Дмитрий Медведев

Черчилль: в кругу друзей и врагов

Глава 1. «Чувства, нервы и глаза общества»

За более чем полувековую карьеру Уинстона Спенсера Черчилля в большой политике в его жизни произошло множество удивительных событий, которых могло бы спокойно хватить на написание увлекательных биографий нескольких публичных деятелей. Большинство из этих событий были связаны с различными достижениями на ниве государственного управления или с творческой активностью. У каждого из этих событий была своя история и драматургия развития, но эти события многое и объединяло. Например, такая важная составляющая, как общение с другими людьми. А учитывая, что речь шла об одном из крупнейших представителей политического небосклона Великобритании первой половины XX века, то и те, с кем приходилось взаимодействовать Черчиллю, являлись личностями неординарными. Даже при беглом знакомстве со списком знаменитостей, с которыми посчастливилось пересечься Черчиллю, нельзя не удивляться, и шутка лорда Дженкинса («Если бы Уинстон пожелал брать уроки музыки, то для него пригласили бы сэра Эдуарда Элгара, а если бы ему потребовался небольшой уход медсестры, то специально для него, несмотря на удаление от дел, вышла бы Флоренс Найтингейл[1]»[2]) воспринимается вполне правдоподобно.

Черчиллю посчастливилось относительно рано окунуться в бурные воды публичной деятельности. Ему не исполнилось и двадцати шести лет, когда после выборов в Олдхэме в октябре 1900 года он был избран в парламент от Консервативной партии. Большинство людей на месте начинающего политика сделали бы перерыв после столь крупного достижения. Но Черчилль не собирался останавливаться. Вместо участия в торжественной церемонии открытия парламента он отправился в США, рассказывать Новому Свету о своем недавнем опыте участия в Англо-бурской войне.

Спустя всего несколько дней после прибытия в Нью-Йорк Черчилля пригласил на обед Теодор Рузвельт (1858–1919), на тот момент губернатор Нью-Йорка, а меньше чем через год – президент США. Молодой британец произвел на него нелестное впечатление, которое сохранится и в дальнейшем. «Мне не нравится Уинстон Черчилль», «Мне никогда не нравился Уинстон Черчилль», «Я отказался встретиться с Уинстоном Черчиллем», – писал он в своей корреспонденции за 1908–1914 годы[3]. Рузвельт считал Черчилля «легкомысленным, неумеренным, жаждущим дешевой популярности»[4]. Уинстон к своему заокеанскому коллеге относился, наоборот, с уважением и периодически направлял ему экземпляры своих сочинений. «Почему ваш отец так не любил Уинстона Черчилля?» – спросят впоследствии дочь Рузвельта Элис Ли Лонгворт (1884–1980). «Потому что они были очень похожи», – ответит пожилая женщина[5].

Среди других знаменитостей, с которыми успел встретиться Черчилль во время своей поездки в США, был Сэмюель Лэнгхорн Клеменс (1835–1910), больше известный всему миру под псевдонимом Марк Твен. Общение с автором любимых произведений, которыми Черчилль зачитывался с детства, произвело на молодого патриция «глубочайшее впечатление». «Твен был уже очень стар, белоснежно сед и сочетал величественное благородство с восхитительной живостью беседы», – вспоминал Черчилль[6].

Впервые они померились интеллектуальной силой во время пресс-конференции, которую Черчилль давал 9 декабря в Нью-Йорке. Американский классик был одним из тех, кто задавал вопросы.

– Говорят, что некая голландская девушка влюбилась в вас и помогла вам совершить побег? – спросил он. – Вы же заявляли, что вам помогла «рука Провидения». Какое из этих утверждений правильное?

– Иногда это одно и то же, – не растерявшись, ответил Черчилль.

– Как долго, по вашему мнению, продлится война в Южной Африке? – вновь перешел в атаку автор «Приключений Тома Сойера».

– Война сейчас закончена, – уверенно парировал иностранец. – Буры разгромлены, но они пока еще об этом не знают[7].

Черчилля и Твена объединяли любовь к слову, любовь к кошкам и день рождения – оба появились на свет 30 ноября. На этом сходство (как могло показаться тогда) заканчивалось. Марк Твен исповедовал антиимпериалистические взгляды, поддерживая сторонников борьбы за независимость, будь то «боксерское восстание» в Китае или буров – в Южной Африке. Учитывая разногласия на политической почве, кажется необычным, что именно Твен представил заграничного гостя нью-йоркской публике. Сделал же он это с особым искусством, умудрившись одновременно пройтись по британской и американской внешней политике, а также достойно отрекомендовать выступающего:

«Я думаю, Англия согрешила, когда ввязалась в войну в Южной Африке, ввязалась в войну, которой могла избежать. Согрешила так же, как и мы, ввязавшись в похожую войну на Филиппинах. Мистер Черчилль по своему отцу англичанин, а по матери – американец, сочетание, которое, без сомнения, производит на свет совершенного человека. Англия и Америка, мы – родня по крови. А теперь мы еще родня и по грехам. Лучшего и желать невозможно. Совершенная гармония, как и мистер Черчилль, которого я имею честь вам представить»[8].

«Остроумное выступление», – заметит Черчилль своей матери[9].

После таких вступительных слов начинать нелегко. По свидетельствам очевидцев, первые минуты было заметно, что оратор волнуется. Но он быстро смог совладать с собой, «забывшись в предмете и приковав к себе внимание слушателей»[10].

После завершения выступления два писателя – английский и американский – вновь сошлись в интеллектуальной дискуссии. Общение закрутилось вокруг военной тематики. Превосходя собеседника в опыте, Твен быстро положил Черчилля на лопатки, и тому ничего не оставалось, как сказать: «Права она или не права, но это моя страна». – «Когда несчастная страна сражается за свое существование, я согласен, но это не ваш случай», – добил его американец[11].

Расстались они дружелюбно. Твен подарил Уинстону двадцатитомное собрание своих сочинений, подписав каждый том. На первом томе он оставил следующий автограф: «Творить добро – благородно, учить других творить добро – еще благородней и менее хлопотно»[12].

Несмотря на колкости классика, Черчилль сохранит о нем добрую память. Он будет читать «Принца и нищего» своему сыну, а в 1929 году вступит в Международное общество Марка Твена. В 1932 году, участвуя в пересказе великих произведений, он предложит включить в проект роман «Принц и нищий». Черчилль будет упоминать в своих выступлениях об огромном влиянии сочинений Марка Твена, а также ссылаться в своих статьях на его жизненный опыт. В частности, в одном из эссе 1935 года, развивая близкую для себя тему связи между тяжелым детством и последующими успехами, он приведет пример Твена, потерявшего отца в двенадцать лет. «Он никогда не написал бы „Гекльберри Финна“, если бы жизнь была к нему более добра в юные годы»[13].

Карьера Черчилля развивалась стремительно. Спустя всего пять лет после обустройства в парламенте он занял пост заместителя министра по делам колоний. К тому времени он уже сменил партийную принадлежность, став восходящей звездой Либеральной партии. Популярность приносила свои плоды. В конце 1907 года к молодому политику обратился Брэм Стокер (1847–1912), двадцать семь лет являвшийся театральным менеджером знаменитого актера Генри Ирвинга (1838–1905), а также директором-распорядителем возглавляемого Ирвингом театра «Лицеум». Однако наибольшую славу Стокеру принесла литературная деятельность, особенно готический роман «Дракула», опубликованный в 1897 году.

После кончины Генри Ирвинга Стокер остался без работы. Он решил подготовить серию материалов о знаменитых личностях. К их числу он относил Уинстона Черчилля. Стокер обратился к политику с просьбой взять интервью. Черчилль читал «Дракулу», который произвел на него большое впечатление[14].

Как это бывает при интервью, беседа Стокера и Черчилля началась с обсуждения творческих планов. Выяснилось, что Уинстон, который опубликовал к тому времени семь произведений, не собирается останавливаться на достигнутых литературных успехах. «Я надеюсь продолжить писать, и писать настолько много, насколько мне позволит государственная служба», – признался он. Он планирует переключиться на создание исторических произведений в «легкой форме». Он считал, что будущее за историческими сочинениями для широкой публики, которая хочет узнавать новое, но не готова тратить на это много времени. Подобный формат изложения истории позволит, по мнению Черчилля, избежать излишней детализации, которая негативно влияет на восприятие исторической действительности. Современные исследователи слишком много усилий тратят на изучение и описание отдельных деталей, упуская при этом из виду общую картину.

Далее Черчилль плавно перешел к теме, которую Стокер тут же решил развить, за что ему отдельное спасибо. «Каждый должен выбирать собственный путь в этой жизни, – сказал политик. – Только следуя своим наклонностям и стремлениям, можно вести по-настоящему гармоничную жизнь». Стокер попросил собеседника конкретизировать, что он понимает под этим. «Гармоничная жизнь, – произнес Черчилль, улыбнувшись, – это такая жизнь, когда ваша работа приносит вам удовольствие, и наоборот. Подобное сочетание вместе с жизнерадостным нравом представляет собой лучший из земных даров. Большинство людей работают бо́льшую часть дня, после чего, если не слишком устали, предаются развлечениям. Но малочисленные счастливчики испытывают интерес и удовольствие не от чередования дела и часов досуга, а от самой работы»[15].

Через несколько месяцев после интервью Черчилль повторит свою мысль, заявив, что «в этом мире блаженны только те, для кого работа – это источник удовольствия». По его мнению, «только такие люди и могут быть по-настоящему счастливы»[16].

Точка зрения Черчилля найдет отклик (неосознанно) в знаменитом труде Альбера Камю (1913–1960) «Миф о Сизифе». Выдающийся французский философ представил знаменитую древнегреческую легенду о царе Коринфа, который бросил вызов богам и за свою дерзость был обречен на вечные муки – вкатывать на гору огромный камень, срывающийся вниз, – в качестве метафоры рабочих будней современного человека. Жизнь большинства людей занята ежедневной рутиной, которой нет конца, а в масштабе страны и эпохи – значения. Те цели, которые считаются важными, на самом деле лишь фикция, потому что в тот момент, когда «в самом конце долгих усилий, измеряемых пространством без неба над головой и временем без глубины», эти цели достигаются, Сизиф снова и снова видит, «как камень за несколько мгновений пролетает расстояние до самого низа, откуда надо снова поднимать его к вершине»[17].

Какой же выход из этого тупика абсурда предлагает Камю? Такой же, как и Черчилль, полагавший, что, во-первых, «не обязательно делать то, что вы любите, главное – любить то, что вы делаете», и во-вторых, «все земные несчастья предоставляют свои компенсации, и даже монотонность не лишена скрытой радости»[18]. Выводы Камю аналогичны – найди, чем можно наслаждаться, и полюби свою работу. «От собственной ноши не отделаешься, – констатирует он. – Сизиф учит высшей верности. Каждая песчинка камня, каждый вспыхивающий в ночи отблеск руды, вкрапленной в гору, сами по себе образуют целые миры. Одного восхождения к вершине достаточно, чтобы наполнить до краев сердце человека»[19].

Сам Черчилль практиковал, что проповедовал, выстраивая свою жизнь так, что каждый вид деятельности, которую непосвященный наблюдатель мог отнести к тяжелой работе, на самом деле приносил ему не только деньги, славу и успех, но и удовольствие. Не в этом ли состоит секрет его огромных достижений, невероятной работоспособности и удивительной стрессоустойчивости? Супруга Черчилля считала, что – да![20] Причем это одинаково относилось как к политике, в которой Черчилль чувствовал себя как рыба в воде, так и к сочинительству. Он вообще полагал, что представители литературной профессии относятся к той редкой категории счастливчиков, в жизни которых «есть место для настоящей гармонии». «По моему мнению, возможность получать удовольствие от работы – это та классовая привилегия, за которую стоит бороться, и меня нисколько не удивляет, что люди склонны завидовать тем, кто зарабатывает себе на жизнь, изливая на бумаге свои фантазии, мысли и чувства, ведь каждый час такого труда – это час подлинного наслаждения, а отдых, пусть и необходим, сравним с изнурительно длинным антрактом в интереснейшем спектакле, после которого хочется скорее вернуться к начатому делу, – заметил однажды Черчилль. – Увлеченному творцу выходной день кажется каторгой»[21]. «У меня никогда не было каникул», – признается Черчилль в 1931 году[22].

Британский политик не только рассуждал о преимуществе литературного творчества, но и с удовольствием общался с известными мастерами слова. Например, с Артуром Игнатиусом Конан Дойлом (1859–1930).

В жизни автора детективов было много парадоксов. Он родился обычным шотландцем, чтобы войти в историю великим англичанином, он стал врачом, чтобы посвятить себя литературе, он занялся наукой, чтобы обратиться к мистике, он создал любимый всеми персонаж, который сам же возненавидел. Но для нашего повествования важно то, что его многое объединяло с Черчиллем. Оба отличались храбростью и разносторонностью, оба были профессионалами в своей области, но зарабатывали на жизнь писательским трудом, оба были детьми своего времени и своей эпохи, оба чувствовали настоящее и преклонялись перед прошлым. Они даже питали интерес к одной исторической личности – Наполеону. «Не могу определить, с кем имею дело: с великим героем или великим негодяем, в прилагательном только могу быть уверен наверняка», – скажет Дойл о французском императоре[23].

Так же как Черчилль, Конан Дойл участвовал в Суданской кампании. Правда, случилось это в 1896 году – за два года до падения Хартума и появления на континенте лейтенанта 4-го гусарского полка Уинстона Черчилля. Больших военных событий в тот период не случилось, поэтому особых впечатлений Конан Дойл не получил, быстро завершив свое пребывание в армии.

Хотя, аналогично Черчиллю, он заключит договор с одним изданием – Westminster Gazette – и даже напишет после путешествия в Африку небольшой рассказ «Корреспондент газеты» и роман «Трагедия с „Короско“».

Так же как Черчилль, он принимал участие в Англо-бурской войне. К моменту начала боевых действий Артуру исполнилось уже сорок лет, и его визит в Южную Африку был совершенно не обязателен. Но кровь предков, сражавшихся бок о бок с Ричардом Львиное Сердце, оказалась сильнее доводов рассудка. Не успел пушечный дым окутать Мафекинг и Ледисмит, как Дойл уже стоял на палубе «Ориентала», напряженно всматриваясь в горизонт. «И как ты посмел! – возмущалась его мать. – Посмотри на свой рост и комплекцию. Идеальней мишень даже трудно представить»[24]. Но Дойл был неумолим. Он – врач и его долг – помогать людям.

В своем упорстве он не уступал Черчиллю. Только если будущего политика беспокоил поиск опасностей, Дойла – спасение других от их последствий. Не успев сойти с трапа корабля, он с головой окунулся в медицину – оперировал раненых. «Доктор Конан Дойл пашет как лошадь, – восхищались очевидцы. – Надышавшись пропитанным микробами воздухом, он лишь изредка выходит из врачебной палатки, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. Он один из немногих людей, которые делают Англию великой»[25].

Такой же бесстрашный и любознательный, как Черчилль, Дойл участвует в сражениях, пытаясь вникнуть в мельчайшие подробности военного дела. И едва разобравшись, тут же озвучивает свои предложения в статье.

Но, как и в случае с Черчиллем, военные эксперты лишь многозначительно улыбались над тем, что буквально через пятнадцать лет станет азами ведения боевых действий[26].

Так же как Черчилль, Артур Конан Дойл вернется домой в июле 1900 года. Не считая тяжелого отравления и перелома нескольких ребер во время игры в футбол, война закончится для него более или менее удачно. Хотя в его ушах по-прежнему будут звучать выстрелы. Едва обустроившись в своем поместье Андершо, графство Суррей, он организует собственный стрелковый клуб. Под звуки выстрелов, с изрядной периодичностью доносившихся до его кабинета, он начнет работу над новым романом-триллером. Роман был посвящен жуткой истории о девонширской семье, преследуемой призраком кровожадной собаки. По мере разработки сюжетной линии Дойл решил, с большой неохотой, ввести в действие Шерлока Холмса, нашедшего к тому времени свой последний приют на дне Рейхенбахского водопада. К огромному сожалению миллионов читателей, новое произведение, получившее волнующее название «Собака Баскервилей», не воскрешало великого детектива, а лишь описывало случай из его прошлой практики.

Однако еще до того, как новая история о знаменитом сыщике увидела свет, Конан Дойл, как и его современник, опубликовал свое видение еще не закончившейся на тот момент войны. Первое издание «Англо-бурской войны» вышло в конце 1900 года. За следующие два года это произведение выдержало восемнадцать изданий, постоянно дополняясь новыми материалами. В своей книге автор упоминает и «известного журналиста» Уинстона Черчилля. Он приводит эпизод с нападением на бронепоезд и пленением будущего политика, отмечая благородное поведение последнего[27]. Также он ссылается на его точку зрения в описании битвы у Спион-Копа, замечая, что «здравость суждений мистера Уинстона Черчилля не раз проявилась во время войны»[28].

Первая встреча молодого героя войны и популярного автора состоялась 25 октября 1900 года. Их обоих пригласили выступить на ежегодном торжественном обеде в клубе «Пэлл-Мэлл». Через десять дней Черчилль пригласил Дойла председательствовать на его лекции «Война, как я ее вижу», которую он давал 5 ноября в Сент-Джеймс-холле.

Новая встреча двух джентльменов состоялась в следующем году. В марте автор Шерлока Холмса был избран членом знаменитого литературного и научного общества «Атенеум». Тридцатого апреля он устраивал в «Атенеуме» торжественный обед, на который среди прочих пригласил и Черчилля[29].

В 1941 году Черчилль признается сыну писателя Адриану (1910–1970), что «имел удовольствие встречаться с вашим отцом по многим случаям»[30]. На самом деле встречи Черчилля и Дойла носили не столь частый характер, как наверняка хотели бы оба, но их общение было постоянным и не прекращалось до смерти писателя.

В 1909 году Дойл написал новое произведение – «Преступления в Конго», в котором подверг резкой критике действия короля Бельгии Леопольда II (1835–1909) в этой африканской колонии. С книгой ознакомился Уинстон Черчилль. Он поблагодарил автора за то, что тот обратил внимание на ситуацию в Конго, и пообещал помочь по мере своих возможностей[31].

Их пути вновь пересеклись в годы Первой мировой войны. Дойл, рвавшийся в бой, записался рядовым в Королевский добровольческий батальон Суссекса. Теперь он называл себя «Старый Билл» или «Последний рубеж обороны». Он также проявлял интерес к техническим новинкам, завалив Военное ведомство различными предложениями. «Снабдите флот спасательными кругами и надувными резиновыми шлюпками, а пехоту – пуленепробиваемыми жилетами и металлическими касками», – требовал Дойл. Но все его предложения остались без ответа. Из официальных лиц его поддержал только Уинстон Черчилль, который в этот момент отчаянно пробивал свое новое изобретение – танк. «Меня переполняют множество новых идей, – пожалуется он писателю. – Где бы только найти столько власти, чтобы претворить их в жизнь»[32].

Еще одним поводом для общения послужил неприятный эпизод, произошедший с Черчиллем в начале 1920-х годов. В 1923 году поэт Альфред Брюс Дуглас (1870–1945), друг Оскара Уайльда, публично обвинил политика в сотрудничестве с еврейскими финансистами. Несмотря на нелепость обвинения, Черчилль отнесся к инсинуациям серьезно и обратился за помощью к генеральному атторнею Дугласу Хоггу (1872–1950). Слушания по делу состоялись 10 декабря 1923 года. Черчиллю не составило труда доказать абсурдность выдвигаемых против него обвинений и подать встречный иск против обидчика. Суд признал Дугласа виновным и приговорил к шести месяцам тюрьмы[33]. Среди прочих с победой Черчилля поздравил и Артур Конан Дойл, который, по его собственным словам, симпатизировал политику. Также он поделился своим опытом общения с Дугласом, который однажды направил ему «оскорбительное письмо», касающееся его занятий спиритизмом. Дойл не растерялся, ответив, что «только ваша похвала может меня шокировать»[34].

В развитие темы. Дойл советовал Черчиллю также заняться спиритизмом. Сам он уже несколько десятилетий изучал это явление. «Только сейчас я понял, что вся остальная работа, которую я когда-либо делал или буду делать в будущем, есть ничто по сравнению со спиритизмом!» – заявлял Дойл[35]. Со всей силой своей личности он полностью посвятил себя изучению и распространению мистической практики: выступал с лекциями, организовывал сеансы общения с потусторонним миром, описывал свои размышления. В своем доме писатель собрал внушительную библиотеку в две тысячи томов, посвященную исключительно проблемам спиритизма и парапсихологии. Из его лексикона полностью исчезло слово «смерть». Такому понятию, как уход из жизни, в его мировоззрении больше не было места. Человек вечен, по крайней мере одна из его частей! – убеждал он многотысячные толпы, слушавшие его лекции словно откровения мессии[36].

Не споря с писателем, Черчилль в целом не разделял его увлечения. Хотя однажды (в декабре 1911 года) ему рассказали, что на спиритическом сеансе был вызван дух его отца – лорда Рандольфа, и выяснилось, что тот беспокоится о своем сыне. Поддерживая политические начинания сына, дух якобы опасался, что огромные перегрузки, которым подвергает себя Уинстон, могут иметь разрушительные последствия для его нервной системы. Он просил передать, чтобы его отпрыск чаще отдыхал, побольше спал и поменьше применял успокаивающих препаратов[37].

Иначе обстояло дело с политикой и литературой, которые предоставляли гораздо больше точек для соприкосновения и обсуждения. Артур Конан Дойл высоко ценил Черчилля как государственного деятеля. В своей шеститомной истории Первой мировой войны «Британская кампания во Франции и Фландрии» он неоднократно упоминает имя министра, воздавая ему должное за подготовку военно-морского флота к безжалостным сражениям на воде, а также за участие в создании новых наземных боевых машин – танков. По мнению Дойла, «жизнь мистера Уинстона Черчилля представляет огромную ценность для страны»[38].

Особенно интересно мнение Конан Дойла о Черчилле-литераторе. «Я уже давно осознал, что Уинстон Черчилль обладает самым выдающимся прозаическим стилем среди современников», – напишет Дойл в T e Times в феврале 1927 года[39]. В день смерти писателя, 7 июля 1930 года, Daily Mail выйдет с еще одной его заметкой, в которой он назовет Черчилля «величайшим из ныне живущих мастеров английской прозы»[40].

Сам Черчилль высоко оценивал литературный дар Конан Дойла. Он признавался, что был очарован его произведениями. Он прочитал каждый рассказ и каждую повесть о легендарном сыщике и больше всего был потрясен «Пестрой лентой»[41]. Политик был хорошо знаком и с другими сочинениями своего современника. Сохранилось письмо, написанное в декабре 1896 года, в котором он благодарит брата за два номера T e Strand Magazine с опубликованным историческим романом «Родни Стоун». Черчиллю особенно понравились батальные сцены, а также он счел, что мастерство автора оказалось гораздо выше придуманной им фабулы[42]. В целом политик считал, что, помимо рассказов о Шерлоке Холмсе, Артур Конан Дойл написал множество книг, которые займут «достойное место в английской литературе»[43].

Раскрытие темы общения Черчилля с известными писателями будет не полным, если не привести еще одно имя – автора «Саги о Форсайтах» Джона Голсуорси (1867–1933). Два будущих лауреата Нобелевской премии по литературе встретились в 1909 году. Позже Голсуорси признается, что Черчилль ему «понравился больше, чем я ожидал». Он произвел на него впечатление как обладатель «своеобразной холодной силы». В процессе дальнейшего общения мнение писателя изменится. Он будет отмечать не только выдающиеся способности Черчилля, но и признает, что у него теплое сердце[44].

Основное общение с Голсуорси пришлось на период руководства Черчиллем Министерства внутренних дел.

Писатель одним из первых поздравил политика с назначением на столь ответственный пост и познакомил его со своими предложениями об улучшении условий содержания заключенных. Черчилль высоко оценивал произведения Голсуорси, посвященные злободневным вопросам классового неравенства и антагонизма. Он назвал «Справедливость» «восхитительной пьесой», а «Борьбу» охарактеризовал как «замечательное произведение, которое надолго переживет сиюминутную пустую болтовню»[45].

В отличие от Конан Дойла, Голсуорси видел в Черчилле в основном политика. Это, однако, не означало, что он не признавал его талант литератора. В одном из писем Черчиллю он упомянул о «темпераменте писателя», который характеризовал как «чувства, нервы и глаза общества». Затем он добавил: «Вы сами во многом обладаете этим темпераментом и поймете, о чем я говорю»[46]. Но именно политическая подоплека их общения и определила непродолжительный характер отношений, которые ограничились периодом 1909–1910 годов. После того как Черчилль покинул ниву социального реформаторства, он перестал представлять интерес для автора «Саги».

Вместе с тем общение Черчилля с собратьями по перу не всегда носило плодотворный и благожелательный характер. В 1915 году, во время одного из торжественных мероприятий на Даунинг-стрит, он встретился с Генри Джеймсом (1843–1916). Правильнее сказать, что это Джеймс встретился с Черчиллем – именно он был инициатором их знакомства. Много наслышанный о британском политике, писатель изъявил желание пообщаться с ним лично. Но Черчилль разочаровал Джеймса. Во-первых, писатель с удивлением обнаружил, что собеседник совершенно не знаком с его творчеством. Во-вторых, Черчилль постоянно перебивал Джеймса, привыкшего излагать свои мысли медленно, облекая их в длинные предложения. В-третьих, речь британца изобиловала сленгом, что также вызвало неприятие у американского классика[47]. Эпизод с Джеймсом интересен в двух отношениях. Во-первых, в нем проявились зазнайство и снобизм Черчилля. Подобный казус имел место и ранее. Еще в молодые годы Уинстон заявил Сомерсету Моэму (1874–1965): «Моэм, я наблюдал за тобой. Ты умен и хорошо себя держишь. Далеко пойдешь, как и я. Хочу, чтобы мы пришли с тобой к пониманию. Если ты не станешь выступать против меня, я также не буду выступать против тебя»[48]. Когда в 1919 году выйдет роман «Луна и грош», Черчилль направит Моэму письмо, в котором скажет, что «с удовольствием прочитал эту замечательную и восхитительную книгу, обладающую многими качествами картин Гогена»[49]. Встречаться с Моэмом Черчилль будет часто. По словам личного секретаря нашего героя Энтони Монтагю Брауна (1923–2013), их отношения никогда «не будут близкими, но всегда приятными»[50].

Второе, чем примечателен инцидент с Джеймсом, – Черчилль настороженно относился к творческой элите. И дело не в том, что он ее не понимал, а следовательно, и побаивался, как некоторые политики.

Наоборот, он мыслил глубже, возлагая на людей мысли определенную вину за постигшую Британию несчастья. «Самые большие трудности, с которыми мы сталкиваемся, исходят не извне, а изнутри, – скажет он во время одного из своих выступлений. – При этом вряд ли стоит винить в наших проблемах честных работяг. На самом деле ответственность за наши невзгоды следует возложить на просвещенную интеллигенцию: этот класс всегда был развит в нашей стране и, внося вклад в развитие национальной культуры, в то же время постоянно подтачивал основы нашего государства, ослаблял английское общество»[51].

Глава 2. «Философствующий романтик»

Далеко не со всеми писателями у Черчилля складывались настолько же гладкие отношения, как с автором Шерлока Холмса. Бывали случаи и расхождений во взглядах, когда приходилось вступать в споры и бороться за свою точку зрения. Одним из наиболее показательных примеров такого варианта общения стало общение с Гербертом Джорджем Уэллсом (1866–1946).

Уэллс был почти на восемь лет старше нашего героя. Он происходил из иной среды, и его восхождение к славе было гораздо труднее, чем увитый великосветскими знакомствами путь потомка герцога Мальборо. Несмотря на разницу в возрасте и положении, звезда литературного таланта у этих двух великих британцев зажглась примерно в одно и то же время, хотя звезда Уэллса была, пожалуй, ярче. Случилось это в 1895 году, когда Черчилль познакомил читающую публику со своими первыми опусами, описывающими военное противостояние испанцев и кубинских повстанцев, а Уэллс взбудоражил всех своим первым романом «Машина времени». Среди тех, кто прочел это произведение, был и молодой кавалерист, который сразу записался в ряды поклонников начинающего фантаста. Впоследствии Уинстон скажет, что «кричал от радости», когда читал этот «изумительный философский» роман[52].

В 1897 году выйдет новый научно-фантастический роман Уэллса «Человек-невидимка». Черчилль назовет его «крайне занимательным» и посоветует своей матери[53]. В том же году в Pearson’s Magazine будет опубликован очередной бестселлер фантаста – «Война миров». Примерно в это же время Черчилль начнет работу над «Речной войной», где найдет отклик произведение Уэллса. Критики проводят параллель между строительством военной железной дороги в Африке у Черчилля и описанием транспортной системы марсиан в романе Уэллса[54]. В «Речной войне» затрагивается также тема бактериологического оружия, в свою очередь отсылающая к «Войне миров», где именно неспособность иммунной системы пришельцев справиться с земными вирусами оказалась фатальной для их захватнических планов[55].

Первое общение между Уэллсом и Черчиллем состоялось в ноябре 1901 года. Политик скажет писателю, что за исключением «Первых людей на земле» он прочитал все его сочинения. Особое внимание было уделено последней книге Уэллса – «Прозрения». Черчилль заявил, что согласен с большей частью приведенных в ней мыслей, но некоторые тезисы принять не может. Во-первых, идею о том, что быстрые улучшения человеческой природы станут одним из следствий технологического прогресса. «Можно научить собаку всем видам трюков, но нельзя в спешном порядке улучшить ее породу», – объяснил политик.

Во-вторых, он категорически отверг мнение Уэллса о том, что в политику должны идти люди, владеющие техническими знаниями в конкретной области, а не только представляющие ситуацию в целом. «Ничего не будет более фатальным для правительства, чем его попадание в руки экспертов, – выскажет свою точку зрения начинающий парламентарий и останется верен ей до конца своих дней. – Знание эксперта ограничено. Почему вы полагаете, что все, за исключением докторов, инженеров и прочих специалистов, – дармоеды или того хуже? Разве управление государством не является одновременно наукой и искусством? Управлять людьми, объяснять сложные явления простым людям, примирять интересы, взвешивать доказательства спорящих друг с другом специалистов, иметь дело с неотложными и срочными эпизодами – разве все эти занятия не достойны того, чтобы посвятить им свою жизнь? Управление общественными делами – настолько обширная и сложная сфера деятельности, что она препятствует дотошному изучению какого-либо отдельного предмета»[56].

Идеи Черчилля оценит спустя тридцать лет Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955), отмечавший, что новой тенденцией эпохи стала возрастающая с каждым годом специализация. Итогом же специализации явилось то, что, каждый раз «сужая поле деятельности, ученые теряют связь с остальной наукой, с целостным истолкованием мира». Специалисты знают «одну-единственную дисциплину», и то только ее малую часть, оставаясь несведущими во всем остальном. Они «кичатся своей неосведомленностью». Они превращаются в «сведущих невежд» и к решению любой проблемы, выходящей за рамки их специализации, подходят как невежды, но с «дерзкой самонадеянностью человека, знающего себе цену». Погружаясь в свои исследования, идеи и поле деятельности, как в окопы, они спасаются в них от собственной жизни: конкретной, живой, неповторимой. И в этом смысле «политика реальней науки». Она «складывается из неповторимых ситуаций, в которые человек, хочет он того или нет, внезапно погружается с головой»[57].

Уэллса интересовало другое. Между писателем-фантастом и писателем-политиком завязалась оживленная переписка, лейтмотивом которой стало обсуждение социальных вопросов и методов их решения. Эта тема была поднята Уэллсом уже в первом ответном послании Черчиллю. Ему не составило труда разглядеть в будущем активном члене Либеральной партии консервативную жилку, подпитывающую его укоренившиеся представления. Уэллс полагал, что скептицизм Черчилля в отношении стремительности перемен вызван различием в социальном происхождении. «Вы принадлежите к классу, который не сильно изменился за последние сто лет», – скажет фантаст. Он предложил Черчиллю переместиться в прошлое, например в 1800 год. Манеры, прическа, одежды – вот, пожалуй, и все, что будет отличать потомка герцога от его прапрадеда. Для Уэллса путешествие в прошлое дало бы совершенно иной результат. Половина его предков не умели ни читать, ни писать, и по своему мировоззрению эти люди кардинально отличались от их отпрыска, с которым вряд ли смогли бы найти общий язык. «Я и в самом деле полагаю, что люди вашего круга, разместившиеся в огромных особняках, едва осознают темп происходящих перемен», – заявит Уэллс[58].

Не исключено, что эта фраза могла задеть Черчилля. Если и так, то он этого не показал и уж точно не стал таить обиду. Он призвал писателя быть более терпимым в отношении политиков, большая часть которых на тот момент была представлена именно аристократами. По его мнению, политики решали важную задачу «защиты миллионов несовершенных людей, желающих сохранить спокойствие в условиях, когда одни хотят их сделать совершенными, а другие – исполнителями тяжелой и монотонной работы»[59].

Несмотря на разногласия по политическим вопросам, которые разделяли их на протяжении последующих четырех десятилетий, два джентльмена продолжили общение. Черчилль предложил Уэллсу встретиться. Тот согласился, ответив, что его собеседник представляется ему «весьма интересной и вполне занимательной личностью»[60].

Черчилль не просто восхищался научно-техническими фантазиями Уэллса, он находил их весьма полезными и старался претворить в жизнь. Одним из первых его решений после назначения на пост главы Адмиралтейства в 1911 году стало развитие военно-морской авиации. Черчилль бредил самолетами и сам неоднократно садился за штурвал. В своих решениях он ориентировался на успешный зарубежный опыт воздухоплавания, но не меньшую роль в его убеждениях относительно перспективности нового вида вооружения сыграл роман Уэллса «Война в воздухе», вышедший в 1908 году.

После начала мировой войны Черчилль ринулся в бой, предлагая различные нововведения. Пытаясь преодолеть кровопролитный тупик окопной войны, он рекомендует защищать пехоту мобильными стальными щитами, для прохождения минных полей – оборудовать моторизованную технику «огромным стальным молотом» или «тяжелым валиком», который позволял бы обезвреживать мины, а для повышения эффективности военно-морских операций советует создать военно-морские базы на искусственных островах[61].

Все эти советы вызывали саркастические комментарии и служили прекрасным материалом для карикатуристов. Но Черчилля это не останавливало. Он продолжал генерировать одну идею за другой. Еще в самом начале войны, обеспокоенный защитой авиационных баз на континенте, он предложил использовать специальную моторизованную технику, обклеенную стальными листами. Идея оказалась очень удачной, но новое изобретение быстро столкнулось с серьезным препятствием – прохождением через окопы.

Параллельно с этими наработками были начаты исследования по созданию защищенного броней транспортного средства на гусеничном ходу. Черчилля эта идея тоже привлекла, и он, не ставя в известность Казначейство и Военное министерство, под свою личную ответственность выделил на разработки семьдесят тысяч фунтов, а также создал в Адмиралтействе специальный комитет, ответственный за создание нового боевого монстра. После смены руководства в Военно-морском министерстве Совет Адмиралтейства решил расформировать этот комитет, однако Черчиллю удалось убедить своего преемника на посту первого лорда Артура Бальфура (1848–1930) сохранить сделанные наработки, которые в итоге приведут к созданию танка, ставшего наиболее удачным ноу-хау Черчилля в преодолении кровавого тупика на Западном фронте[62].

В создании танка приняли участие много людей, и было бы несправедливо все лавры отдать Черчиллю. Но его доля в появлении этой эффективной боевой машины, без которой сегодня невозможно представить ведение боевых действий, была несомненна[63]. Определенная роль принадлежит и Герберту Уэллсу, еще в 1903 году опубликовавшему в The Strand Magazine рассказ «Наземные стальные крепости», который заронит зерна нового открытия в благодатную почву черчиллевского ума[64].

Хотя исследователи и сходятся во мнении, что основное значение в этом эпизоде сыграло родство мировоззрений, чем обычное влияние[65], тем не менее Черчилль воздавал должное автору «Машины времени». «Уэллс описал „танк“ задолго до того, как он появился на свет, даже в тех примитивных формах, в которых он использовался в Первой мировой войне, – признавал политик. – Он вообразил великую наземную боевую машину, неодолимый джаггернаут, движущийся как через города и деревни, так и через поля, – боевую машину, которую даже Армагеддон не смог бы произвести на свет, но которая, придет время, сыграет важную роль в войнах между народами»[66]. Воздавал должное и Уэллс, признавая, что именно Черчилль продавил идею создания танка «через все армейские консервативные инстинкты»[67].

Объединившись в годы Первой мировой войны на ниве научных открытий, Черчилль и Уэллс кардинально разошлись после окончания военных действий на ниве политики. Писатель симпатизировал социалистам и коммунистам. Там, где Черчилль указывал на «экспроприацию экспроприаторов», Уэллс видел заботу о бедных; то, что Черчилль называл попранием индивидуального, Уэллс считал проявлением необходимого коллективного; то, что Черчилль считал диктатурой, Уэллс – справедливым социальным строем, лозунгом которого было «каждый по способностям, каждому по потребностям».

