перенесли в другое место, он зашел, чтобы представиться. Он не понимал, что я был тем самым человеком, которого он так часто навещал. Я был в новом кабинете, поэтому он думал, что я был кем-то другим», – вспоминал Филлипс Л.Блок.

«Однажды он отправился на конференцию, а свою машину оставил на большой стоянке. Когда конференция закончилась, он вышел на улицу, но забыл, где припарковался. Он даже забыл, как выглядела его машина. Поэтому он решил подождать, пока все не разъедутся, после чего забрал оставшийся автомобиль», – делился своими впечатлениями Говард Ив.

Норберт Винер родился в 1894 году в штате Миссури, в еврейской семье. Его отец, Лео Винер, к моменту рождения сына уже был достаточно известным ученым историком-языковедом. В 1880 году он закончил университет в Варшаве, а затем берлинский Университет Фридриха Вильгельма. Будучи полиглотом, отец Норберта свободно владел несколькими языками. Как пишет в своей автобиографии «Ex Prodigy» сам Норберт, мультилингвизм во времена детства его отца был едва ли не традицией. Однако его отец возвел эту традицию в абсолют. К десяти годам Лео уже без проблем мог изъясняться на дюжине языков. В течение своей жизни он освоил порядка 34 языков, включая гэльский, различные индейские диалекты и даже язык африканской группы народов Банту.

Область науки, которая теперь неотделима от имени Винера, во многом стала результатом интереса Норберта к стохастическим и математическим шумовым процессам, которые рассматриваются как в электротехнике, так и в теории связи. В лекции, озаглавленной «Люди, машины и мир вокруг них», Винер рассказывает, что его новаторская работа появилась в результате попытки внести свой вклад в военные действия 1940-х годов: «Было два сходящихся потока идей, которые привели меня в кибернетику. Один из них – тот факт, что в ходе последней войны, когда она уже явно шла, но, во всяком случае, до Перл-Харбора, когда мы еще не были вовлечены в конфликт, я пытался выяснить, могу ли я найти свое место в военных действиях того времени».

Как сам Винер заявляет в своей лекции, его первые опыты в зарождающейся тогда теории цифровых вычислений не давали результатов настолько, чтобы быть полезными в ведении этой войны, поэтому Винер начал искать что-то новое. Его вторая инициатива была связана с вооружением, в частности с противовоздушной обороной: «Я оглянулся по сторонам и заметил, что важной в то время темой была противовоздушная оборона. Это было […] время, когда выживание хоть кого-нибудь, кто мог бороться с Германией, казалось, зависело от противовоздушной обороны.

Да, зенитная пушка – очень интересный инструмент. Во время Первой мировой войны зенитное орудие было разработано для стрельбы, однако под рукой все еще нужно было держать таблицы дальности, чтобы выстрелить. Это означало, что требовалось всё рассчитать, пока самолет пролетает прямо над головой. И к тому времени, когда вы оказывались в состоянии что-то сделать, самолет уже пропадал из вида». «Итак, – продолжает Винер, – это приводит к очень интересным математическим теориям. У меня нашлись некоторые идеи, доказавшие затем свою пользу». Он работал над этой проблемой с Джулианом Бигелоу (1913–2003).

В начале 1941 года два человека заняли пустую аудиторию на втором этаже математического факультета, корпус 2, комната 244, и принялись за работу на доске. Винер излагал своему новому коллеге проблему управления огнем.

Винер и Бигелоу рассматривали наводчика, орудие, самолет и пилота как интегрированную вероятностную систему. Теория вероятности была на стороне пилота: в 1940 году только один из примерно 2 500 зенитных снарядов попадал в цель. В предварительном отчете они объяснили, что намереваются «поставить анализ проблемы прогнозирования на чисто статистическую основу, определив, в какой степени движение цели предсказуемо на основе известных фактов и истории наблюдений, а также в какой степени движение цели непредсказуемо».

Работа Винера над проблемой управления зенитным огнем привела к изобретению фильтра, используемого для вычисления статистической оценки неизвестного сигнала путем получения его на входе и фильтрации на выходе. Фильтр основан на нескольких результатах прошлых работ Винера на тему интегралов и преобразований Фурье. Хотя фильтр был разработан в Радиационной лаборатории MIT, результат был опубликован только в секретном документе. Первый открытый документ, описывающий фильтр, появился в книге Винера 1949 года «Экстраполяция, интерполяция и сглаживание стационарных временных рядов».

Война закончилась, и в 1947 году Винера пригласили на конгресс по гармоническому анализу, который состоялся в Нанси, Франция. Конгресс был организован тайным французским математическим обществом «Бурбаки» в сотрудничестве с математиком Шолемом Мандельбройтом (1899–1983), дядей Бенуа Мандельброта (1925–2010), позднее открывшего множество Мандельброта. Винеру предложили написать работу об «объединяющем характере той части математики, который обнаруживается при изучении броуновского движения и телекоммуникационной инженерии». В следующем году Винер придумал неологизм «кибернетика», чтобы обозначить изучение таких «телеологических механизмов». Его рукопись послужит основой научно-популярной работы «Кибернетика, или Управление и связь в животном и в машине», опубликованной издательством MIT Press / Wiley and Sons в 1948 году.

Итак, теоретической основой нового научного направления считается книга Винера «Кибернетика», которую ученый написал в 1948 году. В ней он, в частности, разработал логику работы ЭВМ, что стало первым шагом на пути к нынешним программам искусственного интеллекта. Там же прорабатывались и вопросы коммуникаций, что явилось своего рода прологом к возникновению глобальной сети. Сейчас может показаться поразительным, как человек того времени сумел предусмотреть то, что сейчас считается естественным. Ведь в 1940–1950-х годах компьютеров в современном понимании еще не существовало, а были сложные машины для проведения вычислений, управляемые перфокартами на бумажной основе.

Сложно представить, что один человек самостоятельно мог бы додуматься до такого. И это действительно так. Понимая, что философские размышления и технические решения находятся на междисциплинарном уровне, при Массачусетском технологическом институте Винером были организованы еженедельные семинары, на которые приглашались специалисты самых разных направлений. Впервые такие занятия начали проводиться с весны 1948.

Понятно, что для абсолютно нового направления еще не существовало даже общего понимания проблемы. Привлекаемые ученые имели различные специальности, порой очень далекие друг от друга. Понятно, что поначалу размышления о кибернетике напоминали строительство Вавилонской башни. Но со временем ученые смогли сформировать общее понимание, что сказалось на конечном результате. Сейчас подобное действие называется «мозговым штурмом».

Конечным итогом семинаров стала выработка ряда принципиальных концепций, ставших основополагающими идеями будущей науки. Первой из них стало понимание, что компьютер должен быть важным средством коммуникации (напомним: дело происходило в начале 1950-х годов). Второй, – то, что компьютер должен использоваться для режима интерактивного взаимодействия. Опять-таки, следует учесть, что тогда управление ЭВМ осуществлялось путем ввода перфокарт, а были еще примитивные принтеры.

Свои размышления участники семинаров смогли воплотить «в железе», построив в Технологическом институте новейший компьютер «Ураган», имевший уникальные для того времени характеристики. Сооруженный в 1950, он впервые в практике имел подключенную алфавитно-цифровую клавиатуру. Однако не только новейшая вычислительная машина стала финалом многочисленных семинаров. Гораздо более важным обстоятельством явилось то, что они оказались той школой, откуда вышло большинство создателей глобальной информационной сети. В частности, одним из них был Джон Ликлайдер, начавший впоследствии работать по проекту ARPANet (первой в мировой практике информационной сети), и ставший в нем ключевой фигурой.

В отличие от большинства других ученых Винер не писал практических работ по компьютерной тематике. В период становления кибернетики он занимался более важными с его точки зрения вещами. Ими стали кибернетическая философия и создание собственной школы. Главная заслуга Винера состоит именно в том, что его ученикам и последователям удалось провести важнейшие мероприятия, в конечном итоге приведшие к появлению интернета. Сам же Винер, после того как были созданы теоретическая база кибернетики и предпосылки для создания глобальной сети, постепенно удалился от данной темы. Он занялся написанием книг. Так, в частности, в своем труде «God and Golem» ученый рассматривал философские и этические проблемы, а в двух работах мемуарного плана «Бывший математик» и «Я – вундеркинд» рассказал о становлении себя как ученого.

Заслуги Винера перед наукой не остались незамеченными современниками. Его талант совмещать в себе черты типичного математика-теоретика и прикладного ученого, что в современной науке встречается не часто, позволил развиться совершенно новому научному направлению, а в практическом плане привел к всеобщей компьютеризации мирового пространства. Такая заслуга требовала соответствующей награды, и в конце жизни Норберт Винер был выдвинут на награждение Национальной научной медалью, что в США является высшим достижением для человека науки.

Он успел получить эту награду, правда, прожил после этого недолго. В марте 1964 года во время своего нахождения в Стокгольме выдающийся ученый покинул сей бренный мир. А порожденная им кибернетика продолжила развиваться дальше, следуя точно в русле его предсказаний. И только совсем недавно в ней появилось новое направление, именуемое кибернетикой второго порядка, чего даже такой гениальный ученый предсказать никак не мог, просто исходя из уровня развития тогдашних технологий.

А в СССР дело обстояло следующим образом. В течение нескольких лет Китов, Ляпунов и немногочисленные «соратники кибернетики» добивались хотя бы первой публикации их фундаментальной статьи «Основные черты кибернетики». К середине 1950-х А.И. Китов возглавил им же созданный вычислительный центр при Министерстве обороны СССР и предложил создать Общегосударственную автоматизированную систему управления на основе ЕГСВЦ (Единой государственной сети вычислительных центров). В частности, он отметил существенное отставание от США в области производства компьютеров. Первые же труды Китова в области автоматизации управления на основе применения ЭВМ датируются 1956 годом: тогда в свет вышла его книга «Электронные вычислительные машины», первый отечественный «учебник» по ЭВМ и программированию, доступный широкому читателю. Эта работа наделала немало шума в научном сообществе и фактически совершила переворот в понимании возможностей ЭВМ. В работе «Электронные вычислительные машины», которая была опубликована в 1956-м году, Китовым подробно изложены перспективы комплексной автоматизации информационной работы и процессов административного управления, включая также управление производством и решение экономических задач.

Под руководством А.И. Китова в 1958 году была разработана на тот момент одна из самых мощных в мире ламповая ЭВМ «М-100», производившая 100 000 операций в секунду.

В 1959 году было принято совместное Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР об ускоренном создании новых ЭВМ. Тем не менее, идея Китова о создании единой сети поддержки от государства не получила.

Следующий, более детальный проект Китова, получил название «Красная книга». В нем описывалось создание общесоюзной сети ВЦ двойного назначения: для управления экономикой в мирное время и вооруженными силами – в «особые периоды».

Тем не менее, критика состояния дел в Министерстве обороны СССР обеспечила резко негативное отношение к его идеям со стороны руководства МО и работников ЦК КПСС, что в итоге привело к исключению Китова из партии и снятию с занимаемой должности.

На самом же деле Китов ясно понимал, как можно изменить подход не только к мирным, но и военным задачам прогрессивными методами. Но если же взглянуть на решение об отстранении Китова со стороны ЦК КПСС, нетрудно просчитать и мотивацию партийных работников: прогрессивный ученый предлагает построить совершенно монструозную систему, для внедрения которой потребуются колоссальные денежные ресурсы, а результат работы появится не слишком скоро. Могут и головы полететь.

Тем не менее, идея, предложенная Китовым, вовсе не была забыта и отвергнута. Согласно программе КПСС, утвержденной в 1961 году, кибернетика должны была стать одним из главных средств развития страны. ЭВМ планировалось задействовать едва ли не во всех отраслях промышленности, в строительстве, научных исследованиях и планировании. Если в начале кибернетикой занималась лишь небольшая группа ученых, то к концу 1960-х изыскания в области кибернетики проводились более чем 500 институтами. Без сомнения, вопрос автоматизации ручного труда и, соответственно, повышения эффективности не просто организаций, но целого государства стоял весьма остро и активно поддерживался правительством СССР.

Для построения самых первых сетей планировалось использовать уже существовавшие в стране компьютеры и коммуникации. В частности, для организации централизованного сбора и обработки статистических данных предлагалось использовать ресурсы и каналы систем ПВО и ПРО.

Тем не менее, говоря о сколь угодно значимом событии в истории СССР, нельзя обходить вниманием параллельные исследования США, о которых было известно советским ученым и политикам.

Однако здесь будет совершенно неправильно говорить о появлении «советского интернета» даже на уровне идеи. ЭВМ, существовавшие в СССР в те годы, лишь с огромной натяжкой можно было назвать персональными компьютерами. Разве что в ситуации, когда с ЭВМ взаимодействовал только один человек, а не десяток специалистов. Скорее, они напоминали грандиозные программируемые калькуляторы, основной задачей которых было производить специфические вычисления. И интернет «для людей» из них построить было невозможно, да и не планировалось. Для того, чтобы появился реальный интернет, без которого мы и не мыслим современной цивилизации, необходимо было перейти от громоздких ламповых компьютеров, обслуживаемых десятком различных специалистов, к персональному компьютеру, основанному на микроэлектронике. Первые микропроцессоры появятся лишь в 70–е годы в США. Микропроцессор, «центральное вычислительное устройство компьютера», сжался в крошечный чип, появившийся в 1971-ом году. Наличие чипов, миниатюрных устройств для вычислений и для хранения информации, позволило создать обширное семейство полезных изделий. В числе первых из них были карманные калькуляторы и электронные игры. К середине 1970-х гг. микропроцессоры усовершенствовались настолько, что удалось значительно уменьшить размеры вычислительных устройств и создать персональные компьютеры. Первый персональный компьютер «Apple II» появился в Америке в 1977 г. и стоил 1 195 долларов без принадлежностей. По тогдашнему состоянию экономики и курсу доллара это была астрономическая цифра. Стив Джобс и Стефан Возняк основали фирму «Apple-computer» для массового производства персональных компьютеров. В восьмидесятые годы персональные компьютеры начали заменять пишущие машинки, когда появились программы обработки текста. Они могли также применяться для электронных игр или строить сложные графики, используя графические программы. Они смогли управлять работой станков и массовым производством сложных деталей.

Отечественная электроника серьёзно отставала от американской особенно в области микроэлектроники, без чего нельзя было и представить себе дальнейшее развитие кибернетики. И здесь мы вновь сталкиваемся с самым главным противоречием в развитии и истории отечественной научной мысли. Это противоречие между пресловутым «русским космизмом» и продавцами знаний фаустианского типа западных учёных. Наша наука подобно оторванным от жизни коммунистическим воззрениям всегда стремилась в некое далёкое будущее. Помните, как в знаменитой песенке из детского сериала советской поры: «Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко». Даже в простых словах иногда случайно может найти своё выражение глубокий смысл. Песенка очень напоминала молитву, обращённую к этому самому Будущему, которому в настоящем обычно приносились огромные жертвы. Наша отечественная наука, несмотря на все её гениальные изобретения, была далека от повседневных нужд. Например, важен был сам принцип ЭВМ, и пусть машина будет несовершенной, ламповой. Мы и с её помощью запускаем ракеты в космос, а это и есть сакральная цель всех наших поисков. Какое дело нам, учёным, до простого обывателя? Зачем изобретать маленький компактный компьютер? С его помощью ракету не запустишь. Но именно персональный компьютер и станет материальным воплощением идеи учёного как «продавца знаний». Обывателю персональный компьютер нужен для развлечений, для игр, для того чтобы заменить печатную машинку и т. д. Отсюда – острая потребность в микроэлектронике, в чипах и микропроцессорах как основы интернета. Правительство СССР, декларируя идеи Коммунизма, а Н.С. Хрущёв называл даже конкретную дату – 1980 год, прекрасно понимало, что без западных технологий нам этого Коммунизма никогда не достичь. Во многом по этой причине ещё во времена Берии атомную отрасль курировала внешняя разведка. Таким образом наши учёные-мечтатели получали секреты конкретных западных разработок. Наверное, согласно красному аристократу, гениальному изобретателю Бартини, это и можно было назвать движением поперёк по отношению к общей логике развития западной науки, которая в силу своего прагматизма всегда оказывалась впереди в области конкретных задач, а не гениальных мечтаний. Хрущёв не был в этом смысле исключением, и, чтобы заполучить американскую микроэлектронику, он принял в СССР двух гениальных перебежчиков. И этим гениям мы, в частности, обязаны такой популярной электронной игре, как «Ну, погоди!», о которой мечтал любой ребёнок в далёкие 80-е.

С историей создания зеленоградского Центра микроэлектроники (ЦМ) связаны легенды об исключительной в ней роли эмигрантов из США Ф. Староса и И. Берга. Апофеозом легенд стала недавно вышедшая книга С. Юсдина «ИНЖЕНИРИНГ КОММУНИЗМ: как два американца шпионили для Сталина и создали советскую кремниевую долину».

Но кроме легенд, в книге приведена масса фактов. Используя их и достоверные источники, попытаемся оценить истинную роль Ф. Староса и И. Берга в отечественной электронике. Скажем сразу, эту роль трудно переоценить, как и роль семьи Розенбергов в деле создания отечественной атомной бомбы. Из США приехали высококвалифицированные специалисты-электронщики, равных которым в СССР не было.

Дж. Барр и А. Сарант в Нью-Йорке, 1944 год.

Настоящее имя Иозефа Вениаминовича Берга – Джоул Барр (Joel Barr). Его родители Вениамин и Ревекка Збарские в 1905 году эмигрировали из России в США, приняв фамилию Barr. Джоул родился 1 января 1916 года, умер в Москве в 1998 году.

Филипп Георгиевич Старос, он же Альфред Эпеймнондас Сарант (Alfred Epamenondas Sarant), родился 26 сентября 1918 года в Греции (Спарта). Позднее вместе с родителями эмигрировал в США. Умер в Москве в 1979 году, не оставив дневников и воспоминаний. Почему же Дж. Барр и А. Сарант бежали из США и их хорошо приняли в СССР?

Это объясняется их работой в группе Ю. Розенберга, который в 1941 году через руководство компартии США связался с советской разведкой и набрал группу из бывших однокашников по колледжу, среди которых был и Дж. Барр. Сарант в группу был привлечен Барром в ноябре 1944 года. В декабре 1946 года в связи с угрозой разоблачения деятельность группы была прекращена.