Наблюдая за развитием их противостояния, даже не верится, что во время выборов в Манчестере в апреле 1908 года Уэллс поддержал члена Либеральной партии, написав в Daily News статью «Почему социалисты должны голосовать за мистера Черчилля». Прошло чуть более десяти лет, и два умнейших человека эпохи скрестили шпаги по поводу социального строя и политического режима, который установился в трех тысячах километров от их страны.

В сентябре 1920 года Уэллс второй раз посетит Россию[68]. Он встретится с Лениным, а свои впечатления о молодой Советской республике опишет в серии статей, которые опубликует The Sunday Express. По возвращении на родину эти статьи будут собраны и изданы в виде отдельной книги «Россия во мгле».

В декабре того же 1920 года на страницах той же газеты Черчилль опубликует развернутую статью, в которой подвергнет критике предложения и выводы Герберта Уэллса относительно потенциала и перспектив коммунистического строя. Ответ Уэллса появится на страницах The Sunday Express через неделю. Не ограничиваясь обсуждением вопросов по существу, автор «Человека-невидимки» перейдет на личности (чего не был чужд и его оппонент): «Я не могу назвать себя анти-Черчиллем. Я знаю мистера Черчилля, возможно, уже дюжину лет, и у него есть много качеств, вызывающих у меня симпатию. Он обладает живым воображением, что является редкостью среди политиков. Кроме того, он необыкновенно занятен как личность. Но при всем этом я вынужден признаться, что меня немало расстраивает тот факт, что он будет занимать какой-либо министерский пост в настоящее время. Я бы пожелал, чтобы он больше никогда не возглавлял ни одно ведомство. Без него правительство будет выглядеть более серьезным. Я не считаю, что его уход из политики будет большой трагедией. Мистер Черчилль человек многих талантов. Например, он прекрасный художник»[69].

Обменом статей их спор не закончился. В 1923 году Уэллс опубликует роман «Люди как боги», в котором представит Черчилля в образе военного министра Руперта Кэтскилла – «решительного рыжеватого человека в сером цилиндре с черной лентой, прославленном карикатуристами», героя с «маленькой наполеоновской фигурой». «Он умел облечь свои мысли в удачные фразы с той искрой фантазии, которая сходит за красноречие. Он прожил чрезвычайно романтичную жизнь. Он не раз доблестно сражался на войне. Его взяли в плен, а он бежал вопреки всем трудностям». В представлении Кэтскилла: «Жизнь на Земле полна опасностей, боли и тревог, полна даже страданий, горестей и бед, но кроме того – а вернее, благодаря этому, – она включает в себя упоительные мгновения полного напряжения сил, надежд, радостных неожиданностей, опасений и свершений, каких не может дать упорядоченная жизнь Утопии[70]. „Вы покончили с противоречиями и нуждой. Но не покончили ли вы тем самым с живыми и трепещущими проявлениями жизни?“».

Если говорить не о мировоззрении, а о личности политика глазами писателя, то Уэллс характеризует Черчилля-Кэтскилла как человека, «склонного к авантюрам», «страдающего избытком воображения» и «считающего, что несуществующее может существовать». «Его буйное воображение принесло смерть тысячам людей», – заявляет Уэллс, обращая внимание на «неизлечимое тяготение ко всяким фантастическим предприятиям» своего героя-современника. Именно в уста Кэтскилла он вкладывает следующую реплику: «На этой узенькой скале, на территории в одну квадратную милю, должна решиться судьба двух миров! Сейчас не время для малодушия и для расслабляющей осторожности. Быстро выработать план – и немедленно действовать!» «Порой мне кажется, что для нас всех было бы лучше, если бы он начал писать фантастические романы вместо того, чтобы пытаться воплощать их сюжеты в жизнь», – говорит автор словами одного из своих героев[71].

Зачем Уэллс перенес образ Черчилля в свой роман? Вряд ли только потому, чтобы продолжить дискуссию на политическую тему. Для этого ему вполне достаточно было газетных полос, на которых он чувствовал себя не менее уверенно, чем его оппонент-политик. Причина крылась в другом. Уэллс, хотя и не принимал личность Черчилля целиком, попал под обаяние его выдающихся личных качеств. Он признавал его смелость и харизму, а также – воображение, полагая при этом, что при таких способностях, при более терпеливом поведении и более взвешенных оценках, а также уме, акцентируемом не на военной тематике, а на решении социальных вопросов, Черчилль мог бы стать еще более привлекательным, по-настоящему ценным и достойным не только восхищения, но и уважения[72]. А может быть, во всем виновато воспитание? На это указывает следующий диалог из романа:

«У вас очень богатое воображение, – задумчиво продолжал мистер Барнстейпл. – Вся беда в вашем проклятом воспитании. В чем ваша беда? Вы пропитаны духом Киплинга. Империя, англосаксонская раса, бойскауты, сыщики – вот каким мусором начинена ваша голова. Если бы я учился в Итоне, я, наверное, был бы таким же, как вы.

– В Хэрроу, – поправил мистер Кэтскилл.

– Самая мерзкая из этих школ. Пригородное заведение, где ученики носят кок и соломенные шляпы. Можно было догадаться, что вы из Хэрроу. Но, как ни странно, я не питаю к вам ненависти. Если бы вас прилично воспитывали, вы, наверное, были бы совершенно другим. Будь я вашим школьным учителем… Но теперь поздно об этом говорить»[73].

Черчилль не остался в долгу. В ноябре 1923 года он написал статью «Мистер Г. Дж. Уэллс и Британская империя», в которой перевел спор из плоскости субъективных личных отношений в плоскость объективных понятий, таких, например, как патриотизм. В своей статье Черчилль опирается на тезис, что очень часто люди начинают высказывать свое мнение по вопросам, которые выходят за рамки их профессиональной компетенции. В качестве доказательства он привел случай с известным фантастом. Он видел в нем великого пророка, великого романтика, как он сам назвал его еще в 1920 году, – «философствующего романтика»[74], но при этом считал его сумасбродным политиком[75].

Черчилль был не одинок в своей точке зрения. В 1941 году Джордж Оруэлл (1903–1950) напишет эссе «Уэллс, Гитлер и мировое государство», в котором назовет политические взгляды писателя наивными и опасными. По мнению автора «1984», Уэллс оказался слишком «здравомыслящим, чтобы понять современный мир». Но разве можно быть «слишком здравомыслящим»? Оруэлл считал – да, поскольку мы не живем в мире, где господствует здравый смысл: «Существа из темных веков вышли на передовую площадку современности, и если они и являются призраками, то для их уничтожения необходимо сильное магическое средство». Упоминая о «призраках темных веков», Оруэлл имел в виду Гитлера и его армию. Об этом же говорит и Черчилль в своей известной речи про «звездный час», предупреждая, что без должных усилий «мир скатится в бездну новых темных веков»[76].

Несмотря на взаимные уколы, между политиком и писателем не было злобы. Они продолжали общение и положительно отзывались друг о друге. Например, Черчиллю очень понравилась книга Уэллса «Сон», вышедшая в апреле 1924 года[77]. В 1930-е годы он советовался с ним относительно американского агентства Гарольда Пита, специализирующегося на организации лекционных туров знаменитостей[78]. Он даже назвал мистера Уэллса своим «старым другом»[79]. Уэллс отвечал взаимностью, посвятив в 1937 году «моему другу Уинстону Спенсеру Черчиллю» антифашистский роман «Рожденные звездой».

Помимо взаимного уважения их объединяло и взаимное мировоззрение. Несмотря на различия в отношении социализма, они имели схожую систему ценностей: оба не терпели рутину, не любили медлительность и не переносили глупость[80].

Их отношения стали ярким пятном в биографии британского политика. Мимо этого пятна, вернее – луча, пронизывающего всю жизнь Черчилля, не могли пройти не только его биографы, но и он сам. В 1931 году Черчилль напишет о своем коллеге по перу отдельное эссе, которое выйдет в августе в Sunday Pictorial. В нем он попытается определиться со своим отношением к Уэллсу. Левые политические взгляды писателя-фантаста вновь будут подвергнуты осуждению. «Всю свою жизнь мистер Уэллс бранил нацию, которая перед ним преклонялась, принижал ее традиции, подрывал ее институты, смеялся над ее победами», – заметит Черчилль[81].

Во второй части эссе он рассматривает Уэллса-писателя, и тон сразу меняется. Черчилль признается, что является «большим поклонником Уэллса», что прочитал все его произведения, что смог бы даже сдать экзамен по творчеству этого писателя, под полное собрание сочинений которого выделил целую полку[82][83]. Не менее интересно и другое откровение политика, сделанное в 1947 году во время беседы с врачом: Черчилль готов был взять «Машину времени» вместе с собой в чистилище[84].

Наблюдая за разногласиями, которые разделяли двух британцев в политической плоскости, нельзя не задаться вопросом, чем же так привлекло Черчилля творчество Уэллса? Ответ лежит на поверхности: ярким воображением автора, мощнейшим интеллектом и удивительной провидческой силой. Для фантастов не редкость, что создаваемые ими образы сходят со страниц романов в реальную жизнь. Взять, например, Жюля Верна. Кстати, именно с ним Черчилль и сравнивает Уэллса. Нисколько не принижая французского писателя, он констатирует, что веком Верна было ушедшее девятнадцатое столетие, а его публикой – викторианцы. Уэллс пошел дальше, распахнув перед человечеством дверь в новую эпоху с ее головокружительными, но порой кровожадными достижениями. Танк – предсказан, бомбежка беззащитных городов – описана, даже Первая мировая война и та нашла изложение в работах фантаста, богатых «проницательными идеями о войне и мире»[85].

Одной из отличительных особенностей великой личности является способность учиться – учиться постоянно, учиться от соприкосновения с событиями, идеями и людьми. Общение с Уэллсом и его творчеством позволило Черчиллю по-иному взглянуть на роль изменений в жизни и прийти к выводу, что любые изменения не просто постоянны – они и есть, по сути, жизнь в ее здоровом, бойком и громогласном проявлении. Именно с развития этой мысли Черчилль и начнет одно из своих эссе, признав, что большинство людей, будучи поглощены житейскими заботами и рабочими буднями, упускают из виду, что изменения вездесущи. «А прогресс-то этот идет себе вперед», – цитирует он первую строчку из романа Уэллса «Война в воздухе». Но и это еще не все. Мир не просто меняется – отныне он меняется быстрей. Это движение вперед, но не с равномерной скоростью, а с ускорением. С каждым веком, с каждым десятилетием, с каждым годом происходящие в мире события набирают обороты. Изменений становится больше, изменения становятся масштабнее, изменения становятся фундаментальнее, меняя образ жизни и мысли людей[86].

Глава 3. «Тигр и бульдог»

Двадцать первого марта 1918 года немецкая армия под командованием генерала Эриха Людендорфа (1865–1937) начала в рамках операции «Михаэль» полномасштабное наступление на укрепления Антанты. Учитывая критичность положения, Черчилль, занимавший пост министра военного снабжения, денно и нощно работал в своем ведомстве, которое в тот период располагалось в отеле Metropole на Нортамберленд-авеню. Ранним утром 28 марта его вызвали на Даунинг-стрит. Премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) принял Черчилля в спальне, лежа в кровати, заваленной документами. Он попросил министра оставить на несколько дней Лондон и отправиться во Францию, чтобы на месте собрать актуальную информацию о планах французов. Черчилль согласился.

На эсминце он пересек Ла-Манш и направился в штаб-квартиру британского Генерального штаба в небольшом городке Монтрё, расположенном в тридцати семи километрах к югу от Булони. Из Монтрё он на автомобиле поехал в Париж, где остановился в отеле Ritz.

На следующее утро Черчилль попросил главу британской военной миссии во Франции генерал-майора Чарльза Джона Сэквилл-Уэста (1870–1962) передать главе французского правительства Жоржу Клемансо (1841–1929) о своем желании совершить ознакомительную поездку на фронт. Клемансо ответил, что он не просто дает добро, но и сам лично объездит с британским министром всех командующих армиями и корпусами[87].

Черчилль всегда считался франкофилом, но в отношении французских политиков он придерживался весьма прохладного мнения. «Какими же неблагодарными людьми являются французские политики», – возмущался он в беседе с супругой в январе 1920 года[88]. Встречались на этот счет и публичные заявления. «Французам свойственна двойственность натуры, причем в размерах, не присущих другим великим народам», – писал Черчилль в одной из своих статей в 1930 году[89]. Но все эти высказывания не имели никакого отношения к Жоржу Клемансо. Их первая продолжительная встреча произошла ранним утром 30 марта 1918 года. «Я очень рад, мистер Уилсон Черчилль, что вы приехали, – обратился к своему гостю премьер-министр, на радостях даже перепутав имя гостя. – Мы покажем вам все. Мы проедем везде и увидим все своими глазами»[90].

В жизни Черчилля было много дней, о каждом из которых можно написать целую книгу. Он встречался со многими великим людьми, участвовал во многих важнейших событиях первой половины XX века. Ему было что рассказать и о чем вспомнить. Тридцатое марта – один из таких дней. В тот день он увидит всех знаменитых командующих – фельдмаршала Дугласа Хейга (1861–1928), маршала Фердинанда Фоша (1851–1929), маршала Анри Филипа Петена (1856–1951), генерал-майора Максима Вейгана (1867–1965), генерала Генри Сеймура Роулинсона (1864–1925). Но никто из них не произведет на британского политика такого впечатления, как «Тигр» Клемансо. «Я восхищен им, – признается Черчилль супруге на следующий день после поездки по фронту. – Клемансо – экстраординарная личность. Каждое слово, произнесенное им, особенно какое-нибудь общее наблюдение о жизни или морали, достойно того, чтобы быть услышанным»[91].

Показательно, что это мнение было высказано, когда Черчиллю самому уже исполнилось сорок три года. Он уже опубликовал с десяток книг и знал, что значит Слово. Он почти двадцать лет заседал в парламенте и больше десяти лет занимал ответственные посты в правительстве, тесно соприкасаясь с множеством выдающихся личностей. Но столь высокой оценки удостаивались далеко не многие. В середине 1920-х годов, работая над третьим томом «Мирового кризиса», Черчилль не забудет сказать хвалебные слова о французском государственном деятеле. Он назовет Клемансо «великим стариком», под чьим руководством «Франция стояла как кремень», он отнесет Клемансо к тем исполинам, которые «смогли возвысить свои мысли над самыми желанными и потаенными искушениями своего сердца, найдя путь к спасению по путеводным огням истины»[92].

На страницах третьего тома «Мирового кризиса» Черчилль также приводит рассказ о совместной поездке по фронту в марте 1918 года[93]. В 1926 году он решит расширить этот кусок, издав его в виде отдельной статьи в августовском номере Cosmopolitan под названием «Тигр и Бульдог». На следующий год он переработает и дополнит опубликованный материал, отдав его в мартовский номер Nash’s – Pall Mall.

Отныне во время каждого посещения Парижа по государственным делам, вне зависимости от того, какое правительство находилось у власти, Черчилль вставлял в свое расписание визит к Тигру. То т платил ему взаимностью: «Я никого не приглашаю в мой дом, но вас я рад видеть всегда»[94].

Последний раз они встретились за год до смерти Клемансо в доме номер 8 на улице Бенджамина Франклина, где спаситель Франции проживал с 1895 года до своей кончины. Черчилля провели в маленький кабинет-библиотеку. Была зима, в помещении было холодно, оно не отапливалось. Большой камин весь был забит книгами. Вскоре к Черчиллю вышел хозяин: «подтянутый старик в шапочке и перчатках». «Пусть и не изящество Наполеона, но я увидел в нем наполеоновское величие времен Святой Елены, и на память пришли гораздо более ранние, чем наполеоновская, фигуры римских полководцев, – вспоминал Черчилль. – Ярость, гордость, нищета после великого служения, великолепие, сохраненное после отхода от власти, непробиваемое самолюбие, обращенное к этому миру и следующему, – все это было свойственно древним»[95].

На следующий год после кончины Клемансо Черчилль написал новую статью о французском государственном деятеле – «Тигр Франции», которая вышла в одном из ноябрьских номеров Collier’s. В декабре это эссе было переиздано в The Strand Magazine под названием «Клемансо – человек и Тигр». Статья станет одним из редких произведений Черчилля подобного формата, которые будут переведены на иностранный язык: в 1938 году она выйдет на немецком в одном из майских номеров Das Neue Tage-Buch.

Черчилль назовет Клемансо «одним из величайших людей мира»[96][97]. Чем же так поразил французский Тигр британского Бульдога? Невероятной жизненной энергией и фантастической работоспособностью? В определенной мере, да. Выдающаяся энергетика пожилого француза не смогла оставить Черчилля равнодушным. «Он выглядит даже моложе, чем я, – писал Черчилль из отеля Ritz своей супруге. – Его жизненный дух и энергия неукротимы. Мы вчера пятнадцать часов гоняли на автомобилях по ухабистым дорогам, объезжая фронт. Я выдохся вконец, а он продолжал сохранять бодрое расположение духа, и это в семьдесят шесть лет!»[98]. Своим восторгом перед выносливостью и энергией Клемансо Черчилль также поделится с читателями, упомянув, что сам он после целого дня напряженного и порой опасного путешествия был разбит, а сопровождавший его премьер-министр – свеж и пребывал в приподнятом настроении; казалось, что его «стальной каркас неуязвим для изнуряющего труда в любом виде и в любой форме»[99].

Несмотря на всю работоспособность Клемансо, которая действительно была колоссальна, вряд ли она стала единственным светлячком, привлекшим внимание Черчилля. Нет, его восхитило нечто иное. Обычно, когда речь заходит о симпатиях, то в собеседниках, друзьях и просто знакомых привлекают те качества, которые присущи нам самим либо обладание которыми представляется нам желательным. Черчилль был поражен Клемансо потому, что в этом пожилом господине он увидел самого себя, а также тот образ главы государства, к которому он всегда стремился. Неслучайно профессор Поль Элкон называет Черчилля «самым лучшим учеником Клемансо в англосаксонском мире»[100]. И очень показательно, что сегодня в Париже памятник Клемансо на Елисейских полях от памятника Черчиллю у моста, названного в честь российского императора Александра III, отделяет всего лишь небольшая улочка длиной триста метров – авеню Уинстона Черчилля.

Как это ни странно звучит, но двух государственных деятелей, несмотря на тридцатилетнюю разницу в возрасте и принадлежность разным странам, многое объединяло. Они оба уверенно себя чувствовали как на трибуне, так и за письменным столом. Они оба посвятили себя политике, но при этом активно увлекались живописью, и если Черчилль сам рисовал, то Клемансо был прекрасным знатоком и поклонником творчества Клода Моне. Их путь на вершину власти не был прямым и спокойным, они оба достигли кресла премьера в шестьдесят пять лет, оба отличались непримиримостью к врагам и выдающимися бойцовскими качествами, оба возглавляли страну в мирное время, но вошли в историю благодаря военному премьерству, оба отвечали за судьбы своих народов в мировых войнах и воевали против одно противника, оба поставили перед своими гражданами одну цель – победа любой ценой, победа несмотря ни на что, победа без каких-либо условий и оговорок. И когда читаешь в статье Черчилля следующие строки: «Его жизнь бурная от начала до конца, и борьба, вечная борьба без остановок и передышек»[101] или «Его меч ковался и закалялся во льду и пламени в течение полувека»[102], то с одинаковой уверенностью относишь их как к британскому, так и к французскому политику.

Судьбы и характеры двух государственных деятелей связывали и другие, менее явные, но от этого не менее прочные узы духовной, эмоциональной и ментальной близости. Однажды Клемансо сказал своему британскому другу: «У меня нет политической системы, и я оставил все политические принципы. Я человек, который справляется с событиями по мере их появления и в соответствии с тем, как я их вижу». Не часто Черчилль в столь откровенной форме и точной формулировке слышал из уст другого выражение собственных взглядов. «Клемансо совершенно прав», – прокомментирует он, добавив, что эти слова напомнили ему строки из письма главного героя романа Октава Фёйе (1821–1890) «Господин де Камор»: «Все принципы одинаково правильны и одинаково ложны в зависимости от обстоятельств»[103]. Обоим политикам всегда были чужды идеологии, теории и принципы, чужды не в смысле краеугольных камней мировоззрения, на которые приходится опираться, а в смысле сдерживающих факторов, ограничивающих свободу действий и мыслей; ограничивающих не только морально, но и ментально; сужающих кругозор, когда из господина человек превращается в раба идеи. Те самые эпизоды, про которые гениально написал Ф. М. Достоевский в «Бесах»: «Не вы съели идею, а вас съела идея».

Сохранившиеся в архиве Черчилля черновики статей о Клемансо показывают, что он очень внимательно, добросовестно и заботливо подходил к описанию образа французского политика. Он аккуратно подбирал слова, неоднократно переписывая отдельные фразы и целые абзацы. Видно, что эта личность была ему близка, и та тщательность, с которой он работал над эссе, лишний раз говорит о важности изложенных идей.

Рассмотрим более подробно, что именно собирался сообщить Черчилль читателям, обращаясь к личности защитника Французской Республики.

Он начинает с анализа образа Клемансо. Еще со времен работы над биографией своего отца Черчилль придавал большое значение символизму публичного образа государственных деятелей. Эту идею он пронес через все годы политической деятельности, тщательно прорабатывая собственный образ. После начала Второй мировой войны он примерит на себя маску Бульдога. К тому времени он уже достаточно хорошо изучил пример Клемансо, чтобы осознавать: этот PR-ход – как раз то, что нужно. О важности создания подобных ассоциаций он написал еще в 1930 году, и именно в эссе про французского политика: «Фантазия рисует народы в виде символических зверей: британский лев, американский орел, русский тоже орел, только двуглавый, галльский петух. Но Старый Тигр в своей причудливой стильной кепке, с седыми усами и горящими глазами представлял более точный символ Франции, чем любой обитатель птичьего двора»[104]. Следуя примеру своего старшего друга, он использует образ Британского Бульдога в «стильной» шляпе, с гладко выбритым лицом, волевым взглядом и выдвинутой вперед челюстью.

От анализа образа Черчилль переходит к рассмотрению лидерского почерка французского политика. Это было лидерство в условиях кризиса, лидерство – объединяющее, лидерство – сплачивающее. Как раз та модель, которая понадобится Черчиллю летом 1940 года. И вновь описание этой модели представлено в эссе про Клемансо: «Он был Францией в той мере, в какой одно человеческое существо волшебным образом могло бы увеличиться до масштабов нации. Он являл собой французский народ, поднявшийся против тиранов, – тиранов тела и духа, тиранов чужеземных и внутренних, жуликов, проходимцев, мздоимцев, захватчиков и пораженцев»[105].

Таким же олицетворением своей нации в мае 1940 года станет и Черчилль. Но столь редкое объединение усилий, желаний и надежд миллионов людей невозможно без духовной силы их лидера. Взваливший на себя неподъемную ношу и поведший людей за собой должен не только сублимировать мощнейший сгусток энергии, но и оказаться достаточно решительным в своей готовности идти до конца и использовать переданный миллионами энергетический порыв для достижения поставленной цели. Именно из-за отсутствия этих составляющих далеко не каждый человек, несмотря на его благородство, честь, ум, трудолюбие, образованность и добропорядочность, способен стать лидером, особенно в критические моменты истории, когда от принимаемых решений зависит будущее нации. Описанной двужильности и решительности недостаточно, чтобы одержать победу, но без них победа одержана не будет.

Такой урок извлек Черчилль из жизни Клемансо, «всегда готового идти до конца, включая борьбу с оружием в руках»[106]. Он на всю жизнь запомнит слова, которые Тигр сказал ему в кабинете Военного министерства: «Я буду воевать перед Парижем, в Париже и за Парижем». И Черчилль знал, что это была «не пустая хвальба». «От Парижа могли остаться руины, как от Ипра или Арраса, – это не повлияло бы на решимость Клемансо, – указывает он. – Клемансо собирался держать аварийный клапан закрытым до победы или до взрыва всего котла». Аналогичную решимость бороться за последнюю пядь земли, «держать клапан закрытым» продемонстрирует и Черчилль в 1940 году, когда запретит эвакуацию с Туманного Альбиона произведений искусств, когда заявит, что Лондон не будет открытым городом в случае вторжения, когда призовет народ сражаться на «морях и океанах, пляжах, местах высадки, полях, улицах», когда не скажет, а прорычит: «Мы никогда не сдадимся». «Счастлив народ, который в минуту, когда решается его судьба, имеет возможность найти такого деспота и такого защитника», – резюмирует он в своем эссе[107].

Восхищаясь образом «безжалостного агрессивного и победоносного» Клемансо[108] и перенимая у него секреты успеха, Черчилль остается верен своему убеждению: не приведи Господь вновь разразиться мировой войне. «Перед началом войны следует сказать себе: „Я силен, но и противник тоже“, – развивает он эту мысль в эссе про Клемансо. – Когда война идет, следует сказать себе: „Я измотан, но и противник тоже “. Но практически невозможно угадать, какая из этих фраз верна в этот момент»[109]. Поэтому, чтобы не озадачивать себя утомительной дилеммой, Черчилль предлагает избегать решения внешнеполитических проблем военным путем, но если суверенитет страны поставлен под вопрос – сражайтесь за свою страну до последнего вздоха.

Одновременно с анализом масштабных проблем войны и мира в эссе Черчилля встречаются и другие актуальные наблюдения. Взять, например, диалог с Дэвидом Ллойд Джорджем в начале и описание встречи с Клемансо дальше. Черчилль рисует контрастные образы двух премьеров. Один – в постели, получающий информацию из кипы официальных отчетов, которыми завалена вся спальня и которые содержат лишь обработанную, как правило, усеченную, нередко устаревшую, а порой и противоречивую информацию. Другой – лично объезжающий фронт, беседующий с военачальниками и получающий информацию из первых уст, подбадривающий бойцов своим присутствием.

Аналогично Ллойд Джорджу, Черчилль нередко знакомился с отчетами в первой половине дня, не вылезая из постели, но метод Клемансо с прямым доступом к информации ему был ближе. И тот контраст, который Черчилль создает между двумя политиками, более чем нагляден и показателен. Если Тигр предстает энергичным главой правительства, владеющим всей необходимой информацией, то Ллойд Джордж завален таким объемом письменных донесений и формализованных отчетов[110], что для прояснения ситуации вынужден просить своего подчиненного отправиться во Францию и доложить об обстановке.

Это было в характере Черчилля: не лениться прибыть на место событий и лично разобраться, в чем дело. Возглавляя Адмиралтейство в течение трех лет, восемь месяцев он проведет на борту яхты «Чародейка», объезжая многочисленные военно-морские базы, доки и верфи. Черчилля часто можно было видеть на фронте в годы Первой мировой войны, он неоднократно посещал Ближний Восток во время руководства Министерством по делам колоний, он снова начал инспектировать военно-морские объекты, когда вернулся в Адмиралтейство в 1939-м, а в годы премьерства стал одним из самых путешествующих государственных деятелей такого уровня времен Второй мировой.

Отдельное внимание привлекают заметки Черчилля относительно предвоенной карьеры Клемансо. Он очень колоритно изображает французский парламент конца XIX и начала XX века с его «суматошной, яростной, ядовитой жизнью, которая протекает в атмосфере сменяющих друг друга скандалов, мошенничеств, разоблачений, лжесвидетельств, подлогов, убийств, заговоров, интриг, личных амбиций, отмщений, жульничества и надувательства». И хотя это было «ужасное собрание, слегка цивилизованное, набитое взрывчаткой и напичканное электрическими проводами под напряжением», Черчиллю импонировало наличие в нем простора для актерской пантомимы. Он изображал депутатов как актеров на сцене национальной и мировой политики, указывая, что эти «актеры были людьми высокого таланта, людьми умными и красноречивыми, людьми с репутацией и властью, людьми, проповедующими благородные чувства, людьми, которые жили на глазах общественности, управляя армиями, дипломатами и финансами»[111].

На примере Клемансо Черчилль лишний раз убедился в правильности своей точки зрения, что обитателям политического олимпа присущ актерский талант, который является необходимой составляющей политического успеха. Сумевший раскрыть в себе актерские способности может многого добиться. Причем речь здесь идет не о лицедействе и притворстве, а о способностях управлять своими эмоциями, достигая в общении и поведении максимальной убедительности. Лучше всего это проявляется в главном оружии политика, к которому так часто обращался Клемансо и который с успехом использовал сам Черчилль, – публичных выступлениях. Рисуя портрет французского премьера, Черчилль не мог не раскрыть и эту составляющую его образа. «Он переходил от одного края трибуны к другому и бросал резкие, как музыкальное стаккато, предложения, так, как будто эти мысли только что пришли ему в голову. Он напоминал разгуливающего по клетке взад и вперед зверя, который рычит и пожирает публику глазами. С рычанием и ворчанием этот свирепый, старый бесстрашный хищник вышел на охоту»[112]. Читая эти строки, как и другие, о том, что критическое положение не требовало для объяснения ситуации «языковых изысков, красноречия и аргументов», невольно вспоминаются слова коллеги Черчилля Джона Морли (1838–1923), которые тот часто любил повторять: «В выступлении задействованы три составляющие: кто говорит, как говорит и что говорит, причем последнее значит меньше всего»[113].

Но управление эмоциями лишь одна сторона ораторского искусства. В большинстве случаев умения держаться на публике недостаточно – важную роль играет и красноречие. Клемансо прекрасно владел словом, чем заслужил дополнительное уважение Черчилля. Анализируя поступки французского премьера, Черчилль не мог не перекладывать историю Клемансо на собственную жизнь 1930-х годов, когда после отставки с поста министра финансов его впереди ожидало десятилетие политических разочарований и тяжело переносимого безвластия. Поистине автобиографичными выглядят следующие строки, которыми Черчилль описывает жизнь Тигра в аналогичный период: «Исключенный из парламента, он потерял трибуну для обращения к стране. Ничего страшного. У него было другое оружие: перо. Он писал, чтобы есть и пить, защищая свою жизнь и честь. И то, что он писал, читалось повсеместно. Та к он выжил. И не просто выжил, а восстановил позиции; не просто восстановил позиции, но повел наступление; не просто повел наступление, а добился победы»[114].

Фактически, в этом небольшом фрагменте Черчилль описал и предсказал свою судьбу в 1930-х и 1940-х годах. Предсказал он и другое. Возведенный на вершину власти, чтобы спасти отечество, Клемансо, этот «суровый, властный человек с мировым авторитетом», был отправлен в отставку после того, как победа была одержана[115]. Аналогичная судьба постигнет и самого Черчилля в 1945 году. А пока, за пятнадцать лет до своей отставки, он напишет, что «Франция оказалась неблагодарной на взгляд иностранца, отшвырнув Клемансо в сторону». «Президентом был назначен другой человек, милый, но посредственный[116], а Тигр отправился домой. Гордый, как Люцифер, он завернул себя в тогу бессмертной славы и огромного уважения»[117]. Черчиллю тоже предстоит пройти через это испытание. Но он не удалится на покой, а в какой уже раз найдет спасение в литературном труде, готовя себе плацдарм для возвращения в большую политику.

Анализируя жизнь Клемансо, Черчилль затронул еще одну особенность пребывания у власти: обвинения в коррупции. Сам Черчилль за всю свою более чем полувековую карьеру не был замешан ни в одном коррупционном скандале, чего нельзя сказать о французских политиках периода 1880–1890-х годов. Это было время, когда, по словам британца, «разрушались и подвергались критике репутации многих членов парламента от различных фракций», когда «каждый падающий тянул за собой других», когда «даже мимолетный контакт с обвиняемым компрометировал общественного деятеля», когда «чума подозрения своим заразным дыханием зацепила» многих, в том числе и Клемансо[118]. Далее Черчилль напишет слова, которые не только продемонстрируют читателю невиновность Тигра, но и выразят точку зрения самого автора относительно этих грязных и дурно пахнущих поступков: «Для цельной и уверенной в себе личности всегда есть одна надежная линия защиты – скромный образ жизни, открытые сведения о доходах и расходах, которые можно предъявить всему миру, и готовность гордо продемонстрировать каждый источник заработка»[119].

Подводя итог взаимоотношениям Клемансо и Черчилля, а также наблюдая за множеством сходств в их личных качествах, образе мышления и судьбах, невольно задаешься вопросом, насколько повлиял французский политик на своего друга и как бы изменилось поведение последнего, не встреть он на своем жизненном пути пример для подражания? Изучение переписки, произведений, текстов выступлений и поступков Черчилля, а также мнений о нем современников позволяет согласиться с точкой зрения профессора П. Элкона, что поведение британского политика на посту премьер-министра в годы Второй мировой войны не претерпело бы значительных изменений. Все те выводы, к которым он пришел, пропуская через себя жизнь Клемансо, находили поддержку в его собственном мировоззрении. Поскольку, как уже было сказано выше, он потому и симпатизировал французскому коллеге, что чувствовал в нем родную душу. «Близость взглядов толкала Черчилля на изучение Клемансо, но не изучение Клемансо рождало эту близость взглядов», – замечает П. Элкон[120]. И тем не менее общение с выдающимся французом не прошло для Черчилля бесследно. Как и другие исторические изыскания, оно помогло ему лучше понять природу проблем, с которыми сталкивается человек на вершине власти; ограничения и условности, с которыми приходится считаться; ошибки, которых следует избегать. А главное, он лишний раз убедился в том, что в жизни нет безвыходных ситуаций, но, попадая в шторм неблагожелательных обстоятельств, приходится рассчитывать только на себя, на свои знания и свой опыт. Хотя и они неспособны ответить на все вопросы, поскольку ни одна из моделей и методов не гарантирует успех. И лучший совет, который можно дать: не изменяй себе и действуй по обстоятельствам.

Глава 4. «Обогативший мир посредством смеха»

1929 год стал определяющим в жизни Черчилля. После всеобщих выборов политик оставил высокий пост министра финансов, который занимал в течение пяти лет, и перешел в оппозицию. К тому времени наш герой вернулся в лоно Консервативной партии, установив вполне сносные отношения с лидером тори Стэнли Болдуином (1867–1947). В дальнейшем их пути разойдутся, что окажет негативное влияние на карьеру Черчилля, который на протяжении десяти лет до сентября 1939 года не будет занимать никакой официальной должности за исключением членства в палате общин.

Все это будет потом, а пока летом 1929 года после отставки Черчилль отправился в трехмесячное путешествие по США для налаживания деловых отношений с издателями и бизнесменами Нового Света. Среди прочего он посетил место, где делаются новости и создаются развлечения, оказавшись в самом центре медиа-империи Рандольфа Уильяма Хёрста (1863–1951), владевшего множеством изданий, в том числе New York American, New York Evening Journal, Boston American, Boston Advertiser, Chicago Herald and Examiner, Chicago American, San Francisco Examiner и Los Angeles Examiner.

Вначале Хёрст произвел на Черчилля благоприятное впечатление: «Он мне нравится. Он очень серьезный, уверенный публичный человек, опытный политик с широкими демократическими и пацифистскими убеждениями»[121]. В процессе общения мнение о Хёрсте стало корректироваться. Оно не изменило знак, но в нем добавилась глубина и появились новые детали. Черчилль назвал Хёрста «мрачным, простым ребенком», человеком с «отвратительным характером, играющимся с очень дорогими игрушками». Его огромный доход сопровождается «огромными тратами», большая часть которых идет на строительство дома и «не слишком избирательную покупку произведений искусств». Внешне Хёрст напоминает «квакера или мормона». Испытывая «безразличие к общественному мнению», он придерживается «либеральных и демократических взглядов».

Супруге Черчилль признавался, что Хёрст встретил его с «восточным гостеприимством и чрезвычайной личной вежливостью»[122]. Медиамагнат устроил для британского политика экскурсию по Голливуду. Вместе с кинопродюсером Луисом Бартом Майером (1885–1957) они посетили студии Metro-Goldwyn-Mayer. В честь именитых гостей был организован ланч, в котором приняли участие свыше двухсот представителей киноиндустрии. После ланча были сделаны памятные фотографии, британского гостя пригласили понаблюдать за съемками одного из фильмов[123]. Также Черчилль принял участие в рыбалке неподалеку от острова Каталина, поймав всего за двадцать минут рыбу-меч весом восемьдесят пять килограммов. По словам бывалых рыбаков, у других на подобный улов уходили недели, а иногда и месяцы[124].

После посещения студий Голливуда политик отправился на виллу любовницы Хёрста Мэрион Дэвис (1897–1961). В его честь был устроен званый прием, на который был приглашен Чарльз Спенсер Чаплин (1889–1977). Он показал несколько пантомим, изобразив Сару Бернар, Наполеона, Генри Ирвинга и Джона Бэрримора в роли Гамлета. «Он великолепен и очаровал всех», – отметил в дневнике сын Черчилля Рандольф (1911–1968), сопровождавший отца в этом путешествии[125].

Чаплин и в самом деле очаровал всех, в том числе Черчилля, хотя тот и старался не подавать виду. Он стоял в стороне, своей позой с убранной в жилет кистью руки, напоминая Наполеона. Возникало ощущение, что всеобщее веселье оставило его равнодушным. Чтобы как-то его развлечь, Хёрст подвел к Черчиллю любимца публики. Кто бы мог подумать, что между известным актером и не менее известным политиком завяжется оживленная беседа, продлившаяся до трех часов ночи! Правда, сначала она не складывалась, но все волшебным образом переменилось, когда Чаплин заговорил о новом лейбористском правительстве, сменившем пятилетнее правление тори.

– Я не понимаю одного, – сказал актер, – почему приход социалистов к власти не изменил статуса короля?

Черчилль взглянул на своего собеседника и с легкой усмешкой произнес:

– Иначе и быть не могло.

– Мне казалось, что социалисты против монархии. Черчилль засмеялся:

– Если бы вы были в Англии, мы бы отрубили вам голову за такие слова![126]

«Мы стали большими друзьями с Чарли Чаплином, – писал Черчилль супруге. – Ты не сможешь его не полюбить. Мальчики им восхищены. Он удивительный комический актер – симпатизирует большевикам в политике, зато восхитительный собеседник»[127].

Восхищенный тем, как Чаплин изображал Наполеона, политик предложил ему сыграть молодого Бонапарта – при условии, что он, Черчилль, лично напишет сценарий для фильма[128]. «Я большой почитатель Наполеона, – признался он. – Я слышал, вы собираетесь ставить о нем картину, – непременно сделайте. Подумайте, какие тут комедийные возможности: скажем, Наполеон принимает ванну, а к нему врывается его брат в шитом золотом мундире – он хочет, чтобы Наполеон смутился и уступил ему в каких-то вопросах. Но Наполеон и не думает смущаться, он нарочно поскользнется в ванне, обдаст мыльной водой парадный мундир брата и велит ему убираться вон. И тот с позором удалится. Замечательный комедийный эпизод!»[129]. Чаплин ответит согласием, но этому проекту так и не суждено будет осуществиться.

Опираясь на одни комические эпизоды, фильм о Наполеоне сделать невозможно, и Черчилль это прекрасно понимал. Исполнителю главной роли потребуется недюжинный драматический талант, способность сыграть, помимо смешных сцен, еще и трагедию. Справится ли с подобным жанровым разнообразием Чаплин? Черчилль считал – вполне. По его мнению, за внешним обликом комика скрывался великий талант драматического актера: «Мистер Чаплин бредит тем, чтобы играть трагические роли так же, как он играет комические. И те, кто смеется над этими желаниями, не понимают истинное значение гения Чаплина»[130]. Черчилль считал, что, если бы Чаплин сыграл молодого Наполеона, это стало бы «самым запоминающимся событием кинематографа». Чаплин обладал терпеливой сосредоточенностью, цепким и внимательным взглядом. Если он смог заметить и перенести на экран походку лондонского извозчика с Кенсингтон-роуд, то он сможет так же убедительно создать и серьезные роли[131].

К сожалению, рассуждения Черчилля не найдут подтверждений при его жизни. Но в том, что он был прав, утверждая, что и комический актер способен сменить амплуа, убедительно докажет французский актер Кристиан Клавье, в 2002 году прекрасно исполнивший роль Наполеона в одноименном фильме Ива Симоно. К слову, заметим, что этот мини-сериал станет одной из лучших кинематографических работ, посвященных французскому императору. Прекрасный сценарий Макса Галло и великолепная игра актеров (Жерар Депардье – в роли бесстрастного Фуше, Изабелла Росселлини – в роли обворожительной Жозефины, Джон Малкович – в роли сложнейшего Талейрана) лишний раз доказывают, что по силе своего воздействия кинематограф не уступает другим видам искусства.

Общение с Чаплином продолжилось и после встречи в Голливуде. В феврале 1931 года в рамках продвижения новой картины «Огни большого города» актер посетил Великобританию. Премьер-министр Рамсей Макдональд (1866–1937) пригласил его в загородную резиденцию главы британского правительства – Чекерс. Приглашение также поступило от Уинстона Черчилля, который был рад принять кинозвезду в своем загородном имении – Чартвелле. Впоследствии Чаплин вспоминал о Чартвелле как о «прелестном старом доме, скромно, но со вкусом обставленном и по-семейному уютном». По его словам, он был «пленен простотой и почти спартанскими вкусами его обитателей».

Во время поездки Чаплин сильно замерз. Черчилль предложил гостю принять ванну и переодеться. Он проводил его в свою спальню. «Спальня Уинстона служила ему одновременно и библиотекой, – пишет Чаплин. – Книги, не помещавшиеся на полках, лежали на полу у стены. Одну стену целиком занимали стеллажи с отчетами о заседаниях парламента. На полках было также много томов, посвященных жизни Наполеона»[132].

Чаплин приехал не один. Его сопровождал друг, художник-карикатурист Ральф Бартон (1891–1931), спустя три месяца покончивший жизнь самоубийством. К моменту приезда гостей в Чартвелле находились личный парламентский секретарь хозяина дома Роберт Бутсби (1900–1986), близкий друг Брендан Брекен (1901–1958), брат Черчилля Джек (1880–1947), племянник Джон (1909–1992), а также дочери: старшая – Диана (1909–1963) и младшая – Мэри (1922–2014).

Вначале диалог не складывался. Гость стал рассуждать о политике, заявив, что возвращение Великобритании к золотому стандарту – огромная ошибка. В свое время Черчилль приложил руку к этому неоднозначному решению, и слушать об этом в собственном доме ему было неприятно. Почувствовав его настроение, Чаплин исполнил несколько номеров из фильмов, включая знаменитый танец из «Золотой лихорадки». Атмосфера стала наполняться дружелюбием. Черчилль вошел в свое привычное состояние, начал много говорить и шутить[133].

Чаплин сказал, что собирается встретиться с лидером Индийского национального конгресса Мохандасом Карамчандом Ганди (1869–1948), который в этот момент находился в Лондоне.

– Мы слишком долго потакали ему, – сказал Брекен. – Пусть он объявляет свои голодовки – все равно его надо посадить в тюрьму и держать там. Если мы не проявим достаточной твердости, мы потеряем Индию.

– Держать его в тюрьме проще всего, но что толку? – возразил Чаплин. – Посадите одного Ганди, появится новый. Ганди является символом чаяний индийского народа, и пока они не осуществятся, один будет сменять другого.

Черчилль повернулся к собеседнику и улыбнулся:

– А из вас вышел бы неплохой лейборист![134]

Он предложил Чаплину баллотироваться в парламент.

– Нет, сэр, я предпочитаю быть в наши времена киноактером, – последовал ответ. – При этом я верю, что мы должны эволюционным способом предотвращать революции, и есть все основания утверждать, что мир нуждается в радикальных переменах[135].

Помимо разговоров о политике, Чаплин был поражен разносторонностью хозяина дома. В частности, его внимание привлекла картина, которая висела над камином в столовой. Увидев, что она вызвала интерес, Черчилль сказал:

– Это я написал.

– Но это же великолепно! – восторженно воскликнул Чаплин.

– Пустяки! Как-то на юге Франции я увидел, как художник писал пейзаж, и сказал: «Я тоже сумею!»

На следующее утро, гуляя с гостями по саду, Черчилль показал построенную им собственноручно кирпичную стену.

– Класть кирпичи, наверное, не так легко, как кажется? – удивленно заметил Чаплин.

– Я вам покажу, как это делается, и вы за пять минут научитесь, – усмехнулся политик и начал обучение кирпичной кладке[136].

Не все из членов семьи Черчилля в те февральские дни смогли приехать в Чартвелл и пообщаться с любимым актером. Не было, например, супруги нашего героя Клементины (1885–1977), с которой Уинстон делился последними новостями посредством эпистолярного жанра. В частности, он сообщал, что «Чаплина великолепно принимают в нашей стране и выказывают ему больше уважения, чем любому члену королевской семьи»[137]. На самой премьере фильма, которая состоялась в Лондоне 27 февраля в театре Dominion, Черчилль присутствовать не смог. Зато он принял участие в торжественном банкете, устроенном после премьеры фильма в отеле Carlton с приглашением более двухсот гостей.

В своем поздравлении Черчилль назвал создателя фильма «другом с другого берега, который добился мирового признания». В ответном тосте Чаплин обратился к политику как к «моему другу, последнему канцлеру Казначейства».

– Последнему, последнему! – воскликнул Черчилль. – Мне нравится это прилагательное – «последний».

Смутившись, Чаплин произнес:

– Прошу прощения. Я имел в виду экс-, экс-канцлер Казначейства. – И затем добавил: – Мой друг, мистер Уинстон Черчилль[138].

Второй раз Чаплин посетил загородное поместье политика в сентябре 1931 года. На этот раз вся семья была в сборе, включая Клементину и дочь Сару (1914–1982), мечтавшую об актерской карьере. Сара была сильно удивлена импозантным видом известного комедианта. «Он совершенно не был похож на Чарли Чаплина, которого мы знали по фильмам, – вспоминает она. – Перед нами предстал хорошо выглядевший, очень серьезный мужчина с почти седыми волосами».

Во время беседы Чаплин все время пытался коснуться политических вопросов, обсуждение которых расходилось с ожиданиями собравшихся; разговоры на подобные темы велись в доме ежедневно и не представляли особого интереса. Присутствующим хотелось, чтобы Чаплин как можно больше рассказал о себе и о своих творческих планах.

– Какую роль вы собираетесь сыграть в следующий раз? – спросил его Черчилль.

– Иисуса Христа, – ответил Чаплин.

– Надеюсь, вы решили вопросы с авторскими правами, – пошутил политик.

Затем разговор вновь перешел в политическую плоскость[139].

«Обаяние Черчилля заключается в его терпимости и уважении к чужому мнению, – скажет Чаплин, когда политика уже не будет в живых. – Он как будто никогда не питал дурного чувства к тем, кто с ним не согласен»[140].

Осенний визит в Чартвелл стал последней значимой встречей двух талантливых личностей.

В 1930-х годах они пересеклись в одном из ресторанов. По словам Чаплина, политик был в «очень дурном настроении». Актер подошел к нему поздороваться и с улыбкой произнес:

– У вас такой вид, словно вы взвалили себе на плечи всю тяжесть мира.

Черчилль объяснил, что только что вернулся из парламента, где на него удручающее впечатление произвело обсуждение нарастающей военной мощи Германии. Чаплин сделал какое-то шутливое замечание, но политик покачал головой:

– Нет, нет, это серьезно; серьезней, чем вы думаете[141].

В апреле 1956 года они встретились в ресторане отеля Savoy. К тому времени они уже давно не общались лично, но после премьеры фильма «Огни рампы» кинокомпания United Artists попросила разрешение показать фильм британскому политику у него дома. Чаплин не возражал, а через несколько дней получил от Черчилля «милое письмо», в котором тот благодарил создателя фильма и сообщал об удовольствии от просмотра картины.

Увидев Чаплина, Черчилль подошел к его столику.

– Итак! – произнес пожилой британец с таким выражением, словно хотел выразить неодобрение.

Чаплин тут же вскочил, расплываясь в улыбке.

– Два года назад я направил вам письмо, в котором поздравлял вас с выходом фильма. Вы его получили?

– О да, – ответил Чаплин восторженно.

– Почему же вы мне не ответили?

– Мне казалось, это письмо не требует ответа…

– Гм-м-м, – недовольно пробормотал Черчилль. – А я уже решил, что вы сделали так специально, мне в упрек.

– Нет, нет, конечно, нет, – поспешил заверить его Чаплин.

– Во всяком случае, ваши картины всегда меня радовали[142].

В своих мемуарах Чаплин признавался, что «никогда не разделял взглядов Черчилля в политике». Тем не менее это не мешало ему восхищаться британским государственным деятелем. «Я думаю, сэр Уинстон прожил жизнь интереснее многих из нас. Он сыграл немало ролей на жизненной сцене, и сыграл их смело, с неподдельным увлечением. Он мало что упустил в жизни, и жизнь была к нему благосклонна. Он хорошо жил и хорошо играл – ставя на карту самые крупные ставки и всегда выигрывая. Ему нравилась власть, но он никогда не делал из нее фетиша»[143].

Что касается Черчилля, то он еще в 1935 году написал о великом комике эссе «Язык, понятный каждому», которое было опубликовано в одном из октябрьских номеров Collier’s. В отличие от других сочинений, выходивших из-под его пера и посвященных великим современникам, в названии этого произведения отсутствовало имя главного героя. Не исключено, что Черчилль тем самым хотел высказать свои взгляды о будущем пантомимы. По крайней мере в предисловии к этой публикации редакция написала: «Может ли немое кино вернуться? Уинстон Черчилль, государственный деятель и журналист, отвечает выразительно „Да“. В качестве своего главного довода он предлагает короля пантомимы Чарли Чаплина»[144]. На следующий год эта статья была переиздана в одном из февральских номеров Sunday Chronicle. В названии снова не было имени Чаплина, звучало оно так: «Он обогатил весь мир». В том же году статья была переиздана в майском номере Screen Pictorial под названием: «Чаплин, обогативший мир посредством смеха».

Это был первый и единственный опыт Черчилля, когда в своем творчестве он коснулся подобной личности. И этот опыт оказался успешным. Отчасти это объяснялось тем, что наш герой неплохо разбирался в людях и был способен на создание тонких и убедительных психологических портретов. Свою роль сыграло и то, что, какие бы разногласия в политике ни разделяли двух мужчин, Черчилль всегда симпатизировал Чаплину. Ему всегда нравились личности, которые сделали себя сами. Основным секретом их достижений он считал нужду. Именно с развития тезиса о том, что потребность рождает успех, он и начнет свое эссе: «Бедность еще не пожизненный приговор. Это вызов. Для некоторых даже больше – это возможность»[145].

Обосновывая свою мысль, Черчилль рассказывает о тяжелом детстве будущего комика, рано осиротевшего. Обременительные годы, вместо того чтобы сломить ребенка, настолько закалили его характер, что теперь уже мало что могло остановить его на трудном пути к далеким вершинам. О том, что эта тема важна для Черчилля, можно судить также и по тому факту, что в рассматриваемом эссе он не ограничивается анализом опыта лишь одного Чаплина. В качестве дополнительных примеров он приводит биографию Чарльза Диккенса (1812–1870). «Он был так же беден, – сообщает Черчилль об авторе „Посмертных записок Пиквикского клуба“. – Он также многого лишился в детстве. Но алхимия гения преобразовала горечь и страдания в золото великой литературы»[146].

Упоминание Диккенса весьма кстати. Когда читаешь этот фрагмент, приходит на ум диалог из последнего, неоконченного, но самого великого романа писателя – «Тайна Эдвина Друда»:

– Тому, кого зовут Нэдом, грозит опасность.

– Говорят, кому грозит опасность, те живут долго, – небрежно роняет Друд.

– Ну так Нэд, кто бы он ни был, наверно, будет жить вечно, такая страшная ему грозит опасность[147].

Мысль о том, что опасности, если не ломают и не уничтожают, то закаляют и преображают, занимала центральное место в мировоззрении Черчилля. Она встречается в его раннем произведении «Речная война» и в биографии 1-го герцога Мальборо. В основном Черчилль говорит о преодолении трудностей в начальном периоде жизни, чем невольно наводит на мысль, что, несмотря на свое аристократическое происхождение и отца, занимавшего пост министра финансов, он сам в какой-то степени относил себя к категории тех исполинов, которые наперекор всем превратностям судьбы в детские годы смогли состояться как личности. В пользу этого предположения говорит следующая фраза, которая может показаться не совсем уместной в эссе про Чарли Чаплина, но в действительности важна для автора: «Я рад, что уже с молодости стал самостоятельно зарабатывать себе на жизнь»[148]. Похожее признание появляется в другом произведении Черчилля, создание которого также приходится на конец 1920-х – начало 1930-х годов: «Все эти годы я сам кормил себя, а впоследствии и мою семью, при этом не жертвуя ни здоровьем, ни развлечениями. Я этим горжусь, ставлю себе в заслугу и хочу, чтобы моему примеру последовал как мой сын, так и прочие мои дети»[149].

Помимо рассуждений о личностной борьбе и индивидуальном росте, Черчилль также анализирует самый известный кинематографический образ Чаплина – образ «маленького Бродяги». Для того чтобы лучше раскрыть грани этого персонажа, он предлагает рассмотреть, чем отличаются британские и американские бродяги. В Англии среди подобной категории людей можно встретить представителей самых разных классов и судеб, от «выпускника университета, карьера которого превратилась в руины или закончилась в бесчестье, до полуидиота, который не работал с детства». Все они, пишет политик, принадлежат «огромной армии неудачников», они «вялы и безнадежны». Иным типажом является американский бродяга начала 1900-х годов. Своему положению он обязан не трагическим событиям, а собственному несговорчивому нраву, неспособности мириться с рутиной, выраженной в скучном однообразии стандартного рабочего дня. Он больше бунтарь, чем неудачник. Именно этот «неукротимый, неудержимый дух» и является основой образа, гениально воплощенного Чаплином. Его персонаж никогда не отчаивается, вместо этого он противопоставляет обществу «неповиновение и пренебрежение»[150].

Описывая искусство Чаплина, автор не мог не воздать ему должное за великое использование пантомимы. Хвалебные упоминания на этот счет встречаются еще в статье Черчилля «Город фильмов Питера Пэна», опубликованной в предпоследний день 1929 года в Daily Telegraph[151]. В новом эссе он называет «главным достижением Чаплина возобновление в наши дни одного из величайших искусств древнего мира» – пантомимы[152]. Далее он перечисляет преимущества и отличительные особенности этого жанра.

Читая эссе Черчилля, нельзя забывать, что автор, хотя и стал во многом знаменит благодаря своей деятельности на ниве государственного управления, по складу характера и мировоззрению всегда оставался творческой личностью. И в этой связи особый интерес представляют качества, которые Черчилль не просто выделял в Чаплине, но которые считал неотъемлемой составляющей каждого художника. На одно из них он обращает особое внимание – готовность экспериментировать[153]. Без проб нет достижений, без эксперимента нет творца, без поиска – нет решения.

Глава 5. Два шоу

По своему характеру Черчилль не любил рутину, ценя достижения, борьбу и выход за привычные рамки. Ему импонировала разносторонность и необычность, оказывая влияние и формируя круг его общения. В его окружении было много своенравных людей, вызывавших противоречивые суждения о себе со стороны своих коллег. Но одно имя стоит особняком. Пришло время рассказать об одной из самых загадочных фигур Британии первой трети прошлого столетия: о полковнике Томасе Эдварде Шоу, больше известном как Лоуренс Аравийский (1888–1935).

Впервые Черчилль встретился с Лоуренсом на мирной конференции весной 1919 года. Встреча оставила мало оснований для продолжения общения. Черчилль слышал, что Лоуренс отказался на официальной церемонии получить награду от короля. Щепетильный в подобных вопросах, он заклеймил поведение полковника как «акт чудовищной политической демонстрации», сочтя его «крайне ошибочным, несправедливым по отношению к Георгу V как джентльмену и неуважительным – как к королю»[154]. Только потом он узнает, что отказ, хотя и имел место, на самом деле был озвучен не на официальной церемонии, а в личной беседе с монархом. Но Черчилль уже огласил свой вердикт, правда, не задев высказыванием своего собеседника. В итоге эпизод с отказом от почетной награды заставил нашего героя заинтересоваться и личностью Лоуренса, и тем, что произошло в годы мировой войны на Ближнем Востоке.

Черчилля привлекало в Лоуренсе не только его прекрасное знание сложнейшего ближневосточного региона, но сама «необыкновенная личность, обладающая безмерным потенциалом и огромной силой воли». «В любой ситуации, сколь бы критической она ни была, этому человеку удавалось найти выход, – восхищался У. С. Ч. – В самых сложных обстоятельствах он всегда приходил на выручку – и не было в целом мире более надежного и верного помощника». Как и многие, Черчилль попал под обаяние «благородного величия, которое всегда отличало натуру» этой неординарной фигуры[155]. «Господь не смог бы создать личность, которая понравилась бы Уинстону Черчиллю больше», – считает исследователь жизни нашего героя Ричард Лэнгвортс[156].

По мнению британского политика, Лоуренс был «отмечен печатью гения», «хотя природа его гениальности оставалась непостижима»[157]. Черчилль восхищался разносторонностью Лоуренса, который «обладал неисчислимым количеством граней», который «владел мастер-ключом» от «самых разных сокровищниц». «Лоуренс был ученым и солдатом, археологом и командиром, механиком и философом. Очарование и радость от знакомства с ним, щедрое величие его натуры еще ярче выделялись на фоне темного житейского опыта и мудрости»[158].

Уважение было взаимным. Лоуренс отмечал храбрость Черчилля, заявляя, что в нем ее столько, что «хватит на шестерых». Кроме того, он выделил в политике «чувство юмора, проницательность, самоуверенность и расчетливость, насколько расчетливым может быть государственный деятель»[159].

В январе 1919 года Черчилль возглавил Министерство по делам колоний. Учитывая активные «брожения» на Ближнем Востоке, он решил создать отдельный департамент, отвечающий за неспокойный регион. Ядро нового структурного подразделения сформировали опытные сотрудники из Министерства по делам Индии, которые во время Первой мировой войны работали в Ираке и Палестине. Главной же звездой департамента стал Лоуренс Аравийский, прекрасно разбиравшийся в сложных хитросплетениях ближневосточных проблем и способный, по словам пригласившего его министра, «сделать свои личные качества, свою мощную волю и свои знания вкладом в общее дело». Многие думали, что Черчиллю не удастся уговорить свободолюбивого полковника войти в состав министерства. Но они ошибались. «Лоуренс нашел в себе силы стать – не побоюсь этого слова – скучным чиновником, – вспоминал Черчилль. – Его усилия не пропали даром. Его цель была достигнута»[160].

Черчилль был не единственной стороной, оставившей реминисценции об этом периоде. Сохранилось также мнение и самого Лоуренса, признававшегося, что у него был «план действий и знания», а у его патрона – «воображение и смелость их реализовать», а также прекрасная осведомленность о «политической процедуре»[161]. Оценивая свою работу в колониальном ведомстве, Лоуренс характеризовал ее как «самую лучшую, которую я когда-либо выполнял»[162].

Деловые отношения между двумя джентльменами быстро переросли в дружеские. Лоуренс был одним из тех, кто поддержал Черчилля после его неожиданной отставки 1922 года[163] и поражения Консервативной партии на выборах 1929 года[164]. Он стал одним из самых желанных гостей в Чартвелле. По воскресеньям он часто приезжал в поместье на своем любимом мотоцикле Brough Superior SS100, привязанность к которому со страстью к быстрой езде в итоге стоила ему жизни[165].

Дочь политика Сара запомнила Лоуренса как «невысокого, худощавого человека с очень мягким голосом и тихими манерами», которые контрастировали с шумным стилем ее отца. Но Черчилль нередко уходил в тень, давая своему гостю возможность повести разговор, увлекая аудиторию своим шармом и обаянием[166].

Сестра Сары Мэри тоже оставила воспоминания о полковнике. Больше всего ее поразило необычное арабское одеяние Лоуренса[167]. Оно же произвело впечатление и на Черчилля, который искренне восхищался арабским нарядом своего друга – белоснежной туникой, доходящей до лодыжек, и белоснежным платком на голове, удерживаемым головным обручем – игалем. Он и сам знал толк в оригинальных костюмах и ценил внешние эффекты. В конце жизни у него скопится внушительная коллекция предметов гардероба: мантия ректора Бристольского университета, форма полковника 4-го гусарского полка и коммодора Королевских вспомогательных военно-воздушных сил, костюм для тропиков и комбинезон «сирена», мундиры старшего брата маячно-лоцманской корпорации Тринити Хаус, члена Тайного совета и лорда-хранителя Пяти портов, не считая ковбойской шляпы, а также тапочек с вензелем У. С. Ч.

Описывая наряд своего друга, Черчилль указывал, что «благородные черты лица Лоуренса, его глаза, наполненные огнем и интеллектом, его точеные губы эффектно смотрелись в обрамлении ниспадающей ткани. Он выглядел таким, каким был: похожим на одного из величайших князей природы»[168]. Сам полковник также придавал особое значение своему наряду, указывая в «Двадцати семи статьях»[169]: «Если будете носить арабское одеяние, носите лучшее». «Одежда имеет большое значение у племен», – подчеркивал он[170]. Не только у племен. По мнению Черчилля, арабское одеяние играло важную роль в создании образа самого Лоуренса Аравийского, оно «поднимало на существенно более высокую ступень его серьезное поведение, точность формулировок, широту тем и качество их анализа»[171].

Лоуренс не только приезжал в Чартвелл, чтобы удивить хозяев и гостей своим видом и завораживающими рассказами, он принадлежал близкому кругу доверенных лиц, с которыми Черчилль обсуждал свои произведения. Он был очень высокого мнения о литературных достижениях своего друга политика. Когда в 1923 году были опубликованы первые два тома «Мирового кризиса», Лоуренс назвал их «лучшей книгой о войне среди прочитанных мной когда-либо»[172]. Он еще больше укрепится в своем мнении, когда на прилавках появится продолжение. Больше всего в этой серии ему понравился четвертый том. «Он более зрелый, – делился Лоуренс своим мнением с автором. – Плавучесть вашего стиля и уверенность, с который вы рассекаете бурные воды, одновременно демонстрируют вашу мудрость и служат прекрасным тонизирующим средством»[173].

Еще более высокую оценку Лоуренса заслужила автобиография «Мои ранние годы». Он прочитал эту «удивительную книгу» несколько раз, считая, что «и по стилю, и по содержанию она формирует гораздо более живой портрет автора, чем я мог себе представить». «Очень редко, чтобы любящий чтение человек, внимательно следящий за персонажем и развитием событий, получал бы столь острое наслаждение, – не скрывая своих эмоций, заявил он Черчиллю. – Автобиография на порядок превосходит ваши первоклассные главы из военных сочинений. Эта книга самое настоящее произведение искусства»[174]. «Я полагаю, Черчилль осознает, что является единственной великой личностью со времен Фукидида и Кларендона, кому его поколение очень многим обязано», – скажет Лоуренс в июне 1927 года[175].

О том, насколько близки ментально и духовно были Лоуренс и Черчилль, можно судить по тому факту, что полковник был в числе тех немногих, кто подбодрил Черчилля взяться за написание биографии 1-го герцога Мальборо (1650–1722). Еще в марте 1929 года, когда Черчилль только размышлял над будущим сочинением, Лоуренс выразил надежду, что с учетом огромного опыта государственного управления автора будет создана «практическая книга о нашем единственном генерале, обладающем международной славой»[176].

Полковник не увидит полное воплощение замысла, но первые два тома «Мальборо», которые выйдут при его жизни, не оставят его равнодушным. Он давно ждал рассказа о жизни герцога, и, когда Черчилль прислал ему подписанные экземпляры томов, он самым тщательным образом подошел к их изучению. Да-да, именно к изучению. Каждый день, возвращаясь с работы, он штудировал текст, внимательно вчитываясь в каждое слово. Свои комментарии Лоуренс записывал карандашом на отдельных листках бумаги. К счастью, эти листки сохранились, и сегодня, читая их, можно оценить, какое впечатление произвел на него этот фолиант.

Лоуренс отметил для себя интересные творческие особенности автора. Во-первых, «каждая глава несет в себе сюрприз, как в парадоксах Честертона». Во-вторых, «в целом, книга вышла лучше, чем каждая глава в отдельности», следуя логике «главы превосходят абзацы, а абзацы – предложения». В-третьих, по мнению Лоуренса, для красноречия Черчиллю необходимо место. Полковника сильно удивило, что его друг довольно редко «бросает отдельно яркое слово или фразу», чтобы «развернуть свои войска», ему необходимо пространство в тексте. И наконец, четвертое. Для Черчилля сам изначальный план намного важнее, чем украшения, которые ему попадаются на пути реализации. Это показалось Лоуренсу забавным, поскольку противоречило его собственному методу[177].

Раз уж зашла речь о Лоуренсе, то скажем несколько слов о его собственном литературном труде. Лоуренс был не только политиком, военным, переводчиком, археологом и путешественником. Он также отметился на ниве литературы, став автором легендарных мемуаров «Семь столпов мудрости».

У этой книги, как и у автора, была бурная, опасная и непредсказуемая судьба. Вначале, еще до войны, Лоуренс захотел написать книгу о семи крупнейших городах Ближнего Востока: Каире, Смирне, Константинополе, Бейруте, Алеппо, Дамаске и Медине. Отсюда и название, позаимствованное из Библии: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его»[178]. Когда разразилась война, он уничтожил рукопись, посчитав ее недостаточно зрелой. Затем под тем же названием он взялся за описание Арабского восстания против Османской империи в 1916–1918 годах, в котором принимал личное участие. Работа была начата в феврале 1919 года в Париже, во время участия в мирной конференции. К ноябрю был завершен черновой вариант, состоящий из десяти книг общим объемом в четверть миллиона слов. Незадолго до предрождественских праздников 1919 года, во время пересадки с одного поезда на другой, Лоуренс потерял портфель, где хранилась основная часть рукописи. Остались только введение и планы последних двух книг. С «огромным отвращением», уже в Лондоне, автору пришлось по памяти (черновые наброски, которые он вел в годы войны, тоже практически не сохранились) восстанавливать свое произведение. Он работал над текстом весь 1920 год. Неудовлетворенный качеством написанного, Лоуренс сел за третью версию. Работа была завершена в феврале 1922 года. Объем текста составил триста тридцать тысяч слов. В мае 1922 года автор сжег второй вариант (за исключением титульного листа, оставленного на память). Опасаясь вновь потерять рукопись, он отпечатал восемь экземпляров, которые формально стали первым изданием. Реально же этим отпечатанным и переплетенным вместе листкам бумаги еще далеко было до полноценной книги. Тем более что сам Лоуренс начал новую правку, фактически создав четвертую версию. В процессе очередной доработки текст был частично переписан, частично сокращен. Появилась новая редакция, которая легла в основу первого полноценного издания, которое вышло в декабре 1926 – январе 1927 года лимитированным тиражом: чуть более двухсот экземпляров. Это издание предназначалось не для продажи, а для рассылки подписчикам – друзьям или хорошим знакомым автора, каждый из которых должен был заплатить за подарок немалую сумму в тридцать гиней. Для книжного рынка в 1927 году было выпущено сокращенное более чем на половину издание под названием «Восстание в пустыне»[179]. В 1935 году, спустя несколько недель после кончины Лоуренса, сокращенный вариант уже под оригинальным названием «Семь столпов мудрости» был переиздан для широкой публики. Полный вариант 1922 года будет опубликован только в 1997 году.

Черчилль был одним из тех, кто получил памятный экземпляр «Семи столпов мудрости» 1926 года. Лоуренс отказался брать со своего друга установленную плату, сочтя, что он «заслужил эту книгу»[180].

Лоуренс полагал, что Черчиллю его труд не понравится. «Слишком много в нем колебаний и сомнений: иногда даже истерии, многоречивости и скуки», – писал он политику в декабре 1923 года[181]. Но он ошибся. Черчилль буквально проглотил книгу. Он взял ее с собой в Париж и все три дня, пока находился в столице Франции, провел за чтением, прерываясь только на прием пищи[182]. Впоследствии он прочитает это сочинение еще несколько раз. Его поразило «богатство и огромная энергетика самой темы, качество прозы, ощущение мистики, а также колоссальная личность автора». Эти слагаемые «решительным образом приподнимают сочинение над остальными современными работами»[183]. Черчилль назовет книгу Лоуренса «сокровищем английской литературы», поставив «в один ряд с величайшими произведениями, написанными на английском языке». «Не будет преувеличением, – считал он, – сравнить обаяние и живость языка автора с обаянием и живостью „Путешествий пилигрима“, „Робинзона Крузо“ или „Путешествий Гулливера“». По его мнению, «если бы Лоуренс не сделал в своей жизни ничего другого, а только написал бы эти воспоминания, полагаясь лишь на собственное воображение, то и тогда его слава жила бы, выражаясь словами Томаса Маколея, „до тех пор, пока на английском языке говорят хоть где-нибудь на земном шаре“». И здесь он сделал важное дополнение: «Еще бо́льшую ценность этой книге придает то, что она основана на фактах, а не на вымысле, а ее создатель был непосредственным участником описываемых событий»[184].

Последняя ремарка интересна не только тем, что отсылает к произведениям самого Черчилля, отражая его предпочтение нон-фикшн перед художественными жанрами. Характерно, что в глубине души главным достоинством «Семи столпов мудрости» он считал все-таки не достоверность. Соответствие фактам больше важно для исторических произведений. А мемуары способны передать что-то гораздо более значимое для автора, чем простое изложение фактов. Именно поэтому, когда, уже на закате его собственной жизни, личный секретарь спросит, считает ли он «Семь столпов мудрости» аккуратной книгой с точки зрения фактов, Черчилль откровенно ответит: «Нет. Но это замечательная книга. Лоуренс был превосходный стилист»[185].

В октябре 1937 года к Черчиллю обратился продюсер Дэвид Канингхэм (1905–1978), предложивший выступить в роли исторического консультанта в готовящемся фильме про известного британца. Режиссером фильма должен был стать друг нашего героя Александр Корда (1893–1956). На момент поступления этого предложения Черчилль был серьезно занят завершением последнего тома своей тетралогии о Мальборо. Однако, учитывая симпатию и уважение к личности Лоуренса, он согласился скорректировать свои планы. Для начала он счел необходимым еще раз перечитать «Семь столпов мудрости», а также изучить сценарий к новому фильму.

История создания фильма «Лоуренс Аравийский» не менее сложна и запутанна, чем произведение, на основе которого готовился сценарий. Первая идея снять фильм по книге полковника появилась еще при жизни автора, в 1934 году. Права на картину «Восстание в пустыне» получил Александр Корда. Планировалось соблюсти точность исторических деталей, а также снять кино, в котором не было бы ни одного женского персонажа. Оставим за скобками соблюдение первого условия, но, несмотря на все изменения, мест для актрис в нем так и не найдется.

При жизни Лоуренса из затеи с фильмом ничего не вышло. Он сам отказался от проекта, и тот был возвращен к жизни только после его гибели. В конце 1936 года Джон Монк Саундерс (1897–1940) написал сценарий. Для исполнения главной роли были приглашены сначала Вальтер Хад (1897–1963), затем Лесли Ховард (1893–1943). Также рассматривались Джон Клементс (1910–1988), Клиффорд Эванс (1912–1985), Фридрих Роберт Дона (1905–1958), Лоуренс Оливье (1907–1989) и Кэри Грант (1904–1986). Ни один из них в итоге главную роль так и не получит.

В 1937 году Майлс Мэллесон (1888–1969) напишет новый сценарий. Именно в этот момент на сцене появится Уинстон Черчилль. Он имел несколько бесед с Лесли Ховардом. По словам актера, «Черчилль значительно помог мне сформировать мое представление о Лоуренсе»[186]. В ноябре Черчилль начал активную работу над изучением готовых материалов и составлением комментариев, дополнений и коррекций по построению конкретных сцен, использованию терминологии и освещению отдельных событий.

Верный себе, свое участие в картине политик планировал осуществить на возмездной основе. Если создатели фильма сочтут, что имя Черчилля, принимавшего участие в работе над сценарием, позволит повысить привлекательность картины, то он бы хотел получить дополнительный процент от проката. Если же его услуги ограничатся только консультированием, то он рассчитывал на оплату в размере двух тысяч фунтов. Времени у Черчилля было немного, поэтому он согласился посвятить работе со студией ноябрь, а свой гонорар хотел бы разделить на две равные части – аванс в начале месяца после подписания контракта и окончательный платеж 30 ноября[187].

Но его предложения не встретили поддержки. В ответном послании продюсер спокойно сообщил, что мистер Корда надеется на помощь за «номинальное вознаграждение» в размере двухсот пятидесяти фунтов[188]. Нетрудно догадаться о реакции политика, однако, судя по предпринятой им в дальнейшем активности в отношении доработки сценария, он быстро умерил свои амбиции. Первые предложения были направлены уже 3 ноября. В основном они касались выводов из общения Черчилля с графом Эдвардом Уинтертоном (1883–1962), который «находился рядом с Лоуренсом в некоторых наиболее важных эпизодах»[189].

Уинтертон считал, что предложенный фильм во многом «фальсифицирует историю», что «к сожалению, можно сказать про любую картину на исторический сюжет». Но на один момент он обратил отдельное внимание, сочтя необходимым внесение изменений. Уинтертона возмутило, что в начале фильма окружение Лоуренса представлено «абсолютными дураками». Лоуренс был не единственным «автором идеи арабской кампании». Считать так – «совершенный нонсенс», опровергнутый множеством официальных и неофициальных источников[190].

Сообщая Каннингхэму о мнении Уинтертона, Черчилль, хотя и признавал, что некоторые выдержки являются «утомительными», не видел причин, «почему хорошее повествование не может быть построено на правде». Исходя из этого, комментарии Уинтертона представлялись ему «очень ценными»[191], и их следовало учесть.