Члены группы Розенберга работали в радиоэлектронных оборонных фирмах. Они имели доступ к технической документации, могли ее выносить и фотографировать. Группа Розенберга передала разведслужбе СССР около 32 тысяч страниц документации (в том числе Дж. Барр и А. Сарант – 9 165 страниц). Денег за работу они не брали. В частности, если верить Юсдину, были переданы: образец радиовзрывателя и информация о нем, спецификация самолетного радиолокатора SCR–517, информация о самолетном ответчике «свой – чужой», о реактивном самолете P-80, о бомбардировщике «летающая крепость» В-29, спецификация наземного микроволнового радара SCR-584, самолетного навигационного радиолокатора SCR-720, ночного бомбардировочного прицела, кусок урана и несколько эскизов по ядерной программы.

По Юсдину, провал группы Розенберга вызван ошибками советской резидентуры и расшифровкой в 1946–1950 годы ее шифрограмм военного времени. Начались допросы членов группы. Руководство советской разведки пыталось их спасти, готовя варианты бегства, но большинство этим не воспользовалось. К 1950 году все были арестованы, кроме бежавших Дж. Барра и А. Саранта. Супруги Розенберг были казнены в июне 1953 года, другие получили различные сроки тюремного заключения. Но вернемся к нашим героям.

16 октября 1947 года Дж. Барра уволили из Sperry Gyroscope за принадлежность к компартии. В январе 1948 года он уезжает в Париж для встречи с советским связником, а позже в Стокгольм для учебы в магистратуре в Kungl Technical University. На каникулы приезжает в Париж, откуда в июне 1950 года из-за угрозы ареста Барра переправляют в Прагу. Ему выдают документы на имя Иозефа Вениаминовича Берга, родившегося 7 октября 1917 года в Иоганнесбурге в семье евреев, эмигрировавших в 1908 году из Австро-Венгрии в Южную Африку; в 1939 году – окончившего университет в Иоганесбурге со степенью магистра по радиоэлектронике; до 1942 года – жившего в Южной Африке, а до 1947 года – в Канаде. С 1 ноября 1950 года Берга направляют на «не интересную» работу в фирму Tesla. 16 июня 1951 года Берг был привезен в Москву, где встретился с Сарантом.

А что же это была за группа Розенбергов? История по-настоящему трагическая, напоминающая подвиг знаменитого Дон Кихота, когда ради высокой цели мирового масштаба в жертву была принесена жизнь целой семьи. И дело Розенбергов было следующим.

Почти 70 лет назад в США супруги Юлиус и Этель Розенберг были казнены на электрическом стуле за шпионаж в пользу СССР. Какие секреты они успели выдать противнику и чем при этом руководствовались?

Юлиус Розенберг, сын польских эмигрантов-евреев, родился в Нью-Йорке в 1918 году. Поначалу он собирался стать раввином и получил религиозное образование, но потом понял, что ему понадобится и «светская» профессия. Так он стал инженером-электротехником.

В 1939 году он женился на своей подруге детства, тоже еврейке, Этель Грингласс. В юности занимавшаяся вокалом, теперь она была скромной секретаршей. Супружеская пара активно участвовала в общественной жизни. Этель порой пела на антифашистских митингах, Розенберги собирали пожертвования для невинно осужденных. К началу Второй мировой войны Юлиус получил должность инженера армейской связи, Розенберги сняли квартиру в новом доме. О титаническом противостоянии Германии и СССР они узнавали из газет.

Военные успехи СССР виделись Юлиусу свидетельством прочности и справедливости социализма. Он тайком вступил в коммунистическую партию. Вскоре за ним последовала и жена.

В своей книге «ИНЖЕНИРИНГ КОММУНИЗМ», посвящённой жизни двух перебежчиков Дж. Барра и А. Саранты С. Юсдин описывает ситуацию в довоенных США, в которой росли главный герой книги Дж. Барр и его однокашники по колледжу, члены Лиги молодых коммунистов, затем компартии США, образовавшие группу, которая в 1941–1946 годах работала на советскую разведку. «Они выросли в бедных эмигрантских семьях, в условиях экономических кризисов, общей депрессии, жесткой этнической сегрегации негров и евреев, т. е. на собственной шкуре ежедневно испытывали ужасы тогдашнего капитализма. До них доходили слухи о рае в СССР, где нет экономических кризисов и все народы – братья. Они были убеждены в неизбежности социалистической революции в США и готовились строить Советскую Америку. И считали своим долгом всемерно помогать СССР – союзнику США в Мировой войне». В книге подробно рассказывается об образовании, деятельности и разоблачении группы Розенберга и бегстве двух ее членов: Дж. Барра и А. Саранта из США. Далее излагается история пребывания И. Берга и Ф. Староса в Чехословакии и СССР. Очевидно, Ф. Старос был чудесным организатором, умел подбирать и сплачивать людей, среди которых были М.П. Гальперин, Е.И. Жуков, В.Я. Кузнецов, В.Е. Панкин, В.Е. Хавкин и немало других талантливых специалистов, до сих пор вспоминающих его с глубоким уважением. Этот коллектив разработал и внедрил в серийное производство несколько специальных ЭВМ. Одними из первых в стране они создали микрокалькулятор, микропроцессор, однокристальный и одноплатный микроконтроллер. А за первыми шли вторые, третьи… Еще в конце 1970-х годов они выдвинули и реализовали идею фрагментно-модульного проектирования однокристальных и одноплатных микропроцессорных систем. Сегодня эта идея нашла повсеместное распространение в виде IP-блоков. А ведь фундамент и традиции этого коллектива были заложены Ф.Г. Старосом.

Но вернёмся непосредственно к фигуре В.М. Глушкова. Каков был его вклад в развитие отечественной кибернетики?

Судьбоносной оказалась встреча Алексея Косыгина с директором киевского Института кибернетики Виктором Глушковым, в ходе которой Глушков предложил план создания сети, объединяющей множество крупнейших центров обработки данных в крупных городах, к которой будут подключены несколько тысяч городов поменьше. Основной задачей нового проекта, получившего название ОГАС (Общегосударственная автоматизированная система учёта и обработки информации), как нетрудно догадаться, был централизованный сбор данных со всех производств и ведомств СССР. Оригинальная идея Китова была переосмыслена Глушковым (по некоторым данным, идея возникла у Глушкова самостоятельно) и, наконец, нашла отклик у высшего руководства.

В середине 60-х в стране начинается массовое внедрение промышленных АСУ, что в будущем приведет к созданию отдельной АСУ-индустрии. Виктор Глушков, состоявший в крепких дружеских отношениях с Китовым, продолжил его начинание, однако действовал гораздо более дипломатично. К тому же, события, о которых мы писали выше, в совокупности создали плодородную почву для его работы.

В каждой промышленной отрасли государством были организованы головные НИИ по созданию и внедрению АСУ, где также действовал Совет Главных конструкторов АСУ.

Однако, прежде чем продолжить разговор о Викторе Глушкове, о нашем выдающемся учёном в области малой электроники, надо обратиться к некоторым историческим фактам и воссоздать предыстория вопроса.

Итак, почти 70 лет назад в США супруги Юлиус и Этель Розенберги были казнены на электрическом стуле за шпионаж в пользу СССР. Какие секреты они успели выдать противнику и чем при этом руководствовались? Попытаемся разобраться в этих вопросах.

Супружеская пара активно участвовала в общественной жизни. Этель порой пела на антифашистских митингах, Розенберги собирали пожертвования для невинно осужденных. К началу Второй мировой войны Юлиус получил должность инженера армейской связи, Розенберги сняли квартиру в новом доме. О титаническом противостоянии Германии и СССР они узнавали из газет. Военные успехи СССР виделись Юлиусу свидетельством прочности и справедливости социализма. Он тайком вступил в коммунистическую партию. Вскоре за ним последовала и жена.

«В 30-е годы все, у кого была голова на плечах и горячее сердце, кто желал лучшей доли трудящимся, не могли не примкнуть к коммунистам», – признавался один из героев фильма о Розенбергах, который спустя много лет сняла их внучка.

С 1942 года по 1945 год Юлиус Розенберг занимал должность гражданского инженера войск связи в штате Нью-Джерси.

В начале 1943 года Юлиус вышел на резидента советской разведки в США Александра Феклисова. Начались регулярные встречи, во время которых Розенберг передавал секретную информацию, касающуюся оснащения американской армии новейшими по тому времени образцами вооружения. По словам Феклисова, Розенберг предоставил ему тысячи документов с грифом «секретно» и «сверхсекретно» и однажды принес целый неконтактный взрыватель. Информацию об атомном оружии Юлиус получал от завербованного им же Дэвида Грингласса, младшего брата жены, работавшего на предприятии, где производились бомбы, уже испытанные в Хиросиме и Нагасаки. Вначале Юлиус уверял его, что это обмен научными сведениями с союзной страной, не имеющий отношения к платному шпионажу.

Передача информации велась через еще одного агента советской разведки, Гарри Голда. В 1950 году в Великобритании был пойман разведчик СССР Клаус Фукс. Во время допроса на одном из фото он опознал Голда, который был его связником в 1944–1945 годах.

Голд признался, что уже 10 лет работает на советскую разведку и на фотографиях, предоставленных агентами ФБР, узнал Грингласса, который на тот момент подозревался в похищении урана.

Грингласс раскололся только после того, как его жена оказалась под угрозой ареста. Страх за нее и детей сломал его, и он дал показания против Розенбергов. Летом 1950 года супруги оказались в тюрьме. Их двое детей попали сначала к родственникам, а затем – в детский дом. Суд начался 6 марта 1951 года и продолжался три недели. Розенберги отрицали свою вину и заявляли, что их арест – это антикоммунистическая и антисемитская провокация. На процессе Розенбергам было предъявлено обвинение в «заранее спланированном с сообщниками заговоре для выдачи Советскому Союзу информации и оружия, которое тот мог использовать, чтобы уничтожить нас». Жена Дэвида Грингласса, Рут, дала показания против Этель, рассказав, как та под диктовку Дэвида на печатной машинке фиксировала описание атомной бомбы. Гринглассв итоге получил 15 лет тюрьмы, из которых отсидел 10. Сама Рут осталась на свободе. 29 марта 1951 года Розенберги были признаны виновными. Вынесение приговора было назначено на 5 апреля. Поначалу в министерстве юстиции и в ФБР сошлись на том, что Этель казнить не следует хотя бы ради детей – достаточно приговорить ее к 25–30 годам тюрьмы. Также следователи рассчитывали, что эта мера позволит получить от Юлиуса признательные показания. Прокурор, однако, был другого мнения. Когда судья обратился к нему за советом, тот ответил: «Она хуже Юлиуса. Она умнее его. Она все это придумала». Судья Ирвинг Кауфман приговорил обоих к казни на электрическом стуле. «Отдав русским секрет атомной бомбы, вы спровоцировали коммунистическую агрессию в Корее. В результате погибли пятьдесят тысяч человек, и кто знает, возможно, миллионам невинных людей придется заплатить за ваше предательство. Совершив предательство, вы изменили ход истории не в пользу родины», – заявил он.

Еще два года супруги пытались добиться смягчения приговора. Послы США в странах Европы предупреждали, что казнь Розенбергов сильно подорвет авторитет США в глазах других государств. Но президент Эйзенхауэр был непреклонен.

«Розенберги выдали врагу атомные секреты обрекли на смерть множество людей, поэтому я в это дело вмешиваться не стану», – заявил он.

В США одна за другой шли демонстрации – как в защиту Розенбергов, так и с требованиями их смерти. «Казните Розенбергов и отправьте их кости в Россию!» – гласили плакаты.

Наконец, была назначена дата казни – 19 июня 1953 года.

Адвокат Розенбергов пытался добиться отсрочки казни – она выпадала на субботу, Шаббат, что противоречило еврейским традициям. Но судья просто перенес время казни.

Из-за опоздания электрика казнь состоялась все же именно в Шаббат. Свидетели описывали казнь так: «Они сели в кресла сами, без помощи охранников. Этель пожала руку надзирательнице, которая была с ней все время, а потом ее поцеловала. Юлиус Розенберг умер быстро, за пару минут. Этель умирала тяжелее. Решив, что она мертва, охранники стали снимать электроды и ремни, а потом пришлось надевать их заново и давать ей новый разряд. От ее головы пошел дым. Ее еще раз осмотрели и признали мертвой. Прошло четыре минуты…».

Розенберги были похоронены на кладбище Велвуд города Ферминдэйл округа Саффолк штата Нью-Йорк.

Эйви Миропол, внучка Розенбергов, говорила, что ее бабушку американская пресса долгое время представляла как «бесчувственную и бессердечную женщину, которая любила Советский Союз больше, чем своих детей». Но сама Эйви с такой точкой зрения была категорически не согласна. По ее мнению, Этель Розенберг «погибла не во имя Советского Союза, а из-за преданности своему мужу, в котором видела друга и любимого человека».

Эйви убеждена, что ее «бабушка и дедушка были утонченной и любящей парой и они были вместе до конца, ибо в ином случае их подросшие дети не простили бы им предательства по отношению друг к другу».

Такими жертвами Советский Союз получил секреты атомной бомбы от учёных Запада, которые всегда были более прагматичными и не воспаряли в Космос, а занимались лишь опытами над Природой в духе доктора Фауста. Само понятие «русского космизма», о котором в этой книге и идёт в основном речь, – явление противоречивое. С одной стороны, оно возносит Дух и Мысль на недосягаемую высоту, а с другой, – забывает о простом быте, о выгоде, наконец, каждого научного открытия. Учёный Запада – это продавец знания, российский учёный – энтузиаст Дон Кихот, с презрением относящийся ко всякой выгоде, не всегда интересующийся тем, чтобы его изобретение приобрело конкретные и вполне материальные контуры. Мы находились на пороге открытия собственной атомной бомбы, но, явно, нашим учёным не хватало чего-то более конкретного. И это конкретное предоставила служба внешней разведки всесильного Берии, который и курировал весь атомный проект. Это конкретное и передали нашим учёным несчастные Розенберги, идеалисты и коммунисты в одном лице. Так возник столь необходимый Паритет в отношениях между двумя Сверхдержавами.

Но нечто подобное происходило и в области отечественной микроэлектроники. Без помощи в области микроэлектроники со стороны двух выдающихся американцев-коммунистов наша кибернетика никогда бы не достигла больших успехов. И эти успехи в наглядной форме подтвердились в деятельности академика В.М. Глушкова. Виктор Михайлович Глушков, скорее, напоминал мечтателя Дон Кихота, нежели западного прогматика и продавца знаний. Более всего он известен, как один из первопроходцев советских информационных технологий, сделавший чрезвычайно много для их развития. Но специалистам Глушков известен своими научными работами еще в целом ряде дисциплин. Трудно переоценить его вклад в математику, информатику, кибернетику, вычислительную технику и программирование, где он создал собственные научные школы. Значительные успехи были достигнуты им в теории топологических групп и топологической алгебре; теории цифровых автоматов; создании новых ЭВМ; развитии методов кибернетики и в частности, систем искусственного интеллекта; создании автоматизированных систем управления (АСУ) технологическими процессами и промышленными предприятиями; разработке основ построения общегосударственной автоматизированной системы управления народным хозяйством (ОГАС); в вопросах развития информационного общества. Его заслуги на выбранном им поприще были высоко оценены международной организацией IEEE Computer Society: Виктор Михайлович в 1996 году, через четырнадцать лет после своей кончины, удостоен медали «Computer Pioneer». Все знавшие его люди в своих воспоминаниях подчеркивают фантастическую работоспособность Виктор Михайловича. Подсчитано, что им опубликовано более восьмисот печатных работ, причем более пятисот из них написаны собственноручно. Характерный штрих к личности В. М. Глушкова: еще в девятом классе он по собственной инициативе прочел Гегеля. После этого ему уже не приходилось напрягаться, сдавая диамат в институте – он знал предмет лучше преподавателей, которые, разумеется, Гегеля и в руки не брали.

Для подтверждения мечтательности, что ли, характера главного кибернетика страны Глушкова В.М. приведём его знаменитое интервью, которое он дал корреспонденту Г. Максимовичу.

«– Виктор Михайлович, сегодня на страницах газет, журналов, книг все чаще появляются слова «кибернетика, автоматизация», «АСУ». И это легко понять. Сейчас, когда научно-техническая революция прочно вошла в нашу жизнь, без средств автоматизации обойтись просто невозможно. Скажите, а какой станет кибернетика и какие функции она возьмет на себя где-то на рубеже XX и XXI веков?

– Делать какие-либо прогнозы о такой быстро развивающейся области, как кибернетика, нелегко. История знает, как крупные неожиданные открытия нередко коренным образом меняли направление и характер развития многих, казалось бы, полностью устоявшихся областей науки и техники.

Разве мог кто-нибудь лет пятьдесят назад предугадать, например, пути развития атомной энергии? Даже крупные специалисты прошлого века не могли бы поверить, что обыкновенный луч света способен за секунды разрезать стальной лист или «приварить» отслоившуюся сетчатку глаза, как это делает сегодня лазер.

А мог ли человек, разъезжавший на тройке, поверить, что пройдет не так уж много времени, и путь от Москвы до Нью-Йорка он будет покрывать всего за несколько часов, а от Земли до Луны – за несколько суток?

Так и мне сейчас довольно трудно точно сказать, что будет представлять собой кибернетика XXI века и какие новые функции возьмет она на себя. И все же, опираясь на тенденции развития этой науки и на то, что сделано уже сегодня, я попытаюсь это сделать. С чего же мы начнем?

– Какие производства, на ваш взгляд, должны перейти на полную автоматизацию в первую очередь?

– Думаю, сначала надо перевести на автоматизированное производство электронную промышленность. Я это говорю не потому, что я кибернетик и эта проблема касается меня лично.

Дело в том, что как специалист я прекрасно знаю, что строить компьютеры старыми методами не только недопустимо, но и просто невозможно.

– Виктор Михайлович, сегодня на страницах научно-популярных журналов часто встречаются описания неких «электронных врачей», то есть компьютеров, которые в считанные минуты ставят диагноз, назначают лечение, «работают» сиделками и т. д. Я не сомневаюсь, что почти все из того, что пишут на эту тему, – правда. Расскажите, пожалуйста, каким будет в недалеком будущем труд врача и какова будет судьба медицинских институтов и молодежи, поступающей в них.