Что же касается замечаний самого Черчилля, то большая их часть касалась стилистических правок, добавления специфичной терминологии, а также уточнения географических названий. Были предложения и о более эффектном использовании пиротехники. Например, при взрыве состава поезда в одной из сцен Черчилль предлагал для лучшей передачи напряженной атмосферы уничтожения самого состава и разрушения коммуникационной линии противника взорвать каждый вагон по-особому, а при монтаже чередовать различные планы. Также Черчилль просил добавить еще больше бесконечной пустыни и палящего солнца: эти детали он называл «самыми сильными впечатлениями после прочтения „Семи столпов мудрости“». Не исключено, что определенную роль здесь сыграл и его собственный опыт Суданской кампании 1898 года[192].

Поль Элкон считает, что если бы все замечания Черчилля были учтены, то фильм в рамках проекта Корды мог бы получиться интересным[193]. Но замечания будут приняты не все. Правда, это было еще не самой серьезной проблемой. Вскоре проект приостановят на неопределенное время. В 1940-е годы Корда вернется к идее создания фильма, пригласив на главную роль Лоуренса Оливье. Однако и этой попытке не суждено было воплотиться в жизнь. Фильм, снятый уже Дэвидом Лином (1908–1991), выйдет на экраны только в 1962 году и произведет фурор в киноискусстве. Картина с Питером О’Тулом (1932–2012), Омаром Шарифом (1932–2015), Алеком Гиннессом (1914–2000) и Энтони Куинном (1915–2001) была удостоена семи премий «Оскар», четырех – «Золотой глобус» и четырех – BAFTA.

Работа над фильмом была не единственным начинанием, связанным с именем друга. Спустя неделю после гибели полковника в News of the World вышла статья Черчилля «Имя Лоуренса Аравийского будет жить!», начинавшаяся заманчивой фразой от редакции: «Никто не знал и не понимал Лоуренса Аравийского лучше, чем достопочтенный Уинстон С. Черчилль»[194]. Еще через два месяца в одном из июльских номеров Daily Mail была опубликована рецензия политика на первое посмертное издание «Семи столпов мудрости». В октябре 1936 года Черчилль выступил на церемонии открытия мемориальной доски Лоуренса Аравийского в Оксфордской высшей школе. Текст этого выступления был издан в декабрьском номере English Race. Когда в 1954 году обращение в Оксфорде было переиздано, Черчилль еще раз перечитал его и пришел к выводу, что не хочет менять в нем ни слова[195]. В конце жизни Черчилль снова назовет Лоуренса гением. «Не было ничего, с чем бы он ни справился, если бы остался жив… и имел бы меня за своей спиной», – скажет политик[196]. Необычная трактовка гениальности… а также лишнее подтверждение факта, что гению желательно иметь поддержку среди представителей официальной власти.

Полковник Лоуренс был не единственной знаменитостью с фамилией Шоу, с кем общался Черчилль. Описывая взаимоотношения британского политика с великими современниками нельзя не упомянуть имя известного драматурга Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950).

Бытует мнение, что автора «Пигмалиона» и автора «Мальборо» связывали антагонистичные отношения. В пример приводят обмен любезностями, который, как считается, имел место перед премьерой одного из произведений Шоу (некоторые исследователи указывают, что речь идет о пьесе 1923 года «Святая Иоанна»[197]). Якобы Шоу отправил Черчиллю два пригласительных билета со следующим сопроводительным письмом: «Направляю вам два приглашения на премьеру моего спектакля, одно для вас, другое – для вашего близкого друга, если, конечно, у вас такой есть!» Черчилль ответил соответствующе: «Благодарю за приглашения. В день премьеры я очень занят, но с удовольствием посещу второе представление, если оно, конечно, состоится!»[198].

Милая шутка в стиле джентльменов, известных своей склонностью к броским, парадоксальным и ироничным высказываниям. Но в действительности это выдумка. В 1949 году один из авторов, по фамилии Тэтхэм, решил вставить забавный диалог в свою книгу и обратился за разрешением к Шоу. Драматург ответил, что названная цитата не только «глупая ложь, но и политический ярлык, который может быть мне вреден». Тогда Тэтхэм обратился ко второй стороне и получил от секретаря Элизабет Джиллиатт следующий ответ: «Мистер Черчилль полагает, что мистер Бернард Шоу совершенно прав, охарактеризовав этот эпизод „глупой ложью“»[199].

Дыма без огня не бывает, но представлять Черчилля и Шоу антагонистами – значит упрощать их яркие отношения.

История их общения носила довольно длительный характер. Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, Черчилль познакомился с драматургом относительно рано. Благодарить за это знакомство он должен был свою мать – леди Рандольф, в девичестве Дженни Джером (1854–1921), которая поддерживала близкие отношения со многими выдающимися писателями. Шоу написал статью «Еще несколько слов о Верди», которая вышла в марте 1901 года в издаваемом леди Рандольф журнале «Англосаксонское обозрение».

Кстати, весьма интересный очерк, в котором Шоу, большой поклонник Рихарда Вагнера, постоянно сравнивает итальянского композитора с гением из Байройта и приходит к выводу, что последний оказал весьма скромное влияние даже на так называемые вагнеровские моменты в операх Верди[200]. Мать Черчилля тоже была большой поклонницей создателя «Кольца» и, напротив, считала, что он сильно повлиял на творчество Верди. В качестве аргумента она приводила оркестровку «Фальстафа», резко отличающуюся от остальных опер итальянца[201]. Сравнение двух музыкальных гениев послужило хорошим поводом для интеллектуальной дискуссии.

Общение Дженни с известным драматургом не отличалось ровностью, имели место и упражнения в остроумии. Однажды леди Рандольф пригласила Шоу на ланч, а в ответ получила следующую телеграмму: «Разумеется, нет; чем я вызвал подобную атаку на мои хорошо известные привычки?» Дженни не растерялась и тут же парировала: «Ничего не знаю о ваших привычках; надеюсь, они не столь дурны, как ваши манеры»[202].

Что касается ее сына, то впервые он косвенно пересекся со знаменитым ирландцем в далеком 1897 году. Молодой субалтерн подготовил статью (она так и не будет опубликована), в которой подверг «яростной критике» один из очерков Шоу, написанный в «духе унижения и издевательства над британской армией по поводу какой-то небольшой войны». Личная встреча двух будущих лауреатов Нобелевской премии по литературе состоялась спустя несколько лет. Черчилля «привлекла яркая и веселая манера» Шоу вести диалог. Но больше всего его поразил тот факт, что известный драматург был вегетарианцем и не потреблял алкоголь. Желая поддеть его, молодой политик спросил: «А что, вы действительно никогда не пьете вина?» Шоу уверенно вернул смоченную в иронии стрелу обратно: «Нет, я достаточно крепок, чтобы оставаться в порядке и так»[203].

Следующая беседа, которая не оставила Черчилля равнодушным, случилась в Манчестере в октябре 1906 года. Драматург произвел на него впечатление «вулкана – много шума, дыма, клубы горячего пара, неожиданно ослепительные вспышки молний, потоки кипящей лавы, тучи пепла, разлетающиеся во все стороны». «Впрочем, – добавлял Черчилль, – посреди всего этого разгула стихии, под пепельным слоем сумасбродства и чепухи то тут, то там сверкают крупинки чистого золота, выплавленного в обжигающем пламени истины»[204].

Отношение Черчилля к Шоу в какой-то мере схоже с отношением к Герберту Уэллсу: уважение к Уэллсу-писателю и неприятие Уэллса-политика. Черчилль не мог не признать огромного литературного таланта Шоу, но расходился с ним по политическим вопросам. Приверженность автора «Пигмалиона» социализму, казалось, делала диалог между ними невозможным. Но в том и проявляется истинный масштаб личностей, что даже идеологические разногласия неспособны заглушить взаимное уважение друг к другу, а также не в состоянии помешать взаимному, порой колкому и сатиричному, порой резкому и непримиримому, но всегда привлекательному и плодотворному общению.

Встречи Черчилля и Шоу продолжились. Они имели много «приятных и запоминающихся бесед». В 1928 году Шоу даже подарил политику экземпляр своего произведения «Путь умной женщины к социализму», при этом лукаво заметив, что подобный подарок – «самое надежное средство помешать вам прочесть эту книгу». Черчилль, разумеется, книгу прочтет, и даже приобретет еще один экземпляр – сыну, а свой отдаст по назначению: «умной женщине» – своей супруге. Что же до ее автора, то о нем он будет впоследствии говорить как о «ярком, умном, горячем и понимающем человеке, своего рода Санта-Клаусе, танцующим в круге солнечных блесток»[205].

Не только Черчилль читал книги Шоу, но и Шоу читал произведения Черчилля и с радостью высказывал ему свое мнение о прочитанном. В архиве политика сохранилось письмо, которое ирландец написал во время морского путешествия в Новую Зеландию после прочтения первого тома «Мальборо». Книга ему понравилась. И она наверняка понравилась бы ему больше, если бы Черчилль умерил свой пыл в сведении счетов с Томасом Бабингтоном Маколеем (1800–1859). При этом сам Шоу, хотя и отметил эту слабость, счел необходимым высказать свое мнение о викторианском историке. Главным недостатком Маколея он считал то, что, признавая таланты и достижения своих героев, Маколей не умел распознавать гениальность. «Я не хочу сказать, что он не понимал ее: никто не в состоянии понять гениальность, но некоторые авторы способны ее распознать». Постепенно Шоу перевел тему Маколея в политическую плоскость, считая, что в книге, уже с опорой на Маколея и традиции вигов, показано формирование партийной системы, которая, по его мнению, в итоге «разрушила парламент, как революция разрушила монархию». Прошелся он и по Людовику XIV, который косвенно способствовал «насаждению» партийной системы, чем «подготовил путь для фашизма и большевизма, как и для Французской революции». «Все это ясно для меня, – заявил Шоу, – поскольку я прочел Карла Маркса за четырнадцать лет до того, как это сделал Ленин, и тем самым вывел Маколея из моей крови навсегда». А Черчилль этого сделать не смог. Получив «классовое образование», он «проглотил яд без антидота». Поэтому Шоу советовал во втором томе ближе подвести описание к «современной волнующей действительности», а также собственной борьбе автора с политической системой, которая проявилась в двойной смене партийной принадлежности. «Подумайте об этом. Более масштабная книга, чем ваш первый маколеевский том, вполне достижима», – убеждал Шоу. Свое обращение он закончил просьбой «простить, что вмешался», но «Мальборо» «настолько меня заинтересовал, что я просто не смог успокоиться»[206].

Черчилль не обиделся, хотя и не воспользовался предложенными рекомендациями.

В конце июля 1946 года, когда Шоу отмечал свой девяностолетний юбилей, Черчилль направил ему поздравление. В ответ известный драматург написал, что политик «никогда не был настоящим тори». Что он представляет собой «феномен», который состоит из «значительной щепотки писателя, художника и солдатской подготовки»[207]. Черчилль пообещал сохранить это письмо в своем «постоянно увеличивающемся» архиве. Он снова отметил их с Шоу различия в отношении к коммунизму. Политик признался, что с удовольствием прочел философское эссе Мориса Метерлинка (1862–1949) «Жизнь пчел», написанное в 1901 году. «По крайней мере, пчелы следуют монархическим принципам», – резюмировал он. И добавил: «К черту все неподвижные идеалы о построении человеческого общества. Главное – это поведение индивидуумов в бесконечно меняющейся и, надеюсь, в целом улучшающейся атмосфере и внешней среде». Правда, насколько улучшалась внешняя среда, в 1946-м сказать было трудно. Уже прошел год, как США использовали ядерное оружие. «Как вы думаете, – спросил Черчилль пожилого драматурга, – не означает ли появление атомной бомбы, что Создатель Вселенной устал писать нескончаемый сценарий?»[208]. Но мог ли Шоу ответить на этот вопрос?

На закате жизни Шоу, к тому времени уже прекративший писать статьи, по просьбе главного редактора Sunday Dispatch Чарльза Ида (1903–1964) все-таки подготовил небольшое эссе о своем современнике. В этом очерке он назвал Черчилля «самым восхитительно талантливым министром». Он признал его удивительные способности, но указал также и на ограничения: Черчилль слишком своеволен и свободолюбив, чтобы стать верным апологетом партийной системы. Шоу считал, что его постоянный оппонент смог бы реализовать себя гораздо полнее на посту мэра какого-нибудь «провинциального городка», где нет столь сильного гнета партийной дисциплины. И вообще, хотя Черчилль и посвятил свою жизнь политике, истинным его призванием является военное дело и литературная деятельность[209].

Черчилль в долгу не остался. Он не только обсуждал с Шоу литературу и дальнейшее развитие человечества, но и коснулся его личности в своем творчестве. В 1929 году в августовском номере Nash’s Magazine была опубликована статья под длинным названием: «Бернард Шоу: святой, мудрец и клоун, уважаемый, глубокий и неугомонный». Эта статья дважды переиздавалась: в одном из апрельских номеров Sunday Chronicle в 1930 году и в сентябрьском номере Cosmopolitan на следующий год. В 1937 году была подготовлена новая версия очерка об известном драматурге, которая появилась в одном из сентябрьских номеров Sunday Chronicle.

Какой же образ Шоу Черчилль решил оставить потомкам? В его представлении Шоу как литератор занял место, «пустовавшее после Уайльда». Это был писатель с «более гибким мышлением, автор крепко построенных диалогов, задевающий более сложные темы в ходе плотно сбитых сюжетов, с более глубоким и более естественным пониманием мира». Главным же нововведением Шоу в драматургии стало использование в качестве основы для произведений не «взаимодействия персонажей или персонажа и обстоятельств», а «игры аргументов». «Его герои – за небольшим исключением – существовали ради реплик, а не для движения по сцене», – отмечал Черчилль[210]. Если говорить о социальном образе Шоу, то Черчилль считал его противником «искусственной морали», «ручного конформизма аристократии» и всего того, что «у Киплинга названо „разъевшей душой вещей“». «Когда Шоу наконец встал на ноги, то явился провозвестником бунта, разрушителем установившихся норм, веселым, вредным, буйным[211] озорником, который задавал Сфинксу самые неудобные вопросы»[212].

Последняя характеристика Шоу интересна не только тем, что соотносится с самим Черчиллем. Бунтарство известного ирландца противопоставлено глубоко укоренившемуся британскому качеству, одному из столпов британского истеблишмента – претенциозности. «Вес и положение в британском обществе скорее зависят от манер, нежели от характера поведения», – объясняет немецкий писатель Эмиль Людвиг (1881–1948). Манеры являются «неписаным кодексом», они «компенсируют отсутствие ума, денег, знатности и скрывают немало безнравственных поступков, делая их невидимыми». Им придают в Британии «слишком большое значение». Отсюда знаменитые «ханжество и лицемерие, без которых немыслимо понимание английского характера»[213].

Но в восстании Шоу против лукавства есть один нюанс. Как и борцы за свободу, которые после свержения тиранов сами становились кесарями, так и знаменитый драматург, выступив в крестовый поход против двуличия, тартюфизма, фарисейства, фальши и ханжества, в конце своей битвы превратился в лицемера. Словно молотом орудует Черчилль, когда всего одной фразой (появившейся, кстати, только в последней версии очерка) разбивает воздушные замки популярного острослова: «Есть люди, которые следуют в жизни тем принципам, которые проповедуют, но этого никак не скажешь о Бернарде Шоу»[214]. И дальше, развивая свою мысль, добавляет: «Шоу – и жадный капиталист, и искренний коммунист в одном лице»[215]. Но и это еще не все. Бросившийся в бой с двуличием и напыщенностью, Шоу, по мнению Черчилля, не только сам превратился (хотя и в иной форме) в своих оппонентов, но и растерял в борьбе романтическое восприятие мира.

Разницу между Черчиллем и Шоу наглядно демонстрирует их отношение к известному трагическому событию – крушению в апреле 1912 года пассажирского лайнера «Титаник». Эта трагедия, равно как благородное поведение большинства пассажиров и членов команды в момент бедствия, потрясло общество. Газеты пересказывали знаменитые слова Иды Штраус (1849–1912): «Мы прожили вместе сорок лет, мы не расстанемся и сейчас». Фрау Штраус отказалась садиться в шлюпку без своего супруга Исидора Штрауса (1845–1912), который, хотя и имел возможность быть спасенным, предпочел разделить участь других мужчин, оставшихся на корабле. В прессе наперебой рассказывали историю о героизме механиков, которые по пояс в ледяной воде работали до последнего, поддерживая освещение и откачку воды помпами. Слаженность команды позволила даже в столь тяжелых условиях сохранить жизни более 700 человек.

Черчилля потрясло случившееся. Содержащиеся в газетах подробности о достойном поведении многих в момент трагедии заставляли его испытывать гордость за человеческую природу. «Эта история великолепна, – писал он из Лондона своей супруге, которая в этот момент восстанавливала силы в Париже после выкидыша. – Строгое соблюдение великих традиций в отношении женщин и детей не вызывает ничего, кроме уважения к нашей цивилизации»[216]. Спустя два дня Черчилль вновь возвращается к этой теме: «Эпизод с „Титаником“ восхитил меня. Он демонстрирует, что, несмотря на все непостоянство и искусственность нашей современной жизни, в глубине наша цивилизация отличается человечностью. Насколько иначе была бы решена эта проблема в императорском Риме или Древней Греции»[217].

Последнее добавление особенно важно для понимания мировоззрения британского политика, считавшего, что именно традиции и устои отличают его страну от империй прошлого, которые, как замечает профессор Манфред Вайдхорн, «не только не смогли бы построить такой корабль, как „Титаник“, но и не смогли бы его с достоинством потерять»[218].

Для нашего исследования этот эпизод интересен и романтичной сентиментальностью Черчилля. Именно той сентиментальностью, которая была чужда автору «Пигмалиона». В то время как пресса с восторгом писала о благородстве и проявленном героизме, Шоу отправил в Daily News and Leader письмо, в котором упрекал журналистов за «оргию романтической лжи». По его мнению, поведение команды и пассажиров было каким угодно, но только не героическим. Шоу предлагал умерить пыл «сентиментальных идиотов со срывающимися голосами»[219]. Такова была реакция двух умных, в чем-то похожих, но во многом отличных друг от друга людей своего времени.

Еще одно замечание Черчилля относительно личности Шоу заслуживает отдельного внимания, поскольку произнесено человеком, не только дважды менявшим партийную принадлежность, но и нередко осуждаемым современниками за беспринципность и оппортунизм. Признавая, что Шоу «оригинальный, глубокий и увлекательный мыслитель», Черчилль приходит к выводу, что в действительности драматург «противоречив и оперирует мыслью так, как она пришла ему на ум, не задумываясь над тем, как она соотносится с его более ранними высказываниями или какое влияние она оказывает на мнение других людей»[220]. И хотя он не считает, что Шоу в «душе неискренен», а в «поведении – непоследователен», это высказывание принципиально для Черчилля и знаменует собой критику идейного релятивизма, противником которого он оставался всегда, несмотря на свои частые зигзаги и перемены.

Сделанный в очерке про Шоу выпад в сторону идейного релятивизма находит свое развитие и в других эссе Черчилля, где он приводит антитезу драматургу, а также демонстрирует синтез. Для антитезы он выбрал своего друга Ф. Э. Смита (1872–1930), в личности которого прожектором высвечивает два важных качества: последовательность и настойчивость. «В любом деле – общественном или личном, – если вы виделись с ним в понедельник, среду или пятницу, вы находили его таким же. Никакие превратности судьбы не могли удержать его от продвижения вперед с новыми силами. Противоположный тип характера так часто встречается у друзей и союзников, что я выделяю эти черты, как замечательные качества»[221].

После столь категоричного заявления, кажется, что все встало на свои места. Автор открыто заявил о своей точке зрения, четко проведя демаркационную линию между тем, что хорошо и плохо. Но Черчиллю этого мало. Он слишком глубоко знал жизнь, чтобы останавливаться на границе, протяженность которой в природе гораздо меньше, чем принято считать. Он идет дальше, выводя свои рассуждения на новый уровень – синтеза.

На этот раз в одной из своих статей он делится мнением об экс-премьере Герберте Генри Асквите (1852–1928). Выбор фигуры Асквита оказался более чем удачен. Образованный, умный, уверенный в себе; его «принципы в зрелые годы были отчеканены в бронзе»; он всегда «прекрасно знал, какого мнения ему следует придерживаться». Казалось бы, вот он, идеал, – человек, который знает, чего хочет, который обо всем формирует собственное мнение и остается верным ему до конца. Но в понимании Черчилля это не лучшие качества, а в определенной степени даже – недостатки. Особенно когда речь идет о невольном «легком презрении» Асквита и подобных ему к «аргументам, личностям и событиям, которые не укладываются в их принципы глубочайших знаний и рассуждений». Жизнь не прощает подобного интеллектуального зазнайства и порождаемого им стремления к постоянству. Она, как правило, наказывает нежелание меняться и продиктованное этим нежеланием ощущение ментального превосходства. «Мир, природа, люди не двигаются, как машины, – вновь срывая маску, напрямую говорит Черчилль со своими читателями. – В живом мире нет резких граней, все округлено. Природа не проводит контрастных линий, они всегда смазаны. Условия так переменчивы, различные жизненные происшествия так неожиданны, а жизненный опыт – так противоречив, что гибкость суждений, умение занять немного более скромную позицию по отношению к внешним обстоятельствам составляет важную часть экипировки» любого человека, стремящегося добиться успеха[222].

Глава 6. «Самый старый и самый богатый»

Все знаменитости, о которых шла речь выше, в той или иной степени, в том или ином формате, с той или иной частотой, но пересекались с Уинстоном Черчиллем. В этой главе мы расскажем о персоналии, которая никогда не общалась лично с британским политиком. Несмотря на это обстоятельство, указанная личность не только привлекла внимание нашего героя, но и подвигла его на написание отдельного очерка. Речь пойдет об американском бизнесмене Джоне Дэвисоне Рокфеллере (1839–1937). Он родился спустя два года после восшествия на престол королевы Виктории, а скончался спустя год после смерти ее внука. Рокфеллер прожил долгую жизнь, сколотив самое большое состояние в истории. Статья Черчилля о нем вышла в номере Collier’s от 11 июля 1936 года под названием «Самый старый и самый богатый». На следующий день она была переиздана в номере Sunday Chronicle.

Свою статью Черчилль начал словами: «Среди всех человеческих усилий приобретение богатства ради самого богатства не может оцениваться высоко»[223]. Таким образом, уже с первых строк автор задает тон повествованию, определяя, какого мнения он придерживается в отношении героя, слава которого формировалась именно благодаря «приобретению богатства». Подтверждением этого отношения служит малоизвестный факт из жизни самого Черчилля. Во время службы в армии он прочел книгу журналиста Генри Демареста Ллойда (1847–1903) «Богатство против всеобщего благосостояния», в которой были подробно рассмотрены неблаговидные методы, используемые Рокфеллером для процветания его главного детища – Standard Oil Company. Позже Черчилль вспоминал, что книга Ллойда произвела на него сильное впечатление. Узнав, насколько циничным образом, ценой скольких разорений, скольких поломанных и искалеченных судеб Рокфеллер ковал свое кольцо власти, наш герой «возненавидел нефтяных магнатов» и стал «большим противником монополий»[224].

Итак, настрой задан. Но первое впечатление часто бывает обманчивым. На самом деле Черчилль не собирался критиковать нефтепромышленника. Прочтенная в молодости книга оказалась неспособна окончательно повлиять на его суждения. На Черчилля вообще было трудно влиять. А с годами, когда он привык собирать множество сведений по интересующей его теме из разных источников и формировать свою точку зрения с учетом сразу нескольких факторов, стало еще труднее. Познакомившись с биографией магната поближе, он понял, что речь идет о гораздо более сложном и глубоком персонаже, чем упрощенный образ одиозной фигуры, распространенный в обществе. Рокфеллер вошел в историю не только благодаря своей любви к отлитому из нефти золоту. Его деятельность была связана с рядом крупных достижений, которые не ограничивались размером прибыли. Чего только стоит проведенное им реформирование нефтяной отрасли!

Будущий миллиардер начал свою карьеру в 1855 году, устроившись в небольшую фирму грузоперевозок. Спустя всего пару лет он совместно со своим другом организовал предприятие по перепродаже продовольственных товаров. На нефть Рокфеллер обратил внимание в начале 1860-х годов. Считая, что керосин, получаемый из нефти, – коммерчески выгодный продукт, один из его друзей предложил заняться промышленной очисткой нефти. В 1863 году они построили первый нефтеперерабатывающий завод в Кливленде. Новый бизнес оказался успешным. Спустя всего год после открытия завода очистка «черного золота» стала приносить больше прибыли, чем торговля продуктами. Чем глубже Рокфеллер погружался в нефтяной бизнес, тем отчетливее понимал, что это именно та сфера деятельности, которой он хотел бы посвятить всю свою жизнь.

Но не все было так просто. С головой окунувшись в новую область, Рокфеллер был неприятно удивлен хаосом, царившим в американской нефтяной индустрии. Ойл-Крик, Питхоул-Крик и многие другие города, появлявшиеся около нефтяных месторождений, быстро превращались в скопище человеческих пороков, начиная от банального жульничества и заканчивая сексуальной неразборчивостью.

Атмосфера моральной разнузданности противоречила цельной натуре Рокфеллера. Как и перед большинством других дельцов, вошедших в реку нефтяной коммерции, перед ним отчетливо открывалось два пути: либо уйти, либо смириться. Но смиряться с тем, что он считал неправильным, Рокфеллер не привык, а отступать просто не умел. Поэтому он выбрал третий, самый сложный путь – изменив устоявшиеся обычаи, он навязал всем участникам бизнеса свои правила и стандарты поведения. Постепенно он выкупил долю своего партнера, а вскоре открыл еще один нефтеперерабатывающий завод в Кливленде и филиал – в Нью-Йорке.

Расширение собственного дела не ограничилось строительством заводов. Рокфеллер мыслил шире. В 1860-х годах отрасль переживала непростые времена. В связи с отсутствием надежных механизмов поиска «черного золота» нефтяной рынок отличала пугающая волатильность. Компании разорялись, проекты сворачивались, огромные состояния исчезали, будто их и не было вовсе. Не минула сия чаша и Рокфеллера, перед которым также встала угроза потерять все свои средства. Для выхода из кризиса необходимо было новое, поистине революционное решение. И Рокфеллер нашел его. Осознав, что будущее его бизнеса находится в полной зависимости от общего состояния дел, он решил подчинить себе всю отрасль!

Буквально через несколько лет Рокфеллер наложил железную руку порядка на хаотичный и суетливый мир нефтяного бизнеса. Он скупил все заводы, избыток которых, по его мнению, являлся главной причиной перепроизводства. Подчиняя одно предприятие за другим, он развязал жестокую конкурентную войну. Бизнесмены ставились перед черствым выбором: либо объединение, либо разорение. Цена была кошмарной, но результат оказался впечатляющим – цены на нефть удалось стабилизировать. «Порядок заменил хаос, – описывал Черчилль достигнутые успехи. – Господство растрат подошло к концу. Бешеные скачки цен прекратились. Фантастическое детство отрасли было завершено»[225].

Заметно, что Черчилль был восхищен теми свершениями, которых удалось добиться Рокфеллеру. Но как быть с ценой? Как быть с загубленными надеждами других людей, которые принесли свои состояния, а иногда и жизнь на алтарь амбиций одного человека? При ответе на этот вопрос Черчилль предложил учитывать два фактора – один внешний, другой внутренний. Внешний фактор определялся эпохой, в которой жил и проводил свои успешно страшные и страшно успешные манипуляции Рокфеллер. «Это было время, когда мораль американского бизнеса определялась стандартами пиратства, – объясняет автор статьи. – Наблюдалось повсеместное попирание и игнорирование закона; подкупы были нормальной составляющей расходов; каждый политик имел свою цену». Если бы Рокфеллер решил следовать христианским заветам, то обанкротился бы через несколько месяцев, – следует вывод[226].

Аллюзия с упоминанием «христианских заветов» появилась неслучайно. Она напрямую связана со вторым – внутренним фактором, определявшим многие решения Рокфеллера. Практически одновременно с началом предпринимательской деятельности проявилась такая черта личности будущего миллиардера, как религиозность. Рокфеллер стал не только рьяным приверженцем баптизма, но и щедрым меценатом. Недоброжелатели обвиняли магната в том, что его филантропия – не более чем индульгенция за грехи, которых, по всеобщему мнению, собралось предостаточно. Черчилль считал подобные заявления необоснованными. Тот, кто так говорит, «не понимает ни Рокфеллера, который зарабатывает миллионы, ни Рокфеллера, который их тратит», – полагал он[227].

Случай с Рокфеллером действительно не так однозначен, как представляют некоторые из его критиков. Во-первых, благотворительность имела место, и это само по себе уже ценно. Во-вторых, она составляла существенную долю расходов этого человека. В-третьих, Рокфеллер начал заниматься благотворительностью не после обретения богатства, а буквально после получения первого жалованья. В-четвертых, нефтяной магнат не просто помогал малоимущим или случайно выбранным предприятиям – по сути, была открыта новая эра в благотворительности; Рокфеллер направлял средства на проекты, которые, по его мнению, могли принести пользу будущим поколениям[228]. На его средства были основаны Чикагский университет, Медицинский институт имени Рокфеллера (позднее – Университет имени Рокфеллера), а также Всеобщий образовательный совет и благотворительный Фонд Рокфеллера, поддерживающие изыскания в самых разных областях науки и творчества.

Описывая благотворительную деятельность миллиардера, Черчилль подводит читателей к одному из основных нравственных вопросов – может ли зло быть оправдано, когда плоды достигнутых побед используются во имя благих целей? В контексте мировой литературы, большинство сходятся во мнении, что нет. Но Черчилль был практик, и для него ответ «да» не всегда ошибочен. Этот сложный вопрос он напрямую связывает с пониманием меры величия. Если человек приобретает «власть темными и неразборчивыми в средствах методами», но потом использует власть на благо своих современников и сам становится «слугой государства»[229], то, исходя из масштабов благотворного влияния на общество, такого человека, по его мнению, можно причислить к когорте великих.

Также в статье про нефтяного магната появляется еще один критерий величия – искренность. «Искренность – необходимая составляющая величия, – указывает Черчилль. – Никто не сможет ничего достичь действительно ценного или важного, пока не поверит в себя и в то, что он делает»[230]. Рокфеллер не был единственным филантропом среди богатых мира сего, но он относился к тем немногим, кто отдавал свои деньги на благотворительные цели не по чьему-либо совету, не из-за какого-то умысла или налогового послабления, а просто потому, что видел в этом свой долг.

Описание причин, подвигнувших безжалостного в бизнесе главу Standard Oil Company направлять часть прибыли на различные благотворительные проекты, подводят к ядру мировоззрения Рокфеллера. Выявление «духовных истоков» этого человека Черчилль считал важным условием понимания его личности. Скажем и мы о них несколько слов.

У Рокфеллера был особый взгляд на жизнь, значительно облегчивший ему как путь наверх, так и спокойное существование на вершине. Основу его доктрины составляла вера в то, что все люди являются орудиями в руках Господа и каждому отведена определенная роль. Себя, например, он считал Божьим казначеем, ответственным за правильное распределение Его финансов. На вопрос, почему же на столь ответственную позицию выбрали именно его, Рокфеллер отвечал без изысков: «Я получил этот дар только потому, что Господь всемогущий определенно знал, что я отдам эти деньги ближним!»[231].

Представление себя казначеем Всевышнего оказало сильное влияние на поведение магната. В своих действиях он видел Божий промысел – и горе тому, кто осмеливался встать на его пути. По мнению Рокфеллера, то, чем он занимался, было не просто битвой за место под солнцем – это было самым настоящим крестовым походом! Рассматривая себя и свою команду как малую кучку ранних христиан, гонимых язычниками, он фактически осуществил подмену понятий, обвинив своих критиков в том, за что они хулили его. Для него они были заблудшими душами, «ведомыми своими мелкими обидами, завистью и предрассудками»[232]. Из его личной переписки видно, что Рокфеллер считал своих конкурентов эгоистами, способствующими повышению энтропии и сеющими беспорядок. Он искренне полагал, что, скупая одну компанию за другой, он спасает компании от банкротства и нищеты. В его понимании, Standard Oil Company превратилась в уникальную разновидность благотворительной организации, согласившейся взять на себя неразрешимое бремя чужих проблем и забот. Себя же он видел не кем иным, как проводником «высшей идеи». И пусть толпа недовольно ворчит и злится, правда все равно на его стороне, считал миллиардер.

В своей жизни Черчилль сталкивался с человеком, который находился в таком же согласии с Господом, хотя его взгляды значительно уступали и по масштабу и по результатам тем воззрениям, которых придерживался Рокфеллер. Его имя – Стэнли Болдуин. «Поскольку Болдуин состоял со Всевышним в очень доверительных отношениях и хорошо к Нему относился, он не сомневался, что и Господь относится к нему так же», – не без иронии отмечал Эмиль Людвиг[233].

Но не только личность Стэнли Болдуина интересна в этом отношении. В несколько видоизмененном виде в мировоззрении Рокфеллера нашла свое отражение высказанная Черчиллем при его работе над биографией Мальборо идея о гармонии интересов, или о том, что успех великой личности коррелируется с благосостоянием всего общества. Что хорошо конкретному человеку, то хорошо и окружающим: если это государственный деятель, то достигнутые им успехи в политике положительно влияют на жизнь в его стране; если это ученый, то сделанные им открытия продвигают науку вперед; если это художник, то созданные им великие полотна, тексты или музыкальные произведения способствуют повышению культурного наследия человечества; если это военный, то одержанные им победы сохраняют целостность страны; если это бизнесмен, то заработанные им средства являются источником запуска новых общественно полезных проектов, появление которых было либо невозможно, либо затруднительно без значительной финансовой поддержки.

Подобные взгляды представляют весьма неустойчивую почву для оправдания аморальных поступков тех, кто причисляет себя к великим, но они способны объяснить поведение людей, их менталитет. В истории было множество примеров, когда неординарная персоналия, осознавая свое величие, считала себя если не орудием Господа, то уж точно источником блага для какой-то группы людей, страны или даже всего человечества.

В определенной степени – правда, без религиозного экстаза Рокфеллера и честного самообмана Болдуина, – приверженцем описанных взглядов был и сам Черчилль. Это видно и из его поведения, которое, как он считал, полностью совпадало с интересами любимой Британии. Это видно и из той апологии, которую он посвятил Рокфеллеру. Черчилль считал, что человечество в долгу перед такими людьми, как глава Standard Oil Company. «Когда история вынесет свое окончательное суждение о Джоне Д. Рокфеллере, вполне возможно, что его вклад в научные исследования будет рассматриваться как веха в прогрессе человечества», – предполагал он. Именно благодаря знаменитому американцу, указывал Черчилль, ученые получили возможность проводить продолжительные исследования, не опасаясь ограничения или прекращения финансирования[234].

Но почему именно Рокфеллер и такие, как он, являются главными поставщиками ресурсов и определяют развитие научных исследований? Разве эти функции не может и не должно выполнять государство? Черчилль полагает, что может, но не в таких объемах и не в такой форме. В демократических правительствах, объясняет он, при выделении средств приходится, с одной стороны, учитывать первоочередные потребности населения и обороноспособность страны, а с другой – постоянно оглядываться на налогоплательщиков, чутко улавливая их настроения и мнения, которые могут стать решающими на выборах. Там, где страной правят диктаторы, неограниченное финансирование ученых возможно, но, как показывает «недавний опыт, диктаторы больше готовы избавиться от своих ученых, чем поощрять их». «Таким образом, – резюмирует Черчилль, – мы возвращаемся к факту, что сегодня наука так же сильно зависит от щедрости и проницательности богатых людей, как искусство периода Ренессанса зависело от патронажа пап и князей»[235].

Во многом именно по этой причине, а не из-за принадлежности к роду Мальборо и истеблишменту Соединенного Королевства (хотя и не без этого), Черчилль всегда был на стороне зажиточных классов, выступая категорически против социалистических лозунгов о принудительном распределении богатства. В частности, в одном из очерков он писал, что мнение о том, будто «богачи являются вредными животными и на них надо открыть охоту», представляет «опасность для смелого и героического эксперимента» президента Франклина Рузвельта. Охота на богатых – «азартный вид спорта». Правда, этот «зверь быстр в движениях и сообразителен в тактике, и потому часто ускользает». «Травля бывает долгой и захватывающей, – описывает Черчилль вакханалию экспроприации экспроприаторов, – в крови каждого ее участника кипит задор. Но возникает вопрос, повысит ли общее благосостояние масс избыточное увлечение этой забавой?»[236].

Мнение Черчилля – однозначно нет. И дело здесь даже не только в пользе состоятельных людей, спонсирующих важные, полезные, но с финансовой точки зрения убыточные проекты и начинания. Богатые люди являются признаком и залогом здоровой экономики. «Миллионер или мультимиллионер – животное высокоэкономическое, – объясняет политик. – Как губка, он отовсюду эффективно высасывает деньги, но в этом процессе простые люди не лишаются своего заработка. Наоборот, он запускает предприятия и выводит их в рабочий режим, он увеличивает стоимость и расширяет кредит, а без этих шагов, причем в широких масштабах, никакой экономический прогресс не будет доступен для миллионов»[237].

Черчилль возвращается к этой теме в статье «Уличные мессии», опубликованной в номере Collier’s от 20 июня 1936 года. Идею о том, что «благосостояние в обществе может быть обеспечено путем преследования миллионеров», он называет «одним из самых распространенных и самых глупых современных заблуждений». Наряду с кредитами, британский политик считает богатых «ломовой лошадью общества», которая тащит «национальную повозку вверх по бесконечной горе». «Остерегайтесь морить голодом, дурно обращаться или ранить этих бесценных животных, – предостерегает он. – Без их помощи мы быстро скатимся в болото варварства»[238].

Одним назиданием Черчилль не ограничивается. Пытаясь донести до читателей мысль о бесперспективности и опасности изъятия денег у обеспеченных слоев населения, он предлагает рассмотреть эти теории на практике. Как можно лишить человека средств? Черчилль рассматривает два варианта. Первый – путем увеличения налогов. «Я не раз повторял, что увеличение налоговых выплат выше пятидесяти процентов приведет к смехотворному результату-разочарованию», – убеждал британский политик[239]. Есть и второй вариант – национализация, после которой нужно быть готовым к управлению предприятиями. О реальном перераспределении богатства при таком сценарии можно будет говорить только тогда, когда под началом государства национализированные предприятия будут приносить больше прибыли, чем в бытность их владения частными лицами[240].

Взгляды Черчилля относительно состоятельных людей определялись не только той ролью, которую он отводил им в развитии общества, но и его отношением к самому богатству. «Идея о том, что доходы представляют собой грязную вещь, что они зло, а получение доходов противоречит морали и должно клеймиться как преступление, является деструктивной», – считал политик[241]. И спустя годы он будет отводить частному предпринимательству основную роль в обеспечении экономической устойчивости и роста. В то время как его противники рассматривали предпринимательство либо как «хищного тигра, которого надо пристрелить», либо как «дойную корову», он видел в нем «сильную и волевую лошадь, которая тянет всю телегу вперед»[242].

Глава 7. «И мир увидел наконец, что правит меч, а не венец»

В большинстве случаев взаимодействия с великими современниками, нашедшими отражение в этой книге, Черчилль проявил себя больше как человек мысли, то вступая в интеллектуальную дискуссию с какой-либо несогласной персоной, то описывая психологический портрет привлекшей его внимание знаменитости. Акцентируя внимание на подобных эпизодах, не следует забывать, что Черчилль был также и человеком дела. Причем человеком достаточно влиятельным, с которым приходилось считаться. Особенно наглядно политический вес отставного политика проявился в его отношении с королем Эдуардом VIII (1894–1972), сменившим в январе 1936 года на престоле своего почившего отца короля Георга V.

Прежде чем перейти к описанию взаимоотношений монарха и его подданного, скажем сначала несколько слов об институте королевской власти, который сложился в первой половине XX столетия на территории Туманного Альбиона.

Лучше всего истинный масштаб полномочий монаршей особы передает известное выражение: He reigns but not rules[243]. Причем власть короля не ограничена жестко каким-либо законодательным актом, однозначно прописывающим, что он может делать, а в какие сферы его вторжение недопустимо. Наоборот, пределы его влияния неопределенны настолько, что фактически сводят его власть к синекуре. Обычно указывают лишь на три монарших права: «советовать, ободрять и предупреждать»[244].

Успех правления короля во многом зависит от того, насколько продуктивными будут его отношения с двумя главными слугами, которые при неблагоприятном стечении обстоятельств могут решить и его собственную судьбу. Первый – премьер-министр. Он назначается королем после проведения всеобщих выборов или по результатам разрешения деликатных ситуаций, наподобие той, что произошла после отставки смертельно больного Бонар Лоу (1858–1923). Но после назначения король уже не в состоянии единолично отправить первого министра в отставку. В свою очередь первый министр выказывает монаршей особе глубочайшее уважение. Обсуждая с королем текущее положение дел, он заручается его поддержкой в принятии того или иного решения.

Внешне все выглядит благопристойно и даже создается иллюзия свободы выбора. Но это всего лишь иллюзия. Король – единственный человек в королевстве, кто не может выражать публично свою точку зрения по сложившейся политической ситуации. Он не имеет права голоса, не может назначить понравившегося ему политика либо освободить от должности впавшего в немилость. Даже тексты выступлений и те пишутся за него. «Как вам это нравится, – воскликнет однажды Эдуард VIII, обращаясь к Уинстону Черчиллю, – произносить тысячу речей и никогда не иметь права высказать свою собственную точку зрения»[245].

Вторым слугой короля, занимающим важное место в его жизни, является архиепископ Кентерберийский. Аналогично тому, как все рычаги правления находятся в руках премьер-министра, правительства и палаты общин (хотя король является светским главой государства), в клерикальных вопросах реальная духовная власть сосредоточена в руках архиепископа Кентерберийского (в то время как британский монарх возглавляет англиканскую церковь). А учитывая, что церковь играет в Британии важную роль, задавая направление общественной морали, власть эта вполне значительная. На момент описываемых событий первым (после короля) клириком в стране был сын шотландского священника Уильям Космо Гордон Ланг (1864–1945), за которым закрепилась репутация прелата «скорее склонного к действию, чем к размышлениям и переживаниям»[246].

Несмотря на довольно сложное в терминах влияния и власти положение, которое занимает британский монарх, многим достопочтенным джентльменам и леди, занимавшим трон, удавалось оставаться весьма значимой фигурой, с мнением которой считались и премьер, и архиепископ. Во многом это достигалось благодаря обретению уважения и доверия у своих подданных и, разумеется, зависело от личности монарха, который, не имея формальных полномочий, находил средства оказания значительного влияния на тех, с кем ему приходилось общаться и взаимодействовать.

После кончины Георга V свою линию поведения с парламентом, церковью и обществом пришлось выстраивать новому королю, Эдуарду VIII. Огромное влияние на историю этого монарха оказал личный фактор. Еще в бытность его наследником престола в его жизни было мало друзей и еще меньше женщин. Несмотря на высокое положение, у него не складывались отношения с представительницами прекрасной половины человечества. По крайней мере, до тех пор, пока в его жизни не появилась дама, закрывшая собой брешь одиночества. Ее звали Бесси Уоллис Симпсон (1896–1986).

Их отношения начались в 1934 году. К тому времени Уоллис была замужем. Помимо этого брака, в ее биографии также имел место развод. На все это можно было бы закрыть глаза, если бы речь шла о легких отношениях и если бы Эдуард не являлся монархом Соединенного Королевства.

Смог бы Эдуард взять себе в жены дважды разведенную женщину? Одни исследователи считают, что, являясь главой англиканской церкви, он был лишен подобной возможности[247]. Другие менее категоричны и, указывая на «туманность матримониального законодательства», не исключают заключение подобного брака[248]. В любом случае, определенно можно сказать одно: последовавшие в декабре 1936 года события не были продиктованы исключительно желанием сохранить любовь к Симпсон. Даже при самом неблагоприятном развитии событий Эдуард мог сохранять свои отношения с любимой женщиной. Но непримиримость с условностями и категоричность подталкивали его к кардинальному решению – законному и полноценному браку. Пример его дедушки, тоже Эдуарда, который, с одной стороны, защищал свою семью, а с другой – заводил романы на стороне, был для нового короля неприемлемым. Он хотел «соответствовать собственному понятию о чести», как заметил знавший его писатель Эмиль Людвиг[249], а также иметь, как выразился Уинстон Черчилль, «гармоничную и настоящую личную жизнь, подобную той, которой обладает множество мужчин и женщин во всем мире»[250].

На поведение короля, помимо его собственных желаний и неписаных правил, также повлияла реакция общества на связь с замужней женщиной. До поры до времени о его отношениях с миссис Симпсон широкой публике известно не было. Но когда правда была обнародована, Эдуард столкнулся со сметающим все на своем пути потоком людского негодования, замешанного, как это обычно бывает, на клевете, непонимании и глупости. Из некогда популярного принца Уэльского он превратился в непопулярного короля Эдуарда VIII. Общество заполнила гремучая смесь сплетен и полуправды. Эдуарда осуждали за то, что он не совершал, и обвиняли в том, что он стремился исправить. Над головой британского монарха начали сгущаться тучи, идущие с Флитстрит, Даунинг-стрит и резиденции архиепископа Кентерберийского. Три самые мощные силы британского общества – пресса, правительство и церковь – объединились против короля, делая его положение невыносимым. Вынужденный решать, что ему делать дальше, Эдуард, казалось бы, нашел выход. Помимо своего августейшего положения, он также носил титул герцога Ланкастерского, и его возлюбленная могла разделить с ним этот титул, став герцогиней.

Вариант с морганатическим браком был предложен на рассмотрение премьер-министру Стэнли Болдуину. Он считал, что парламент не одобрил бы такое решение. Но король все же настоял на обсуждении вопроса в правительстве. Предложение было рассмотрено кабинетом министров. Ответ был отрицательный. Будучи прижатым к стенке, Эдуард решил ухватиться за последнюю соломинку. Он спросил у Болдуина, не будет ли тот возражать против встречи короля с Уинстоном Черчиллем.

Это был продуманный ход. Черчилль давно поддерживал теплые и даже дружеские отношения с королем[251]. По его собственным словам, он «знал короля, когда тот был еще ребенком»[252]. В 1911 году наш герой, занимающий в тот момент пост министра внутренних дел, принимал участие в «красивой и трогательной»[253] церемонии в замке Карнарвон, графство Гвинед, Уэльс, которая была посвящена инвеституре принца Уэльского. Именно Черчиллю выпала честь «стоять рядом с Его Величеством и провозглашать его звания и регалии»[254].

После инвеституры Черчилль старался по мере возможностей поддерживать отношения с Эдуардом. В сентябре 1913 года он (на тот момент глава Адмиралтейства) имел длительную беседу с девятнадцатилетним принцем. Несмотря на молодой возраст собеседника, Черчилль решил обсудить проблемы своего ведомства и даже разобрал с ним всю официальную корреспонденцию. «Он такой милый, мы стали почти друзьями», – писал политик супруге из Балморала.

Чем импонировал сын короля британскому политику? Разумеется, свою роль сыграл статус. Потомок герцога Мальборо очень трепетно относился к монархии, и, соответственно, это отношение не могло не распространиться на общение с наследником престола. Но дело не только в социальном положении. Черчиллю нравилась личность «замечательного, талантливого, очаровательного и добросердечного»[255] принца. Он ценил в нем независимость суждений, проницательность, мужество, честь и внутреннюю сдержанность, которые за много лет на виду позволили ему избежать ошибок и критики[256].

Черчилль был не из тех, кто любил собирать сплетни, особенно если они касались взаимоотношений между полами. Но тем не менее об отношениях короля с замужней женщиной он знал даже тогда, когда большинство, включая тех, кто находился достаточно высоко на ступеньках социальной иерархии, пребывали в неведении. Черчилль считал, что миссис Симпсон хорошо влияет на своего возлюбленного и необходима ему «не меньше, чем воздух, которым он дышит». По мнению политика, она внесла в жизнь короля душевную гармонию и полноту наслаждения, которые способны дать только личное счастье[257].

В июле 1936 года король направил к Черчиллю доверенное лицо – Вальтера Тёрнера Монктона (1891–1965). Политик принял Монктона в своем лондонском доме: номер 11, Морпет-мэншнс. Монктон сообщил, что миссис Симпсон желает развестись. Ее супруг не возражает, поскольку сам живет уже некоторое время с другой женщиной. Король, у которого сильны «собственнические желания», но который при этом не «рассматривает возможность вступления в брак с миссис Симпсон», также поддерживает решение о разводе. Теперь через своего эмиссара, мистера Монктона, он хотел бы узнать, что по этому поводу думает Уинстон Черчилль.

Черчилль хорошо знал британскую историю, в том числе и ту ее часть, которая касалась королевской семьи. Кроме того, он много повидал на своем веку. Развод миссис Симпсон он считал «крайне опасным событием». Если это произойдет, тогда никто никому не сможет запретить рассматривать случившееся как «расторжение брака невинного человека, вынужденного пойти на этот шаг из-за интимной связи своей супруги с королем». «Я самым категоричным образом настаиваю, – сказал Черчилль, – что необходимо сделать все возможное, чтобы избежать такого развития событий».

Эдуард не последовал совету. В октябре 1936 года миссис Симпсон получила так называемое свидетельство о разводе decree nisi, вступавшее в силу спустя полгода после подписания. Начиная с этого момента личная жизнь любовницы короля стала достоянием прессы. Пока, правда, только американской. Флит-стрит, не зная, как реагировать на ситуацию, хранила молчание.

Развод миссис Симпсон вступал в силу в конце апреля 1937 года, однако Эдуард сообщил премьер-министру о своем желании взять любовницу в жены уже 16 ноября 1936 года. Болдуин отказался поддержать это, заручившись позицией правительства и группы старейших депутатов палаты общин. Черчиллю, который отдал парламенту тридцать пять лет своей жизни, также было предложено войти в состав этой группы, но он отказался. Свое решение он мотивировал тем, что, хотя в целом и разделяет мнение коллег, публичную поддержку их позиции считает нежелательной из-за угрозы лишиться доверительных отношений с монаршей особой.

Двадцать пятого ноября Болдуин пригласил к себе на Даунинг-стрит лидеров оппозиции – лейбориста Клемента Эттли (1883–1967) и либерала Арчибальда Синклера (1890–1970). Среди приглашенных был также и Уинстон Черчилль. Темой обсуждения стал нарастающий конституционный кризис. По мнению Болдуина, в отношении брака с Симпсон король занял категоричную позицию, не желая отказываться от этой затеи. Если он продолжит настаивать, тогда правительство, считающее его точку зрения ошибочной, будет вынуждено подать в отставку.

Услышав заявление премьер-министра, и Эттли, и Синклер в один голос ответили, что, если события действительно будут развиваться описанным образом, они откажутся после отставки Болдуина формировать новое правительство. Этим заявлением фактически была подведена черта под решением короля. Отставка правительства из-за расхождения взглядов с королем сама по себе была очень серьезным событием. А в условиях отказа формировать правительство оппозицией этот эпизод ставил Его Величество в крайне неустойчивое и опасное положение.

Ситуация, правда, могла измениться, если бы при таком сценарии возглавить новый кабинет согласился кто-то из членов Консервативной партии. Например, Черчилль. Взоры присутствующих устремились на него. Уинстон ответил уклончиво, заметив лишь, что обсуждаемое положение «не простое», но в целом он «определенно поддержит правительство»[258].

Спустя неделю после совещания на Даунинг-стрит король вновь имел беседу с премьер-министром по вопросу брака. Его позиция не только не изменилась, но стала еще жестче.

Тот день – 2 декабря – в какой-то степени оказался решающим в этой истории. Пока Болдуин беседовал с королем, епископ Брэдфорда преподобный Альфред Блант (1879–1957) выступил с проповедью, в которой затронул вопрос неподобающего поведения главы англиканской церкви. Ящик Пандоры был распахнут. Скандал, сдерживаемый на протяжении нескольких месяцев, вырвался наружу, заполонив страницы британских газет. На следующий день Болдуин собрал экстренное совещание кабинета министров. Были заслушаны разные точки зрения, но в целом политики придерживались мнения о серьезности разразившегося кризиса, угрожающего целостности Содружества. Болдуин указал на необходимость скорейшего разрешения ситуации. Вечером он снова встретился с королем, и тот вновь подтвердил свое решение относительно брака.

Не зная об имеющих место обсуждениях, Черчилль взял слово в палате общин, призвав избегать «окончательных решений» без согласования с парламентом. Также он предложил дать королю возможность высказаться, организовав его публичное выступление. Болдуин наложил вето на эту резолюцию, заметив, что подобное выступление «совершенно неконституционно»[259].

Именно в этот момент, вечером 3 декабря, во время аудиенции с премьер-министром, король и выказал желание встретиться с Черчиллем, «своим старым другом, с которым он может говорить свободно»[260]. Болдуин дал «формальное согласие»[261].

На следующий день Черчилль отправился на аудиенцию к королю в его резиденцию Форт Бельведер. Эдуард встретил гостя в очень «веселом и любезном» настроении. По его внешнему виду трудно было сказать, насколько тяжелым является его положение. Но это была всего лишь маска, которой хватило на четверть часа. Во время беседы Эдуард рассказал о последних беседах с премьер-министром, об отвергнутом предложении выступить перед своими подданными по радио, об оказываемом на него давлении в части отречения. «Но я не отрекусь, – произнес он решительно. – Я никогда не использовал в моих разговорах с премьер-министром слово „отречение“». Но именно этого от него и ждали. Он ощущал себя пленником в собственном доме. Что в подобной ситуации можно посоветовать?

Ответ Черчилля сводился к одному слову – «время». «Ваше Величество не должны бояться времени. Если вы потребуете дать вам время, в этой стране нет силы, которая смогла бы отказать вам в этой просьбе». Также Черчилль посоветовал не покидать в этот напряженный момент страну, поскольку все тут же начнут спекулировать, что король отправился на встречу с Уоллис Симпсон. Обратив внимание на измотанный вид короля, Черчилль также советовал обратиться за консультацией к врачам[262].

На следующий день Черчилль написал небольшое послание, которое было адресовано премьер-министру и сообщало о вчерашней беседе в Форт Бельведер. Этот документ не имел ничего общего ни с пасквилем, ни с доносом. Наоборот, политик хотел продавить исполнение своих рекомендаций. В первую очередь он указал на острую необходимость оказания королю медицинской помощи. Обращая внимание на «болезненное умственное истощение», он отметил, что в результате долговременного пребывания в условиях стресса Эдуард находится на грани срыва[263].

Одновременно с отправкой письма Болдуину, 5 декабря Черчилль подготовил заявление для прессы. В нем он призвал народ, который «должен осознать характер конституционного вопроса», предоставить королю время. Он опроверг просочившуюся информацию об оказываемом на короля давлении с целью его скорейшего отречения. Никакого конфликта между премьер-министром и королем нет. Если же говорить об отречении, то решение о нем не может быть принято без согласования с парламентом, которому тоже необходимо «время и терпение». Черчилль также рассмотрел вопрос о возможной отставке правительства. Разумеется, заметил он, министры имеют полное право подать в отставку, если король не последует их совету. Но они не имеют права оказывать на монарха давление, заручившись заранее поддержкой лидера оппозиции, который отказывается формировать новое правительство в случае отставки существующего. Для предотвращения подобных ситуаций также необходимо «время и терпение». И уж тем более «никакое правительство не вправе советовать монарху отречение от престола. Подобный вопрос мог бы возникнуть только в ходе самой серьезной парламентской процедуры»[264].

Вечером того же дня Черчилль написал «развязное» (по словам лорда Дженкинса)[265] письмо королю, в котором рассказал о своих действиях, а также выразил надежду на благополучный исход. По его оценкам, Эдуарду нечего было бояться. Рассмотрение вопроса будет перенесено на февраль-март 1937 года[266]. Если decree nisi вступает в силу только в апреле, значит, раньше этого срока разговоры о свадьбе не состоятся. Соответственно, и обсуждение плавно перейдет на следующий год.

Политик просчитался. На следующий день после публикации его заявления Болдуин озвучил соратникам, что злободневный вопрос «должен быть решен до Рождества». Бесстрастный Невилл Чемберлен (1869–1940) заметит на это, что вопрос следует решить еще раньше, поскольку имеющая место неопределенность плохо влияет на рождественскую торговлю. Самое главное, что и король стал все больше склоняться к отречению. Вечером Черчиллю позвонил его друг Макс Бивербрук (1879–1964) и передал последние новости: «Наш петух отказывается драться».

Король оставил борьбу. Но Черчилль не собирался сдаваться. Он собрал в Чартвелле экстренное совещание со своими сторонниками. Опыт подсказывал ему, что самое главное сейчас – выиграть время. Лучше всего, если король выступит с официальным обращением, в котором согласится принять совет правительства относительно брака с Симпсон. Учитывая, что развод вступит в силу не раньше апреля, рассмотрение вопроса также целесообразно перенести на четыре месяца.

Утром 7 декабря предложения Черчилля были доведены до Его Величества. Эдуард отказался принять их, отметив, что «неблагородно выигрывать время в условиях, когда наша точка зрения остается неизменной». После такого развития событий Черчилль понял бесперспективность дальнейшей борьбы. Но до этого им будет предпринят еще один шаг, который нанесет самый большой удар по его репутации[267]. В тот же день во время обсуждения сложившейся ситуации в палате общин, взяв слово после премьер-министра, он заявит, что «окончательное решение не может быть принято до тех пор, пока палата не получит полные разъяснения» по рассматриваемому вопросу[268].

За последние четыре дня это был уже третий призыв Черчилля проявить терпение. Но на этот раз чаша парламентского недовольства переполнилась, и на депутата вылился ушат презрительного негодования. С двух сторон на него обрушились озлобленные крики. Черчилль не собирался поддаваться на обидные возгласы. Он остался стоять, желая продолжить выступление. Но спикер призвал его завершить спич.

«Уинстон был полностью ошарашен единодушной враждебностью палаты», – записал в дневнике Леопольд Эмери (1873–1955). «Уинстон потерпел вчера крах в парламенте», – отметил также на следующий день Гарольд Николсон (1886–1968), добавив при этом, что в отношении своей репутации Черчилль за «пять минут разрушил то, что терпеливо восстанавливал в течение двух лет». Другие считали, что политику хватило даже «трех минут», чтобы разбить вдребезги свои надежды на возвращение в правительство. По словам Уинтертона, это «была одна из самых злобных манифестаций, направленная против конкретного человека в палате общин», которую он когда-либо видел. «Слава своенравного, но бесполезного гения, которая начала забываться, возродилась вновь», – констатировала Spectator[269].

«Вы не успокоитесь, пока не сломаете короля окончательно?» – прокричал Черчилль, обращаясь к Болдуину. После этой реплики под гул возмущенных депутатов он стремительно покинул зал палаты общин. В коридоре он сказал одному из своих коллег, что отныне его «политическая карьера закончена»[270]. Причем этот «конец» пришел не сам по себе и не стал результатом чьего-либо зловредного труда, а явился следствием поступков самого Черчилля, который повернул свою карьеру на несколько лет назад.

Но самое интересное произошло дальше. Что Черчилль сделал после того, как нанес сокрушительный удар по своему реноме, обнулил шансы на дальнейший успех в политике, а также подвергся небывалому за более чем тридцатипятилетнюю парламентскую практику остракизму со стороны депутатов? Он не стал заливать горе в ресторане палаты общин. Он не отправился зализывать раны домой. Он не захотел жаловаться близким. Вместо этого он принял участие в заседании Комитета 1922, в котором выступил с объемной и успешной речью о национальной безопасности. Присутствовавший на его выступлении личный парламентский секретарь заместителя министра авиации Стюарт Хью Минто Рассел (1909–1943) заметил, что это «была хорошая речь, которую неплохо приняли»[271]. Черчилль коснулся текущего состояния и вопросов развития военно-морского флота, армии и ВВС. Стенографистам потребовалось свыше 1700 слов, чтобы передать основные идеи[272]. Это выступление свидетельствовало об огромной выдержке политика. А по мнению понимающего толк в подобных вещах Роя Дженкинса (1920–2003), оно также демонстрировало, что Черчилль был «не только эгоистичной примадонной, но и опытным актером, членом труппы»[273].

Утром 10 декабря Эдуард VIII совершил последний поступок в качестве короля. Он подписал свое отречение: «Я, Эдуард VIII, король Великобритании, Ирландии и заморских британских доминионов, император Индии, настоящим заявляю о моем бесповоротном решении отречься от престола, которое распространяется на меня и моих потомков, и желаю, чтобы оно вступило в силу немедленно. В подтверждение сего подписано мною собственноручно в десятый день декабря 1936 года в присутствии свидетелей, подписавшихся ниже. – Эдуард R. I.»[274].

В тот же день решение короля было рассмотрено в палате общин. Первыми слово взяли лидеры лейбористов и либералов, с пониманием принявшие новости из Форта Бельведер. Затем со своей оценкой происходящих событий выступил Черчилль. На этот раз он не был освистан. Да и за что его можно было освистать, когда после подписания акта об отречении он уже не мог никому навредить. «Что сделано, то сделано, все произошедшее уже стало достоянием истории, и лично я бы предпочел, чтобы там, в истории, оно и осталось», – резюмировал политик[275].

Вечером после заседания Эмери записал в дневнике впечатления от этого выступления, заметив, что речь его коллеги отличалась «восхитительной фразировкой»[276]. Спустя годы Эмиль Людвиг назовет эту речь «классической», достойной «древнеримского оратора» и «книг для чтения английских школьников». По мнению немецкого писателя, «Черчилль был единственным из шестисот депутатов, кто перенес событие в область Истории, показал всему миру истинный характер короля, а в завершение поднял подругу Эдуарда над морем клеветы и грязи, которое бурлило вокруг нее все последние недели»[277].

Пытаясь понять причины, заставившие Черчилля поддержать короля, историк Уильям Манчестер (1922–2004) ссылается на ценное, но редкое качество политика – умение дружить. Он не мог предать тех, кого считал своими друзьями[278]. Частично да, но это не все. Когда того потребуют обстоятельства, Черчилль будет весьма жёсток по отношению к бывшему монарху. И даже в 1939 году во время одной из личных бесед скажет ему: «Если наши короли вступают в противоречие с нашей конституцией, мы меняем наших королей»[279]. Нет, дело не только в благородстве. В своем стремлении предотвратить отречение Черчилль преследовал отчасти и собственные интересы. Понимая, что его шансы войти в состав правительства уменьшаются с каждым месяцем, а возможность занять пост премьер-министра уже кажется больше эфемерной, чем реальной, он решил действовать решительней и изобретательней. Там, где лобовой удар оказался бессилен, он попытался зайти с фланга и использовать сложившуюся патовую ситуацию для смещения правительства Болдуина и формирования своего кабинета.

Руководствовался ли Черчилль подобными мыслями, когда публично встал на сторону короля, когда захотел, как тогда выразились, возглавить «кабинет Симпсон» и «партию короля»? Некоторые исследователи не видят в этом ничего предосудительного. «Можно подумать, что знать и светские круги никогда прежде не создавали „партию короля“! – недоумевает Эмиль Людвиг. – Разве Карл II и Яков II не основали партию для католиков? Разве не был Вильгельм III другом вигов? Разве королева Анна или король Георг III не были тори? Разве не с формирования „партии короля“ часто начинались великие эпохи в истории?»[280]. Но на этот раз создание «партии короля» привело бы к появлению «антироялистской партии», противостояние которых неминуемо бы скомпрометировало одно из основных положений конституционной монархии – политическую нейтральность суверена. При таком развитии событий, как выразился Спендер, «Корона превратилась бы в центр раскола, разорвавшего страну и Содружество на части»[281].

В отношении Черчилля и причин, объясняющих его поведение, ситуация была далеко не однозначна. Да и британский политик был не так прост, чтобы его поведение можно было причесать под один мотив. На его решение заступиться за Эдуарда повлияло множество факторов. Здесь были и дружеские отношения, сложившиеся между ними много лет назад и укреплявшиеся на протяжении четверти века, здесь была и вера в монархию как сплачивающий и объединяющий институт британского общества, здесь было и желание вступить в очередную схватку с Болдуином, указав последнему на его неправоту, здесь было и стремление возглавить правительство. Да даже просто выйти из тени и напомнить о себе. Больше сорока лет пребывания под рампой общественного внимания научили, что забвение хуже ошибок.

Только в случае с Черчиллем это было не банальное рисование на публике и не жажда дешевого внимания. Он был слишком независим, слишком самоуверен, слишком умен, силен и одинок, чтобы раствориться во мнении истеблишмента и уклониться от борьбы, пусть и заранее проигранной. «Главное различие между мной и членами правительства заключается в том, что я рассматриваю отречение как бо́льшую катастрофу, чем они», – признается он лорду Солсбери[282]. И оно действительно было для него «бо́льшей катастрофой». Потому что кризис отречения превратился в битву за его идеалы, за его будущее, за него самого.

Десятого декабря история взаимоотношений Черчилля и основных участников развернувшейся драмы не закончилась. На следующий день он посетил короля, обсудив с ним текст радиовыступления, с которым Эдуард должен был обратиться к народу вечером. Черчилль добавил несколько фраз. Когда они расставались, по щекам политика потекли слезы. «До сих пор вижу его стоящим у двери, держащим в одной руке шляпу, в другой – трость», – вспоминал отрекшийся король. Затем Черчилль процитировал строки Эндрю Марвелла (1621–1678), посвященные казни Карла I[283].

На тех мостках он ничего

Не сделал, что могло б его

Унизить. Лишь блистали

Глаза острее стали.

Он в гневе не пенял богам,

Что гибнет без вины, а сам,

Как на постель, без страха

Возлег главой на плаху.

И мир увидел наконец,

Что правит меч, а не венец[284].

Вечером в тот же день бывший король (на следующий день ему будет присвоен титул герцога Виндзорского) покинул берега Туманного Альбиона и направился на юг Франции, где его уже ждала возлюбленная. Перед тем как отправиться в путешествие по новому периоду своей жизни, он телеграфировал Черчиллю: «Еще раз благодарю за вашу огромную помощь и понимание. Au Revoir. Эдуард». «По всем отзывам ваше радиовыступление прошло успешно, все были тронуты по всему миру, миллионы плакали», – ответил политик. Сам Черчилль плакал точно, слушая выступление своего друга в Чартвелле[285].

Новым главой Содружества стал брат отрекшегося короля Альберт Фредерик Артур Георг (1895–1952), взявший для исполнения августейших обязанностей свое последнее имя и вошедший в историю как Георг VI. Выбрав себе именно это имя, он хотел показать преемственность дела своего отца и восстановить пошатнувшуюся репутацию института монархии. Для Черчилля это был уже четвертый монарх, которому он присягал на верность.

В мае 1937 года состоялась коронация Георга VI. Страна жила в предвкушении торжественного события, которого не видела уже четверть века. Черчилль воспользовался ситуацией, заключив с Evening Standard договор на написание серии статей «Великие правления». Первая статья – «Героический рассказ об Альфреде Великом» – выйдет в номере от 26 апреля. Затем в последующих номерах будут опубликованы эссе про Вильгельма Завоевателя, Эдуарда I, Генриха VIII, Елизавету I, Анну и «мать многих народов» Викторию.

Не обошел Черчилль стороной и знаковый день в жизни Георга VI и всего Королевства. В номере Collier’s от 15 мая была опубликована статья, описывающая церемонию коронации нового правителя «Великой Британии, Ирландии, Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южноафриканского союза, а также других владений и территорий». Упоминая о событиях пятимесячной давности, Черчилль написал, что король начал править «в несчастливых обстоятельствах». Коснулся автор и сравнения двух монархов, заметив, что Георг «менее колоритная» личность, чем его старший брат. Нашлись, разумеется, для суверена и хвалебные слова. Описывая его жизнь до интронизации, Черчилль отметит, что будущий монарх «заслужил уважение нации и империи всецелой преданностью своим обязанностям и долгу». «Он владеет социальными вопросами и знает о состоянии промышленности больше и глубже, чем многие его министры», – подчеркнул политик, одной фразой сделав королю комплимент и нанеся удар по репутации нынешних членов правительства[286].

Есть в литературном творчестве Черчилля и эссе, посвященное герцогу Виндзорскому. В 1937 году вышла биография экс-короля, написанная Гектором Болито (1897–1974). Черчилль полагал ее выход преждевременным. Он вспоминал слова архиепископа Кентерберийского, который заявил, что в истории с отречением «самое лучшее – это молчание». Политик счел это «мудрым советом», поэтому с настороженностью отнесся к книге Болито. Еще больше он расстроился, прочитав ее. По его словам, это произведение требовало «небольшого корректирующего комментария», который он и согласился дать[287]. В июне того же года в Collier’s вышла статья Черчилля «Эдуард VIII», которая объединила в себе и описание взглядов автора на отрекшегося монарха, и рецензию на сочинение Болито.

Биография преподносилась как искреннее и открытое жизнеописание бывшего короля. По мнению Черчилля, легко быть «искренним и независимым в суждениях», когда описываешь жизнь и анализируешь поведение человека, сошедшего с пьедестала власти и стремящегося обрести покой в изгнании. Подобная жадность до сенсаций, быстрых оценок и поспешных выводов была в представлении Черчилля еще одним проявлением «демократического мышления», когда «публике в каждый конкретный момент дается то, что она хочет, или то, что, ей кажется, будто именно это она и хочет видеть»[288].

Высказывая свое мнение о короле, Черчилль коснулся и злополучной связи Эдуарда с миссис Симпсон. В этом вопросе автор занял категоричную позицию. «Вполне определенно, что ни один английский король (сомневаюсь, что в других странах было иначе) когда-либо лишался трона по аналогичной причине». Согласно закону, «король вправе взять себе в жены любую женщину, какую пожелает». Министры, разумеется, могут не одобрять его выбор и советовать ему не заключать брачный союз, но в том случае, если монарх настоит на своем, закон не дает им никаких средств для того, чтобы помешать решению августейшей особы[289].

«Но что сделано, то сделано», как выразился сам Черчилль по этому случаю. Жизнь продолжила идти своим чередом. Кризис отречения прошел, а люди, которым история отвела сыграть в этой драме главные роли, продолжили свой путь и общение между собой. Еще многие годы Черчиллю придется пересекаться с основными участниками произошедших событий. С каждым из них дальнейшее общение сложится по-разному.

Брешь, образовавшаяся в отношениях с Болдуином, уже никогда не затянется.

С Эдуардом теплота дружбы постепенно остынет, особенно после того, как в 1940 году герцог Виндзорский и его супруга выкажут симпатию Гитлеру. По словам Черчилля, в этом эпизоде бывший король «опустился ниже уровня событий»[290]. И уже никакие дружеские отношения не смогут остановить потомка герцога Мальборо, который к тому времени занимал пост премьер-министра, от довольно резкого шага – отправить скомпрометировавшую себя чету подальше от Англии, на Багамы, предложив Эдуарду пост губернатора. Когда во время войны премьеру сообщат, что отрекшийся король хочет с ним встретиться, Черчилль, прежде чем назначить дату и время, «тяжело вздохнет»[291]. «Нельзя сказать, что он не любил Виндзоров, – комментирует последний личный секретарь политика Энтони Монтагю Браун. – Но начиная с 1940 года он изменил свое отношение к герцогу, полагая, что будет неправильно ассоциироваться с ним слишком близко»[292]. Свою роль сыграла и личность экс-монарха. «Эдуард подавал такие надежды, – признавал Черчилль. – Он был как утренняя заря». А в итоге превратился в «пустого человека»[293]. В конце 1950-х годов, когда политик будет готовиться принять участие в круизе на роскошной яхте греческого миллионера Аристотеля Онассиса (1906–1975) и ему сообщат, что в круиз приглашены герцог и герцогиня Виндзорские, он откажется ступить на борт яхты. В итоге круиз состоится, но без знаменитой четы.

Отношения отношениями, но куда важнее в кризисе отречения было то, что Черчилль как политик проиграл и его репутации был нанесен очередной серьезный урон. Он лишился доверия, которым и так не мог похвастаться среди руководства. Болдуин стал говорить о нем как «о самом подозрительном типе, которого я знаю»[294].

Неудачи в политике, как правило, активизировали деятельность Черчилля на ниве творчества. Эта закономерность подтвердилась и на сей раз. На конец 1930-х годов у британского политика был на примете один литературный проект, на реализацию которого он и направил основные усилия.

Глава 8. «Значительное достижение»

Являясь активной и творческой личностью, Черчилль не только общался с великими современниками, но и старался анализировать их, делясь своими соображениями в статьях или эссе. Следующим этапом в этих начинаниях стала интегральная идея объединить имеющиеся материалы в отдельный сборник. Впервые подобная мысль появилась у нашего героя в сентябре 1931 года[295]. На тот момент у Черчилля уже были опубликованы статьи про Дугласа Хейга (1928), Герберта Генри Асквита (1928), графа Арчибальда Розбери (1929), Джорджа Натаниэла Керзона (1929), Джорджа Бернарда Шоу (1929), Джона Морли (1929), Бориса Викторовича Савинкова (1929), маршала Фердинанда Фоша (1929), Льва Давидовича Троцкого (1929), экскайзера Вильгельма II (1930), Джозефа Чемберлена (1930), Джона Френча (1930), Жоржа Клемансо (1930), Артура Джеймса Бальфура (1931), экс-короля Испании Альфонса XIII (1931), Роберта Баден-Пауэлла (1931), Филипа Сноудена (1931) и Герберта Джорджа Уэллса (1931).

В качестве рабочего названия нового сборника Черчилль предложил «Великие современники». Впоследствии это название будет еще не раз обсуждаться. Прилагательное «великие» казалось слишком банальным. Как вариант, рассматривались «Известные современники». Издатели предложили «Мои современники», но этот вариант не встретил поддержки автора[296]. В итоге, все-таки остановились на первоначальном варианте.

В 1932–1935 годы Черчилль неоднократно возвращался к новому проекту. Но завершение работы над ним состоится только в 1937 году. Подобная задержка почти в пять лет, вызванная в первую очередь написанием «Мальборо», пошла книге только на пользу. Во-первых, появились дополненные и переработанные редакции опубликованных ранее эссе. Во-вторых, за эти пять лет появились очерки про новых личностей. Например, статья «Король Георг V, любимый своим народом», которая вышла в номере News of the World от 26 января 1936 года, на седьмые сутки после кончины монарха.