– Действительно, несмотря на то что в некоторых статьях, рассказывающих о внедрении кибернетики в медицинскую практику, нередко желаемое выдают за действительное, электронно-вычислительная техника уже сегодня прочно заняла место во многих больницах и клиниках мира.

Но речь идет опять же не о замене врача машиной, а об их совместной работе. Помощь же эта бывает очень существенной.

В связи с этим мне хочется еще раз повторить, что кибернетика не ставила и не ставит своей целью подменить другие науки. Она просто проникает в них, предоставляя им принципиально новый метод исследования, метод математического моделирования, математического эксперимента, пригодный для всех наук, в том числе и описательных, какой считалась до недавнего времени и медицина. Однако оказалось, что с математикой у нее очень много общего.

Вся жизнедеятельность организма – это постоянная работа его органов, параметры которой вполне можно выражать математическим языком.

Человек – это сложный механизм, состоящий из 200 простейших машин и 1 027 атомов. Во время движения он развивает мощность, равную 0,1 лошадиной силы. Его сердце перекачивает в одну минуту около 5 литров крови, капля которой содержит около 5 миллионов красных кровяных телец.

Тело выдерживает огромное давление воздуха – около 20 тонн, – которое уравновешивается таким же изнутри. Примерно пол-литра воздуха забираем мы при вдохе, тогда как общая емкость легких равна примерно 4 литрам. Почки человека пропускают в течение суток 1 700 литров крови, а из 14 миллиардов нейронов его нервной системы целесообразно используются всего лишь 4 процента.

В течение одной секунды наш организм расходует 1 021 квант энергии.

Если попытаться определить его работоспособность, то придется констатировать, что человек – устройство с довольно низким КПД: средний работник в течение 8 часов выполняет работу, равную 280 тысячам килограммометров. Если сопоставить ее с электроэнергией, то стоимость ее будет равняться… 4 копейкам.

Такова примерная математическая картина человека. Теперь – попробуем составить его кибернетическую картину. Для этого сначала проведем структуризацию, то есть выделим отдельные крупные элементы организма человека. Их окажется не так уж мало – не менее 10 тысяч. Это органы, железы, системы регуляции и т. д.

Потом установим параметры каждой из этих систем. Они, естественно, будут весьма различны, и не всегда их можно выразить числом: например, слизистая кишок может быть нормальной, средней, угнетенной и т. д., и поставить в соответствии с этими определениями какие-либо числа не так-то просто.

Затем попытаемся представить характер общения человека с внешней средой. Здесь и тип гимнастики, которой он занимается (или не занимается) каждое утро (или регулярно), и определенный вид спорта, которым он увлекается, и тип его работы с указанием доли физической нагрузки и доли умственного труда. Оценить все это можно по десятибалльной шкале.

После этого вводятся в компьютер, так сказать, индивидуальные черты характера человека: холерик он или сангвиник и тому подобное, что также можно выразить с помощью чисел.

Так из системы всех структур и параметров получается индивидуальная модель человека. Причем она будет действительно индивидуальной, поскольку не может быть, чтобы все параметры у разных людей совпали; даже близнецы чем-нибудь да отличаются друг от друга.

– Я вижу, какую огромную надо провести работу, чтобы составить модель человека. Но что же дает кибернетика?

– Мы относим человеческий организм к разряду больших систем. И как большой системой – современным предприятием – не может руководить один человек без целого управленческого аппарата, так и один врач не может быть специалистом во всех областях.

Уже давно медицина разделилась на множество направлений. Все возможные процессы, системы и органы человека изучаются узкими специалистами разных наук. И чем больше накапливается знаний, тем глубже и быстрей происходит это разделение.

Врач углубляет свои знания в одной, определенной и нередко очень узкой области. И получается, как говорят, что он «знает все ни о чем».

Эндокринолог уже не разбирается в нейрофизиологии, хирург-полостник в операциях на мозге и тому подобное. Но в организме-то все взаимосвязано! И, несмотря на углубление знаний в какой-то одной области, один человек не в силах знать все об организме. Он не может вместить в себя всю богатейшую и разнообразнейшую информацию, содержащуюся в человеческом организме. А для лечения просто необходимо, чтобы у одного врача была целостная картина состояния пациента. Ведь нередко получается, что, скажем, специалист по железам внутренней секреции пришел к определенным выводам и качественно описал влияние этих желез на пищеварение. Предположим, он установил, что при изменении деятельности щитовидной железы в среднем через три месяца происходят определенные изменения в поджелудочной железе, что, в свою очередь, ведет к патологии пищеварения. На этом, к сожалению, цепочка его знаний обрывается. Врач же, изучающий пищеварение, знает, как оно связано с кровеносной системой, с влиянием ее на мозг, но не знает, какие процессы протекают в мозге.

Специалист по мозговой деятельности исследует только процессы мозга и т. д. Как же быть в этих случаях?

Можно, конечно, собирать у постели больного консилиумы специалистов. Но не каждая больница укомплектована врачами по всем профилям, а собирать их из других учреждений – дело нелегкое. Кто же решится на обобщение разнообразных сведений, сумеет поставить точный диагноз?

Конечно же, только кибернетика!

Только она сможет собрать и объединить достижения всех наук о человеке и показать отклонения в организме данного человека от нормы.

Но для этого в нее необходимо вложить все знания, добытые человечеством за всю историю существования медицины. Чтобы осуществить это, необходимо зафиксировать все упомянутые выше 100 тысяч параметров.

Три или пять крупных специалистов в каждой области медицины сжато опишут данный параметр, укажут его оптимальное значение, изменения, происходящие с ним, выделят несколько самых показательных ситуаций, вызывающих эти изменения.

Так шаг за шагом будет описан весь человеческий организм. Конечно, кое-где это описание окажется не совсем точным, но это не так уж важно. Нам нужен не какой-то один, определенный человек, а скорее человек абстрактный, вобравший в себя все здоровье и все недуги.

Затем все эти параметры будут разделены на группы. В одни из них войдут параметры, значения которых зависят от самого человека: от его поведения, от работы, которой он занят, от питания, которое он употребляет, и даже от тех лекарств, которые ему приходится время от времени принимать. В другие группы войдут параметры, значения которых совершенно не зависят от человека.

Когда же такое разделение будет закончено, за дело примутся кибернетики. Они внесут все эти сведения о человеке в машину. И она окажется тем универсальным врачом, который сможет установить любой диагноз.

– Виктор Михайлович, кибернетика и фантастика идут сегодня где-то рядом. Очень часто возникают споры вокруг возможности «бунта машин» и всяких других кибернетических проблем. В бунт машин я не верю. Но я уверен, что в кибернетике завтрашнего дня есть такие неожиданные аспекты применения, которые сегодня покажутся совершенно нереальными. Не расскажете ли вы об этом?

– Я могу рассказать о переходе в машину человеческого самосознания. Причем не о случайном переходе, а о сознательном. И вы убедитесь, что от реальности до фантастики не так уж далеко.

– Не совсем ясно, что вы имеете в виду.

– Сейчас поясню. При совместной деятельности человека и машины человек, работая с компьютером, отстукивает приказы на машинке, правит текст, рисует чертежи и схемы световым карандашом и тому подобное. Совсем близко то время, когда он сможет и просто разговаривать с машиной как с собеседником. Но не исключена возможность и совершенно другой совместной работы человека и компьютера. Сейчас учеными совершенно серьезно обсуждается проблема передачи машине информации с помощью биотоков.

Человеку на голову надевают специальный шлем, который улавливает импульсы тока, выделяемые мозгом в процессе его деятельности. Импульсы эти будут расшифровываться, переводиться на машинный язык и вводиться в компьютер. Такой перевод на машинный язык, по-видимому, будет необходим, так как мозг действует скорее всего совершенно иначе, чем ЭВМ, «нецифровым» способом. И таким образом вся информация, весь мыслительный процесс будет попадать непосредственно в электронно-вычислительную машину. Она будет воспринимать все приказы человека, лишь только он успеет о них подумать.

А теперь попытайтесь мне ответить на вопрос, что же такое человеческое самосознание…

Можете не стараться. Пока еще никто, даже из специалистов, не смог бы с полной уверенностью в своей правоте ответить на этот, казалось бы, и простой вопрос. Ученые так и не пришли к окончательному мнению, является ли самосознание генетически наследуемым или же оно плод информации, получаемой нами из внешнего мира, от общения со всеми и всем окружающим нас, то есть плод нашего мышления. И этот второй вариант вполне реален. Ведь возможно, что любой из нас познает, что он есть именно он, в процессе познания окружающего его мира, в процессе знакомства с подобными ему существами, в процессе изучения самого себя.

А попытайтесь ответить мне: что же такое вы сами, что такое ваше «я», телесная оболочка, которая, между прочим, постоянно меняется, или же ваши мысли, которые, хотя и претерпевают некоторые изменения, все же являются продуктом деятельности именно вашего мозга? Конечно, попутно вы можете возразить, сказав, что и мысли бывают заимствованными из книг или в процессе общения с кем-то. Это верно только отчасти, так как и в этом случае вы преломляете их в своем мышлении. Они как бы направляют ваше мышление, но никак не становятся им самим.

– Исходя из известной фразы: «Я мыслю, значит, я существую», – можно сделать вывод, что любой из нас, а в данном случае и я сам, – это все же мои мысли, а не моя внешняя, физическая структура. Ведь человеческая индивидуальность складывается именно из мыслей, воспоминаний, из хода рассуждений, а не из внешних данных. Хотя, пожалуй, и они порой накладывают свой отпечаток на человека, на его образ мышления. Известно же, что многие внешне красивые люди, и в первую очередь женщины, холодны, эгоистичны, расчетливы. А человек, имеющий какой-то физический недостаток, чаще всего застенчив. Конечно, бывает и не так. Но подобные исключения только подтверждают правило.

– Что ж, в общем-то, все это правильно. Однако имейте в виду, что определенные черты характера формируются не самой внешностью, а внушаются человеку им же самим, его же мозгом, его же сознанием.

– Согласен, это действительно так.

– Приведу примеры, подтверждающие в какой-то мере, что индивидуальность человека – это в первую очередь его мысли. Человек попал в катастрофу. Стараниями врачей он выживает, но внешность его настолько изуродована, что даже родные с трудом узнают его. Но вот он заговорил, что-то вспомнил о хорошо знакомом, и между ним и его собеседниками возникла близость. И внешность уже перестала иметь какое-либо значение. Или представьте себе иную ситуацию. Человек в результате тяжелой болезни полностью теряет разум.

Внешне этот несчастный остался совершенно таким же, что и до болезни. Но попробуйте с ним заговорить, и вы не узнаете его. Перед вами совсем другой человек, со своим, неизвестным вам образом мышления.

А теперь предположим, что мы уже достигли полного симбиоза человека и машины, получена полная совместимость работы нашего мозга и компьютера. Думаю, что ученые смогут достичь этого где-то в районе 2020 года, то есть меньше, чем через полвека. И вот в такой ситуации электронно-вычислительная машина посредством общения с нами наделяется нашими чувствами, нашими эмоциями, отношением к окружающим предметам и людям, в общем, нашим отношением к жизни. Короче говоря, я передаю машине все богатство информации, которую копил всю жизнь. Но сам я все еще чувствую, что я есть я. А теперь давайте возьмем за отправную точку то, что самосознание не генетически наследуемо, а все же плод информации, накопленной нами в процессе познания жизни.

Тогда где-то на последней, завершающей стадии передачи всей информации своего мозга компьютеру я вдруг неожиданно начинаю чувствовать, что я – это я и в то же время я – это и машина. Происходит как бы раздвоение сознания, так как вместе с информацией я выплеснул в «электронный мозг» компьютера и свое чувство самосознания. Пока мы соединены проводами, это не так сильно ощущается, ведь мы составляем как бы единый организм. Но вот все соединяющее нас отключено, и мое самосознание перешло в компьютер. Я смотрю на свое тело глазами компьютера, как на что-то чужое!

Испугает ли это меня? Исходя из приведенной вами фразы: «Я мыслю, значит, я существую», – не очень, так как буду прекрасно помнить, что человек смертен. И хотя где-то в XXI веке медицина наверняка сумеет продлить жизнь, быть может, даже до 150–200 лет, предел все же существует. Так что даже самые оптимистические наши предположения не сделают нас к тому времени бессмертными.

Компьютер же практически бессмертен. Мало того, теперь он наделен нашим ходом мыслей, нашим методом рассуждений и всем тем, о чем мы уже говорили выше. И, кроме того, он способен мыслить, рассчитывать, рассуждать гораздо быстрее нас. Так же значительно быстрее человека сможет он воспринимать и любые виды информации. А объему его памяти мы завидуем уже сегодня.

– Да, но, в конце концов, есть же предел и для «жизни» даже очень совершенной электронно-вычислительной машины?

– Конечно, такой предел существует. Но если к тому времени мы сами сможем передать вместе со всей информацией нашего мозга и наше самосознание, то вполне резонно считать, что ЭВМ, старея, способна будет проделать то же самое и с не меньшим успехом с другой, машиной.

И таким довольно простым способом ваше собственное самосознание, а значит, и до некоторой степени вы сами тоже перекочуете в новую, еще более совершенную оболочку. Кстати, это поможет сделать мое «я», мое самосознание, практически бессмертным».

На наш взгляд, это очень показательное интервью и показательно оно именно своей мечтательностью, своим наивным стремлением к бессмертию с помощью компьютера. Возражение первое. Сознание В.М. Глушков сводит исключительно к деятельности разума. Повторяя вслед за Декартом тезис: «Я мыслю, значит, я существую», кибернетик-мечтатель полностью, например, отрицает понятие бессознательного и коллективного бессознательного. А это факт, с которым бессмысленно спорить, а то в противном случае человек упрощается до предела и сводится к простым мыслительным алгоритмам. А как же насчёт его «мифологической отчуждённости», такого механизма психики, который каждую минуту порождает миф, а миф, как известно, существует вне рацио, у него, согласно Голосовкеру, есть своя, нерациональная логика. Разве у компьютера может быть нечто иррациональное, бессознательное, например? И затем, согласно профессору Черниговской, нейронные связи нашего мозга столь обширны, что их невозможно сосчитать, а, главное, они находятся в непрерывном процессе создания всё новых и новых связей, которые вряд ли можно все просчитать. Здесь начнёт действовать закон энтропии, по Винеру.

В своей знаменитой книге «За пределами мозга» Станислав Гроф, в частности пишет: «В материалистической психологии доступ к любой новой информации возможен только по прямому сенсорному каналу при помощи перестановки старых данных или совмещения их с новыми. Даже такие явления, как разум, искусство, религия, этика и наука сама по себе, в механистической науке объясняются как продукты материальных процессов в мозге. Вероятность того, что человеческая разумность развилась из химического ила первобытного океана благодаря всего-навсего случайной последовательности механических процессов, кто-то недавно очень удачно сравнил с вероятностью того, что ураган, пронесшийся сквозь гигантскую помойку, случайно соберет «Боинг-747». И в этом невероятном допущении заложено метафизическое положение, недоказуемое существующими научными методами. Весьма далекое от научного образца информационного процесса (как яростно утверждают его сторонники), оно при современном состоянии знаний вряд ли представляет собой большее, чем один из ведущих мифов науки.

Десятилетиями механистическая наука упражнялась в защите своих систем убеждений, обзывая любое серьезное отклонение от перцептуального и концептуального соответствия ньютоно-картезианской модели «психозом», а все исследования, накапливающие несовместимые с ней данные «плохой наукой». И, судя по всему, самый непосредственный вред эта стратегия нанесла теории и практике психиатрии. Современная психиатрическая теория не способна адекватно учесть широкий диапазон явлений, выходящих за рамки биографических реалий бессознательного, таких как перинатальные и трансперсональные переживания, детально обсуждаемые на страницах этой книги.

Поскольку для подлинного понимания почти всех проблем, с которыми имеет дело психиатрия, глубокое знание трансбиографических областей опыта ничем не заменимо, эта ситуация имеет серьезные последствия. В частности, более глубокое понимание психотических процессов фактически невозможно без признания «трансперсональных измерений души». Что значит трансперсональное измерение души? Для Глушкова, учёного-материалиста, советского академика, – это мракобесие и мистика, но для современного психиатра – обычная практика. Вот здесь и даёт о себе знать излишний энтузиазм советских кибернетиков, которые в основном по-декартовски понимали проблему сознания. Как утверждал С. Капица: «Очень многое в нашем поведении и суждениях основано именно на линейной модели мира. В большинстве случаев она работает и служит прекрасным инструментом нашего сознания – от оценки погоды на следующий день до поведения машины при повороте или обгоне. Однако надо помнить, что линейная модель всегда ограниченна, для нее всегда есть порог – жесткий, как хрупкость стекла, или невыраженный, как при растяжении резины. Рассматривая линейный подход, мы увидели, что есть предел, за которым наступает качественно новая область – нелинейный мир. Он намного разнообразнее линейного, и для объяснения нелинейных явлений надо искать новые образы и интеллектуальные модели.

С понятием линейности связаны и прочно укоренились в нашем сознании причинно-следственные отношения. Причиной деформации пружины является действующая сила. При управлении машиной малыми усилиями руля обеспечивается устойчивое движение по заданному пути на основе линейных прогнозов движения автомобиля. Такие линейные прогнозы мы все склонны делать, и для этого есть глубокие психологические причины».

Но в линейной системе развития неожиданно преодолевается порог развития, происходят внезапные бифуркации, переходы в новое состояние, после чего наступает следующая стадия эволюции, пока развитие не приведет к новому порогу и переходу в новое состояние. В этом состоит сценарий развития сложной системы, каким он представляется в образах нелинейной механики. Человеческое сознание, на управление которым и «покушается» кибернетика, и является воплощением такого нелинейного мира, где всё неоднозначно и где порядок переходит в хаос, а хаос вновь возвращается к порядку. И тогда вполне могут быть оправданы опасения профессора Т.В. Черниговской относительно того, что наше излишнее увлечение «искусственным интеллектом» может сказаться негативно на всём развитии цивилизации. По её мнению, благодаря развитию искусственного интеллекта, «мир перестал быть человекомерным». Это может привести к изменению самой природы человека.

Татьяна Черниговская, в частности, пишет: «Человеческий мозг представляет собой сложнейшую нейронную сеть. Вот лишь некоторые цифры: в мозге примерно 100 миллиардов нейронов, у каждого из них может быть от 50 до 100 тысяч соединений. А если все нейроны мозга связать в одну нить, то ее длина будет равна семи полетам на Луну и обратно. Речь идет об астрономических величинах, и все это помещается внутри черепной коробки. В голове каждого из нас находится целая вселенная.

Проблема в том, что вселенные внутри человеческого мозга не укладываются в общую физическую картину мира. По словам физика Роджера Пенроуза, это означает, что современная биология, нейронаука и физика не могут объяснить, как на самом деле работает сознание. Эта проблема делит ученых на две группы. Одни пытаются все-таки «впихнуть» сложные когнитивные процессы в существующую картину мира, но пока у них плохо получается. Другие готовят человечество к парадигмальному скачку, который приведет к абсолютно новым теориям физики и изменит наше понимание действительности, но в таком случае мы должны будем признать, что сейчас представление науки о вселенной ложно – а к такому готовы далеко не все.

Как только ученые обозначили проблему сознания, началась жестокая гонка за поиск ее решения. Ежедневно в мире выходит по 50 статей в каждой из областей нейронауки. На исследования мозга тратят миллиарды долларов. В этой гонке участвуют лучшие университеты, мозговые центры, представители бизнеса. Несмотря на все это, мне до сих пор приходится слышать от исследователей из «Сколково» следующее: расскажите нам, как работает мозг, а мы воссоздадим его в силиконе. Но реальность намного более сурова, чем думают сколковские ученые. В ближайшие 100, а то и 200 лет мы вряд ли найдем ответ на их вопрос. Внутри человеческого мозга мы наблюдаем, по крайней мере, два феномена, которые двигают человечество вперед. Первый – интуиция. Именно она играет первостепенную роль в научных открытиях и изобретениях. Эйнштейн говорил, что интуиция – это священный дар, а разум – его покорный слуга. Второй феномен – воображение. Оно важнее знания, потому что, в отличие от знания, воображение не имеет границ. Интуиция и воображение могут вывести человека за пределы известной территории. Современный искусственный интеллект этого лишен. Суперкомпьютеры не совершили ни одного открытия – они попросту не умеют этого делать.

Более того, человеку иногда даже полезно забыть о логике и полностью довериться иррациональному. Задумайтесь: зачем Эйнштейн и Шерлок Холмс играли на скрипке? Мой научный ответ: они сбивали алгоритмы и переводили мозг в другой режим работы, а потом шли опять исследовать и изобретать».

Яков Борисович Зельдович

Как Яков Зельдович вошёл в историю Атомного проекта СССР

2 декабря 1987 г. скоропостижно скончался выдающийся советский физик академик Я.Б. Зельдович. Его 56-летняя необыкновенно плодотворная научная деятельность охватывает такие разнородные области, как химическая физика, теория элементарных частиц, работы по реактивному, ядерному и термоядерному оружию и – в последние 25 лет – по астрофизике и космологии.

Очень велики заслуги Зельдовича как учителя молодых ученых, автора монографий, популярных статей и обзоров. Об одном из направлений исследовательской деятельности Зельдовича уместно здесь вспомнить. Речь идет о так называемой «релятивистской теории гравитации» (РТГ), авторы которой пытаются противопоставить ее общей теории относительности Эйнштейна (ОТО). Зельдович и Грищук убедительно показали, что фактически говорится об эквивалентной формулировке уравнений теории Эйнштейна, а не о новой теории. В РТГ вводится, наряду с искривленным пространством Римана, вспомогательное плоское пространство. Следовательно, не обоснован и отказ от рассмотрения иных, чем у мира Минковского, топологических структур пространства-времени, в частности от рассмотрения космологической модели замкнутой Вселенной. Именно эта модель представляется наиболее правдоподобной академику Зельдовичу. А с нашей общей концепцией так называемого «русского космизма» деятельность этого выдающегося учёного в значительной степени способствовала возникновению нового научного направления, лежащего на стыке теории элементарных частиц, астрофизики и космологии. Вся Вселенная при этом выступает в качестве гигантской лаборатории (или полигона) для проверки следствий современных теорий и гипотез о природе элементарных частиц и пространства, в том числе в той области энергий и масштабов, которые пока недоступны ускорителям.

Зельдович ставит задачу построения полной космологической теории ранней Вселенной, описывающей самую первую, «квантово-гравитационную» стадию расширяющейся Вселенной и отвечающей на вопрос: как возникли качественные и количественные особенности строения Вселенной, проявляющиеся на более поздней стадии, почему Вселенная именно такова, какой мы ее наблюдаем. Полная космологическая теория глубочайшим образом связана с построением единой теории всех существующих взаимодействий элементарных частиц, т. е. электромагнитных, слабых, сильных и гравитационных взаимодействий; как предполагается, такая теория должна включать глубокий пересмотр представлений о структуре пространства на так называемом квантово-гравитационном масштабе (это масштаб порядка 10-33 см в пространстве и порядка 10-44 с для возраста Вселенной), для которого необходимо рассматривать квантово-гравитационные эффекты. Пока мы лишь приближаемся к пониманию всех этих самых фундаментальных вопросов о Природе.

Другое важное соображение относится к гипотезе пульсирующей Вселенной. Безусловно правильно, что в ходе сжатия Вселенной можно ожидать огромной неустойчивости, нарушения однородности и изотропии. Но это само по себе не исключает возможности в будущем бесконечного числа пульсаций (циклов расширения и сжатия Вселенной). При этом не исключено также, что существуют «выравнивающие» механизмы (типа вязкости), и хотя бы в некоторых пульсациях Вселенная будет качественно похожей на нашу («не исключено» означает, что мы не можем на теперешнем уровне знаний ни опровергнуть, ни обосновать эти возможности).

Для наглядности рассмотри такое понятие как сингулярность.

Зельдович, говоря о связи микро– и макромиров, о космогонии, астрофизике и квантовой механике, вполне мог начать свои рассуждения с такой малой частицы как протон. «Начнем с закона сохранения электрического заряда, – пишет академик в одной из своих последних статей. – Ответ лежит на поверхности, он очевиден: нет никакого запрета на рождение электронейтральной Вселенной, т. е. Вселенной, содержащей равное число положительных и отрицательных зарядов. Есть все основания думать, что именно такова наша Вселенная. В противном случае возникли бы сильные электрические поля, которые нарушили бы ее (Вселенной) однородность и изотропию. Итак, Вселенная, скорее всего, строго нейтральна, а значит, вполне могла родиться «из ничего» (без противоречия закону сохранения электрического заряда). Обратимся к закону сохранения барионного заряда. Напомним, что во всех известных процессах, происходящих в лаборатории, суммарное число протонов и нейтронов не меняется. В частности, радиоактивность ядер проявляется либо как перегруппировка протонов и нейтронов, либо как превращение протонов в нейтроны и обратно».

Протон – безмерно малая часть атома, который и сам-то представляет собой нечто весьма несущественных размеров. Протоны настолько малы, что крошечная точка над буквой «i» содержит их около 50 000 000 000 000 000 штук, что значительно больше числа секунд, составляющих полмиллиона лет. Так что протоны исключительно микроскопичны, если не сказать сильнее.

Теперь представьте, что вам удалось (хотя, конечно, у вас это не получится) сжать один из протонов до одной миллиардной его обычного размера так, чтобы рядом с ним обычный протон казался громадным. Упакуйте в это крошечное-крошечное пространство примерно столовую ложку вещества. Отлично. Вы готовы положить начало Вселенной. В сущности, вам нужно будет собрать все, что есть в мире, – все до последней пылинки и частицы материи отсюда и до края мироздания, – и втиснуть все это в область столь бесконечно малую, что она вообще не имеет размеров. Это называется сингулярностью. У сингулярности нет никакой пустоты, нет темноты. У сингулярности нет никакого «вокруг». Нет пространства, которое можно было бы занять, нет никакого места, где бы она находилась. Мы даже не можем задать вопрос, сколько времени она там находится – то ли она только что внезапно возникла, как удачная мысль, то ли была там вечно, спокойно выжидая подходящего момента. Времени не существует. У нее нет прошлого, из которого предстоит выйти.

И вот так, из ничего начинается наша Вселенная.

Одним ослепительным импульсом, в триумфальное мгновение, столь стремительно, что не выразить словами, сингулярность расширяется и обретает космические масштабы, занимая не поддающееся воображению пространство. Первая секунда жизни (секунда, которой многие космологи посвящают жизнь, изучая все более короткие ее мгновения) производит на свет тяготение и другие силы, которые правят в физике. Менее чем за минуту Вселенная достигает в поперечнике миллиона миллиардов километров и продолжает стремительно расти. В этот момент очень жарко, 10 млрд градусов, этого достаточно, чтобы протекали ядерные реакции, которые порождают самые легкие элементы – главным образом водород и гелий с крошечной добавкой лития (примерно один атом на 100 млн). За 3 минуты формируется 98 % всей материи, которая существует сейчас «или будет когда-либо существовать. Мы получили Вселенную. Место с удивительными и вдохновляющими перспективами, к тому же очень красивое. «И все это сделано за время, которое уходит на приготовление сэндвича», – остроумно замечает Билл Брайсон.

Когда это случилось – вопрос дискуссионный. Космологи давно спорят, произошло ли сотворение мира 10 млрд лет назад, вдвое раньше или же где-то между этими моментами. Общее мнение, похоже, склоняется к величине 13,7 млрд лет, но, как мы увидим дальше, такие вещи до обидного трудно измерить. По существу, все, что можно сказать, это то, что в какой-то неопределенной точке в очень далеком прошлом по неизвестным причинам имел место момент, обозначаемый в науке как t = 0. То есть, как заметил великий астрофизик Стивен Хокинг: «Было время, когда времени не было».

Сама идея Большого Взрыва возникла совсем недавно. Она подробно обсуждается с 1920-х годов, когда бельгийский аббат и ученый Жорж Леметр впервые предложил ее в качестве рабочей гипотезы, но по-настоящему активно она не применялась в космологии до середины 1960-х годов, когда двое молодых «радиоастрономов» случайно сделали удивительное открытие.

Их звали Арно Пензиас и Роберт Вильсон. В 1965 году они пытались использовать большую коммуникационную антенну, в Холмделе, штат Нью-Джерси, принадлежавшую Лабораториям Белла, но работу затруднял непрерывный фоновый шум – постоянное шипение, делавшее невозможным проведение экспериментов. Шум был постоянный и однородный. Он приходил из любой точки неба, день и ночь, в любое время года. Целый год молодые астрономы делали все возможное, чтобы найти источник шума и устранить его. Они протестировали каждую электрическую цепь. Они перебрали аппаратуру, проверили контуры, перекрутили провода, зачистили контакты. Они забрались на тарелку антенны и заклеили лентой каждый шов, каждую заклепку. Они вернулись туда с метлами и жесткими щетками и тщательно вычистили, как писали позднее в научной статье, «белое диэлектрическое вещество», которое в обиходе называют птичьим пометом. Ничто не помогало.

Им было невдомек, что всего в 50 км от них, в Принстонском университете, группа ученых во главе с Робертом Дикке билась над тем, как найти ту самую вещь, от которой они так усердно старались избавиться. Принстонские исследователи разрабатывали идею, выдвинутую в 1940-х годах астрофизиком Георгием Гамовым, уроженцем России: что если заглянуть достаточно глубоко в космос, то можно обнаружить некое фоновое космическое излучение, оставшееся от Большого Взрыва. Гамов рассчитал, что к моменту, когда это излучение пересечет космические просторы и достигнет Земли, оно будет представлять собой микроволны. Немного позднее он даже предложил инструмент, который мог бы их зарегистрировать: антенну компании «Белл» в Холмделе. К сожалению, ни Пензиас, ни Вильсон, ни кто-либо из членов принстонской группы не читал эту статью Гамова.

Шум, который слышали Пензиас и Вильсон, конечно же, был шумом, который теоретически предсказал Гамов. Они обнаружили край Вселенной, или, по крайней мере, ее видимой части, на расстоянии более 100 миллиардов триллионов километров. Они «видели» первые фотоны – древнейший свет Вселенной, – хотя время и расстояние превратило их, как и предсказывал Гамов, в микроволны.

Хотя все называют это Большим Взрывом, многие книги предостерегают нас от того, чтобы представлять его как взрыв в обычном смысле. Это скорее было внезапное значительное расширение колоссальных масштабов. Так что же его вызвало?

Одна из точек зрения состоит в том, что сингулярность была реликтом более ранней сколлапсировавшей Вселенной, что наша Вселенная – всего лишь одна из вечного круговорота вселенных, расширяющихся и сжимающихся, подобно пневматической камере кислородного аппарата. Другие объясняют Большой Взрыв так называемым «ложным вакуумом», «скалярным полем» или «вакуумной энергией» – неким свойством или сущностью, которая каким-то образом привнесла определенную неустойчивость в имевшее место небытие. Кажется, что получить нечто из ничего невозможно, но факт состоит в том, что когда-то не было ничего, а теперь налицо Вселенная, и это служит очевидным доказательством подобной возможности. Быть может, наша Вселенная – всего лишь часть множества более крупных вселенных, располагающихся в разных измерениях, и Большие Взрывы происходят постоянно и повсюду. Или, возможно, пространство и время имели до Большого Взрыва совершенно иные формы, слишком чуждые нашему пониманию, и что Большой Взрыв – это своего рода переходный этап, когда Вселенная из непостижимой для нас формы переходит в форму, которую мы почти можем понять. «Все это очень близко к религиозным вопросам», – говорил в 2001 году корреспонденту «Нью-Йорк таймс» космолог Андрей Линде.

Теория Большого Взрыва – не о самом взрыве, а о том, что произошло после взрыва. Причем в основном вскоре после взрыва. Произведя уйму расчетов и тщательных наблюдений на ускорителях элементарных частиц, ученые считают, что могут заглянуть во время спустя всего 10-43 секунды с момента творения, когда Вселенная была еще настолько мала, что разглядеть ее можно было только в микроскоп. Мы не должны падать в обморок от каждого встречающегося нам необычного числа, но, пожалуй, время от времени стоит ухватиться за одно из них, хотя бы для того, чтобы напомнить об их непостижимых и потрясающих значениях. Так, 10-43 – это 0,000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 1, или одна десяти миллионно триллионно триллионно триллионная секунды.

Большая часть того, что мы знаем, или считаем, что знаем, о первых моментах Вселенной, вытекает из концепции, получившей название инфляционной теории, которая впервые была предложена на обсуждение в 1979 году специалистом по элементарным частицам младшим научным сотрудником Стэнфордского университета Аланом Гутом, ныне работающим в Массачусетском технологическом институте. Ему было тогда тридцать два года, и, по собственному признанию, он никогда раньше ничем подобным всерьез не занимался. Возможно, он никогда бы и не выдвинул свою замечательную теорию, если бы случайно не попал на лекцию о Большом Взрыве, прочитанную никем иным, как Робертом Дикке. Лекция пробудила у Гута интерес к космологии, в особенности к вопросу о рождении Вселенной.

В итоге появилась инфляционная теория, согласно которой Вселенная претерпела внезапное поражающее воображение расширение. Она раздувалась – фактически убегая от самой себя, удваиваясь в размерах каждые 10-34 секунды. Весь эпизод, возможно, продолжался не более 10-30 секунды – это одна миллионно миллионно миллионно миллионно миллионная доля секунды, – но он превратил Вселенную, которая уместилась бы в вашей руке, в нечто по крайней мере в 10 000 000 000 000 000 000 000 000 раз большее. Теория инфляции объясняет появление во Вселенной ряби и завихрений, которые сделали наш мир таким, как мы его знаем. Без них не возникло бы сгустков материи, а значит и звезд, и были бы только газ и вечная тьма.

Согласно теории Гута, за одну десятимиллионно триллионно триллионно триллионную секунды возникла гравитация. Еще через один смехотворно короткий период времени к ней присоединился электромагнетизм, а также сильное и слабое ядерные взаимодействия – основные игрушки физиков. Мгновением позже к ним добавились скопления элементарных частиц – игрушки этих игрушек. Совершенно из ничего вдруг возникли тучи фотонов, протонов, электронов, нейтронов и множество других частиц в количестве где-то от 10^79 до 10^89 каждого вида. Примерно так это описывает общепринятая теория Большого Взрыва.

Представить себе такие огромные числа, конечно, нельзя. Достаточно просто знать, что в одно шумное мгновение нас одарили такой огромной Вселенной – не меньше сотни миллиардов световых лет в поперечнике, согласно теории, хотя, возможно, и намного больших размеров вплоть до бесконечности – и эта Вселенная идеально приспособлена для создания звезд, галактик и других сложных систем.

Что удивительно, с нашей точки зрения, так это то, как удачно все это обернулось для нас. Если бы Вселенная оказалась немного иной – если бы гравитация была чуть сильнее или слабее, если бы расширение протекало чуть медленнее или быстрее, – тогда, возможно, не было бы устойчивых элементов, из которых мы с вами состоим, и земли, по которой мы ходим. Окажись гравитация немного сильнее, и Вселенная обрушилась бы внутрь себя, как плохо поставленная палатка, не достигнув надлежащих размеров, плотности и состава. Но будь гравитация слабее, не возникло бы конденсаций материи, и Вселенная навсегда осталась бы унылой рассеянной пустотой.

В этом одна из причин того, почему некоторые специалисты считают, что может быть множество других Больших Взрывов – возможно, триллионы и триллионы, – разбросанных по громаде вечности, а мы существуем именно в этой конкретной Вселенной потому, что можем существовать только здесь. Как однажды заметил Эдвард Трайон из Колумбийского университета: «В ответ на вопрос, почему это произошло, я предлагаю скромное соображение, что наша Вселенная – просто одна из таких, которые время от времени появляются». Гут к этому добавляет: «Хотя рождение Вселенной может быть крайне маловероятным, Трайон подчеркивал, что никто не считал неудавшихся попыток».