Этот небольшой очерк вызвал восхищение у современников. Сын экс-премьера Гарри Примроуз, 6-й граф Розбери (1882–1974), которого Черчилль называл «бесстрастным и эрудированным критиком», считал эссе «лучшим из написанного по этому случаю». Аналогичное мнение выразили журналисты ведущих изданий – The Times, Morning Post и Daily Telegraph. С незначительными правками статья о Георге V войдет целиком в новый сборник и также будет встречена благожелательными отзывами. Личный секретарь покойного короля в 1931–1935 годах барон Клайв Виграм (1873–1960) нашел этот фрагмент сборника «очаровательным», заметив, что автор продемонстрировал свои «выдающиеся интеллектуальные способности». Высокие оценки характерны и для последующих исследователей. Рой Дженкинс заметил, что в эссе про Георга V представлено «замечательное шествие истории»[297].

В мае 1936 года The Strand Magazine обратился к Черчиллю с предложением подготовить текст о лидере ирландских националистов, основателе и председателе Ирландской парламентской партии Чарльзе Стюарте Парнелле (1846–1891). Это был человек сложной судьбы, знавший и аромат политической победы, и горечь тюремного заключения. В его жизни все было непросто. Даже свою любовь он обрел в замужней женщине – Кэтрин О’Ши (1846–1921). Их связь не была секретом для супруга Кэтрин, парламентария Уильяма О’Ши (1840–1905), чего нельзя сказать об общественности, которая пребывала в неведении. Когда подробности любовного треугольника получили огласку, разразилась буря, накрывшая Парнелла с головой и стоившая ему вначале места председателя партии, а вскоре и жизни. Именно драматическим перипетиям последних лет жизни ирландца редакция The Strand Magazine и хотела уделить основное внимание в новой статье.

Черчилль с удовольствием написал очерк о Парнелле. Он нашел «парадоксы искренней и честной жизни» знаменитого ирландца «поразительными»: «протестант, возглавивший католиков; лендлорд, вдохновляющий кампанию за отмену земельной ренты; знаток права, побуждающий к бунту; гуманист и противник террора, поощрявший террористов»[298]. В представлении Черчилля, жизнь Парнелла «вместила в себя все элементы греческой трагедии». По его мнению, Софокл и Еврипид наверняка «нашли бы в ней сюжет, который удовлетворил их мрачный вкус»[299].

Время, благотворно влиявшее на материал сборника, способствовало не только написанию эссе о новых личностях, но и переработке уже готовых опусов. Наиболее значительные изменения коснулись очерка про Джорджа Натаниэла Керзона (1859–1925). И хотя, как указывал Черчилль, «величайшими днями» Керзона стал период пребывания на посту вице-короля Индии[300], ключевой и самый драматичный эпизод в его относительно недолгой жизни приходится на май 1923 года. Измученный неизлечимой болезнью Бонар Лоу решил по собственному желанию оставить кресло премьер-министра. Возникла нетривиальная с точки зрения права ситуация. Кому быть следующим главой правительства, если лидер правящей партии сам сложил с себя полномочия?

Наиболее подходящей кандидатурой на пост премьера был глава МИД Керзон. Двадцать первого мая его в срочном порядке вызвали в Лондон из поместья Монтакьют-хаус, графство Сомерсет, которое он арендовал в последние десять лет своей жизни. Он давно ждал этого момента и был уверен, что станет следующим хозяином резиденции на Даунинг-стрит. По пути в столицу он размышлял, как обустроит свое новое жилище. Но эти планы оказались преждевременными. На вопрос о том, кому быть следующим первым министром короля, отвечать должен был не Керзон, а сам король. Понимая, какая ответственность возложена на него, а также не желая нарушать устоявшийся порядок недопущения прямого влияния монарха на принимаемые политические решения, Георг V решил изъявить свою волю в «соответствии с общественными настроениями». Для этого он стал советоваться с «другими старшими политическими деятелями, занимающими независимую позицию»[301].

Одним из таких «старших политических деятелей» был экс-глава Консервативной партии и экс-премьер Артур Джеймс Бальфур. На тот момент ему шел уже семьдесят пятый год. В момент, когда решалась судьба правительства, он находился в Grand Hotel в Шерингхэме, графство Норфолк, пытаясь справиться с мучившим его тромбофлебитом. После получения от Георга V приглашения приехать в Букингемский дворец для консультаций он, несмотря на категоричные протесты врачей, направился в Лондон, считая своим долгом помочь королю в его нелегком выборе. По мере наведения справок о Керзоне Георг V стал все больше склоняться против его кандидатуры. Бальфур окончательно подтвердил накопившиеся сомнения. Когда пожилой политик вернулся после аудиенции в Шерингхэм и один из близких друзей спросил его:

– Ну что, будет избран дорогой Джордж?

Усталый джентльмен ответил:

– Нет, дорогой Джордж избран не будет[302].

Вскоре об этом узнал и сам Керзон. Когда он прибыл в свою лондонскую резиденцию Карлтон-хаус-террас, то от личного секретаря короля Артура Джона Бигга, барона Стэмфордхема (1849–1931), получил неожиданное для себя известие: в Букингемский дворец вызвали другого претендента на пост премьера – Стэнли Болдуина. «Удар был болезненным, а момент – ошеломляющим», – прокомментирует Черчилль эту сцену[303].

Когда Черчилль писал свой первый очерк о Керзоне в 1928 году (опубликован в январском номере Nash’s Magazine на следующий год), он еще не знал, какую роль в этой истории сыграл Бальфур. Об этом он узнает только в 1937 году от медиамагната Бивербрука[304]. Так в эссе появились новые абзацы, описывавшие напряженный эпизод в жизни Керзона и всей Британии.

Сборник «Великие современники», включавший в себя эссе про двадцать одну личность, вышел в октябре 1937 года в издательстве Thornton Butterworth Ltd., выдержав впоследствии множество переизданий и переводов, в том числе на голландский, иврит, испанский, немецкий, норвежский, португальский, русский, французский и шведский языки.

Новая книга Черчилля была хорошо встречена читателями и критиками. В своей рецензии в Observer историк Кейт Фейлинг (1884–1977) указывал, что хотя это произведение и посвящено «влиятельным личностям прошлого», оно также представляет интерес для сегодняшнего читателя и не потеряет своей актуальности в будущем. Он признавал, что читать этот текст – «настоящий восторг», и новая работа британского политика нисколько не умаляет ее автора, «историка Мальборо и критика мировой войны»[305]. Другой рецензент из Evening Standard, Джордж Малкольм Томсон, умилялся: «Как же замечательно написана эта книга! В ней нашли отражение и любовь к красивым словам, и ободряющие военные метафоры. Талант построения величественных предложений демонстрирует нам великие события в полной достоинства драпировке»[306].

Высокие оценки также прозвучали от поэта, писателя и одного из влиятельных литературных редакторов своего времени Джона Коллингса Сквайра (1884–1958) (Daily Telegraph), назвавшего книгу «значительным достижением» автора; от Дэвида Ллойд Джорджа (Listener), охарактеризовавшего сочинение коллеги как «возбуждающее, живое, блестящее»; от политического теоретика, издателя и супруга известной писательницы Леонарда Сиднея Вульфа (1880–1969) (New Statesman and Nation), заявившего, что «некоторые эссе просто бесподобны»; от журналиста Герберта Сайдботэма (1872–1940) (Sunday Times), полагавшего, что автор «владеет в гораздо большей степени, чем остальные писатели, искусством создания атмосферы с эмоциями и возбуждением»; от будущего президента Института журналистики Артура Джона Каммингса (1882–1957) (News Chronicle), указавшего, что «мистер Черчилль обладает проницательным взглядом и порой видит гораздо дальше и гораздо яснее других»[307].

Свое мнение высказали также специалисты. Ознакомившись с сочинением, профессор Джордж Маколей Тревельян (1876–1962) заявил, что автор занимает уникальное место в жанре исторической литературы. «Профессиональные историки в большинстве своем неспособны сделать свои тексты читабельными, – констатировал он, – у непрофессионалов же свои слабости». Черчилль смог «заполнить зияющую брешь»[308]. В его тексте «содержится огромная глубина совершенным образом выраженной политической и исторической мудрости». «Как бы я хотел, чтобы и у меня был такой же талант исторического повествования!» – восклицал профессор[309].

Обсуждаемая книга удостоились не только высоких оценок современников. Сборник продолжает занимать почетное место в наследии автора и после того, как жар суетливой современности остудился прохладным ветерком безвременного послесловия. Большинство исследователей сходятся в том, что «Великие современники» – одна из лучших книг Черчилля. Сигфрид Сивертс считал ее «одним из самых прелестных» сочинений автора[310]. Рой Дженкинс говорит об этом сборнике как об «очень яркой звезде в созвездии литературного творчества Черчилля»[311]. Манфред Вайдхорн характеризует эту «впечатляющую небольшую книгу» как «возбуждающую, но при этом сбалансированную; как страстную, но при этом утонченно вежливую; как резкую, но при этом красноречивую»[312]. Джеймс Мюллер назвал ее «превосходнейшим произведением Черчилля, обладающим глубиной, которая вознаградит всякого за внимательное прочтение»[313]. А Питер Кларк указывает, что наряду с автобиографией «Мои ранние годы» «Великие современники» – одна из тех книг, «чтение которой и сегодня может доставить продолжительное удовольствие»[314].

Попытаемся разобраться, почему это небольшое по меркам Черчилля произведение и в самом деле стало одним из лучших в его творчестве.

Причин тому несколько. Во-первых, сборник содержит не только портреты выдающихся современников, но и благодаря тщательному отбору имеющихся в распоряжении автора материалов представляет уникальный портрет самой эпохи. Уникальный, потому что есть нечто, чего нельзя передать ни в биографиях, ни в исторических фолиантах. «Нет ничего более непредсказуемого, чем живучесть устного слова, – объяснял Черчилль[315]. – Среди всего красноречия, которое за последние сто лет украшало арену парламента и общественную платформу, едва ли сохранилась какая-нибудь фраза. Напротив, в то время как столько сокровищ погребено в официальных отчетах и на страницах политических биографий, сиюминутное слово, которое лучше бы забыть, остается в памяти общества. Наверняка наши враги будут более внимательны в том, чтобы сберечь наши ошибки, чем наши друзья – запомнить нашу мудрость»[316].

Черчилль не хотел, чтобы в истории осталось лишь то, что искажает восприятие и должно быть забыто. Он стремился сохранить в памяти своего и будущего поколений те «золотые россыпи», которые то тут, то там, иногда небрежно, а порой и сознательно разбрасывали его современники. Это желание повлияло и на отбор героев. Несмотря на уклон в сторону политики, предпочтение было отдано личностям, реализовавшим себя в разных направлениях. На страницах книги можно встретить:

– монарха Соединенного Королевства (Георг V);

– суверенов иностранных государств (кайзер Вильгельм II и король Испании Альфонс XIII);

– глав британского правительства (Розбери, Бальфур, Асквит);

– глав иностранных государств (Клемансо, Гинденбург);

– государственных деятелей (Чемберлен-старший, Морли, Керзон, Сноуден, Парнелл, Ф. Э. Смит);

– британских военачальников (Френч и Хейг);

– французских полководцев (Фош);

– флотоводцев (Фишер);

– писателей (Шоу);

– общественных деятелей (Баден-Пауэлл и Лоуренс Аравийский).

Вторая причина заключается в том, что, как это нередко встречается в мировой литературе, с наслаждением читается то, что с наслаждением написано. При создании очерков Черчилль получал огромное удовольствие от творчества. Не стоит забывать, что он писал не только о дорогом для себя времени начала XX столетия, но и освещал это время через призму еще более дорогой для себя темы – великих индивидуумов. Еще ни в одном из своих произведений он не наслаждался в таком количестве столь крепким экстрактом любимой теории об огромной роли сильных персоналий в истории человечества. «Он по-прежнему хотел понять, что представляет собой величие, и искал это качество в тех, кого знал», – считает Дж. Мюллер[317].

Любовь к выдающимся личностям частично объясняет и огромный интерес Черчилля к истории. У него всегда было заостренное восприятие в отношении великого – людей, событий, достижений. «Если человек не в состоянии отличить великое от мелкого, он бесполезен», – полагал политик[318]. Подсознательно осознавая собственное предназначение, он хотел на примере фигур из прошлого узнать, как выглядят столпы эпох, и понять, как они ведут себя в кризисных ситуациях, собственно и определяющих их величие[319].

Его круг чтения всегда изобиловал биографиями великих государственных деятелей. В одном только 1927 году, во время руководства Министерством финансов и работы над четвертым томом «Мирового кризиса», он проглотил книгу о Джордже Вашингтоне, только что переведенный на английский язык «психологический портрет» Отто фон Бисмарка Эмиля Людвига и написанную в том же году книгу Андре Моруа (1885–1967) «Дизраэли». Жизнеописание первого президента США он нашел «занимательным»[320], работу про «железного канцлера» оценил очень высоко и посоветовал прочесть супруге[321], а биографию знаменитого викторианца назвал «восхитительной»[322]. Он вообще всегда любил «великого и мудрого» Дизраэли, считая, что «тексты его выступлений и произведений являются приисками благоразумия и проницательности»[323].

Третья причина, определившая столь почетное место новой книги в творческом наследии, связана с высоким литературным качеством текста. Хотя во время подготовки сборника к печати автор и использовал уже опубликованные статьи и сохранившиеся черновики, различные версии эссе показывают, что он уделял много внимания и тратил много сил на редактирование, казалось бы, уже готовых кусков, причем правил не только стилистику, но и содержание. Результат этой титанической работы впечатляющ. «Очерки о Бальфуре, Асквите, Керзоне и Биркенхеде содержат фрагменты, которые после прочтения словно остаются выгравированными в уме», – комментирует Рой Дженкинс[324]. Каждый читатель сборника, где одновременно сочетаются легкость стиля и глубина изложения, может насладиться наиболее понравившимися ему фрагментами. Упоминая о стиле Черчилля, ограничимся только одной фразой, которая не просто завершает эссе про Керзона, а четко, без лишнего пафоса, но с пленяющим красноречием выражает разнообразие и трагизм жизни несостоявшегося премьера: «Утро было золотым, день – бронзовым, а вечер – свинцовым. Но все три элемента были цельнолитыми и отполированными до блеска, соответствующего их красоте»[325].

Говоря о литературных достоинствах сборника нельзя не сказать про еще один немаловажный фактор. Не считая поддержки в сборе материала со стороны Маршала Дистона (1893–1956), на этот раз Черчилль обошелся практически без привлечения помощников. В работе над сборником автор был предоставлен сам себе, своему воображению, опыту и таланту. «Великие современники» – это Черчилль в своей лучшей форме, на олимпе возможностей, в розе ветров своих способностей. Возможно, это прозвучит резко, возможно даже, что некоторые с этим не согласятся и в какой-то мере будут правы, но, если не брать военных выступлений, где под гнетом тяжелейших проблем и в условиях всепроникающего стремления сплотить и воодушевить народ красноречие Черчилля воспарило ввысь, указанный сборник – последнее великое произведение нашего героя. И это несмотря даже на то, что впереди его будут ждать десять лет активного творчества, включая создание двух монументальных сочинений, определивших его славу писателя.

Три причины – уже много. Но есть и еще один фактор, почему биографические эссе Черчилля так привлекательны. Джордж Малкольм Томсон был абсолютно прав, когда в своей рецензии точно и тонко подметил, что в каждом из очерков, словно в зеркале, отражается облик еще одного современника – самого мистера Черчилля[326]. «Великие современники» – это еще один автопортрет британского политика, еще один ключ к его мировоззрению.

Чтение биографических очерков способно не меньше рассказать о личности автора, чем автор рассказывает о своих героях. Взять, к примеру, такое редкое для политиков, но очень важное в системе ценностей Черчилля качество, как великодушие. По словам Э. М. Брауна: «Все, кто знал У. С. Ч., считали великодушие одной из самых главных черт его характера»[327]. На великодушное отношение автора к своим героям, некоторые из которых нанесли ему обидные раны, обратили внимание еще первые рецензенты. Так, Джон Сквайр в своем весьма критическом разборе отметил, что «мистер Черчилль никогда не опускается в тексте до такого щегольства, чтобы неодобрительно отозваться о герое только потому, что он с ним не согласен»[328].

На страницах «Современников» немало примеров «почти безоговорочного великодушия»[329] Черчилля. Мы находим его в очерке, посвященном Асквиту, который в попытках сохранить за собой кресло премьера в 1915 году расплатился отставкой Черчилля после семи лет плодотворной работы, а позже отказал ему в командовании дивизией; в главах про Бальфура и Чемберлена-старшего, острые споры с которыми вынудили автора оставить в 1904 году Консервативную партию; в эссе про адмирала Фишера, несдержанное поведение которого отнимало не только много нервов, но и крайне негативно сказалось на карьере потомка Мальборо; и, конечно же, в материалах про Вильгельма II и Гинденбурга, с которыми политик сражался в годы мировой войны. Но наиболее интересным в этом отношении является фрагмент, посвященный лейбористу Филипу Сноудену (1864–1937), человеку, который и в политическом, и в идейном, и в личностном плане резко отличался от Черчилля.

Рассказать о своем противнике Черчилля подвигла безвременная кончина Сноудена в мае 1937 года, а также глубокое уважение, которое, несмотря на все лезвия взаимной критики, он испытывал к этому неординарному государственному деятелю. В палате общин еще долго вспоминали высказывание Черчилля, которое приходится на май 1925 года: «Перевернутая судьба отличает карьеру [Сноудена], вся его жизнь является одной долгой борьбой с прирожденным добродушием своего характера»[330].

После 1925 года Черчилль трижды обратится к личности первого в истории Британии канцлера Казначейства от Лейбористской партии. Сначала – в 1931 году, опубликовав в одном из августовских номеров Sunday Pictorial статью «Филип Сноуден». Затем – в 1934 году, написав в сентябре для Daily Mail рецензию на автобиографию известного лейбориста. И в третий раз, написав очерк для Sunday Express на следующий день после кончины политика. «Британская демократия может гордиться Филипом Сноуденом, – констатировал Черчилль. – Это был человек, способный поддерживать основы общества, одновременно защищая интересы масс. Его долгая жизнь, исполненная труда, беззаветности и физических страданий, увенчалась заслуженным и почетным успехом. Его бесстрашие, прямота, строгость, трезвость суждений <…> выдвигают его в первый ряд достойнейших людей нашего времени»[331].

«Обращаюсь к вам, чтобы поблагодарить за статью о моем супруге, – напишет спустя несколько дней после выхода Sunday Express леди Сноуден (1881–1951), сама, между прочим, активная сторонница социализма. – Это самый замечательный текст из всех, которые были опубликованы. Ваше великодушие к политическому оппоненту навсегда сделало вас в моих глазах „великим джентльменом“. И если я окажусь в беде, превозмочь которую мне не хватит сил, ни к одному человеку я не пойду с большей уверенностью в благородном обращении, чем к вам»[332]. Эти строки произвели очень сильное впечатление не только на самого Черчилля, но и на его официального биографа Мартина Гилберта (1936–2015). «Есть не много людей, о которых можно сказать подобное, – прокомментирует он свои чувства, обнаружив в архиве этот документ. – Во всех моих исторических изысканиях найти подобную характеристику было самой большой наградой»[333].

Помимо великодушия в сборнике раскрываются и другие грани характера и мировоззрения британского политика, которые имеет смысл рассмотреть отдельно через призму его взаимоотношений с выдающимися личностями, ставшими одновременно объектами его исследований и творчества.

Глава 9. «Один из самых древних и почтенных институтов»

На страницах сборника представлены материалы о двух суверенах, лишившихся своего трона и закончивших свои жизни в изгнании. У каждого из них была своя судьба и свои условия, приведшие к отречению. Постараемся ответить на вопрос, чем именно эти монархи привлекли внимание Черчилля. Начнем с кайзера Германской империи и короля Пруссии Фридриха Вильгельма Виктора Альберта Прусского, больше известного как Вильгельм II (1859–1941).

Черчилль лично встречался с главой Второго рейха дважды. Обе эти встречи произошли в Германии до начала Первой мировой войны. Первая – в Силезии (Бреслау) в 1906 году, на ежегодных маневрах германской армии. Вторая (небольшой формальный разговор) – спустя три года в Баварии (Вюрцбург), тоже на армейских маневрах. Свои воспоминания об этих эпизодах Черчилль напишет после завершения войны, в 1924 году[334].

Несмотря на все ужасы, через которые прошла его страна, а также несмотря на ту персональную ответственность, которую кайзер нес за развязывание мировой войны, Черчилль не испытывал к нему ненависти. В день заключения перемирия, 11 ноября 1918 года, он обедал в резиденции на Даунинг-стрит в большом зале, стены которого украшали портреты Питта, Фокса, Нельсона и Веллингтона. Занимавший в тот момент пост премьер-министра Ллойд Джордж предложил казнить Вильгельма II. Вскоре это предложение было активно поддержано народными массами и нашло широкий отклик на страницах газет. Но Черчилль высказался против[335], не отказываясь при этом, что «вина низложенного императора была больше, чем вина многих его советников, или больше, чем вина того национального парламента, который содействовал ему в объявлении войны»[336]. По его мнению, вопрос аутодафе кайзера не так прост, как кажется на первый взгляд. Особенно после того, как Нидерланды отказались выдавать скрывшегося на их территории в замке Дорн Вильгельма II, а фельдмаршал Гинденбург (1847–1934) заявил, что всю ответственность за действия германской армии начиная с 1916 года он берет на себя, предлагая свою кандидатуру для суда. Кроме того, за своего отца заступился второй сын Вильгельм Эйтель Фридрих Кристиан Карл (1883–1942), также предложивший себя в руки Фемиды.

Все эти акты самопожертвования со стороны близкого окружения императора, а также ажиотаж ликующих масс и их требования скорейшей расправы создавали, по словам британского политика, ситуацию, когда «голова бывшего кайзера может быть украшена мученическим венцом, не суля ему, однако, обычных связанных с этим неудобств». «В истории вряд ли был такой момент, когда бы мученичество обещало столь высокую награду», – заявил Черчилль[337]. Он считал, что казнь Вильгельма II не сможет ни погасить огонь мести, ни вернуть понесенных потерь. Зато его смерть, как и смерть кого-либо из его соратников, родственников или подчиненных, пойдет на пользу посмертной славе самого кайзера. По его мнению, повешение кайзера является «наилучшим способом восстановления его исчезнувшего достоинства»[338]. «Постановка сцены в мрачных декорациях греха», «возложение на чело, с которого сорвана императорская корона, венца мученика», «искупительная жертва на эшафоте» – все это, предупреждал Черчилль, «позволит забыть о прошлом»[339].

Казнь не состоится. Вильгельм будет вести «спокойную, удобную жизнь без малейшего налета романтизма» в замке Дорн. «Он жил, чтобы стать свидетелем того, как яростная ненависть победителей остывает до презрения и в конечном счете растворяется в безразличии», – констатирует Черчилль в 1930 году[340].

Что касается самого Черчилля, то, несмотря на всю пропасть антагонизма и множество противоречий, которые разделяли двух государственных деятелей, в его отношении к экс-кайзеру не было «безразличия». Черчилль поднимется над привычным для своего круга и времени презрением к Вильгельму и попытается проанализировать личность венценосного Гогенцоллерна. В 1930 году он напишет статью «Правда об экс-кайзере», которая выйдет в одном из октябрьских номеров Collier’s. На следующий месяц это эссе будет переиздано под тем же названием в T e Strand Magazine. В январе 1934 года статью Черчилля о Вильгельме II опубликует Sunday Chronicle.

К какому же выводу приходит автор, изучив биографию экс-кайзера? С первых страниц очерка он призывает читателей не торопиться с выводами и уж тем более повременить с хулой. Вместо этого он предлагает рассмотреть, в каких условиях формировался характер правителя. Вильгельм наследовал трон, когда ему не исполнилось еще и тридцати лет. Его окружали алюсники, которые только и говорили ему, что он лучший, что он единственный обладающий правом назначать всех руководителей империи, что только он определяет, куда вести войска и в каком направлении разворачивать флот. В его руках была могущественная империя Западной Европы, в его распоряжении были огромные богатства, за возможность беседы с ним выстраивались очереди из «государственных деятелей, генералов, судей, служителей церкви, философов, ученых и финансистов». Его мнением восторгались умнейшие исполины Германии, его талантами восхищались способнейшие представители Второго рейха, его величие воспевали талантливейшие трубадуры германской нации. «Уверены ли вы, что сможете противостоять такому напору? – спрашивает Черчилль своих читателей. – Уверены ли вы в том, что сможете сохранить природную скромность и не станете преувеличивать собственную важность, сможете сохранить достойное самообладание и готовность идти на компромиссы?»[341]. Угодливое обхождение и подогреваемое всеобщей лестью зазнайство еще не так страшны сами по себе, как их последствие, – одна из опаснейших проблем, с которой может столкнуться руководитель: потеря чувства реальности и неспособность оценивать трезво события, поступки, других людей и собственные решения.

Медные трубы были не единственным испытанием, с которым не справился Вильгельм. Его личность не только хвалили, его могущество не только воспевали. Некоторые изощренные умы собирались использовать императора в своих целях, подталкивая его к принятию выгодных им резолюций. Способ для этого был выбран настолько же старый, насколько стар мир власти. До кайзера нередко и умышленно доносился кулуарный шепот: «а не слабак ли сидит на нашем престоле?», «не пацифист ли кайзер?», «готов ли он продолжить великое дело, начатое его предшественниками – бессмертным Фридрихом и великим Бисмарком?». Все эти и многие другие вопросы, направленные на разжигание чувства национальной гордости и стремления доказать собственную стойкость, произносились «надменными губами, с горящими глазами, с насупленными бровями, с подобострастными поклонами, салютованием и щелканьем каблуков»[342].

В таких условиях, среди лелеющего слух подхалимажа и разжигающих милитаристский огонь подзадориваний, формировался характер человека, которому суждено было встать у истоков мировой войны. Конец Вильгельма II, не как человека, а как личности, был страшен. «Эту яркую фигуру, испорченного ребенка фортуны, предмета зависти всей Европы» ожидали «разбивающие сердце разочарования и крушение иллюзий, падение и непрекращающееся самобичевание». Из могущественного владыки Германии он превратится в «сломленного человека, сгорбившегося в вагоне поезда на приграничной голландской станции, ожидающего разрешения стать беженцем от гнева народа, чьи армии он вел через бесчисленные жертвы к бесчисленным поражениям, богатства и завоевания которого он растерял»[343]. «И в самом деле, это самое суровое наказание из всех», – констатирует Черчилль результаты метаморфоз, приведших от роскоши Берлина к скромному уединению Дорна. «Ужасная судьба!» «Все те, кто его осуждал, должны благодарить небо за то, что они сами не оказались в его положении», – резюмирует британский политик[344].

В целом вердикт Черчилля в отношении Вильгельма II неутешителен. Он отказывает ему в праве именоваться великим. Разве только по количеству свершенных ошибок. Чего только стоит безответственная внешняя политика, приведшая не только к разрыву отношений с Британией, но и с Россией. «Огромная личная переписка „Вилли и Никки“, огромные выгоды, которые могла бы принести их личная дружба, привели почему-то лишь к тому, что Россия заключила союз с Францией», – изумлялся Черчилль. Он недоумевает, насколько же близоруким и самодовольным нужно быть, чтобы настолько испортить отношения с великим соседом, чтобы «царь счел более естественным протянуть руку президенту республики, гимном которой была „Марсельеза“, чем работать вместе с императором, который был ему ровней, его двоюродным братом и близким другом». Как такое вообще стало возможно? Для ответа на этот вопрос Черчилль приводит слова адвоката, защищавшего маршала Франсуа Ашиля Базена (1811–1888), который в 1870 году сдал немцам Мец: «Он не предатель. Посмотрите на него, он просто растяпа»[345].

Вторым иностранным монархом, история которого рассказана на страницах «Великих современников», является Леон Фернандо Мария Хайме Исидро Паскуаль Антонио де Борбон-и-Аустрия-Лорена, король Испании Альфонс XIII (1886–1941). Ему было уготовано появиться на свет после кончины от туберкулеза отца, короля Альфонса XII (1857–1885), то есть фактически родиться с короной на голове. Однако сохранить ее на своем венценосном челе он не смог. «Вот уж действительно судьба! – восклицает Черчилль. – Не быть никем больше – только королем, править сорок шесть лет и оказаться свергнутым! Начать новую жизнь в пожилом возрасте, в новых ограниченных условиях, в положении и душевном состоянии, которых никогда раньше не испытывал, лишенным единственного занятия, которому была посвящена вся жизнь!»[346].

Черчилль был лично знаком с Альфонсом. Он относил себя к «поклонникам Его Величества» и даже «имел честь называть себя его другом»[347]. В феврале 1931 года Черчилль обратился за помощью к испанскому послу в Великобритании Мерри дель Валю (1864–1943). Он хотел написать «благоприятный отзыв» о главе испанского народа, который, как рассчитывал, будет «пользоваться значительным успехом в Европе и США». Он просил посла помочь ему с материалами, в том числе порекомендовать какую-нибудь «хорошую биографию» короля на английском или французском языке[348].

Дель Валь согласится помочь. В начале марта, когда статья будет закончена, автор направит ее послу с просьбой просмотреть, особенно на предмет правильности приведенных фактов и деталей[349]. Спустя девять дней статья была передана главному редактору The Strand Magazine Ривзу Шоу[350]. Пока редакция рассматривала этот очерк, на Пиренейском полуострове начались волнения, приведшие к отречению монарха. Черчилля попросили переписать материал, сосредоточившись больше на личности теперь уже бывшего суверена. Доработанная статья выйдет в июне в Collier’s под названием «Несчастный Альфонс». На следующий месяц она будет перепечатана в The Strand Magazine.

Очерк про Альфонса известен тремя афоризмами автора, проливающими свет на столпы черчиллевского мировоззрения. Первое – его отношение к смелости: «Храбрость справедливо считается главным из человеческих качеств, потому что она обеспечивает все остальные». Второе – его подход к кризисам: «Королей, как и вообще людей, следует оценивать по критическим моментам в их жизни, когда они раскрываются полностью». И третье – его мнение об огромной роли великих личностей: «Имеем ли мы дело с летописью истории страны или биографией отдельного человека?»[351].

Помимо этих ставших популярными фраз, в эссе также выражены, пусть и в менее явной форме, важные мысли Черчилля-политика. Что послужило причиной или причинами падения монархии в Испании? Автор выделяет два фактора, приведших к государственному перевороту. Первый – «развал парламентской системы из-за ее недостаточной связи с жизненными реальностями и народными чаяниями»[352]. Второй – отсутствие на политическом небосклоне сильных личностей, способных не только предотвратить кризис, но и предложить конструктивный путь выхода из сложной ситуации. «Искусственно созданные и разъединенные партии породили череду слабых правительств» с государственными деятелями, которые были не в состоянии «взять на себя реальную ответственность или удерживать в своих руках власть, отвечающую требованиям времени». «Кабинеты и министры падали как карточные домики и охотно оставляли короля нести их ношу», – объясняет Черчилль[353].

В развитие этой темы интересно посмотреть, как потомок Мальборо описывает другого монарха, лишившегося трона, – Николая II (1868–1918). В отличие от Вильгельма II и Альфонса XIII Черчилль не оставил отдельного очерка об Императоре Всероссийском. Но эта личность была в достаточной мере изучена им при работе над «Мировым кризисом». Уже в 1920-е годы в историографии стало преобладать мнение, будто царский режим представлял собой «недальновидную, порочную и неспособную тиранию». Но Черчилль был не согласен с этими «поверхностными впечатлениями». Анализируя беды, выпавшие на долю России в первой четверти XX века, он пришел к выводу, который не потерял своей актуальности и по сей день: «Силу Российской империи можно измерить тем градом ударов, которые она вынесла, теми бедствиями, которые она пережила, теми неистощимыми войсками, которые она развернула, и тем восстановлением, которое она осуществила»[354].

Что же касается личности российского самодержца, то проблема Николая II заключалась, по мнению Черчилля, в том, что последний хозяин Зимнего дворца не был «ни великим стратегом, ни великим государем». Он был «лишь искренним, простым человеком со средними способностями, милосердного нрава, поддерживаемым во всей своей повседневной жизни верой в Бога». Ему бы вести умиротворенную жизнь вместе с семьей, а он оказался в круговерти жестоких и стремительных событий. Он не смог удержать повозку. Но кто придет ему на смену? В отличие от Испании, недостатка в «людях одаренных и мужественных; людях честолюбивых и жестоких; натур отважных и властных» не было. Но проблема заключалась в том, что «никто из них не мог ответить на немногие простые вопросы, от которых зависела жизнь и репутация России»[355].

Почему понимание причин и процесса государственного переворота в Испании и России так волновало британского политика? Один из ответов на этот вопрос состоит в том, что по своей природе факторы, влияющие на революцию, носят вневременной характер и помогают не только понять, как происходили бунты в прошлом, но и предсказать или предотвратить их появление в будущем.

Есть и еще одно объяснение, почему Черчилль задумался над подобными вопросами. Британский политик принадлежал к уникальному, но трагическому поколению. На долю одних выпало стать наблюдателями, на долю других – участниками «крушений и вырывания с корнем»[356] многовекового правления императоров, королей и султанов. «Народы могут терпеть поражения и подниматься снова, но династии в наше время, если падают, то падают навсегда», – писал Черчилль в последнем томе «Мирового кризиса»[357]. В Европе эта участь ожидала четыре правящих дома: Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых и Бурбонов. Для первых трех нити судьбы оборвались окончательно. Для последних двух смена режима прошла в танталовых муках, когда «ненависть и кровавая вражда множатся непрерывно», когда «нация расколота, и каждая часть считает, что она сможет жить, только уничтожив другую»[358].

Наблюдая за тем, как бились в конвульсиях государственных переворотов европейские страны, Черчилль выявляет закономерности в зарождении кризиса, его течении и выплеске в виде революции. Лучше всего эти закономерности передают знаменитые слова о том, что «революция пожирает своих детей». Причем это касается всех «детей», не только тех, кто лично выходил на баррикады, ворочал булыжники и истреблял противников, но и тех, кто в салонах, кабинетах и аудиториях призывали к свержению правящего строя. «Много ли генералов – из тех, что бросили своего монарха, – дожили до того, чтобы увидеть стреляющие отряды? – вопрошал Черчилль, прекрасно зная ответ. – Сколько передовых политиков и высоколобых писателей, которые травили монархию, стали теперь изгоями собственной страны? Какая часть неразумной толпы, поприветствовавшей новые заветы, лежит теперь в могиле, приняв безвременную и насильственную смерть, какая часть ее носит в страданиях траур по погибшим и близким?»[359].

Но даже в странах, избежавших горькой чаши революции, смена режима, по мнению британского политика, привела к фатальным последствиям. Взять, к примеру, Германию, после Первой мировой войны погрузившуюся в пучину социально-экономических бедствий. Отчасти причиной этих бедствий стало стойкое «предубеждение против монархии» стран-победительниц, которые ясно дали понять поверженной империи, что «в качестве республики она сможет рассчитывать на лучшее обращение со стороны союзников». Сам Черчилль советовал придерживаться «мудрой политики» с «увенчанием и укреплением» Веймарской республики конституционным монархом в лице малолетнего внука кайзера при регентском совете. Но его не послушали, доведя ситуацию до образования «в национальной жизни германского народа зияющей пустоты». Природа не терпит пустоты. Ее могли бы заполнить «сильные элементы, как военные, так и феодальные, которые объединились бы для поддержки конституционной монархии и ради нее стали бы уважать и соблюдать новые демократические и парламентские порядки». Но предписанный победителями курс привел к дискредитации Веймарской республики, которая «воспринималась как навязанная врагом». Нация попыталась ухватиться за стареющего и слабеющего Гинденбурга. Пустота между тем ширилась, пока в нее не вступил тот, кого Черчилль назвал «неукротимым маньяком, носителем и выразителем самых злобных чувств, когда-либо разъедавших человеческое сердце», – ефрейтор Гитлер[360].

Размышляя над ошибками и просчетами последних десятилетий, Черчилль признается, что, если бы во время Парижской мирной конференции 1919 года союзники не вообразили себе, что «уничтожение освященных временем династий является прогрессом» и позволили править Гогенцоллернам, Виттельсбахам и Габсбургам, на мировой сцене никогда бы не появилось имени Адольфа Гитлера[361]. В этом мнении выражена немного консервативная, немного несовременная, но очень крепкая вера британского политика в монархию. Отношение к монархии стало одним из тех столпов мировоззрения Черчилля, которые не менялись на протяжении всей его насыщенной жизни. По его мнению, доказать «преимущество наследственной монархии довольно просто». «История любой страны, события любой эпохи, соображения здравого смысла и, наконец, всевозможные доводы теоретического и практического характера – всё свидетельствует о том, что нет и не может быть более мудрой идеи, чем идея о необходимости вывести верховное руководство страной за скобки частных амбиций, политических дрязг и перипетий партийной борьбы»[362].