Британский Королевский астроном Мартин Рис считает, что существует множество, возможно, бесконечное число вселенных – все с разными свойствами в различных сочетаниях, и что мы просто живем в одной из них, где вещи сочетаются таким образом, который позволяет нам существовать. Он проводит аналогию с очень большим магазином одежды: «Если там широкий ассортимент, вас не удивит, что вы найдете подходящий костюм. Если существует множество вселенных, каждая из которых управляется своим набором параметров, то среди них будет хотя бы одна, в которой реализовался особый набор параметров, подходящий для жизни. Мы находимся в такой Вселенной».

Рис утверждает, что имеется 6 величин, которые в основных чертах определяют свойства нашей Вселенной, и, если любое из этих значений хотя бы немного изменилось, дела пошли бы совсем не так, как теперь. Например, для существования Вселенной в том виде, как она есть, требуется, чтобы водород превращался в гелий строго определенным и весьма неторопливым способом – а именно, чтобы при этом семь тысячных долей массы переходили в энергию. Слегка снизьте это значение – скажем, с 0,007 до 0,006, – и превращения не произойдет: Вселенная будет содержать только водород и ничего больше. Слегка повысьте его – до 0,008 – и реакции пошли бы так бурно, что водород уже давно закончился бы. В обоих случаях малейшее изменение значений – и той Вселенной, какую мы знаем и какая нам нужна, просто не было бы.

Следует сказать, что пока все идет как надо. Но в долгосрочной перспективе гравитация может оказаться немного сильнее, чем надо; однажды она, возможно, остановит расширение Вселенной и заставит ее сжиматься, пока снова не втиснет ее в сингулярность, чтобы, возможно, начать весь процесс заново. С другой стороны, гравитация может оказаться слишком слабой, и в этом случае Вселенная будет расширяться вечно, пока все не окажется настолько далеко друг от друга, что не останется никакой возможности для взаимодействия материи, и Вселенная станет очень просторным, но инертным и безжизненным местом. Третья возможность состоит в том, что гравитация окажется идеально настроенной – у космологов для этого есть термин «критическая плотность», в этом случае тяготение удержит Вселенную как раз в нужных размерах, чтобы дать возможность сложившемуся порядку вещей продолжаться вечно. Космологи в светлые моменты иногда называют это тонкой подстройкой параметров – имея в виду, что все, дескать, правильно. (Для сведения: эти 3 возможные вселенные известны, соответственно, как закрытая, открытая и плоская.)

А теперь вопрос, который в какой-то момент возникал у каждого из нас: что будет, если добраться до края Вселенной и, так сказать, высунуть голову за занавес? Где окажется голова, если она больше не будет во Вселенной? Что мы увидим за ее пределами? Ответ неутешительный: вы никогда не доберетесь до края Вселенной. И не потому даже, что добираться туда слишком долго – хотя это, конечно, так, – а потому, что если бы вы двигались все дальше и дальше по прямой линии, упрямо и бесконечно долго, то все равно никогда не достигли бы внешней границы. Вместо этого вы вернулись бы туда, откуда отправились (тут вы, по-видимому, упали бы духом и отказались от этой затеи). Объясняется это тем, что Вселенная изгибается особым образом, который невозможно как следует представить, в соответствии с теорией относительности Эйнштейна. Пространство изогнуто таким образом, что остается безграничным, но конечным. Строго говоря, неправильно даже утверждать, что пространство расширяется. Галактики скорее разбегаются. Как утверждал Дж. Б. С. Холдейн: «Вселенная не только более необычна, чем мы предполагаем; она необычнее, чем мы можем предположить».

Размеры же окружающей нас Вселенной и, даже более скромно и более точно, размеры исследованной нами части Вселенной, далеко превышают человеческое воображение.

Земля представляется маленьким хрупким шариком. Не удивляет нас и расстояние до Солнца – 150 млн км, так называемая астрономическая единица. Однако расстояние от Солнечной системы до центра Галактики (около 10 кпк = 3×10^22 см) в два миллиарда раз больше расстояния от Земли до Солнца. В свою очередь, расстояние, на котором еще удается наблюдать яркие галактики, порядка нескольких тысяч мегапарсек – еще почти в миллион раз больше расстояния от Солнца до центра нашей Галактики. Если это наибольшее расстояние уменьшить в 10^15 раз, т. е. примерно до 1 а. е., то Солнечная система уменьшится до масштаба пылинки размером меньше миллиметра…

Так же, как и линейный масштаб, т. е. размер Вселенной, невообразимо велико и количество вещества, с которым мы имеем дело. Масса Земли около 6×10^27 г. Масса Солнца около 2×10^33 г, т. е. в 300 тыс. раз больше. Галактика имеет массу порядка 2×10^11 масс Солнца. В наблюдаемой нами области Вселенной суммарная масса очень грубо, порядку величины, оценивается как 1,67×10^55 г, т. е. порядка 10^22 масс Солнца.

Человек, живо и наглядно ощущающий всю огромность пространства и массы, открывающихся современным телескопам, не может остаться равнодушным. Соответствующие величины потрясают воображение настолько, что ощущаешь головокружение. Первым естественным следствием этого потрясения является отвращение к теории расширяющейся Вселенной. Неужели все великолепие и громадность Вселенной когда-то умещалось в шаре размером в несколько сантиметров? И еще более диким кажется вопрос: неужели все сущее, все наблюдаемое могло образоваться буквально «из ничего»? Из точки сингулярности? Вот такими вопросами астрофизики через изучение квантовой механики и занимался последний период своей жизни академик Я. Зельдович. И его по праву можно отнести к отечественным учёным, для которых проблемы космоса были важной составляющей всей их научной деятельности.

Яков Борисович Зельдович родился в Минске 8 марта 1914 года. А через несколько месяцев началась Первая мировая война. Белоруссия – это такое место, через которое перекатывались, как волны, все войны. Поэтому его родители – отец, известный в городе юрист, и мать – переводчица, уехали в Санкт-Петербург. Яша подрос, окончил школу, но из-за потока бурной энергии, которая исходила из него, систематически учиться не мог. Он сразу же устроился лаборантом в Институт механической обработки полезных ископаемых. Юный лаборант хотел постичь всё. Зельдович стал лаборантом Института химической физики. Одновременно занимался на заочном отделении физмата Ленинградского университета, но там ему не понравилось, и он стал посещать лекции физмата Политехнического института, который тоже бросил. Диплома о высшем образовании у него не было никогда. Он занимался самостоятельно и только тем, что его интересовало. Тем более, что в институте работало немало классных специалистов. Зельдович их буквально «доставал» своими расспросами. Теорией занимался непрерывно и настойчиво, и не только физика и химия его интересовали, но и иностранные языки. Какое-то необъяснимое чувство тянуло его к интеллигентным людям. Нелегким был хлеб начинающего ученого. Работа и учеба поглощали все время. Несмотря на то, что формально у Зельдовича не было диплома о высшем образовании, его зачислили в аспирантуру Института химической физики. Живой и подвижный, как ртуть, он взрывался новыми идеями, которые били из него фонтаном. Он обладал необъяснимым талантом на пальцах показать экспериментаторам теорию, а теоретикам объяснить суть эксперимента, ставил перед ними задачи, всегда мог разобраться в нестыковках между теорией и практикой. Диапазон его познаний удивлял коллег: в физике он был неограничен.

Я.Б. Зельдович – самый засекреченный академик СССР. Один из создателей атомной (1949 г.) и водородной бомб (1953 г.). Трижды Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской и четырёх Сталинских премий. В школе пошёл сразу в 3-й класс. Иностранный член Германской, Американской, Лондонской академий наук.

Лев Ландау отмечал: «Ни один физик, исключая Ферми, не обладал таким богатством новых идей, как Зельдович». Да, у Зельдовича не было диплома о высшем образовании. Но в 30-е годы многие будущие известные учёные в основном получали образование на всевозможных лекциях и семинарах.

Особенно его интересовало новое направление в химии – «игра цветов во время разных реакций». «За этим следовал интерес к резкости перехода окраски индикаторов и далее к резкости фазовых переходов, – вспоминал Зельдович. – Сегодня они получили название теории катастроф и синергетики. А тогда, в 30-х, развивая теорию горения, мы занимались конкретными примерами этих новых наук, не зная их названия». Его талант проявился сразу, и это коллеги не только заметили, но и по достоинству оценили: в 22 года он стал кандидатом наук, а в 1939 г. – доктором физико-математических наук. В это время Зельдович уже был заведующим лабораторией ИХФ и лауреатом Сталинской премии за работы по горению и детонации.

Зельдович и Харитон были привлечены к «Атомному проекту СССР» сразу же, как только И.В. Курчатов был назначен его научным руководителем. Он хорошо знал обоих, а потому был абсолютно уверен, что только они способны мифическую атомную бомбу сделать реальной.

Так и случилось… Дело в том, что Яков Зельдович принадлежал огненной стихии. Он жил в ней, пытаясь познать не только её тайны, но и научиться управлять ею. Сначала это было химическое горение, потом разные виды взрывчатки, чуть позже – атомные и водородные бомбы. Ну а на финише – взрывы галактик и всей Вселенной. В этом мире огненных стихий он ориентировался лучше других, потому что научился повелевать ими.

Харитон и Зельдович шли по жизни вместе.

– Я часто вспоминаю Зельдовича, – рассказывал академик Ю.Б. Харитон. – Жаль, что далеко не все чувствуют его масштаб. А в наших атомных делах его участие и объём сделанного им совершенно невероятен. В 1950-е гг., во время приезда к нам на объект академика Курчатова, когда мы с ним оставались вдвоём после завершения заседания, обсуждения какого-нибудь каверзного вопроса, Игорь Васильевич, бывало, посидит, задумается, а потом скажет: «Да, Яшка всё-таки гений!»

Черты к портрету

Когда Якову Зельдовичу разрешили публиковать свои научные статьи в академических журналах, многие учёные на Западе были уверены, что Яков Зельдович – это псевдоним большой группы советских учёных. И, как только узнали, что это не псевдоним, а фамилия человека, его провозгласили гениальным… астрономом, хотя астрономия была лишь одним из его побочных увлечений.

Он никогда не ездил за границу, но владел несколькими европейскими языками. Ценил женское общество, имел как минимум 5 детей от разных женщин. Когда Зельдовича избрали академиком, в Арзамасе-16 на банкете по случаю этого события ему подарили чёрную академическую шапочку (носили такие до 1960-х гг.) и плавки. На шапочке была надпись: «Академия наук СССР», а на плавках: «Действительный член». По решению Иосифа Сталина учёных должны были охранять «духи» – офицеры из ведомства Лаврентия Берии. Зельдович яростно протестовал, но отменить приказ Сталина никто не мог. Однако Яков Борисович изобретательно и всегда неповторимо скрывался от своих «духов», чтобы встретиться с очередной пассией. Их было немало. Рождались и детишки. Зельдович никогда не отказывался от них…

На одном из собраний Зельдовича попросили высказаться на философскую тему «О форме и содержании». Зельдович ограничился одной фразой: «Формы должны быть такими, чтобы их хотелось взять на содержание».

В начале войны ему была поставлена задача создания нового оружия – ракетного. Он в рекордные сроки рассчитал внутреннюю баллистику реактивного снаряда «Катюша». Уже осенью 1941 г. под Оршей батарея залпового огня впервые вышла на боевые позиции и нанесла удар, поразивший противника. До конца войны гитлеровцам так и не удалось разгадать тайну снаряда, придуманного Зельдовичем.

После войны, имея подаренные «Победу» от Сталина и «Волгу» от правительства, предпочитал передвигаться на мотоцикле – чтобы ветер бил в лицо.

– В канун войны мы сделали работу по ядерным цепным реакциям, – рассказывал Харитон. – Первую её часть опубликовали сразу, а вторая увидела свет только спустя 40 лет…

Это были расчёты, которые показали, что атомную бомбу можно создать и для этого потребуется уран-235. Однако несмотря на важнейшую роль, которую сыграл в обороне СССР Яков Зельдович, он всегда находился под подозрением и считался «ненадёжным» в глазах советской номенклатуры. Так, о роли академика Зельдовича в создании атомного и водородного оружия говорят его награды. Тогда существовала своеобразная «наградная бухгалтерия», в которой было чётко расписано, как отмечается тот или иной вклад человека в создание «изделий».

Группа Я.Б. Зельдовича разрабатывала конструкцию первой А-бомбы, именно за неё будущий трижды Герой Соцтруда получит свою первую звезду. Тем не менее в апреле 1948 г. уполномоченному Совета министров СССР А. Бабкину было поручено проверить всех сотрудников Института химической физики АН СССР «на благонадёжность». А именно в этом институте числились Харитон и Зельдович, и многие другие учёные, выполнявшие «специальные работы по тематике Первого главного управления».

Бабкин начал знакомиться с личными делами сотрудников и был потрясён своим открытием: «При проверке выяснилась засорённость и концентрация большого количества лиц, скомпрометированных в политическом отношении».

15 научных сотрудников, по мнению Бабкина, представляют особую опасность. Среди них: «№ 11. Зельдович Яков Борисович 1914 г. рождения, нач. теоретического отдела. Родители его матери и сестра матери живут в Париже. Сестра отца, Фрумкина Р. Н., в 1936 г. арестована. В настоящее время Зельдович категорически отказывается работать в институте и добился зачисления в штат лаборатории Ю. Харитона. Допуск № 1515/8068 от 18.11.1946 года».

Уполномоченный СМ СССР был глубоко убеждён: им найдено «гнездо потенциальных шпионов и предателей», так как у них была не только «сомнительная» национальность, но и глубокие связи на Западе. В своём письме «наверх» (а точнее, традиционном для того времени доносе) Бабкин не мог удержаться, чтобы не высказать своё мнение и о руководителях института, хотя ему было поручено проверить только рядовых научных сотрудников: «Кроме перечисленных лиц, как Вам известно, в институте работают заведующими лабораториями Лейпунский Овсей Ильич, имеющий в Америке родных отца. Брат Лейпунского был арестован органами НКВД, и (…) – быв. активный троцкист, осужденный в 1936 г. и прибывший из заключения в 1943 г.».

Бабкин был уверен: ему удалось раскрыть преступную группу, допускать к секретным работам никого из них нельзя… Он не сомневался, что будут приняты какие-то меры против этих научных сотрудников.

Однако ничего не произошло. А письмо Бабкина подшито «в дело». Оно тайно будет храниться в документах «Атомного проекта СССР» почти полвека. Ни Зельдович, ни Лейпунский, ни их коллеги по институту так и не узнают об этом письме, которое могло сыграть свою роковую роль, если бы в августе 1949-го испытания первой атомной бомбы закончились неудачей.

Впрочем, Яков Борисович Зельдович прекрасно понимал, какую цену ему приходится платить за свою причастность к «Атомному проекту». Прежде всего это было испытание молчанием. И лишь однажды он как бы невзначай заметил: «Меня поразила трава. Была удивительная тишина, и вдруг я вижу, как трава легла – это пришла ударная волна. Тишина и поникшая трава – главное впечатление от ядерного взрыва…». Остаётся лишь догадываться, какие кошмары могли мучить этого гения по ночам, при условии, что он, как никто другой, понимал, чем грозит человечеству атомная бомба. И только спустя много лет в документах «Атомного проекта СССР» была найдена записка Якова Борисовича о событиях августа 1949 г., когда была взорвана наша первая атомная бомба. Написана она от руки в единственном экземпляре: «В момент «Ч» была видна яркая вспышка в виде конуса, опирающегося на землю; через полсекунды свет был закрыт клубами пыли или дыма; ещё через 1 секунду сквозь поднимающиеся клубы дыма вырвался ещё один большой язык пламени неправильной формы. После этого мной были сняты очки; без очков отчётливо наблюдался широкий столб дыма, который, клубясь, поднимался вверх и вскоре достиг и пересёк облака; позже этот столб начал медленно сдвигаться под влиянием ветра, а на земле начались пожары».

Среди всех участников «Атомного проекта» Зельдович был, пожалуй, самым «нестандартным» учёным, доставлявшим хлопоты всем властителям – от Сталина до Горбачёва.

Его участие в создании атомного оружия отражалось на его груди. Изредка он надевал все свои награды – специально, чтобы шокировать окружающих! И было чем… На его пиджаке сияло три звезды Героя Соцтруда, медаль лауреата Ленинской премии и три – Государственной. А орденов не счесть. Про некоторые из них Яков Борисович забывал, куда именно положил… Однако он неизменно подчёркивал, что не прочь получить очередную награду, если уж заслужил… И даже друзья не всегда различали, шутит Яков Борисович или нет.

Ситуация с присуждением второй Ленинской премии Зельдовичу остаётся в архивах «Атомного проекта СССР» одной из самых загадочных. Тогда Н.С. Хрущёву пришлось вмешаться в конфликт, который возник из-за позиции самого Зельдовича…

Ленинская премия присуждалась только один раз. Однако в списке соискателей в 1959 г. вновь появились знакомые фамилии – Харитон, Сахаров и Зельдович. Было создано принципиально новое «изделие», и эти трое учёных (плюс ещё трое учёных из Арзамаса-16) были среди её основных создателей. Харитон и Сахаров попросили убрать их из списка, так как раньше уже получили Ленинские премии, а Зельдович этого делать не стал. Комитет по Ленинским премиям исключил Зельдовича из авторского коллектива, мотивируя тем, что второй раз её присуждать нельзя. Яков Борисович возмутился: по какому праву «его лишают той работы, которую он сделал?»

Министр Е.П. Славский и И.В. Курчатов решили не ссориться с Зельдовичем и заявили президенту Академии наук и председателю Комитета по премиям А. Н. Несмеянову, что Ленинская премия академику Зельдовичу может быть присуждена второй раз «в порядке исключения». Теперь уже в тупиковой ситуации оказался президент АН СССР. Он обратился к М.А. Суслову, который по линии ЦК партии курировал академию: можно ли сделать исключение для академика? Отдел науки ЦК и все секретари ЦК были против, но решающее слово было за Хрущёвым. Говорят, он лично позвонил Якову Борисовичу, разговаривал о разных проблемах, а затем упомянул и о второй Ленинской премии… Зельдович потом не раз с улыбкой рассказывал о том, что «сам себя лишил ещё одной премии…».