Черчилль высказал эту точку зрения в конце 1909 года. Он мог повторить ее спустя десять лет после того, как отгремели залпы Первой мировой войны, и спустя сорок лет – когда позади остались кровопролитные сражения Второй мировой. В 1952 году во время своего выступления в Оттаве он скажет, что и «на уровне отдельного человека, и на уровне правительства мудро отделять пышность и помпу от реальной власти»[363]. И именно монархия, по его мнению, осуществляла подобное разделение[364]. Причем – конституционная монархия, когда «король царствует, но не правит»[365]. Везде, где в первой трети XX века пала власть императоров и королей, речь шла об абсолютной монархии. Именно абсолютизм с его «сосредоточением всей власти над повседневной жизнью мужчин и женщин»[366] в одних руках и явился одной из причин, способствовавших смене режимов. На примере Вильгельма II Черчилль показывает: главный урок трагедии кайзера состоит в том, что «никакое человеческое существо нельзя ставить в такое положение»; объединение «церемониала и государственной власти в одном лице подвергает человека огромному напряжению, непосильному для смертного», оно ставит перед ним задачи, которые «невыполнимы даже для величайших из людей». Поэтому «огромная ответственность за раболепие перед варварской идеей автократии лежит в том числе и на германском народе»[367].

Другое дело Британия, в которой, как не без гордости сообщает читателям наш герой, система конституционной монархии «доведена до совершенства». «Наследному монарху достается роскошь церемониала и почестей, а за власть отвечают скромно одетые министры, которых легко сменить»[368].

Отмечая достижения британской политической системы и являясь «убежденным монархистом», Черчилль был при этом категорически против навязывания британского опыта другим странам. В годы Второй мировой войны он предупреждал внешнеполитическое ведомство, что для его страны будет ошибкой «насильственно установить» британскую политическую систему за рубежом. Подобные стремления приведут лишь к «ущербу и сопротивлению»[369].

В своей приверженности к конституционной монархии Черчилль руководствовался принципом разделения властей. «Мы не хотим жить в системе, в которой доминирует либо одна личность, либо одна идея», – заявлял он[370]. Но далеко не все поддерживали эту точку зрения. Многие представители европейских держав верили, что задача управления не только посильна одному человеку, но и должна осуществляться исключительно одним человеком. В 1930-е годы эта идея покинула умы теоретиков и прочно обосновалась в кабинетах глав государств. «Победившие демократии, свергая наследственных монархов, полагали, что двигаются по пути прогресса, – комментировал Черчилль основные вехи в истории Европы в первые десятилетия после окончания мировой войны. – Но они зашли слишком далеко и не справились с задачей»[371]. Великие народы Европы оказались во власти диктаторов.

Черчилль, который и сам в 1920-е годы заигрывал с дуче Бенито Муссолини (1883–1945), полагал, что диктатура имеет право на существование. Но она уступает монархии. «Королевская династия, оглядывающаяся на традиции прошлого и ищущая своего продолжения в будущем, дает свободе и счастью народа дополнительные гарантии, которые никогда не может обеспечить диктатура сколь угодно мудрого диктатора»[372].

Выбор Черчилля однозначно оставался в пользу монархии. «Ни один институт общества не приносит такие дивиденды, как монархия», – скажет он в одной из частных бесед в феврале 1952 года[373]. Среди преимуществ этой формы правления он выделял: во-первых, неповторимую связь со своим народом – «даже самые выдающиеся из подданных не имеют такой связи с жизнью всего народа»[374]. Во-вторых, будучи связанные с народом, а также «поднятые высоко над партиями и их разногласиями», короли и императоры «олицетворяют дух своей страны»[375]. В-третьих, они «объединяют и сплачивают народ», «защищают общие и неизменные интересы нации»[376]. Причем указанное объединение достигается не только на ментальном, но и на географическом уровне. В своей статье, посвященной коронации Георга VI, Черчилль назовет монархию «величайшим звеном между маленьким британским островом и просторными землями империи»[377].

Вновь – три причины уже много. Но есть еще одна – четвертая. И для Черчилля она, пожалуй, самая главная. Монархия выступает институтом постоянства в вечно меняющемся мире и одним из эффективных инструментов противодействия опасным изменениям, равно как и инструментом обеспечения желаемой стабильности. «Устоявшая перед потрясениями, не поддавшаяся разрушительным волнам, британская монархия прочно стоит на своем месте», – гордо заявляет Черчилль, считая это «выдающимся достижением»[378]. Он называет монархию «становым хребтом империи»[379], а короля – «единственной прочной точкой опоры, вокруг которой вращается вся жизнь» в стране[380]. Именно из-за этой важной функции он говорит о монархии как об «одном из самых древних и почтенных институтов, который не только не устарел», но «до сих пор стойко держится в потоке событий, черпая в испытаниях новые силы»[381]. По мнению Черчилля, не в последнюю очередь именно благодаря монархии и вере в нее его собственная страна смогла успешно справиться с чудовищными испытаниями Первой мировой войны, когда «наследственному государю и институту монархии» пришлось выступить «основой, за которую цеплялись якоря английского могущества»[382].

В мировоззрении Черчилля монархия и диктатура находятся на противоположных концах политического континуума. В то время как монархия ассоциируется с постоянством, диктатура является порождением кризиса, шторма и перемен. Диктатор не только «управляет бурей», но и сам является ее частью. «Он – ужасное дитя чрезвычайной ситуации, – указывает Черчилль. – Он вполне может обладать талантами и качествами, необходимыми для того, чтобы овладеть умами миллионов и изменять течение истории. Но вместе с окончанием кризиса должен уходить и он». По его мнению, «делать из диктатуры постоянную систему – неважно, наследственную или нет, – означает закладывать основы нового катаклизма»[383].

На протяжении всей своей политической деятельности Черчилль оставался верным слугой и рьяным защитником монархии. Но приведенные выше формулировки появились именно в 1930-х годах, когда демонстрирующие злобный оскал политические, социальные и экономические перемены совпали с усилением консервативных тенденций у самого Черчилля. «Единственные настоящие ценности, которым он оставался верен, были традиции, накопленный опыт, полученное наследие, понимание того, кто за что борется, знание истории собственной страны, предпочтение обычаев перед логикой, гордость за блестящие достижения прадедов», – комментирует профессор Манфред Вайдхорн[384].

Черчилль образца 1930-х – это хранитель устоявшихся норм и правил, «фундаментальных законов государства и общества»; это политик, выступающий против «опасности неожиданных и резких» поворотов; это государственный деятель, считающий, что «ни одно поколение не имеет права, даже если и обладает властью, низвергать конституцию и разрушать традиции». Последнее особенно важно. Вето на кардинальные изменения потому наложено на потомков, что «все созданное на протяжении веков вовсе не является их собственностью». Не принадлежит оно и политикам, которые всего лишь «доверенные лица и арендаторы», которые «слишком многим обязаны прошлому», и все, что им остается, – это «надеяться на исполнение своего долга в будущем»[385].

Подобное приобщение к вере консерватизма нисколько не означает, что Черчилль перешел в лагерь противников реформ. Нет! Он был против бездумных, поспешных и вредных преобразований, отрицающих достижения прошлого только потому, что они – прошлое. «Давайте не будем с такой легкостью отмахиваться от величественного и простого прошлого, – призывал он в одной из своих статей в августе 1936 года. – Каждая мудрая мысль не является новой мудростью»[386].

В чем-то Черчилль продолжал хранить верность своим целям, хотя и изменил отношение к средствам их достижения. Эволюция ему стала ближе и понятней революции. «Почти все, что здесь есть стоящего, было не произведено, а выращено, и самое лучшее росло медленно», – доказывал он[387]. А потом добавлял, что страну нельзя «построить, как подмостки, или собрать, как механизм». Ее развитие больше напоминает «рост дерева, который происходит медленно и бесшумно»[388]. Поспешать медленно и осознанно стало его новым рецептом выживания в «лихорадочной и жадной до сенсаций» эпохе, когда «даже одного-двух месяцев достаточно, чтобы люди не только изменили свои взгляды, а просто забыли о них»[389].

Возвращаясь к институту монархии. Обеспечивая стабильность, она смогла выступить в роли «барьера против диктатуры»[390]. Анализируя фигуры, сменившие императоров и королей, Черчилль приходил к выводу, что они значительно проигрывали своим предшественникам. Даже Вильгельм II со всеми его провалами, ошибками и принесенными миру несчастьями уже не выглядел столь одиозным: «Не потому что личный огонь экс-кайзера стал гореть ярче или ровней, – просто вокруг стало гораздо темнее», – замечал Черчилль[391].

В последнем высказывании проявляется еще одна важная мысль, лейтмотивом проходящая через сборник «Великие современники»: «После изгнания императоров избраны были ничтожества»[392]. Продолжая с пиететом относиться к великим личностям и взявшись за написание эссе о «великих современниках», автор в очередной раз убедился, что именно величия-то в современном обществе и не хватает. В августе 1934 года у него состоялся диалог с Виктором Казалетом (1896–1943). Они коснулись вопроса о том, есть ли сейчас выдающиеся личности. «Уинстон придерживается точки зрения, что остались одни посредственности и больше нет великих людей», – записал в дневнике Казалет[393].

Само по себе это заключение могло шокировать Черчилля. Но он оказался шокирован вдвойне, когда, описывая и разбирая исполинов ушедшей эпохи: Розбери, Бальфура, Чемберлена-старшего, Морли, Асквита, – вынужден был прийти к неприятному для себя выводу, что величия нет в первую очередь в его собственной стране. «Наплыв демократии и извержение вулкана Первой мировой войны оставили голыми берега, – с грустью констатировал он. – Я не вижу фигуры, похожей на либерального государственного деятеля Викторианской эпохи или напоминающего его»[394]. И это уже не просто высказывание. Это своеобразный крик отчаяния человека, который ощущал себя последним выжившим титаном среди пигмеев. Этот крик гулким эхом проходит сразу по нескольким очеркам сборника. «Лидерство избранных ушло в прошлое, но оно не заменилось лидерством талантливых, – пишет он в „Джоне Морли“. – Мы попали в область, где действуют массы. Пьедесталы, пустовавшие несколько лет, снесены»[395]. «Сегодня вокруг нас сгущаются опасные тучи, и мы чувствуем нехватку выдающихся фигур, которые могли бы нас защитить», – напоминает он в «Лоуренсе Аравийском»[396]. «Примитивность и тупость стали постоянными спутниками обсуждения любого вопроса», – негодует он в «Сноудене»[397]. Черчилль опасался будущего. «Мир не остановился и теперь движется так быстро, что лишь немногие находят время задаться вопросом: куда? – предупреждает он. – И в ответ эти немногие слышат лишь рев вавилонской толпы»[398].

Как покажет дальнейшее развитие событий, к опасениям британского политика стоило прислушаться. Буквально через несколько лет мир погрузится в хаос новой войны, за которой последует очередная трансформация социальных и политических устоев.

Глава 10. «События предначертаны»

Героями сборника «Великие современники» стали не только мемуаристы и драматурги, короли и императоры, премьер-министры и президенты. Значительное место в нем отведено представителям профессии, к которой автор, наряду с государственным управлением и литературой, относился наиболее уважительно – военное дело. В сборнике содержатся очерки о нескольких полководцах. Эти материалы объединены общей идеей, но в то же время содержат индивидуальные отличия, принципиальные для автора.

Начнем анализ этой составляющей сборника с материала про героя Англо-бурской войны, начальника Имперского генерального штаба, главнокомандующего британскими экспедиционными силами в Первой мировой войне фельдмаршала Джона Дентона Пинкстона Френча, 1-го графа Ипрского (1852–1925).

Первый черновой набросок этого эссе был написан Черчиллем в мае 1925 года и был приурочен к кончине фельдмаршала. В форме статьи материал был опубликован в январском номере Nash’s – Pall Mall в 1930 году.

Новая, более полная версия была издана в News of the World в феврале 1936 года.

Чем привлек известный военачальник известного политика? Помимо того, разумеется, что между ними сложились дружеские отношения, развивающиеся по привычной для Черчилля траектории: недовольство в начале знакомства, позже – взаимный интерес, затем дружба и уважение? Черчилль считал, что с Френчем обошлись несправедливо, когда в декабре 1915 года сняли с поста главнокомандующего британскими экспедиционными силами. На его место был назначен другой герой Первой мировой войны, фельдмаршал Дуглас Хейг (1861–1928). О Хейге Черчилль также напишет очерк, но об этом позже. Что же до Френча, то, хотя у руководства страны и были объективные причины для его отставки (многочисленные конфликты с подчиненными, непродуктивные споры с военным министром и французским командованием, неудачи во время сражения на Ипре, большие потери во время масштабных, но безуспешных наступлений осенью 1915 года), Черчилль считал, что фельдмаршал стал жертвой обстоятельств. Британский политик сам в тот момент – в декабре 1915 года – находился на фронте, и снятие Френча происходило на его глазах. «Мне его так жаль, – писал он супруге из ставки главнокомандующего. – Ни один человек не в состоянии одновременно справиться с двумя разнонаправленными беспокойствами: за огромную армию, расположившуюся перед лицом врага, и разъедающими интригами за твоей спиной»[399].

Пройдут годы, и Черчилля будет продолжать волновать, что у потомков сложится несправедливое мнение о личности Френча, о его достижениях полководца, особенно в сравнении с Хейгом. «Лично я считаю, что Френч превосходил Хейга, – признается Черчилль одному из своих друзей в июле 1937 года. – И если бы он остался на посту главнокомандующего, то нам удалось бы избежать ужасного кровопролития в Пашендейле»[400][401]. В самом очерке на эту тему появятся следующие строки: «Френч был солдатом по природе. Пусть у него не было интеллектуальных способностей Хейга, ни даже его внутренней выносливости, зато он обладал способностью глубоко понимать военные вопросы. Он не мог сравниться с Хейгом в точности деталей, но у него было сильнее развито воображение, и он никогда бы не втянул британскую армию в эту долгую изнуряющую бойню»[402].

Несмотря на все благородство со стороны Черчилля, одним стремлением восстановить историческую справедливость написание очерка не ограничивается. Биография Френча привлекала его не только своими достижениями и провалами. Непредсказуемая жизнь фельдмаршала лишний раз подтверждала веру Черчилля в Провидение. Он считал, что каждая великая личность является орудием в руках Господа, который создает условия для реализации Своего промысла. Поэтому взлеты и падения неизбежны. Нужно лишь верить, что твой «звездный час» еще не пришел, что ты еще не реализовал весь свой потенциал, что тебе еще представится возможность продемонстрировать все, на что ты способен. В 1930-е годы эти взгляды стали больше чем просто точкой зрения. По мере того как Черчилль старел, а на политическом олимпе уверенно чувствовали себя лидеры отличной от него формации, вера в собственное предназначение оставалась одним из немногих якорей, за который продолжал держаться черчиллевский фрегат, надеясь, что ему еще предстоит выйти в большое плаванье.

Каким бы сильным ни было внутреннее убеждение в правоте собственных суждений, людям свойственно искать подтверждение им во внешнем мире. И пример Френча, который к тому времени уже почил с миром, но продолжал занимать почетное место в памяти друга, представлял удачный объект для исследования. В декабре 1937 года у Черчилля состоялся разговор с генералом Уильямом Эдмундом Айронсайдом (1880–1959). Речь зашла о полководце. Уинстон начал рассказывать собеседнику биографию Френча, грезившего о посте главнокомандующего, о «руководстве великой английской армией в европейской войне»[403].

Френч последовательно шел вверх по карьерной лестнице, но в апреле 1914 года, отказавшись исполнить приказ об использовании войск в Ольстере, был снят с должности начальника Имперского генерального штаба и отправлен в отставку. «Казалось, у Френча больше не оставалось перспектив, – напишет об этом инциденте Черчилль. – Солдаты не часто назначаются на высокие посты в мирное время. Вакансия была занята, во власть пришел новый человек, появились новые привязанности. Кроме того, у высших военных чинов возникло стойкое предубеждение против генерала, который так плотно ассоциировал себя с либеральным правлением. Во влиятельных кругах быстро распространилось мнение, что он больше не хочет командовать, что он устал, что он потерял чувство Армии. Это был его надир»[404].

К моменту выхода статьи о Френче, содержащей этот фрагмент, в News of the World (1936 год) Черчилль достиг того же, что и у полководца, возраста – шестьдесят один год, и он тоже был списан. Стоит перечитать этот фрагмент еще раз, заменив Френча на Черчилля, а военных – на политиков, и станет понятно, насколько автобиографичны приведенные строки.

Когда в 1914 году Френч был отправлен в отставку, Черчилль занимал пост военно-морского министра. На тот момент он не придал этому большого значения, продолжая заниматься масштабной и срочной мобилизацией Королевского флота. Инспектируя верфи на реке Тайн, он попросил Френча сопровождать его. В течение нескольких недель они вдвоем проплыли по восточному побережью, посещая различные военно-морские объекты. Френч был раздавлен. «Он был уверен, что его военная карьера закончилась, – вспоминал Черчилль. – Полный бодрости и огня, он был обречен на долгие пустые годы безделья в отставке. При всем его самообладании он производил на меня впечатление человека с разбитым сердцем»[405].

Вспоминал ли Черчилль эту совместную поездку по базам в 1930-х годах? Определенно. Причем не только вспоминал, но и размышлял над дальнейшей судьбой полководца. И эти мысли вселяли надежду. Поскольку именно на примере личности своего друга он осознавал, насколько «быстро иногда судьба меняет декорации и зажигает огни»[406]. Спустя всего пару недель после «грустного путешествия» и последующего начала Первой мировой войны Френч был не просто возвращен в ряды действующей армии, а назначен-таки на пост, о котором мечтал столько лет. Эта драматическая история стала для Черчилля, также грезящего о высшей должности, наглядным подтверждением того, что будущее предопределено.

Другой личностью, которая также импонировала британскому политику, был французский маршал Фердинанд Фош (1851–1929), отличившийся в годы Первой мировой войны: сначала на посту начальника Генерального штаба, затем – верховного главнокомандующего союзными войсками. Свой очерк о Фоше Черчилль написал вскоре после его кончины. Статья под названием «Фош неудержимый» была опубликована в 1929 году в июльском номере Nash’s Magazine. «Он был неистов, страстен, убедителен, но одновременно дальновиден и неукротим», – перечислял Черчилль набор качеств, которые вызывали у него восхищение и уважение. Не забыл он упомянуть и немаловажное для своей собственной системы ценностей великодушие. «Фош проявлял галантность – типично солдатскую – к старому и ужасному врагу, под пятой которого он страдал и по головам которого он пришел к победе», – одобрительно отмечает автор[407].

Помимо личных качеств, Черчилль заряжался энергией от знаменитых высказываний Фоша: «Держитесь за все что можно», «Уставшие войска не отдыхают в бою» и, конечно, «Каждый делает, что может». Черчилль «полагал, что со временем доблесть духа Фоша и глубокая прозорливость его суждений будут признаны принадлежащими к иному, более высокому порядку».

Несмотря на то что «удача светила Фошу», в его биографии Черчилль находит близкие для себя мотивы «предопределенности» и «полосатости судьбы». В эссе 1929 года он описал то, что ему самому еще только предстояло пережить в 1930-е: «Он все видел, он страдал, он все понимал, но ничего не мог сделать»[408].

Тема судьбы получает неожиданное продолжение еще в одном очерке «Великих современников». Он также посвящен военному, но заслужившему свою славу не в пылу сражений, а благодаря созданию юношеской организации – генерал-лейтенанту Роберту Баден-Пауэллу (1857–1941). На этот раз Черчилль отказывается от экивоков и говорит напрямую: «Капризность судьбы непредсказуема, а ее пути неисповедимы. Иногда она грозно хмурится именно тогда, когда хочет преподнести головокружительный дар»[409]. Оставалось только узнать: когда судьба самого Черчилля перестанет «грозно хмуриться» и преподнесет ему «головокружительный дар»?

Если же говорить об очерке Черчилля, сконцентрированном на батальных сценах, текст которого источает запах пороха, а чтение сопровождается отдаленными звуками разрывающихся снарядов, то это, конечно, очерк, посвященный Дугласу Хейгу. Первая статья, написанная Черчиллем об этом человеке, вышла в 1928 году в ноябрьском номере Nash’s Magazine. На следующий год она была перепечатана в ноябрьском номере Cosmopolitan, а еще через год вышла в одном из майских номеров Sunday Chronicle. С небольшими переработками эссе было опубликовано в 1936 году в одном из февральских номеров News of the World как «Хейг: опора британской армии».

Еще в «Мировом кризисе» Черчилль отмечал, что главным качеством Хейга была уверенность, которую «совершенно не поколебали изменчивая удача, разочарования и просчеты» и которая позволяла ему сносить выпавшие на его долю «суровые испытания с хладнокровием, самообладанием и стойкостью». Но как это часто бывает, ценой уверенности стало «ортодоксальное мышление»[410]. Хейг не отличался ни воображением, ни интеллектуальной утонченностью. «Похоже, у него не было оригинальных идей, никто не замечал в нем искру загадочного, пророческого, часто зловещего гения, которая позволяла великим воителям истории преодолевать материальные факторы, избегать массовых потерь и ошеломлять противника триумфом нового вид́ения»[411].

Метод Хейга был прост и сложен одновременно. Он не обращал внимания на ситуацию, которая складывается на всем театре военных действий, кроме Западного фронта, за который нес персональную ответственность. Его волновало только то, что впереди в окопах сидели немцы. «А здесь стоял он, во главе сначала группы армейских корпусов, потом армии, потом группы союзных армий». В его понимании война заключалась только в том, чтобы «бросать войска в бой и корпеть над тем, как это сделать наилучшим из возможных способов»[412].

Читая эти характеристики, складывается впечатление, что Черчилль пишет критический очерк, в котором, пусть и в неявном виде, воздает должное своему другу фельдмаршалу Джону Френчу, признавая его преимущества перед Дугласом Хейгом. Но это не так. Черчилль уважительно относится к полководцу, возложившему все свои способности, таланты, знания и опыт на алтарь долгожданной победы. Да и помимо самоотверженности, Черчиллю было за что симпатизировать Хейгу, которого он считал великим военачальником: «В нем было величие, которое доказывало беспримерную силу характера»[413].

Самыми важными в приведенной цитате являются последние три слова. Выше уже выделялись два критерия, два признака, два свойства величия по Черчиллю: влияние на благополучие человечества и искренность. При разборе личности Хейга Черчилль добавил третье качество: «беспримерная сила характера». На долю британского полководца, отправлявшего солдат в кровавый бой, из которого большинство не вернулись, легла тяжелейшая ответственность за понесенные потери. Оказываемое на него давление было настолько сильным, что могло раздавить и психически, и физически многих, оказавшихся на его месте. Но Хейг, «отлитый по классическим моделям», выстоял. Именно эта стойкость и впечатляла Черчилля, который с восхищением писал, что «Хейг способен переносить исключительное внутреннее и внешнее напряжение, даже если оно продолжается годами»[414].

Во многом именно эта монолитность характера определила поведение Хейга осенью 1918 года, «когда британское правительство выразило сомнение в возможности быстрого успеха и попыталось отговорить его от реализации намеченных планов». Видя его упорство, политики «самым непристойным образом» возложили всю ответственность на него. Но полководец и в этот раз не дрогнул. Дальше – больше. Черчилль был потрясен не только непоколебимостью Хейга, но и реакцией войск на принятое их военачальником решение. Речь шла об армии, «подвергшейся пятикратной децимации», но солдаты и офицеры «откликнулись на проявление воли и порыва» своего командующего и «беззаветно пошли вперед в яростном напряжении последнего усилия на пути к полной и окончательной победе»[415]. Теперь Черчилль смело мог повторить мысль, высказанную в «Мальборо»: счастлива страна, которая в тяжелейшие минуты кризиса располагает лидерами, способными не только справиться с бурей, но и вызвать отклик в сердцах людей, готовых устремиться за ними.

Френч, Хейг и Фош были не единственными полководцами, портреты которых отмечены в «Современниках». Был еще один военачальник. Причем, если Френч и Хейг были британцами, а Фош, хотя и являлся французом, командовал армией союзников, то тот, о ком пойдет речь дальше, принадлежал вражескому стану. Более того, он не только отличился своими успехами на полях сражений, но и вошел в историю как государственный деятель и глава государства. Встречайте – генерал-фельдмаршал, второй и последний рейхспрезидент Веймарской республики Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург.

Очерк, который вошел в сборник, основан на статье «Гинденбург во время войны и мира», написанной Черчиллем после кончины фельдмаршала и опубликованной в одном из августовских номеров Daily Mail в 1934 году.

Тот факт, что речь идет о человеке, который все свои лучшие качества в годы мировой войны направлял на уничтожение величия Франции и Британии, несомненно должен был повлиять на стиль изложения и оценки автора. Это влияние чувствуется, но определяющим для Черчилля не является. У него всегда было особое отношение к неприятелю, будь то глава освободительного движения в Судане Махди или германские полководцы времен Первой мировой. Полностью отдавая себе отчет, что речь идет о бывших противниках, Черчилль тем не менее старался проявлять объективность и стремился по мере возможностей оценивать их по гамбургскому счету. «Я восхищаюсь людьми, которые встают на защиту своей потерпевшей поражение родины, даже если сам нахожусь на другой стороне», – скажет он после Второй мировой войны[416].

В продолжение темы противников сделаем небольшое лирическое отступление. В марте 1938 года редакция Collier’s предложила Черчиллю написать статью о турецком государственном деятеле Мустафе Кемале Ататюрке (1881–1938)[417]. До того как Кемаль занялся политикой, он участвовал в Первой мировой войне и благодаря своим недюжинным организаторским способностям и несомненным лидерским качествам, в 1915 году смог не только организовать успешную оборону, но и отбить атаки союзников на Галлиполи. Учитывая это обстоятельство, вряд ли можно было надеяться на то, что автор будет с восхищением относиться к человеку, который провалил инициированную им операцию и тем сам косвенно повлиял на его отставку с поста главы Адмиралтейства в мае 1915 года. Но нет, напротив. Черчилль был очень высокого мнения о первом президенте Турции. В своей статье «Прекращение огня или мир?», опубликованной в номере Evening Standard от 11 ноября 1937 года, он назовет Ататюрка «единственным диктатором с ореолом военных достижений»[418]. После кончины бессменного на протяжении пятнадцати лет главы Турции Черчилль напишет в статье «Новые огни в Восточной Европе» (Evening Standard от 15 декабря 1938 года): «Слезы, которые мужчины и женщины всех классов проливают над могилой Кемаля, являются достойной данью уважения делу всей жизни этого человека, в свое время героя, затем победителя и, наконец, отца современной Турции». Несмотря на «длительный период диктатуры», его политику отличала «достойная восхищения сдержанность» и «добрая воля»[419].

Подобное уважительное отношение, разумеется, распространялось не на всех, с кем скрещивались шпаги Черчилля. Но Гинденбург был одним из тех, в ком наш герой за маской антагониста смог разглядеть человека. Уже в первом абзаце он находит повод, чтобы воздать должное выдающимся качествам полководца: «Медленно думающий, медленно ступающий, уверенный, твердый, верный, воинственный, но доброжелательный – он во всем превосходил обычных людей»[420].

Личность Гинденбурга привлекала Черчилля тем, что в биографии экс-президента он вновь нашел мотив судьбы: Гинденбург – верный солдат своего народа, для которого не существовало «никаких жизненных принципов, кроме долга, никаких устремлений к чему-то, кроме величия отечества», – последовательно продвигался по карьерной лестнице и занимал командные посты, пока не превратился в «одного из ведущих генералов немецкой армии». Как и Френч (как и Черчилль), он достиг многого, чтобы в неудачный момент не просто приостановить свое движение наверх, а, к глубокому своему неудовольствию, отойти в сторону, хотя речь шла о деле всей его жизни. Это была эпоха, когда «в мире господствовал мир». Это было время, когда «в дверь уже стучалось молодое поколение» и «великие дни теперь ожидали других». «Гинденбург скромно отправился домой, – не скрывая своего сочувствия, описывает Черчилль произошедшую метаморфозу. – Если он и не забыл о людях, то люди, казалось, забыли о нем»[421].

Основная деятельность Черчилля, хотя он и начинал свою карьеру в армии, была связана с государственным управлением. В отличие от человека в мундире его не так просто было списать на берег. Но давление внешних обстоятельств оказалось выше его нежелания выпускать бразды правления и оставлять место, где вершилась судьба Соединенного Королевства. Как Черчилль ни сопротивлялся, каток неконтролируемых им событий отодвигал его на периферию политического небосклона. Он продолжал писать, продолжал выступать, продолжал теребить правительство и напоминать о себе, но и в его жизни «в дверь уже стучалось новое поколение», «великие дни ожидали других», а сам он, хотя и «не забыл о людях», но «люди, казалось, забыли о нем».

Что могло спасти Черчилля? То же, что вызвало Френча из мрачного безвременья отставки. То же, что заставило Германию вспомнить о своем верном слуге, когда летом 1914 года произошел взрыв мировой войны. Армии выстроились в боевые порядки и устремились навстречу друг другу. Кровь невинных и неизвестных солдат пролилась на землю. Грохот орудий стал главным аккомпанементом суровых времен. Воздух пропитал запах страха и отчаяния, смрад разложения вился над полями. Под ударами молота противника фронты стали трещать, как корпус корабля, сдавливаемый льдами. Союзники отступали на западе, опасаясь за будущее Парижа, Россия в это время пробила брешь на востоке, спасая союзнические войска от разгрома и грозя подчинить себе Восточную Пруссию. Империя кайзера столкнулась с призраком поражения. Занимающие высокие посты полководцы утратили доверие. В этих условиях требовались новое решение, срочная кадровая перестановка. И тогда вспомнили о Гинденбурге, который был возвращен на фронт. Из человека прошлого он стал человеком с будущим. После того как ему удалось стабилизировать ситуацию на востоке, его переслали на Западный фронт, дав полномочия и возложив ответственность за всю немецкую армию. Это был его звездный час. Звездный, даже несмотря на то, что началось отступление, а кода курантов ознаменовала поражение.

Если бы в момент поражения карьера Гинденбурга завершилась – на этот раз окончательно, – то, по мнению Черчилля, он бы все равно остался в пантеоне великих полководцев. Но фельдмаршал, верный долгу служения отечеству, сменил мундир на гражданский костюм и продолжил свою деятельность в политике. В самом этом факте не было ничего плохого, если бы не один нюанс – возраст. В 1925 году, когда Гинденбург был избран президентом Германии, ему исполнилось семьдесят семь лет. «Он весьма здравомыслящий старик», – скажет Черчиллю Ллойд Джордж. «Таким он и был в действительности, пока его не покинули силы», – прокомментирует наш герой уже после завершения Второй мировой войны[422].

То, что ожидало Гинденбурга на посту президента, не смогло перечеркнуть успехов, достигнутых им на поле боя. Но смогло значительно омрачить для истории последние годы жизни победителя при Танненберге. «Величайшим пятном на карьере Гинденбурга, – считал Черчилль, – стало его поведение в отношении канцлера Брюнинга; и не только Брюнинга, но и миллионов немцев, которые по призыву Брюнинга доверили судьбу Гинденбургу, чтобы спасти себя от Гитлера и от всего, что с ним было связано»[423]. Рейхспрезидент шел на выборы 1932 года в одной упряжке с рейхсканцлером Генрихом Брюнингом (1885–1970), но после победы отвернулся от него, назначив за полтора года до своей кончины на место Брюнинга Адольфа Гитлера. «Лучше ничтожество, чем Нерон» – не самая лучшая посмертная слава ждет человека, которого клеймят такими словами. Но именно они прозвучат из уст философа Теодора Лессинга (1872–1933) незадолго до расправы над ним нацистов в августе 1933 года[424][425].

Черчилль также выскажет свое мнение о Гинденбурге-политике. «Мы не можем сказать определенно, какую роль он сыграл в том, что Германию охватили ужасные судороги, но можно с уверенностью утверждать, что в некоторые моменты эта роль была решающей. И славы ему этот факт не добавляет»[426]. Эти строки были написаны еще в августе 1934 года для статьи в Daily Mail. При подготовке сборника «Великие современники» будет добавлен еще один уничижительный пассаж:

«На последнем этапе мы видим, как стареющий президент предал всех немцев, которые переизбрали его на этот пост, пожав, пусть неохотно и презрительно, руку вождю нацистов»[427]. Самым лучшим для Гинденбурга оправданием столь неблаговидного поступка является, по мнению Черчилля, «маразм», когда дряхлеющий глава Веймарской республики уже «не понимал, что делает». Его «физическое, умственное и душевное здоровье» не позволяло ему осознать всю «ответственность за то, что он открыл шлюзы злу, обрушившемуся на Германию, а может, и на цивилизацию в целом»[428].

Прав был Ницше, который заметил однажды, что «каждый желающий славы должен вовремя проститься с почестью и владеть трудным искусством – уйти во-время»[429]. Усвоит ли Черчилль этот урок? Отчасти. Когда в 1951 году он в третий раз в своей жизни приступит к формированию правительства, ему будет примерно столько же, сколько Гинденбургу в мае 1925 года, когда его впервые выбрали на пост президента Германии (даже время, прошедшее с завершения мировых войн, для них совпадает – примерно шесть с половиной лет). Но британцу повезет больше. Хотя его страна будет переживать сложные послевоенные времена, Черчиллю не придется принимать судьбоносных решений и вступать в воды с мощным подводным течением, уносящим к нужде и лишениям миллионы людей. Но это уже другая история.

Глава 11. Галерея власти

Сборник Черчилля интересен среди прочего тем, что, несмотря на различие судеб, характеров и мировоззрений его героев, их всех что-то объединяло. Профессор Джонатан Роуз считает, что все великие современники Черчилля в той или иной степени являются актерами[430].

Слова Роуза не лишены оснований. Умение управлять эмоциями, а также лицедейство (в понимании игры на сцене) свойственны многим неординарным личностям, и Черчилль в этом отношении не исключение[431]. Он признавал важность этих умений и культивировал их в себе, а также наблюдал за тем, как их использовали выдающиеся фигуры прошлого. В биографии своего предка он отмечал, что «Мальборо был не только хорошим генералом, но и превосходным актером». На актерскую составляющую великий людей он периодически указывает и в своих очерках. Взять, к примеру, описание викторианского политика Джона Морли. «В его риторике было что-то такое, что приковывало внимание. Он любил театральные жесты, любил подбирать слова». Или Лоуренса Аравийского, который в своих «Двадцати семи статьях» писал, что ношение арабского платья сопряжено с определенными опасностями: «Играя свою роль днем и ночью в течение ряда месяцев, не зная отдыха и с большим риском, вы будете чувствовать себя как актер в чужом театре». Или Баден-Пауэлла, с которым политик встретился впервые еще в годы своей службы в армии. Будущий основатель скаутского движения разыгрывал перед сослуживцами спектакль. Черчилль был поражен «высоким качеством исполнения», считая, что оно «могло бы занять достойное место на сцене любого мюзик-холла». Когда он поинтересовался, кто исполняет главную роль, ему ответили: «Да это же Баден-Пауэлл. Изумительный человек! Имеет огромный послужной список. Полагают, что у него отличные карьерные перспективы, но представьте себе старшего офицера, который так задирает ноги перед толпой молодых субалтернов»[432].

Упоминания о сцене, игре, нарядах героев мелким, но ярким бисером разбросаны по всему тексту «Великих современников». Близость к актерской профессии действительно могла бы выступить в качестве основной связующей нити. Но есть и еще одно качество, которое объединяет рассмотренные фигуры. И это качество гораздо важнее, чем любовь к сцене, наслаждение от софитов и жажда публичности. Автор не случайно после обсуждений с издателями остановился на названии «Великие современники». Каждый из героев, даже те, рассказ о ком в итоге не вошел в сборник, как, например, эссе про Рокфеллера, не просто проявляет величие, но и обладает властью над людьми, а в какой-то мере – властью над событиями.

Власть – вот та субстанция, которая больше всего привлекала Черчилля. За годы своей многолетней политической деятельности и руководства многочисленными ведомствами он научился аккумулировать власть для претворения своих решений в жизнь. Будучи одновременно человеком действия и человеком мысли, Черчилль не просто превратил власть в главное орудие своей деятельности. Он пытался понять власть: какие формы она может принимать, к каким разрушительным последствиям при неумелом обращении может привести, какие ограничения имеет и каким образом ее можно использовать наиболее эффективно. Биографии выдающихся современников представляли великолепный материал для поиска ответов на все перечисленные вопросы.

Постараемся сформулировать, к каким выводам пришел Черчилль, и начнем разбор с очерка про Джорджа Бернарда Шоу. Несколько необычный выбор. Но именно из-за необычности его и целесообразно рассмотреть первым. При беглом просмотре содержания сборника ирландский драматург меньше других имеет основания считаться носителем власти. Однако на самом деле Шоу оказывал и, что важно, продолжает оказывать на общество гораздо больше влияния, чем многие президенты, премьер-министры, короли и императоры. Власть Шоу заключена в его интеллекте. Он не подписывал указов и распоряжений, не принимал решений, которые могли бы изменить жизнь миллионов людей, но силой своего таланта он сумел преодолеть ограниченность человеческой жизни и выйти на уровень, на котором ни географические границы, ни языковые барьеры, ни временная эпоха, ни принятые в обществе звания и должности уже не в состоянии погасить лампаду его идей и воззрений.