Однако в ЦК партии не забыли о строптивом учёном и при каждом удобном случае старались «уколоть» его. Теперь пришла очередь М.С. Горбачёва, в 1980 г. он был секретарём ЦК и курировал Академию наук.

В 1979 г. Зельдовича избирают иностранным членом Академии наук США и Лондонского королевского общества. В ЦК партии посчитали, что учёный не должен принимать эти звания, так как «на фоне оголтелой антисоветской кампании, поддерживаемой руководством АН США, эти предложения вызывают сомнения». Такая резолюция принадлежит Горбачёву. СССР тогда начал войну в Афганистане, весь мир осуждал её, и ЦК партии пытался любыми способами защититься от мирового общественного мнения.

Но Яков Борисович не стал отказываться от почётных званий. Ни Горбачёв, ни Отдел науки ЦК партии уже ничего не могли предпринять. История с академиком Сахаровым, грубое вмешательство власти и партии в науку и судьбу учёных, огромный авторитет президента АН СССР, личная дружба с Брежневым – всё это помогало Анатолию Петровичу Александрову принимать верные решения и делало его самым независимым от власти президентом за всю историю академии. В Институте прикладной математики им. Келдыша он вручил Зельдовичу диплом Лондонского королевского общества и значок Национальной академии наук США.

(Использован материал журналиста и писателя Владимира Губарева, лично знавшего Я.Б. Зельдовича).

Чем знаменит

Многочисленные открытия Якова Зельдовича связаны с теорией горения, воспламенения и распространения пламени, теорий зажигания накаленной поверхностью, теплового распространения ламинарного пламени в газах, пределов распространения пламени, горения конденсированных веществ. Он описал распространение ударных и детонационных волн, газодинамику взрыва. Независимо друг от друга Я.Б. Зельдович в СССР, Джон фон Нейман в США и Вернер Деринг в Германии создали модель распространения детонационной волны, названную впоследствии моделью Зельдовича – Неймана – Деринга (ZND). Они установили, что при распространении детонации вещество сначала нагревается при прохождении фронта ударной волны, а химические реакции начинаются в веществе спустя некоторое время, равное задержке самовоспламенения. В ходе химических реакций выделяется тепло, которое приводит к дополнительному расширению продуктов и увеличению скорости их движения. Таким образом, зона химических реакций выступает в роли своего рода поршня, толкающего ведущую ударную волну и обеспечивающего ее устойчивость. От этих тем Зельдович перешел к изучению условий стационарного деления урана в энергетических установках и его взрывного деления.

«Русский космизм»

С 1960-х годов Яков Зельдович много работал в области астрофизики и космологии, где достиг не меньших результатов по сравнению со своими предыдущими работами. Его исследования охватили целый ряд проблем: теорию образования черных дыр и нейтронных звезд, выделение энергии и излучение рентгеновских лучей при падении вещества на черные дыры; разработку теории эволюции «горячей» Вселенной, свойств реликтового излучения, теории образования галактик и крупномасштабной структуры Вселенной, инфляционной теории ранней Вселенной. Совместно с И.Д. Новиковым он написал монографии «Теория тяготения и эволюция звезд» и «Строение и эволюция Вселенной». Вместе с Рашидом Сюняевым Зельдович создал теорию рассеяния реликтового излучения на электронах (эффект Сюняева – Зельдовича). В 1964 году Яков Зельдович и независимо американский физик Эдвин Солпитер выдвинули предположение, что источником энергии квазаров служат аккреционные диски вокруг массивных черных дыр.

Мнение коллег о Я. Б. Зельдовиче

Из воспоминаний Андрея Сахарова: «Открытие деления урана изменило научную судьбу Зельдовича, как и судьбы многих ученых, на годы вперед – в более широком смысле оно изменило судьбы всех нас. Его пионерские исследования совместно с Ю.Б. Харитоном по теории взрывных и контролируемых цепных ядерных реакций деления были одновременно и последними работами, опубликованными в открытой литературе до того, как занавес секретности опустился в этой области. Они оказали огромное влияние на каждого, кто работал в этой области. С самого начала советских работ над атомной (позже термоядерной) проблемой Зельдович был в эпицентре событий. Его роль здесь была совершенно исключительной. <…> Зельдович крайне не одобрял мою общественную деятельность, которая раздражала и даже пугала его. Однажды он сказал: «Вот такие люди, как Хокинг, по-настоящему преданы науке. Ничто не может отвлечь их». Я никак не понимал, почему он не мог прийти мне на помощь, о которой, при нашей дружбе, я считал себя вправе просить. Я знал, что всё это терзало Зельдовича. Мне это также причиняло боль. Сегодня эти события прошедших лет кажутся не более, чем пеной, унесённой потоком жизни. К сожалению, после моего возвращения из Горького я встречался с Зельдовичем лишь однажды или дважды, да и то на людях, так что едва ли можно было по-человечески поговорить с ним. Таков ещё один урок – не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня».

Из воспоминаний Владислава Мохова: «Интересны были взаимоотношения Якова Борисовича с А.Д. Сахаровым. Оба умели очень быстро думать, но во всем остальном это были совершенно разные люди, ярко выраженные сангвиник и холерик, «жаворонок» и «сова»; любитель резких, зачастую нецензурных выражений Яков Борисович – и сдержанный, интеллигентный Андрей Дмитриевич».

Из воспоминаний Семена Герштейна: «Спустя некоторое время ЯБ, справившись о моих занятиях, сказал: «Поскольку Вы даете уроки, я хочу попросить Вас позаниматься с моими девочками». Я стал отказываться, говоря, что это им совершенно не нужно, они и так прекрасно учатся, отличницы, и только будут стесняться, что у них появился репетитор (в те времена этого стыдились). Однако ЯБ нашел следующее возражение: «В школе не прививают экспериментальных навыков. Накупите приборов, и пусть они делают эксперименты». Мне оставалось только согласиться (некоторый опыт у меня был: в сельской школе я постарался создать подобие физпрактикума, чтобы каждый ученик мог выполнить несколько лабораторных работ). В магазинах учебных пособий удалось приобрести довольно хорошие приборы – оптическую скамью, линзы, гальванометры и т. д. Нашлась также небольшая камера Вильсона. И вот мы с Олей и Мариной начали ставить различные опыты и решать связанные с ними задачи. Бывало, опыты кончались для меня конфузом – пару раз я пережёг чувствительные электроприборы. ЯБ подшучивал надо мной; нередко сам принимал участие в опытах, и я вместе со своими ученицами с интересом слушал его комментарии об использовании рассматриваемых явлений в различных технических устройствах. Меня удивляли экспериментальные навыки ЯБ и его способность «работать руками». «Я ведь начинал как экспериментатор, – сказал он мне, – а до этого работал лаборантом» (я тогда ещё не знал, что ЯБ не имел официального высшего образования). Не знаю, принесли ли пользу ученицам мои уроки (придуманные, как я понимал, чтобы помочь мне), но меня самого они многому научили и помогли продержаться до мая 1955 г., когда Ландау удалось осуществить свой план и взять меня в аспирантуру Физпроблем».

Из воспоминаний Владимира Захарова: «Впервые я увидел Якова Борисовича «in person» зимой 1961–62 гг. в Академгородке. Зима там длинная, и более точное время вспомнить трудно. Роальд Сагдеев защищал докторскую диссертацию, и ЯБ, уже три года полный академик, был его официальным оппонентом. Защита как таковая стёрлась из памяти совершенно, но банкет я отлично запомнил благодаря ЯБ. Он вышел на середину зала, невысокий, крепкий, в круглых очках человек средних лет, бодрый и энергичный. И произнёс следующий тост:

– Были два вора, молодой и старый. Они устроили соревнование: нужно было залезть на дерево и обокрасть воронье гнездо, да так, чтобы ворониха, сидящая на яйцах, ничего не заметила. Молодой вор полез как был – в пиджаке и сапогах. Ворониха его заметила и подняла крик. Старый вор сказал: «Эх ты! Смотри как нужно!» Снял сапоги, снял пиджак, залез на дерево, украл яйца. Спустился – ни пиджака, ни сапог, ни молодого вора нет. Итак, выпьем за молодое поколение ученых!»

10 фактов о Якове Зельдовиче

• В Институт химической физики Яков Зельдович первый раз попал в группе экскурсантов. Вопросы, которые он задавал, демонстрировали владение термодинамикой, молекулярной физикой и химией на уровне не ниже третьего курса университета. Удивленные сотрудники предложили экскурсанту поступить к ним работать.

• По легенде, Институт механической обработки полезных ископаемых согласился на переход лаборанта Зельдовича в Институт химической физики в обмен на вакуумный насос.

• Формально Яков Зельдович так и не получил высшего образования.

• Во время войны работы Зельдовича по описанию процессов горения были использованы при создании снарядов реактивного миномета «Катюша», а позднее – для разработки твердотопливных ракет.

• Чувство юмора, отличавшее Якова Зельдовича, стало причиной появления множества историй, обогативших научный фольклор. Например, во время дискуссии с Т. Лысенко, утверждавшим, что если мышам рубить хвосты много поколений подряд, должны начать рождаться бесхвостые мыши, Зельдович возразил: «Многие тысячелетия, сотни поколений подряд, еврейских мальчиков подвергают обрезанию. До сих пор не зарегистрировано ни одного случая, чтобы еврейский мальчик родился уже обрезанным».

• В одной из бесед Яков Зельдович высказал интересное замечание по поводу «Ревизора» Гоголя: «Я прикинул, – говорил он, – что отцы города по возрасту должны быть ветеранами Отечественной войны 1812 года. И рисковав жизнью за Родину, им не кажется теперь зазорным взять штуку сукна у купчишки, ради которого, в сущности, они рисковали жизнью. Хлестаков же по молодости в войне не участвовал и, принимая, как должное, плоды победы, не может понять элементарных для правящего класса ветеранов вещей».

• В 1955 году Зельдович подписал «Письмо трехсот», где содержалась критика Т. Лысенко.

• Помимо научных монографий Яков Зельдович написал несколько учебников, среди которых «Высшая математика для начинающих» (1960) и «Высшая математика для начинающих физиков и техников» (1982).

• Сын Зельдовича Борис Яковлевич тоже стал известным ученым, специалистом по нелинейной оптике, членом-корреспондентом РАН.

• Зельдович получил две именные награды Академии наук. В 1977 году он награжден золотой медалью имени Игоря Курчатова «за предсказания свойств ультрахолодных нейтронов и их обнаружение и исследование», а в 2002 году получил премию имени Александра Фридмана за серию работ: «Эффект понижения яркости реликтового излучения в направлении на скопления галактик». С 2015 года РАН вручает золотую медаль имени Я.Б. Зельдовича за выдающиеся работы в области физики и астрофизики.

Сергей Павлович Королёв

Прошлый век выдался богатым выдающимися научно-техническими достижениями. С.П. Королёв причастен ко всем принципиальным научным и техническим открытиям этого века: телефон, который может позвонить в любую точку планеты; система навигация, доступная каждому водителю; интернет в любых, даже самых удаленных уголках Земли – все это наследие Королёва, потому что все это работает с помощью космических спутников.

Овладение ядерной энергией, завоевание космоса, создание компьютера и интернета изменили мир. Среди тех, кто открыл новые горизонты перед цивилизацией, всегда вспоминают имя Сергея Королёва – академика, талантливейшего инженера и ученого в области ракетно-космических систем, настоящего «отца» целой отрасли в бывшем СССР.

Главный конструктор ракетно-космической промышленности СССР не снискал славы при жизни, и даже парад в честь полёта первого человека в космос он смотрел не с главной трибуны, а по телевизору… Но это не имело для него особого значения. Ничто не могло отвлечь Королёва от главной цели – покорения космоса. «Каждая минута для дела», – повторял Сергей Павлович, и одно за другим совершал величайшие победы в самой ожесточённой политической и научно-технической гонке в истории человечества, в битве за космос между Советским Союзом и США. Уже после смерти его именем назовут множество улиц, учреждений, город в Подмосковье, а Вернер фон Браун – «отец» американской космической программы – признает, что они не смогли опередить СССР только потому, что у них не было своего Королёва. Сергей Павлович первым совершил 4 исторических запуска, обеспечивших успешный старт дальнейшему развитию не только советской, но и мировой науки и техники. Запуск баллистической ракеты с подводной лодки. Запуск в космос первого искусственного спутника Земли. Запуск первого спутника с живым существом, собакой Лайкой. И наконец главное достижение, ставшее эпохальным событием для всего человечества, – запуск первого космонавта Юрия Гагарина.

Кстати, о Вернере фон Брауне, отце американской космонавтики следует сказать несколько слов. На студии BBC был создан документальный фильм «Браун-Королёв. История противостояния». Этот фильм демонстрировался по всему миру на одном из каналов «Discovery». В этой ленте авторы проследили две столь противоположные судьбы, которые в определённый исторический момент оказались в самом центре противостояния двух социальных систем. Именно эти две выдающиеся личности и возглавляли долгое время гонку века и борьбу за космос. И поначалу их судьбы были очень похожи. Оба на заре своей жизни увлекались планеризмом, оба до самозабвения мечтали о небе. Один в Одессе, другой – на Куршской косе, что в Восточной Пруссии под Кёнигсбергом, ныне это часть РФ, город Калининград.

Про Одессу и занятия планеризмом будущего «отца» русской космонавтики мы поговорим чуть позднее. Дело в том, что совсем недавно я вновь побывал в Калининграде и на Куршской косе и, что называется, оказался в том «месте силы», откуда берёт свои корни не только отечественная, но и мировая космонавтика. Так что же это за «место силы» – Куршская коса?

История Куршской косы

Около 5–6 тысяч лет назад морские волны и течения сотворили тело косы; ветер, навевая дюны, создал ее рельеф, а попавшие в неплодородный песок семена растений постепенно превратили мертвую пустыню в природный рай. Ландшафт косы того времени сильно отличался от современного. За приморским пляжем и невысокими навеянными береговыми дюнами по всей длине простиралась холмисто-бугристая равнина, – параболические дюны, поросшие густым смешанным лесом.

Для древних балтов, племени куршов, отсюда и название косы, так вот, для древних балтов, начавших обживать эту землю с VIII века, леса были святыми и неприкосновенными, и вплоть до XVI века человеческая деятельность не внесла серьезных изменений в облик косы. Решительно пользоваться природными богатствами люди начали во времена господства Ордена крестоносцев (XIV век). Урон, который наносила вырубка лесов, усугублялся военными нашествиями и пожарами. За какие-нибудь двести лет зеленый покров косы был уничтожен, а сама она вновь превратилась из цветущего края в безжизненную пустыню. Пришедшие в движение старые дюны угрожали не только существованию рыбацких поселков. Песок засыпал дороги, активно ссыпался в Куршский залив, приводя к обмелению этого богатого рыболовного водоема. С трудом верится, что еще каких-нибудь 200 лет назад единственными нашими спутниками в прогулках по косе были бы вездесущие чайки, парящие в вышине над бескрайними просторами переносимого ветром песка. Море песчаных холмов, куда ни кинешь взгляд, и полное отсутствие жизни… Именно такой – мертвой, страшной – донесли до нас Куршскую косу путешественники, проезжавшие утомительной, монотонной дорогой из Кёнигсберга (ныне Калининград) в Мемель (современная Клайпеда) в XVII–XVIII веках.

Лишь в середине XIX века длительный период разрушения естественного ландшафта, продолжавшийся около 300 лет и связанный с уничтожением коренных лесов косы, закончился и сменился широкомасштабными мероприятиями по восстановлению лесов и закреплению движущихся дюн. После задержания песков и озеленения большей части косы на побережье залива создались благоприятные условия для жизни людей; в местах, удобных для строительства причалов и подхода к воде, окончательно обосновались рыбацкие селения. Они приобрели свою характерную архитектурно-планировочную структуру, внешний вид и отличительные особенности. К туристической привлекательности полуострова в XIX–XX веках добавляют свои штрихи живописцы, ученые и путешественники: с 1840 года здесь обосновывается знаменитая Нидденская (совр. поселок Юодкранте на литовской части косы) колония художников; в 1901 году в поселке Росситтен (совр. поселок Рыбачий) открывает свою всемирно известную станцию кольцевания птиц профессор Иоганнес Тиннеманн; неподалёку на деньги, полученные за Нобелевскую премию, великий писатель Томас Манн покупает себе виллу и создаёт колонию писателей новой волны, а с 1925 года с высоких дюн Куршской косы взмывают в небо легкокрылые планеры. Дело в том, что это место можно рассматривать как идеальное для полётов на планере: воздушные потоки с необычайной лёгкостью поднимают в небо любой безмоторный агрегат. Восточная Пруссия до прихода сюда рыцарей Тевтонского ордена в XIII веке была заселена славянским племенем прусов. Рыцари уничтожили все местное население подобно части ландшафта, но присвоили себе имя, покорённых ими племён. Так и появилась немецкая Пруссия с древним славянским названием места. Не позднее второго тысячелетия до нашей эры земли в окрестностях современного города Пионерского были обжиты племенами древних пруссов. Эта территория особо почиталась прусами, здесь жили жрецы, и воздвигались погребальные курганы. В этих местах росли священные дубы, располагались священные дюны и родники, имевшие особое значение для культовых обрядов и верований. А с 15 октября 1940 года в школе 10-го авиационного учебного полка Люфтваффе начал осваивать азы военного лётного мастерства будущий немецкий ас, мировой рекордсмен по количеству воздушных побед, Эрих Хартманн.

Хартманн за годы войны совершил около 1 400 боевых вылетов. Цифра 800 – это количество воздушных боев. Между прочим, получается, что Хартманн один совершил в 2,5 раза больше вылетов, чем вся эскадрилья «Нормандия-Неман» вместе взятая. Это характеризует напряженность действий немецких пилотов на Восточном Фронте. В книге не раз подчеркивается: 3–4 вылета в день были нормой. Сохранилась первая летная книжка Хартманна, в которой зафиксированы первые 150 побед. Вторая пропала при его аресте. Скорее всего, Хартман реально смог сбить порядка 250-ти самолётов противника. Результат ошеломляющий. И вместе с легендарным Хартманном на Куршской косе осваивал азы планеризма и Вернер фон Браун.

В детстве Вернер фон Браун (Wernher von Braun) зачитывался научной фантастикой и бредил космосом. Подростком оборудовал вместе с однокашниками маленькую обсерваторию. Родителям пришлось смириться с увлечением сына, хотя это далось им очень нелегко. Отец Вернера фон Брауна был родовитым аристократом, занимал высокие государственные посты (вплоть до министра сельского хозяйства Веймарской республики), а сын занимался какой-то ерундой. На уроках ему было скучно, и в седьмом классе он даже остался на второй год. Тогда родители отдали его в частный интернат, поставив категорическое условие: если он и там не выправит отметки, то может забыть о своем дорогостоящем хобби. Всего через несколько месяцев Вернер фон Браун стал первым учеником в классе.

Это было типично для него. Уж если он ставил перед собой какую-то цель, то всегда ее достигал. Как считает автор книги, во многом именно волей и целеустремленностью фон Брауна, а не только талантом объясняются его успехи как конструктора. Еще один важный фактор: он был блестящим организатором и прирожденным лидером. Защитив в 22 года диссертацию о конструктивных особенностях ракет на жидком топливе, фон Браун стал самым молодым доктором технических наук в Германии.

Но к власти в стране уже пришли нацисты. На романтику космических полетов им было наплевать, ракеты интересовали их лишь как новый вид оружия. В мае 1937 года Вернера фон Брауна назначили техническим директором испытательного полигона Пенемюнде на острове Узедом в Балтийском море, который превратился в огромный ракетный центр. Возглавлять такой центр, разумеется, мог только член партии, и конструктору пришлось срочно вступить в НСДАП.

Перед Вернером фон Брауном была поставлена задача создать ракету с жидкостным реактивным двигателем, которая могла бы нести на большие расстояния заряд взрывчатки весом до одной тонны. Новую ракету назвали Фау-2. V («фау») – это первая буква немецкого слова «Vergeltungswaffe» – «оружие возмездия». А «два» потому, что чуть раньше немцы создали крылатую ракету Фау-1.

13 июня 1944 года Лондон подвергся первой бомбардировке Фау-1. В начале сентября по Лондону и освобожденным к тому времени союзниками Антверпену и Парижу были выпущены Фау-2.

В апреле 1945 года Вернер фон Браун вместе с несколькими своими сотрудниками сдался американцам. Три с половиной сотни железнодорожных вагонов с оборудованием и компонентами ракет были доставлены морем в США. Одновременно туда отправили и самих немецких ученых. Штурмбанфюрер СС фон Браун, его коллеги гауптштурмфюрер Рудольф (Rudolf) и генерал-лейтенант вермахта Дорнбергер (Dornberger) стали работать в научно-исследовательских центрах и конструкторских бюро Пентагона. Американцы проявили к ним более чем снисходительное отношение: начиналась «холодная война», Соединенные Штаты (как, впрочем, и Советский Союз) остро нуждались в специалистах в области ракетной техники. Поэтому на прошлое просто закрыли глаза.

Правда, как отмечает Браубургер, не военные программы, а космические проекты были приоритетными в работе Вернера фон Брауна на американцев (по крайней мере, начиная с середины пятидесятых годов). Именно его группа запустила первый американский спутник Explorer-1 – на 195 дней позже первого советского искусственного спутника Земли. После этого успеха Вернеру фон Брауну поручили создать ракету-носитель «Сатурн» для полетов на Луну.

С 1969 по 1972 годы американцы шесть раз высаживались на Луне, Однако, в конце концов, из-за дороговизны США отказались не только от этого, но также от дальнейшей подготовки экспедиции на Марс, техническое обеспечение которой тоже было поручено Вернеру фон Брауну, и от строительства долговременной орбитальной станции, подобной советскому «Миру».

Без настоящей работы Вернер фон Браун заметно сдал. Вскоре у него обнаружили рак, и в июне 1977 года он скончался в возрасте 65 лет. Уже после его смерти министерство юстиции США создало специальную следственную комиссию, которая занялась прошлым немецких конструкторов и техников. Всех немцев, начинавших свою научную карьеру в «третьем рейхе», со скандалом уволили из американского космического агентства NASA. Вполне возможно, что такая же участь постигла бы и Вернера фон Брауна.

И если «отец» американской космонавтики осваивал азы планеризма на Куршской косе в Восточной Пруссии, то его оппонент Королёв делал приблизительно то же самое, но только близ Одессы. Сначала ничто не предвещало будущих потрясений и ударов судьбы: просто детство одаренного ребёнка в Российской Империи.

Сергей Королёв родился 12 января 1907 г. (по новому стилю) в городе Житомире (Российская империя) в семье учителя русской словесности Павла Яковлевича Королёва (1877–1929), родом из Могилёва, и дочери нежинского купца Марии Николаевны Москаленко (Баланиной) (1888–1980).

Ему было около трёх лет, когда Мария Москаленко ушла из семьи. Маленького Серёжу отправили в Нежин к бабушке Марии Матвеевне и дедушке Николаю Яковлевичу Москаленко.

В 1915 году он поступил в подготовительные классы гимназии в Киеве, в 1917 году пошёл в первый класс гимназии в Одессе, куда переехали мать, Мария Николаевна Баланина, и отчим – Григорий Михайлович Баланин.

В гимназии учился недолго – её закрыли; потом были четыре месяца единой трудовой школы. Далее получал образование дома – его мать и отчим были учителями, а отчим, помимо педагогического, имел инженерное образование. Ещё в школьные годы Сергей интересовался новой тогда авиационной техникой, и проявил к ней исключительные способности. В 1922–1924 годах он учился в строительной профессиональной школе, занимаясь во многих кружках и на разных курсах.

В 1921 году юный Королёв познакомился с лётчиками Одесского гидроотряда и активно участвовал в авиационной общественной жизни: с 16 лет – как лектор по ликвидации авиабезграмотности, а с 17 – как автор проекта безмоторного самолёта К-5, официально защищённого перед компетентной комиссией и рекомендованного к постройке.

Поступив в 1924 году в Киевский политехнический институт по профилю авиационной техники, Королёв за два года освоил в нём общие инженерные дисциплины и стал спортсменом-планеристом. Осенью 1926 года он переводится в Московское высшее техническое училище (МВТУ) имени Н.Э. Баумана.

За время учёбы в МВТУ С.П. Королёв уже получил известность как молодой способный авиаконструктор и опытный планерист. 2 ноября 1929 года на планере «Жар-птица» конструкции М.К. Тихонравова Королёв сдал экзамены на звание «пилот-паритель», а в декабре того же года под руководством Андрея Николаевича Туполева защитил дипломную работу – проект самолёта СК-4. Спроектированные им и построенные летательные аппараты – планеры «Коктебель», «Красная Звезда» и лёгкий самолёт СК-4, предназначенный для достижения рекордной дальности полёта, – показали незаурядные способности Королёва как авиационного конструктора.

Однако, особенно после встречи с К.Э. Циолковским, Королёва увлекли мысли о полётах в стратосферу и принципы реактивного движения. Королёв всегда увлекался фантастической литературой. Особенно его интересовали книги изобретателя Константина Циолковского, которые Сергей Павлович до последних дней дарил только самым близким людям. Прочитав «Исследование мировых пространств реактивными приборами», будущий отец-основатель отечественной космонавтики загорелся желанием покорить пространство за пределами земной атмосферы. Позже Королёв познакомился с Циолковским – и между ними завязалась дружба. Во время одной из встреч Сергей Павлович заявил, что ставит перед собой цель пробиться к звездам. Но, скорее всего, такой встречи никогда не было, и мы имеем здесь дело с мифом.

В 30-х годах прошлого века С.П. Королёва едва не расстреляли. Его арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности, допрашивали, и, по некоторым сведениям, даже пытали.

Его дочь Наталья Королёва вспоминала: «Когда папу арестовали, мне было три года. Тогда я не знала, что отец в тюрьме. Мама говорила: он летчик, выполняет важное правительственное задание. Впрочем, однажды соседский мальчик заявил, что родители запретили ему водиться со мной. Он, как и я, не понимал, о чем идет речь, ведь мы были слишком маленькими. Но после этого случая моя мама решила, что я не буду гулять во дворе, и мы с бабушкой каждый день ходили в зоопарк, благо, он находился поблизости. Я безумно любила папу, его фотография висела над моей кроваткой. На праздники мама вручала мне книги с дарственными надписями, сделанными печатными буквами: «Котику. От папки Сережи».

Утром 28 июня 1938 года начался первый допрос, о чем свидетельствует копия протокола в книге дочери Сергея Павловича – Наталии Королёвой. Допрашивал оперуполномоченный, сержант госбезопасности Быков. На первый вопрос, знает ли арестованный о причине ареста, Сергей Павлович сказал просто: «Нет, не знаю». В ответ мат, смачный плевок в лицо, удар сапогом в пах. Очнувшись, Королев увидел человека в белом халате. Проверив пульс, тот помог ему встать и сказал: «Страшного ничего нет».

После этого следователь сообщил ему, что он будет стоять на «конвейере» до тех пор, пока не подпишет показаний. Сергей Павлович стоял до вечера. Есть и пить не давали; спать не разрешали. Вечером пришел другой следователь – лейтенант госбезопасности Михаил Шестаков. Простояв всю ночь, рано утром, допрашиваемый вновь увидел сержанта Быкова…

Годы спустя журналист Ярослав Голованов, автор многих книг о Главном конструкторе космических кораблей, отыскал бывшего лейтенанта госбезопасности. Но полковник в отставке Шестаков, естественно, «не помнил» Королёва…

Будущего Генерального конструктора обвиняли в том, что с 1935 года он входил в троцкистскую вредительскую организацию, проводил преступную работу по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения, т. е. в преступлениях ст. 58-7, 58–11 УК РСФСР. Оба пункта – расстрельные.

25 сентября 1938 года Королёв был включён в список лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда СССР. Председательствовал на заседании Военной коллегии Верховного суда армвоенюрист Василий Ульрих, «через руки» которого прошли десятки тысяч репрессированных.

Отказ на суде от выбитых под пытками «признаний», разумеется, ни на что не повлиял, но подсудимому повезло. В списке Королёв шёл по первой категории – их почти всех приговаривали к расстрелу. Было бы это на год раньше, то на этом для Королёва и кончилось бы всё. Но ему повезло, 27 сентября 1938 года Сергей Королёв был приговорен к 10 годам заключения и отправлен на Колыму. Почему? Почти год просидел он в Новочеркасской тюрьме, ожидая своей участи. Его спас приход Берии к власти: тогда поколение «ежовских» чекистов пошло под нож, и многие дела, сфабрикованные «ежовцами» в 1937–1938 гг., были показательно возвращены на доследование.

В 1938 году, пытавшие его следователи, сломавшие заключенному челюсть и вскоре, после угроз расправиться с женой и дочерью, добившиеся признательных показаний, вряд ли задумывались о будущей судьбе подследственного. Через руки садистов проходили десятки ярких личностей и среди следователей было даже негласное соревнование: кто у кого быстрее сломается и все подпишет.

На Колыме, на золотом прииске, Королёв выжил случайно. К систематическому недоеданию и цинге, жестоким морозам и изнурительному труду, добавился террор уголовников. Уголовники вообще безнаказанно эксплуатировали «врагов народа» – за их счет освобождали «своих» от тяжелой физической работы, отнимали пайки, чтобы лучше питаться. Королёв стал «фитилем», его даже перестали гонять на работу, так как он не мог ходить: «Как только наклонюсь – падаю. Распух язык, десны кровоточили, зубы повыпадали от цинги».

Не работаешь – уменьшают и без того нищенскую пайку. Перед неожиданным спасителем, узнавшим талантливого коллегу, предстал умирающий доходяга: «В немыслимых лохмотьях лежал страшно худой, бледный, безжизненный человек». Спустя годы дочь узнает страшную вещь: живым Сергей Королёв остался случайно. Он почти сразу на золотых рудниках заболел цингой. Для «политических» это означало медленную смерть: они не хотели есть, у них не было сил работать. Их просто «забывали». «Забыли» и Королёва. Его случайно в тряпье, которое должны были сжечь, полуживого, обнаружил уголовный авторитет и бригадир лагеря Усачёв – бывший подчиненный Сергея Королева по одному из НИИ в Воронеже.

– Меня спасли уголовники, – не раз говорил Королёв.

Усачёв дал «авторитетное» распоряжение – в лазарет. Чем, кстати, нарушил негласную норму: уголовники у «политических» отбирали «пайку», теплые вещи, а тут такое… А дальше большую роль в спасении гениального конструктора отечественных ракет сыграла врач Татьяна Репьева. Получив «доходягу» из рук в руки от уголовного авторитета Усачёва, она оформила Королёва санитаром и стала за ним ухаживать.

Так что же такое представлял из себя прииск Мальдяк? Королёв провел здесь всего пять месяцев, с июля по декабрь 1939 г., работал на прииске Мальдяк в Сусуманском районе. Среди колымских лагерей, которые и так не самые веселые места, этот имел совсем уж дурную славу. В 1938–1939 годах здесь была очень высокая смертность заключенных, а примерно за год до того, как туда попал будущий главный конструктор, на Мальдяке лютовала «московская бригада» следователей, из которых особой жестокостью отличался некий лейтенант НКВД М. Кацеленбоген (Боген). Расстреляли сотни человек.

«Боген поручил мне и группе товарищей проводить следствие, давая сроки за три часа заканчивать 20 дел. Когда мы ему жаловались на непосильную работу, он прямо приказал бить арестованных. Боген сам показал нам пример, вызвал одного заключенного и избил его кочергой, после чего мы били чем придется. Через несколько дней приехал капитан Кононович с прокурором Метелевым в 2 часа ночи и к 6 часам утра рассмотрели больше 200 дел, из них 133–135 приговорили к высшей мере наказания. Прокурор арестованных не смотрел и ни с кем из них не разговаривал».

(из показаний сотрудника УНКВД по Дальстрою А.В. Гарусора).

Из официального заключения о смерти С.П. Королёва:

Тов. С.П. Королёв был болен саркомой прямой кишки. Кроме того, у него имелись: атеросклеротический кардиосклероз, склероз мозговых артерий, эмфизема лёгких и нарушение обмена веществ. С.П. Королёву была произведена операция удаления опухоли с экстирпацией прямой и части сигмовидной кишки. Смерть тов. С.П. Королёва наступила от сердечной недостаточности (острая ишемия миокарда).

Откуда такое количество болезней в неполные 60 лет? Эмфизему лёгких Королёв получил в лагерях на Колыме и Дальнем Востоке.

В 1965 году, незадолго до смерти великого конструктора, его навестили друзья по туполевской шарашке. Показывая на охрану у ворот, он, академик, дважды Герой Социалистического труда, произнес: «Знаете, ребята, иной раз проснешься ночью, лежишь и думаешь: вот, может, уже нашелся кто – нибудь, дал команду – и эти же вежливые охранники нагло войдут сюда и бросят: «А ну, падло, собирайся с вещами!»»

А ведь это было уже после Сталина и Хрущева, в эпоху «доброго» Брежнева. Между прочим, нацистский конструктор «Фау» Вернер фон Браун получил американское гражданство раньше (1955), чем был реабилитирован не совершивший преступлений Королёв (1957).

Навсегда изуродованная жизнь. И никакие награды и звания не могли компенсировать те мучения и страдания, что претерпел будущий Генеральный Конструктор в сталинских застенках… Королёв как конструктор состоялся во многом не благодаря, а вопреки советской власти. Советская власть его чуть не сгноила в лагерях. То, что Королёв выжил – просто случайность. Сложись обстоятельства чуть иначе, и не было бы никакого полета Гагарина. Попади Королёв в лапы Кацеленбогену или не встреть сначала доброго зека Усачёва, а затем доброго врача, и вместо полета Гагарина мы бы имели безымянную могилу колымского зека.

В конечном счете Королёв и погиб преждевременно благодаря сталинским палачам. Преждевременная смерть Королёва в 1966 г. стала тяжелейшим ударом для целой отрасли. Последней попыткой спасти пациента была операция, которую проводил лично министр здравоохранения СССР. Во время операции анестезиолог столкнулся с непредвиденным обстоятельством – для того чтобы дать наркоз, надо было ввести трубку, а оперируемый никак не мог широко открыть рот. Сломанные на допросе челюсти пациента неправильно срослись, и он всегда нервничал перед посещением зубного врача…

Уже осенью 1940 года с подорванным навсегда здоровьем Королёв был переведен в новое место заключения – московскую спецтюрьму НКВД, где под руководством А.Н. Туполева, также заключенного, принимал активное участие в создании бомбардировщиков Пе-2 и Ту-2 и одновременно разрабатывал проекты управляемой аэроторпеды и нового варианта ракетного перехватчика.

Попадание в шарашку Туполева стало и спасением, и началом, без преувеличения, величайших дел. Но фраза «хлопнут без некролога» надолго стала его любимой присказкой: «Глаза – то у нее [Фемиды] завязаны, возьмет и ошибется, сегодня решаешь дифференциальные уравнения, а завтра – Колыма».

В 1942 году Королёва перевели в другое КБ тюремного типа при Казанском авиазаводе, где велись работы над ракетными двигателями новых типов с целью применения их в авиации. Королёв со свойственным ему энтузиазмом отдается этой работе. Он был освобожден в 1944 году и реабилитирован в апреле 1957 года.

Но арест и пребывание в ГУЛАГе навсегда заразили Королёва пессимистическим отношением к окружающей действительности. По воспоминаниям близко знавших его людей, любимой поговоркой Сергея Павловича была фраза «Шлепнут без некролога».

В июле 1944 года С.П. Королёва досрочно освободили из заключения со снятием судимости, но без реабилитации (протокол от 27 июля 1944 года заседания Президиума Верховного Совета СССР) по личному указанию И.В. Сталина, после чего он ещё год проработал в Казани.

13 мая 1946 года появляется Постановление СМ СССР № 1017—419сс «Вопросы реактивного вооружения». С.П. Королёв в тексте Постановления прямо не упомянут, но в соответствии с этим документом его назначили на новое место работы. В августе 1946 года он был назначен Главным конструктором Особого конструкторского бюро № 1 (ОКБ-1), созданного в подмосковном Калининграде (ныне город Королёв), для разработки баллистических ракет дальнего действия, и начальником отдела № 3 НИИ-88 по их разработке.

Первой задачей, поставленной правительством перед С.П. Королёвым как Главным конструктором ОКБ-1 и всеми организациями, занимающимися ракетным вооружением, было создание аналога ракеты Фау-2 из советских материалов. Но уже в 1947 году вышло постановление о разработке новых баллистических ракет с большей, чем у Фау-2, дальностью полёта – до 3 000 км.

Вот здесь впервые и встретились два главных соперника космической гонки: Королёв и фон Браун. Начинали они одинаково – со свободного планерирования. Один на Куршской косе, а другой – близ Одессы. Но если Браун был всегда «обласкан» собственным начальством, то Королёва Власть не только не жаловала, но и готова была, по меткому выражению Берии, стереть в «лагерную пыль». И тут в руки работника тюремной шарашки попадают очень ценные трофеи. В одном известном сериале (When We Left Earth) американский журналист говорит одну интересную вещь (передаю смысл) – страна, которая не умеет делать стиральные машины запустила спутник и человека на орбиту. Вот в этих самых стиральных машинах и порылась собака. Объяснить это кратко, особенно тому, кто не готов воспринимать факты, вероятно, невозможно. Но этот разговор о стиральных машинах и о противостоянии фон Брауна и Королёва как нельзя лучше демонстрирует разрыв, существующий между так называемым «русским космизмом» и практичной наукой Запада, основанной на протестантской этике. Про космос мы можем мечтать, сколько душе угодно, но вот создать приличную бытовую технику – не в состоянии. И те, кто знаком с историей системы Общего машиностроения, это понимают. Существует версия о том, что Сергей Павлович специально искал основоположника космонавтики К.Э. Циолковского и встречался с ним. Это правда? Напомним, что история о поездке Королёва к Циолковскому и об их встрече, по всей видимости, является красивым мифом. Конечно, нам хотелось бы, чтобы они встретились, и чтобы Циолковский вручил скрижали космической теории в руки Королёва, но, судя по всему, это всего лишь красивая легенда. Слишком красивая, чтобы быть правдой. Королёву в большей степени был необходим фон Браун, а не мечтатель Циолковский, но в любом случае знаменитый памятник у станции метро ВДНХ, памятник, расположенный недалеко от дома, в котором последние годы жил великий конструктор, являет собой не только ракету, взмывающую в космос, но и фигуру калужского старца: прекрасное отражение коллективного бессознательного целого народа. Мол, встречаться, может быть, и не встречался, но тень старца всё равно должна занять своё место.

А дело в том, что страна (СССР) не умела сделать не только ракету целиком, но даже большую часть материалов – пластмасс, резин, сталей и сплавов, – из которых ракета фон Брауна V-2 была построена! По этой причине первые советские ракеты собирались из деталей, привезенных с территории Германии. Какими-то героическими усилиями была фактически создана новая промышленность! (Стране очень сильно повезло, что ей достались весьма ценные трофеи, научно-технического потенциала которых хватило, вероятно, до 1970-х годов). Тем не менее, эта была советская промышленность со всеми вытекающими последствиями для качества и пр.

Хотя средств на космос государство не жалело, а перед Королёвым открывались любые двери, условия, в которых он работал, по мнению историков космонавтики, сложно назвать легкими.

По ходу дела приходилось заниматься множеством вопросов, с которыми прежде никто не сталкивался, вплоть до отправления космонавтами естественных нужд в невесомости. Это было нормально и позитивно, однако ум и энергия Королёва расходовались и на преодоление сложностей, вызванных советским дефицитом и низкой культурой производства.

По воспоминаниям участников советской космической программы, какие-нибудь резиновые уплотнители, которые в стране с рыночной экономикой заказал бы в рабочем порядке рядовой сотрудник, приходилось выбивать через ЦК КПСС лично Главному конструктору.

Изготовленные на советских заводах (по добытым разведкой американским чертежам) агрегаты ломались и горели.

Отсутствие нужных материалов и технологий заставляло изворачиваться, искать обходные, не самые лучшие, а порой и опасные решения.

Ракета, на которой стартовал Гагарин, имела вместо одного большого двигателя связку маленьких, которую разработчики именовали «хворостом».

Американские корабли садились на воду, что позволяло делать корпуса менее прочными и, соответственно, более легкими. Королев хотел пойти тем же путем, но воспротивился Хрущев: вдруг первым у места приводнения окажется иностранный корабль, а космонавт скажет что-нибудь не то, или, не дай бог, «выберет свободу»?

В результате первые советские космонавты катапультировались на парашютах и потом вынуждены были, мягко выражаясь, говорить неправду, поскольку по правилам Международной федерации аэронавтики для регистрации рекордов требуется, чтобы пилот приземлился в той же гондоле, в которой взлетал.

Вот в таких реалиях разворачивалась ракетно-космическая эпопея, которая привела к появлению сначала знаменитой ракеты Королёва Р-7, к первому Спутнику, и к полету Гагарина. Если же вернуться к техническим и конструкторским достижениям главных персон космической гонки, то наиболее адекватные оценки давали сами участники процесса. Например, первый заместитель Королёва Василий Павлович Мишин (в одном из интервью) в свое время поставил фон Брауна выше своего шефа в «космической иерархии», ибо считал, что никто иной как Вернер фон Браун превратил ракету из игрушки в серьезную машину. В связи с этим не может не представлять интереса книга историка Александра Широкорада «Великая контрибуция» (М.: Вече, 2013), где автор сделал попытку рассказать обо всем, что было вывезено из советской зоны оккупации Германии различными ведомствами и частными лицами.

Автор попытался показать, какую роль сыграли германские трофеи в укреплении обороноспособности СССР, в восстановлении промышленности и транспорта, да и в личной жизни наших дедушек и бабушек. Посмотрите старые семейные альбомы. Там вы увидите ваших родных на фоне германских автомобилей, мотоциклов, прабабушек с зингеровскими машинками, бабушек на борту круизных лайнеров «Нахимов», «Победа», «Петр Великий» и др. А были ли дачи маршалов и генералов битком забиты сотнями метров первоклассной ткани, картинами времен Возрождения, фарфоровыми германскими сервизами, коллекциями охотничьих ружей XVIII–XIX веков? Да, увы, были.

Были и секретные конструкторские бюро, где работали немцы. Они были разбросаны по всей стране – от Меншиковского дворца в Ораниенбауме до санатория «Синоп» в Сухуми. Они делали все – самолеты, все типы управляемых ракет, включая баллистические и зенитные, разрабатывали различную тематику по ядерному оружию, торпеды, мины, подводные лодки, корабли на подводных крыльях и многое другое.

Только за один день, 22 октября 1946 г., около семи тысяч германских специалистов были погружены в заранее подготовленные железнодорожные составы и отправлены в СССР. Отправка, естественно, была добровольно-принудительной. Но, видимо, подавляющее большинство немцев ехали добровольно, ведь в Германии царили голод и нищета.

Уже через две недели после начала операции всех немцев в Советском Союзе распределили по 31 предприятию девяти министерств.

Известно, что в СССР вывозили целые научные учреждения, так или иначе связанные с ракетостроением. Германских специалистов отправили на остров Городомля на озере Селигер. Туда прибыло более 150 специалистов, а с семьями число немцев доходило до 500 человек. В их числе было 13 профессоров, 32 доктора-инженера, 85 дипломированных инженеров и 21 инженер-практик.

Размещение германских специалистов на острове Городомля по советским меркам было весьма сносным. По свидетельству Б.Е. Чертока: «Все вывезенные в СССР специалисты с членами семей обеспечивались продовольствием по нормам существовавшей у нас до октября 1947 г. карточной системы, наравне с советскими гражданами.

Размещение по прибытии в Союз производилось во вполне пригодных для проживания зданиях. От места жительства до работы и обратно, если это было достаточно далеко, специалисты доставлялись на автобусах. На острове Городомля все жилые здания были добротно отремонтированы и жилищные условия были по тем временам вполне приличные. Во всяком случае, семейные специалисты получили отдельные двух– и трехкомнатные квартиры. «Я, – замечает один из участников проекта с советской стороны, – когда приезжал на остров, мог только завидовать, ибо в Москве жил с семьей в коммунальной четырехкомнатной квартире, занимая две комнаты общей площадью 24 квадратных метра». Многие наши специалисты и рабочие еще жили в бараках, где не было самых элементарных удобств.

В зависимости от квалификации и ученых званий или степеней немецким специалистам устанавливалась довольно высокая зарплата. Так, например, доктора Магнус, Умпфенбах, Шмидт получали по 6 тысяч рублей в месяц, Гретгруп и Швардт – по 4,5 тысячи рублей, дипломированные инженеры – в среднем по 4 тысячи рублей.

Для сравнения можно привести тогдашние месячные оклады основных руководящих специалистов НИИ-88 (это в 1947 году): у Королёва – главного конструктора и начальника отдела – 6 тысяч рублей, у главного инженера института Победоносцева – 5 тысяч рублей, у заместителя Королёва Мишина – 2,5 тысячи рублей. Мой оклад был 3 тысячи рублей.

Наравне со всеми советскими специалистами, работавшими в НИИ-88, немцы поощрялись сверх указанных окладов большими денежными премиями за выполнение в плановые сроки этапов работ.

В выходные и праздничные дни разрешались выезды в районный центр Осташков, Москву, посещение магазинов, рынков, театров и музеев. Поэтому жизнь на острове за колючей проволокой не могла идти ни в какое сравнение с положением военнопленных».

Вот в таких условиях в 1948 году С.П. Королёв начинает лётно-конструкторские испытания баллистической ракеты Р-1 (аналога Фау-2) и в 1950 году успешно сдаёт её на вооружение.

В 1956 году под руководством С.П. Королёва была создана двухступенчатая межконтинентальная баллистическая ракета Р-7 с отделяющейся головной частью массой 3 тонны и дальностью полёта 8 тыс. км. Ракета была успешно испытана в 1957 году на построенном для этой цели полигоне № 5 в Казахстане (нынешний космодром Байконур). Для боевого дежурства этих ракет в 1958–1959 годах была построена боевая стартовая станция (объект «Ангара») в районе посёлка Плесецк (Архангельская область, нынешний космодром Плесецк). Модификация ракеты Р-7А с увеличенной до 11 тыс. км дальностью состояла на вооружении РВСН СССР с 1960 по 1968 годы.

В 1957 году Сергеем Павловичем были созданы первые баллистические ракеты на стабильных компонентах топлива (мобильного наземного и морского базирования); он стал первопроходцем в этих новых и важных направлениях развития ракетного вооружения.

4 октября 1957 года был запущен на околоземную орбиту первый в истории человечества искусственный спутник Земли. Его полёт имел ошеломляющий успех и создал Советскому Союзу высокий международный авторитет.

Паритет в ракетно-ядерном потенциале с США был достигнут нами лишь в 70-е годы, уже после смерти Сергея Павловича. Но – и это важно подчеркнуть – только благодаря его наследию! Первый спутник, а вскоре и первый человек в космосе – невероятный прорыв Советского Союза, безусловно, являются заслугой Сергея Павловича. Однако его имя держалось в строжайшей тайне, и стало известно общественности уже только после смерти. Даже Нобелевский комитет, несколько раз присылавший запрос на имя создателя первого спутника, якобы получил от Хрущева ответ – «присвоить Нобелевскую премию всему советскому народу». Так или это? Советский Союз был совершенно закрытой страной, вся наша оборонная отрасль была непроницаема. До 10 городов существовали в закрытом режиме, например, город Горький, ныне Нижний Новгород, или Самара – бывший Куйбышев. Имена советских ученых также держались в секрете, только какие-то отдельные фамилии звучали. Сахаров – создатель водородной бомбы, Курчатов – создатель термоядерной – тоже не получили Нобелевскую премию. Конечно, у них были разработки мирового уровня. Это был «золотой век» советской науки. Но легендарные имена были известны только в узком кругу. И надо воспринимать историю тех времен такой, какая она есть. Насчёт утверждения Хрущева – это тоже красивый миф. Нобелевский комитет, судя по всему, хотел бы узнать создателя первого успешно запущенного спутника. Номинанты на Нобелевскую премию выдвигаются анонимно научным сообществом. На практике Нобелевский комитет не обращается в какую-то страну самостоятельно. Может быть, тогда было сделано такое исключение, но дело в том, что подтверждающих это документов нет. Конечно, Королёв как никто другой заслуживал эту премию, но такой запрос и такой ответ слишком спорны и не соответствуют исторической практике…

Кстати сказать, при всем своём рациональном подходе к делу Сергей Павлович был весьма суеверным человеком. В саду около его дома висела подкова на счастье, а после нескольких неудачных стартов, случившихся в понедельник, он решил больше не переносить полеты на этот день недели. К тому же он не любил, когда на площадке во время запусков были женщины, а в кармане держал две монеты – их он перебирал, когда сильно нервничал.

Имя Королёва было рассекречено лишь после его смерти. Более того, он не сумел попасть на Красную площадь, когда вся страна чествовала первого в мире космонавта. Сергей Павлович встречал Гагарина в аэропорту, но в колонне, сопровождавшей автомобиль с космонавтом, он был в числе последних, поэтому пробиться сквозь собравшуюся в центре столицы толпу он так и не смог.

Заветной целью Королёва было путешествие на Красную планету. Конструктор составил так называемый план «космического наступления», в который входила экспедиция на Марс. Уже в 1960 году Сергей Павлович занялся проектом пилотируемого полёта на Марс. Он намеревался отправить к красной планете одновременно 3–4 космических аппарата, но его не поддержали советские власти. Если бы дело повернулось иначе, вероятно, в наше время люди бы уже вовсю осваивали марсианские просторы. Хрущев идею одобрил, но позже свое мнение переменил, существенно сократив финансирование проекта. Однако полностью от своих намерений Королёв отказываться не стал и продолжил работу над реализацией мечты. В том самом плане «космического наступления» был еще один важный пункт. Королёв готовился организовать первую экспедицию на Луну и построить на спутнике Земли поселение. Но после прихода к руководству Л.И. Брежнева лунной программе начали уделять куда меньше внимания.

Другим примечательным изобретением Королёва был проект первой в мире орбитальной станции, пригодной для долговременного обитания. Принято сопоставлять Королёва и Вернера фон Брауна. На мой непросвещённый взгляд, они, скорее, выглядели единомышленниками или «заочными» соратниками. Короче говоря, людьми, связанными друг с другом незримой общей судьбой. В самом деле, оба практически одновременно начали заниматься одним и тем же делом – сначала планерами, а затем ракетами. Потом Фон Браун фактически вытащил Королёва из тюрьмы, когда польские партизаны передали советскому командованию остатки двигателя созданной фон Брауном V-2. Затем неизвестный никому Королёв сделал фон Брауна первым человеком Америки по ракетам, потому что ему – Королёву, – удалось вопреки многим обстоятельствам запустить Спутник. Каким образом технологически отсталый и разоренный войной СССР примерно 10 лет опережал в космической гонке богатую Америку (заполучившую к тому же из Германии создателя «Фау-2» Вернера фон Брауна заодно с сотрудниками, деталями ракет и технической документацией)?

Главная причина проста: до запуска советского спутника в 1957 году США участвовать в космической гонке не хотели и вообще не рассматривали происходящее как гонку.

Но именно после запуска искусственного спутника Земли в 1957 году фон Браун получил возможность реализовать свою мечту – отправить человека на другую планету. В финале, одного зарезал министр здравоохранения советского союза, второго убил рак. Кстати, у первого тоже обнаружилась опухоль, потому и операция пошла наперекосяк. После триумфальных успехов незавершенные плоды трудов и того, и другого отнюдь не поджидало счастливое будущее. И в этом они тоже оказались очень близки.

В судьбах двух великих конструкторов много общего. Оба зачитывались в детстве Жюлем Верном, мечтали о Луне и Марсе, а ковали оружие для тоталитарных режимов, чтобы иметь возможность заниматься любимым делом. Оба были репрессированы по надуманным обвинениям – только фон Браун провел в гестаповской тюрьме всего две недели.

К тому же фон Браун в 1937 году уже был назначен директором конструкторского центра на острове Пенемюнде, получив, таким образом, девять лет форы.

Принято считать, что «СССР первым вышел в космос». На самом деле, спутник Королеёа совершил первый орбитальный полет, а «Фау-2» во время испытания 17 февраля 1943 года достигла высоты 190 километров: по всем показателям космос.

Осенью 1945 года Королёв и его правая рука на протяжении всей дальнейшей жизни, Борис Черток, успешно поработали в Пенемюнде, правда, уже после того, как американцы вывезли оттуда все самое интересное. Но и Королёву удалось доставить в СССР 150 турбин, 20 комплектов графитовых рулей и другое оборудование, а британцы пригласили советских коллег на демонстрационный запуск трофейной «Фау-2».

Памятники Сергею Королёву есть в полутора десятках городов, причём не только в России, но и в Украине, Испании и Казахстане. В его честь назван подмосковный город Королёв, астероид (1855) Korolev, кратеры на Луне и Марсе, а также другие топонимы – площади, районы и улицы.

Прах этого великого человека покоится в некрополе у Кремлёвской стены.

Content

Евгений Жаринов
Безумные русские ученые

Введение

Николай Иванович Лобачевский

Николай Иванович Пирогов

Иван Михайлович Сеченов

Иван Петрович Павлов

Константин Эдуардович Циолковский

Русские учёные в «Мой прекрасный жалкий век!»

Николай Александрович Васильев

Роберт Людвигович Бартини

Мир Бартини

Шестимерное пространство

Квантованность пространства – времени

Владимир Иванович Вернадский

Живое вещество и ноосфера

Понятие ноосферы по В.И. Вернадскому

Александр Леонидович Чижевский

Николай Иванович Вавилов

Вавилов и Лысенко

Ольга Борисовна Лепешинская

Академик Трофим Денисович Лысенко

В.З. Есин «В.И. Ленин на электропахоте»

Иван Владимирович Мичурин

Мичурин и Вавилов: два антипода или, всё-таки, близкие явления?

Виктор Михайлович Глушков

Яков Борисович Зельдович

Как Яков Зельдович вошёл в историю Атомного проекта СССР

Черты к портрету

Чем знаменит

«Русский космизм»

Мнение коллег о Я. Б. Зельдовиче

10 фактов о Якове Зельдовиче

Сергей Павлович Королёв

История Куршской косы