Для Черчилля, который признавал, что «слова – единственное, что остается навеки», этот посыл был очевиден. Опасаясь, что наступит день, когда его достижения на министерских постах станут достоянием истории, он старался оставить след в будущем своей литературной деятельностью. Пусть не все написанное им пройдет испытание временем, но все равно этот труд – литературный труд – нельзя считать напрасным.

По мнению Черчилля, кроме влияния посредством своих произведений, Шоу использовал и другую разновидность власти. Она не была столь масштабной, как его литературный гений, но она позволила драматургу занять определенную социальную нишу и, реализовывая свой талант, наращивать популярность. Речь идет о власти шута, феномене, имеющем множество примеров в истории. В своем очерке Черчилль отмечал, что шуты, игравшие «важную роль при средневековых дворах», спасали «свои шкуры от костра и шеи от веревки» рассыпанием насмешек, никого не пропуская и никого не выделяя. Ни один обидчик не успевал «отомстить презренному фигляру, ибо сам вынужден был хохотать над тем, в какое дурацкое положение попал его соперник или приятель». «Так выживали шуты, так они получали доступ в самые властные круги и позволяли себе шутить на тему свободы под ошеломленными взглядами варваров и тиранов»[433].

Анализируя личность Шоу, Черчилль обратился к индуктивному методу и сделал точное обобщение. Тема шута гораздо интереснее и важнее, чем принято считать, и в современной теории лидерства она занимает отдельное место. Одной из главных опасностей, с которой сталкиваются лидеры, является проблема гордыни. И здесь на помощь приходит шут, который, по словам профессора Манфреда Кетс де Вриеса, выступает в стабилизирующей роли «посредника между лидерами и последователями, делясь с окружающими глубокими наблюдениями и сознательно или бессознательно проникая в истинную подоплеку вещей»[434].

У Шоу не было конкретного сюзерена, для него господином было само общество с его высокомерием и лицемерием. И в этом отношении драматург выполнил «творческую роль правдолюбца». Кетс де Вриес объясняет, что, «создавая определенную эмоциональную атмосферу», шут указывает объекту иронии на «мимолетность власти». Таким образом, он превращается в «стража реальности» и препятствует свершению глупостей[435].

Признавая огромную важность шута, Черчилль тем не менее выделяет и ограниченность этой социальной роли. Во-первых, шут, возможно, и способен защитить от безумных поступков, показывая, прямо или косвенно, реальное положение вещей, но на примере Шоу, пишет Черчилль, «наш английский остров не получил сколько-нибудь значительной помощи в решении своих проблем»[436]. Во-вторых, шут лишается власти во время кризиса. «Когда народ отстаивает свое право на жизнь, когда дворец, где вполне комфортно разместился шут, подвергается нападению и все – от принца до конюха – дерутся на фронте, эхо шутовских проделок раздается в опустевших залах, и его остроты и советы, равномерно распределяемые между друзьями и врагами, режут слух спешащим курьерам, скорбящим женщинам и раненым мужчинам, – констатирует британский политик. – Хихиканье не звучит на фоне набата, а шутовской костюм неуместен рядом с кровавыми бинтами». Но кризис не вечен. Наступает время, когда во дворец «возвращается самоанализ» и «мудрость с юмором в расшитых мантиях вновь занимают места перед наполняющимся залом»[437].

Иной облик власти представлен в очерке про Лоуренса Аравийского. Можно ли автора «Семи столпов мудрости», скромность которого сыграла немалую роль в том, что главный труд его жизни постоянно переписывался, но так и не был в окончательной авторской редакции издан при жизни, отнести к человеку власти? Безусловно! Черчилль изображает его отважным героем, заработавшим себе славу в «условиях, которые исключали человеческое существование». Он смог поднять арабский народ против Османской империи, объединив их «одним интеллектом, одной душой, одной волей»; история о нем – это «эпопея, легенда, сказание о подвигах, в сердцевине которых – один человек»[438].

Есть в очерке и непосредственное упоминание о лидерском стиле Лоуренса. Даже в «дни отхода от дел и добровольного затворничества он всегда властвовал над людьми, с которыми встречался». «Если он брался за дело, то кто может сказать, какой кризис не оказался бы ему по плечу? Когда дела идут плохо, как же бывает хорошо, если он оказывался рядом»[439].

В чем была сила Лоуренса Аравийского и на чем основывалась его власть? Ответ на этот вопрос состоит в простом тезисе: сущность власти определяется контролем над ресурсами и зависит от того, насколько критичными и незаменимыми являются контролируемые ресурсы для объекта оказания влияния. Зависимость власти от ресурсов носит и обратный характер. Власть зиждется не только на контроле над ресурсами, но и на отсутствии потребности в них. Именно эта способность – обходиться без того, что для других являлось одновременно и желанной, и необходимой частью их жизни, составляла основу превосходства Лоуренса.

В этом отношении очень важен эпизод, который, собственно, и свел двух джентльменов, когда Лоуренс Аравийский отказался от награды, предложенной королем. Для него этот жест был возможностью обратить внимание Георга V на ситуацию на Ближнем Востоке. Не каждый осмелился бы на такой шаг, но Лоуренс, используя свои личные особенности, в числе которых спокойное отношение к титулам и почестям, попробовал оказать влияние не на кого-нибудь, а на самого монарха. Сила Лоуренса была в том, где большинство людей проявляют слабость: «презрение к наградам, трофеям, сытой и довольной жизни», к «дому, деньгам, комфорту, чинам и даже к славе»[440].

В своем неприятии общественных ценностей и условностей Лоуренс в определенном смысле напоминает Шоу, который, хотя и не был чужд комфорту, в чем бы он ни выражался, также смог противопоставить себя двуличию общества. Правда, Лоуренс идет дальше драматурга. Там, где Шоу, поднимаясь по тропинке и достигая вершины, спускается вниз, Лоуренс, не останавливаясь, идет дальше и в результате оказывается на такой высоте, когда можно говорить уже о сверхчеловеке.

Описание Лоуренса с этой позиции тем более интересно, поскольку на страницах произведений Черчилля сверхчеловек – персонаж довольно редкий. Несмотря на всю любовь британца к великим личностям, большинство его героев крепко стоят на земле, как и он сам, обуреваемый привычными человеческими страстями и слабостями; и Черчилль, и его герои далеки от того, чтобы всецело проникнуться идеей Ницше. Но в случае с Лоуренсом Черчилль решил коснуться и этой темы. Он включил в описание личности своего друга следующий абзац, имеющий настолько принципиальное значение, что его имеет смысл привести целиком:

«Мир с некоторой опаской понимал, что столкнулся с человеком, который не подпадает под его юрисдикцию; человеком, на которого его обычные соблазны будут растрачены впустую; человеком, до крайности свободным, неприручаемым, не связанным условностями, независимо двигающимся в повседневном потоке человеческой деятельности, готовым на решительный бунт или на последнюю жертву; человеком одиноким и суровым, для которого само существование есть не больше, чем долг»[441].

Этот фрагмент претерпел несколько редакций, окончательная из которых представлена здесь. Но был еще и другой, первоначальный вариант, который вошел в статью, опубликованную в News of the World. Основная мысль остается той же – власть Лоуренса проистекала из его «безразличия к тем благам, которые природа предлагает своим многочисленным детям». Но акценты расставлены иначе. Лоуренс не является сверхчеловеком, он «способен чувствовать все страдания человечества в полной мере». Более резко показан и диссонанс Лоуренса с окружающей средой. И хотя в первой редакции также есть слова о том, что мир «не имеет ни малейших средств влияния на него», упоминания о «крайней свободе», выходе за пределы «юрисдикции», «неприручаемом» характере, а главное «опаске», с которой на него смотрят окружающие, – отсутствуют.

В чем смысл этих правок? Для ответа на этот вопрос обратимся к еще одному фрагменту, который отсутствует в текстах 1935 и 1936 годов. В этом фрагменте также упоминается власть Лоуренса и подчеркивается ее огромный, неконтролируемый потенциал: окружающие чувствовали, что находятся в присутствии необычного создания, и ощущали «неизмеримые скрытые резервы его силы и воли». Другими словами, на примере Лоуренса Аравийского Черчилль не только дает трактовку образа сверхчеловека, обладающего властью над миром, но и указывает, что эта власть с ее готовностью к «решительному бунту или последней жертве» крайне опасна. Она может привести как к добру и самопожертвованию ради блага других, так и к чудовищным страданиям миллионов невинных людей, принесенных на алтарь амбиций отдельных личностей и расплавленных в огне восстания против существующего миропорядка. Анализируя великих современников, Черчилль – этот неискоренимый апологет индивидуального начала – увидел, что настоящая угроза исходит не от восставшей массы, а от сверхлюдей, обладающих неконтролируемой властью и неутолимой жаждой ее использования в преобразовании мира. Пройдет меньше двух лет после издания сборника, и эти идеи получат у Черчилля дальнейшее развитие, а сам он воочию убедится в их правоте.

Но не все сверхлюди представляют опасность. Акцентируя внимание на благородных чертах личности Лоуренса Аравийского, Черчилль заканчивает описание его непохожести и уникальности следующими словами: «Он и в самом деле был жителем горных вершин, где воздух холоден, чист и разряжен и откуда в ясные дни открывается вид на все царства мира и их славу». Прекрасный знаток Священного Писания, он обыгрывает в этом фрагменте Евангелие от Матфея: «Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их…»[442], чем лишний раз подчеркивает светлую первооснову личности своего друга[443].

Чем еще выделяется Лоуренс на фоне других современников? Если продолжать сравнение с Шоу, то их отличают не только источник влияния. Они по-разному ведут себя в моменты кризисов. В то время как Шоушут (в хорошем, типологическом смысле) оказывается лишним в решающие минуты мирового напряжения, Лоуренс, наоборот, находит эту атмосферу едва ли не единственно пригодной для своего существования. Ритм его жизни настолько быстр и напряжен, что он не может находиться в «гармонии с нормой». Его нормой является время, когда «Земля дрожит от гнева воюющих народов», когда «плавятся металлы», когда «все находится в состоянии движения», когда «нет ничего невозможного»[444].

Но как долго сможет прожить человек на таком надрыве? Да и состояние кризиса не является перманентным. Когда смолк набат войны, Лоуренс вернулся к обычной жизни, вернее, обычной для большинства уставших от сражений солдат. Но для него такая жизнь была непривычной. Когда дышишь озоном, одного кислорода становится недостаточно. Лоуренс увлекся авиацией с ее новизной, скоростью и риском, и она помогла ему расправить крылья. Правда, расправить ненадолго. Дух Лоуренса был сверхчеловеческим, но жил он в обычном человеческом теле, которое не выдержало ни бешеного ритма, ни высоких скоростей.

Автономность как источник власти Черчилль наблюдал также на других примерах. Правда, речь шла о менее радикальной форме независимости, чем у Лоуренса, – о материальной самодостаточности. Взять Джозефа Чемберлена – сначала он обеспечил себе безбедное существование и только затем посвятил себя политике. «Деньги его больше не интересовали, – констатирует Черчилль. – Теперь он мог начинать вторую карьеру – политическую. Он своими руками заработал себе свободу». В отличие от политиков следующих поколений он был свободен от сделок с совестью и искушений, а также «укрыт броней независимости», позволявшей ему «вступать в схватку с самыми сильными соперниками в стране»[445].

В то время (вторая половина XIX века), когда Чемберлен начал свой путь государственного деятеля, министры и депутаты обладали финансовой независимостью, позволявшей им в процессе принятия решений руководствоваться интересами страны, а не заботой о личном достатке. Жалованье членов правительства было незначительным по сравнению с доходами, получаемыми от ренты или других форм капитала; депутаты палаты общин вообще занимались законотворчеством на безвозмездной основе.

Чемберлен был не единственным представителем политического истеблишмента на страницах сборника, у кого был решен материальный вопрос. Артуру Джеймсу Бальфуру, племяннику премьер-министра маркиза Солсбери, потомку известного рода, в отличие от Чемберлена, не надо было тратить первую половину жизни на обретение финансовой независимости, чтобы провести вторую половину, как ему хотелось. Влияние и состояние были даны Бальфуру по праву рождения. Но так же, как и в случае с Чемберленом, «свобода от тривиальной нужды» пошла и ему, и его стране только на пользу. «Ему никогда не приходилось идти на компромиссы, нередкие сегодня, между бесстрастным отношением к делу и хлебом насущным», – констатирует Черчилль, хваля прошлые обычаи и одновременно обнажая опасности новых реалий[446].

Принимая во внимание названную особенность викторианской политики, Черчиллю было интересно рассмотреть, как Чемберлен-старший поведет себя дальше и благодаря чему заработает свою славу. Будущий министр по делам колоний, расколовший Консервативную партию призывом вернуть протекционизм, выступил «твердым, мужественным, агрессивным защитником перемен и переворотов». «Радикальный Джо», как его тогда называли, сделал ставку на бунтарство. Он заявил о себе как о противнике «почти всех институтов, которые так ценило и уважало викторианское общество». «Мы видим его воюющим то шпагой, то дубиной в защиту новых политических и социальных стандартов народных масс, – рассказывает Черчилль о Чемберлене-старшем, вспоминая и собственные первые годы в политике. – В своем подходе Чемберлен ничего не чурался и не показывал спину ни одному противнику. Мишенью для его критики последовательно становились монархия, церковь, аристократия, палата лордов, аграрная партия, лондонское общество, ограниченное избирательное право». При этом его мятежное поведение не имело ничего общего с «демагогической кампанией», посвященной лишь «осуждению и негодованию, толканию и раздаче тумаков». Это были «твердые, хладнокровные и хорошо подготовленные шаги человека», который, хотя и стоял по уровню дохода выше обычных граждан, прекрасно понимал проблемы этих людей, «видел, под каким гнетом они вынуждены сгибаться, и как несправедливость и неравенство терзают их сердца». «Он знал чаяния народа и стал для него символом честного и решительного лидера, который ничего не боится», – объясняет автор сборника секрет, на котором основывалось влияние Чемберлена[447].

Еще одну грань независимости, на этот раз более близкую к Лоуренсу Аравийскому, Черчилль выделил при изучении биографии Чарльза Стюарта Парнелла. Лидер ирландских националистов, несмотря на скромное место в политической иерархии Соединенного Королевства, обладал на самом деле властью, гораздо большей, чем многие его коллеги по Вестминстеру. Главное преимущество Парнелла заключалось в том, что его влияние черпало основную энергию не во внешних событиях, а внутри самой личности политика. В результате, как и каждый настоящий лидер, он «казался существом, обладающим неосознанным и неопределенным чувством внутренней власти, которая ждет своего часа»[448].

Отчасти Парнеллу повезет и он дождется «своего часа». Что же до независимости, то, если Чемберлен обрел ее, заработав достаточно средств для безбедного существования, то Парнелл пошел по противоположному пути. Благодаря чудовищной силе воли он помножил на величину, близкую к нулю, свои расходы, ограничив потребности только самым необходимым. Аскеза закалила его характер и дала ему власть над своей жизнью, которой он мог отныне распоряжаться со степенью свободы, недоступной большинству людей.

Взойдя на политический небосклон по отличной от Чемберлена тропе, Парнеллу пришлось решать схожую задачу: какое место занять и как оказывать влияние на людей. Если Чемберлен сделал ставку на свою экстенсивную природу и посвятил себя восстанию, то Парнелл использовал внутреннюю суровость и строгость.

– Вы что, не можете встретиться с ним и узнать, что он думает по этому поводу? – поинтересовался однажды один английский политик у ирландского депутата.

– Разве я осмелюсь потревожить господина Парнелла, – ответил тот.

У Парнелла были свои методы управления. «Холодный кивок или несколько коротких указаний, сказанных вполголоса соседям по скамье, – и тайным конклавам дан строгий приказ, – поясняет Черчилль. – И это был единственный способ, которым Ирландская политическая партия могла контактировать со своим вождем»[449].

Контроль над ресурсами является одним из основных источников власти. Что же касается ее проявления, то здесь вариантов гораздо больше. Выше говорилось о бунтарстве Чемберлена, о строгости Парнелла, о бескомпромиссности Бальфура, ироничности Шоу, стремительности Лоуренса. Но на страницах «Великих современников» можно найти и другие лики власти. Например, управленческие доспехи и оружие Джона Морли заключались в его бездонной эрудиции. Даже Черчилль, который сам знал и прочел немало, назвал Морли «носителем глубоких знаний почти по всем отраслям, представляющим практический интерес»[450].

Лидерство друга Черчилля, о котором он тоже оставил свои размышления, – Фредерика Эдвина Смита, напротив, основывалось на его удивительном владении навыком устной речи. «В дискуссии, споре, изложении своего мнения, обращении или обмене мнениями с другими Ф. Э. был вооружен до зубов, – восхищается Черчилль. – Дубина – для защиты партийной платформы, рапира – для личных споров, ловчая сеть и трезубец – для судов и судей, а кувшин чистой родниковой воды – для ждущих его совета»[451]. В распоряжении Смита было много приемов привлечь и увлечь аудиторию, но самым эффективным из них являлось острословие. «Даже я, хорошо с ним знакомый, воздерживался от слишком длинных разглагольствований в присутствии посторонних, чтобы случайно не поставить под удар нашу дружбу», – признавался Черчилль[452]. Речи Ф. Э. всегда отличала «разумность, уместность и вескость», которые просто не могли не привести к изменению точки зрения собеседника. «Когда он начинал говорить, то заражал всех своим увлечением и убеждением», которые, по мнению политика, составляют основу «бесценного дара истинного красноречия»[453].

Отдельное место в изучении власти занимают монархи. Власть дана им по праву престолонаследия и, казалось бы, говорить об индивидуальном лидерском стиле здесь не приходится. Но это поверхностное суждение. Власть может определяться делегированными должностью полномочиями, но только от самого человека зависит, будет ли она использоваться реально или останется формальной строкой на бумаге, а также насколько превысит предписанный должностью лимит. И то, как суверен использует власть, определяет его лидерские качества.

В свете этих рассуждений показателен пример Георга V, который наследовал трон в напряженное время противоборства между верхней и нижней палатами парламента. Причиной раздора послужил «народный бюджет», значительно ограничивающий права аристократии. Когда Георга V впоследствии спросили, какой период в его правлении был самым трудным, намекая на Первую мировую войну, он ответил, что не война далась ему тяжелее всего, а именно конституционный кризис. В войне нация была едина, во время внутренних волнений – расколота надвое.

Черчилль признает, что Георг V выбрал правильную модель поведения. Вместо резких телодвижений, которые могли усугубить кризис и нанести удар по институту монархии в целом, он начал «тихо и спокойно усиливать свои позиции, неустанно завоевывать уважение и доверие всех классов своих подданных»[454]. Со временем Георгу, «поднявшемуся над классовой борьбой и партийными фракциями», удалось достичь «уникальной позиции»[455]. Основой его могущества стало отстаиваемое им «национальное единство». Он поддерживал отношения со всеми партиями и с представителями всех взглядов, не вставая на сторону ни одного из них. Он был выше отдельных идей, руководствуясь интересами благосостояния и процветания своего государства. «С великим удивлением другие страны наблюдали за спектаклем, в котором король с предельной легкостью и искренней сердечностью взаимодействовал с политиками, исповедовавшими теории, которые угрожали существованию всех общественных институтов, и вождями, только что организовавшими всеобщую забастовку», – описывал его поведение Черчилль. Но результатом этого «спектакля» стало достижение главной цели – «укрепление национального единства на конституционных принципах». Заслугами Георга, как считал Черчилль, было «возрождение духа нации», «повышение популярности наследственного трона». «Георг V выдвинул себя на такое место, где, как истинному слуге государства, ему досталась не только верность, но и любовь людей всех категорий и любого достатка»[456].

С не меньшими трудностями в своем правлении столкнулся другой герой сборника – король Испании Альфонс XIII. Ему тоже суждено было оказаться вовлеченным во внутренний кризис, разрывающий Испанию на части, но только проявление и энергия постигшего его страну катаклизма, а также методы борьбы, которые использовали противоборствующие стороны, отличались от того, с чем имел дело Георг V. Несмотря на различия в характере треволнений, цель у обоих монархов была одна – сохранение национального единства. И даже средство ее достижения они выбрали одинаковое: повышение доверия к себе со стороны народа – всего народа.

Главным личным качеством испанского короля была смелость. За время правления на него было совершено пять покушений, плюс к этому множество скрытых заговоров, которые так и не воплотились в жизнь. Ни в одном из этих крайне неприятных эпизодов Альфонс не дрогнул, проявив хладнокровие, которое вызвало уважение не только современников, но и потомков[457].

Другой интересный лик лидерства представляют полководцы. Начнем с Дугласа Хейга. Главной чертой его характера, определившей как победы фельдмаршала, так и ту цену, которой приходилось расплачиваться за достижения, Черчилль считал «беззаветную, бесстрастную невозмутимость», «спокойствие и неустрашимость, готовность к любым неожиданностям, равно как и к смерти или забвению, случись им выпасть на его долю»[458]. Хейг всегда «хранил величественное спокойствие» и всегда был последователен. Даже в самых тяжелых и безвыходных ситуациях, когда «его фронт крошился под мощнейшими ударами немцев», когда «его армии валились в грязь и кровь при Пашендейле», когда «союзник проявлял требовательность», когда «правительство у него за спиной повсюду искало кандидата ему на замену»[459]. По тому хладнокровию, которое демонстрировал Хейг, Черчилль сравнивал его с «великим хирургом до изобретения анестезии» – «искушенным в мельчайших деталях своей науки, уверенным в себе, твердым в движениях, со скальпелем в руке нацеленным на операцию как профессионал, абсолютно бесстрастный к мукам пациента, страданиям родственников, изобретениям шарлатанов и выскочек»[460].

Хладнокровие Хейга дополнялось еще одним качеством, превращавшим его в настоящую военную машину, не знавшую ни преград, ни усталости, ни сомнений.

Это качество – настойчивость, и в первую очередь в бою. Черчилль определил ее как «искреннее желание воевать с противником». «Горе тому офицеру или генералу, который не мог показать упорства! – отмечал британский политик. – Воюй и убивай, и будь убитым, но подчиняйся приказам, даже если стало очевидно, что высшее командование не предусмотрело развитие ситуации, а не можешь – пошел вон куда хочешь: в тыл, в Англию, к черту»[461].

Описание методов Хейга интересно сравнить с результатами, к которым пришел Черчилль после изучения личности своего предка. Отношения Джона Мальборо с Евгением Савойским (1663–1736) наглядно показали, что, какими бы выдающимися качествами ни обладал человек сам по себе, в союзе он сможет добиться гораздо больше.

Пример личности Гинденбурга и его отношений со своим заместителем генерал-квартирмейстером Эрихом Людендорфом подтвердил правильность этого наблюдения. Для обозначения в своих произведениях «восхитительного партнерства» этой «великой пары», которое сам Гинденбург назвал «счастливым браком», Черчилль даже использовал специальный, как он сам выразился, «каббалистический символ», объединяющий заглавные буквы двух фамилий в единое целое – HL. По мнению Черчилля, «ничто не может лишить этот союз, который по праву занимает место среди самых знаменитых случаев сотрудничества двух полководцев, ореола славы»[462]. Объясняя секрет этих отношений, которые «помогали обоим» военачальникам, Черчилль акцентировал внимание на том, что «Гинденбург не завидовал, не придирался, не суетился»; «он принимал ответственность за все, что его блестящий, гораздо более молодой подчиненный задумывал и осуществлял». Когда же Людендорф «колебался», тогда «надежная и немудреная сила Гинденбурга приходила к нему на помощь»[463].

В истории дороги к успеху редко бывают гладкими, а описания постфактум, как правило, страдают прилизанностью и стремлением к идеализации. Но Черчилль был не только историком и публицистом. Он обладал значительным политическим и военным опытом и в своих оценках не ограничивался анализом и восхвалением фасада. По его мнению, союз HL не был равнозначным. Всем управлял Людендорф. Именно его мозг «порождал великие решения», именно «его умелая длань двигала и руководила германскими армиями», а Гинденбург «был избран главным образом для того, чтобы позволить ему всем управлять»[464].

В портретной галерее, оставленной потомкам Уинстоном Черчиллем, есть портрет, который, хотя и не вошел в основную часть коллекции, имеет не меньшее значение для понимания механизмов власти: Джон Дэвисон Рокфеллер. Черчилль выделил два ноу-хау, которые помогли бизнесмену из Кливленда подняться на вершину нефтяной пирамиды. Первое – умение использовать способности, интеллект и ресурсы других людей, без которого немыслим любой мало-мальски эффективный руководитель. Рокфеллер был чуток к талантам. Он стремился окружать себя людьми, обладающими собственным мнением и оригинальными идеями, которые он поощрял и объединял в единое целое. Одним из следствий подобного подхода, направленного на сплочение сильного коллектива, было развитие нечто нового для бизнеса того времени. Позже ученые назовут это нововведение «корпоративной культурой». «Атмосфера, в которой сотрудники работают гармонично друг с другом, как партнеры, была одним из главных руководящих принципов Standard Oil», – объяснял эту инновацию Черчилль[465].

В принципе, умение использовать (в хорошем смысле слова) результаты чужого интеллектуального труда для достижения поставленной цели – одна из тех лакмусовых бумажек, по которой определяется эффективность менеджмента. Управленческий опыт Черчилля был немногим меньше его опыта литератора. И он прекрасно знал, как важно уметь распорядиться теми интеллектуальными ресурсами, которые имеются в твоем распоряжении. Одним из примеров может являться рассмотренное выше взаимодействие с Лоуренсом Аравийским в бытность руководства Министерством по делам колоний.

Второе ноу-хау требовало гораздо больше душевных затрат, но в то же время давало и более значимый результат. Главной составляющей этого подхода к управлению была жесткость. Выше, при рассмотрении личности Рокфеллера, уже поднимался вопрос о соотношении цели и средств в достигнутых им успехах. Рассматривая эту моральную дилемму в плоскости власти, Черчилль не готов был дать окончательного ответа, который сводился бы к упреку или, наоборот, к оправданию жестких поступков, приводивших порой к добродетельным результатам. «Хотя никакие последующие успехи не могут служить оправданием ошибок, в истории полно примеров, когда люди приходили к власти, используя жесткие и даже страшные методы; однако, когда их жизнь предстала целиком, их сочли великими, обогатившими историю», – писал он уклончиво в своем сборнике[466].

На страницах «Великих современников» есть персоналии, при анализе биографий которых также поднимается тема благородных целей, достигаемых недопустимыми методами. Например, один из лидеров эсеров Борис Викторович Савинков (1879–1925). У Черчилля было своеобразное понимание личности этого человека, запятнавшего себя убийствами многих известных людей. Отчасти его отношение объяснялось тем, что, несмотря на личные встречи с Савинковым, Черчилль не был близко знаком с ним. Отчасти – тем, что автор сборника не отличался глубоким пониманием тех событий, которые захлестнули Россию, начиная с 1905 года. В представлении британского политика, главным стремлением Савинкова было освобождение России. «Царь и Ленин казались ему одинаковыми по сути, различия были лишь внешние, и тот и другой – тираны в разном обличье, и тот и другой были препятствием на пути русского народа к свободе, – объяснял он мотивы его поступков. – Савинков неустанно боролся против таких препятствий из штыков, полицейских, тюремщиков и палачей»[467]. Персонажи Черчилля использовали разные методы в достижении поставленной цели. Кто-то использовал личное обаяние, кто-то воображение, кто-то эрудицию, кто-то смелость, другие – настойчивость, хладнокровие, союз или бунтарство. Савинков выбрал террор. Его цели должны были достигаться «с помощью динамита и с риском для жизни»[468]. Причем не только своей.

На примере Савинкова Черчилль открывал новое измерение в понятии лидерства. Прежде основу управленческого стиля составляли личные качества. В случае с Савинковым речь шла уже о силе и подавлении. Савинков был не единственным, кто исповедовал этот подход, по крайней мере в тот момент и на той же территории. Но другие оказались более злыми, более беспринципными – и при этом (или благодаря этому) более успешными. Но стало ли от этого легче тем, ради кого все это делалось? «Я хорошо знаю и Ленина, и Троцкого, – признался однажды Савинков Черчиллю. – Мы многие годы работали вместе на благо освобождения России. А теперь они поработили ее сильнее, чем прежде»[469].

Не привыкший довольствоваться рассмотрением лишь светлой стороны изучаемых явлений, Черчилль нашел в своей коллекции место и для провальных составляющих лидерства. Некоторые из помещенных в этом уголке портретов принадлежат выдающимся именам, которые обсуждались ранее. Например, Дуглас Хейг. Его главным недостатком было отсутствие оригинальности, без которой немыслим настоящий лидер[470]. Или, например, Вильгельм II, который, во-первых, поддался обольщению власти, во-вторых, благодаря своей заносчивости и неблагоразумию разорвал отношения с ключевыми союзниками, оставшись перед началом мировой войны со «слабой, неповоротливой и раздираемой внутренними распрями империей Габсбургов»[471]. Но два портрета занимают особое место. Один представляет Джорджа Натаниэля Керзона, другой – графа Арчибальда Розбери. Остановимся на них более подробно, начав с первого.

«Мало найдется в современной политике карьер, больше достойных изучения, чем карьера Керзона, и мало документов более поучительных, чем те, что оставил он». Такими словами начал Черчилль свой очерк об этом государственном деятеле. Чем же заинтересовал Керзон потомка Мальборо? Логично предположить, что своими достижениями. Но не в этот раз. Керзон привлек внимание Черчилля не тем, чего он добился, а тем, чего он достичь не сумел. «Он был одарен выше среднего уровня, снаряжен и украшен блестящим умом и состоянием, им двигали сила воли, смелость и неустанное трудолюбие, – объясняет автор „Современников“. – Нельзя сказать, что он был отмечен печатью неудачника, и жил он довольно долго, но все-таки так и не смог добиться главной цели своей жизни».

В последней фразе речь, разумеется, идет о премьерстве. Черчилль написал эти строки еще в конце 1928 года. На тот момент они имели для него личный подтекст, который приобрел еще большее значение во время последующих публикаций эссе: в 1936 году, а также после выхода сборника на следующий год. Чем дальше Хронос двигался по четвертому десятилетию XX века, тем больше британский политик, успевший к тому времени отметиться руководством множеством министерств и ведомств, включая занятие двух «великих должностей» из четырех: министра внутренних дел и канцлера Казначейства, задавался вопросом о том, суждено ли будет ему возглавить правительство. И в этом отношении карьера Керзона если не предлагала ответ на этот вопрос, то содержала полезный материал для размышлений о собственной судьбе. На примере своего старшего коллеги Черчилль попытался понять: «что и как помешало Керзону»? «Какие причины, внешние и личные, лишили его, добившегося сильных позиций, заслуженного приза»?[472]

Черчилль и Керзон сильно различались, но одним они были удивительно похожи: умением и любовью излагать свои мысли в письменной форме. И мимо этого факта Черчилль не мог пройти, не отметив его в своем исследовании: «Керзону еще не было семнадцати лет, а он уже владел обширным словарным запасом и высоким стилем, его чувство слова было безупречно. Его заметки <…> становились легендарными из-за своей величественности и высокопарности. Его мысли и знания шли в ногу с беглостью его речи и письма»[473]. Не мог Черчилль упустить и еще одно важное качество, которым обладал Керзон и которое отличало эффективного руководителя от его менее эффективного коллеги. Это качество «позволяет идти на сто шагов впереди толпы». Без него «трудолюбие, знания, ученость, красноречие, влияние в обществе, богатство, репутация, логика, смелость – меньше чем ничего». Без него «остальные таланты страшно теряют в цене». Черчилль назвал это качество «видящим оком». Но, по сути, оно заключается в «умении заглядывать под поверхность слов и вещей и видеть, пусть и смутно, но верно другую сторону стены». Керзон был и опытным борцом, что также высоко ценил Черчилль, замечая, что его герой «выбирал поле боя с умением Ллойд Джорджа». Он был трудолюбив, «неустанно готовя письменные тексты и постоянно выступая», а также «передавая энергию всему, чего он касался»[474]. Но всего этого оказалось недостаточно для получения «заслуженного приза». В чем же заключалась проблема?

Как и многих неуспешных, но талантливых людей, способности Керзона не только толкали его вверх, но и тянули вниз. Да, он умел красиво писать и говорить ласкающими слух оборотами. Но порой его стиль был слишком красив для суровости реального мира. Ему не хватало связи с существующим положением вещей, а следовательно, и глубины. Поэтому его стали обвинять в «верхоглядстве» и «многословии», отмечая также, что «церемонность его оборотов несет на себе оттенок помпезности». К тому же Керзон, знающий цену своим способностям и происхождению, не был чужд высокомерия[475].

В той или иной степени все эти недостатки, выявленные Черчиллем, были присущи и ему самому. Но были ли эти недостатки, или особенности, или слабости, как кому больше нравится, в состоянии нанести брешь, которая смогла потопить корабль чаяний стремящегося на самый верх государственного деятеля? Черчилль считал, что нет. Было еще кое-что, гораздо более существенное и важное. В глазах своих коллег-политиков Керзон отличался «легковесностью». Он был эрудирован и информирован, обладал привлекательными манерами и умением выступать на публике, но он не умел оказывать влияния. «Он мог точно изложить вопрос и дать толковый ответ, – объяснял Черчилль. – Он владел малым парламентским мечом стильно и безупречно, он работал и путешествовал, он читал и писал, и делал все, что ему было предназначено, но он не мог повлиять на чужую точку зрения или изменить ход событий». В отличие от него «люди проще, обладающие грубой внутренней силой и убеждениями, добытыми жизненным опытом, делали простые нерешительные выступления, которые значили больше, чем изысканные спектакли». В результате, хотя «на бумаге он имел много общего с Питтом-младшим, если бы только это можно было установить каким-нибудь экзаменом, на деле же от него просто отмахнулись»[476].

В заключение Черчилль приходит к выводу, что, «несмотря на тонкость речей Керзона, кропотливую тщательность, прекрасное владение фразой и эпиграммой, его общественные связи и незапятнанную репутацию, в палате общин он проиграл». А значит, проиграл и на политическом олимпе. Он привлекал внимание, но никогда не вел за собой и не «господствовал в центре». В 1950-е годы, когда Черчилля попросят охарактеризовать Керзона – этого «проконсульского вице-короля Индии, востоковеда, храброго путешественника, неутомимого главу Форин-офиса», он неожиданно сухо ответит: «Джордж не был выдающимся»[477].

На примере разбора биографии Керзона, который «был более озабочен тем, что могло быть сказано о вещах, чем самими вещами», Черчилль пришел к выводу, что в плоскости практических дел, где требуется результат, а не рассуждения, человек мысли проигрывает человеку действия. А учитывая, что в жизни подобные ситуации встречаются гораздо чаще, то и победа, как правило, достается тому, кто делает ставку на поступки, а не на интеллект. Возможная причина этого несоответствия состоит в том, что люди мысли «слишком озабочены изложением своей позиции, а не претворением ее в жизнь». «Когда Керзон писал внушительные телеграммы или вносил вопрос на рассмотрение кабинета, он делал это полно и внимательно, прилагая все свои знания, но, закончив изложение, считал свою функцию выполненной; он сделал все что мог, и теперь события должны пойти своим чередом», – описывает Черчилль модель его поведения[478]. Но жизнь не терпит незаконченности. Если кто-то не в состоянии сделать последний шаг, на его место быстро придет другой, кому и достанутся лавры первопроходца.

Не меньшее значение для Черчилля, чем биография Керзона, имеет жизнь Розбери. Сам Черчилль считал очерк об экс-премьере лучшим в сборнике[479]. Почему? Безусловно, свою роль сыграло и совершенство стиля, и ностальгия по описываемой эпохе: на стыке викторианства и эдвардианства. Но главная причина заключалась в том, что личность Розбери представлялась ему важной для анализа. «Его дела, а еще больше – его характер и личные качества, которые позволили ему осуществить свои замыслы, достойны самого внимательного изучения не только потому, что Розбери многого достиг, но и потому, что чего-то он достичь не смог»[480].

Много лет спустя, в последнем томе своего последнего произведения, упоминая деятельность Розбери на посту премьер-министра, Черчилль выделит следующие факторы, приведшие к провалу этого государственного деятеля – человека «высокого полета мысли». Во-первых, он был выдвинут королевой Викторией и не имел из-за своих империалистических взглядов популярности в собственной партии. Во-вторых, при нем начались распри внутри самого правительства. «Кабинет сотрясали конфликты между отдельными личностями и ссоры между империалистами и сторонниками „Малой Англии“[481]». В-третьих, будучи пэром, Розбери не заседал в нижней палате парламента, где, собственно, и вершилась политика. Но и в палате лордов он не чувствовал себя спокойно. «Лорды постоянно устраивали ему обструкции»[482].

И вновь три причины – уже много, но Черчилль приводит еще одну, связанную с управленческим стилем Розбери и немало повлиявшую на его падение. Главный недостаток Розбери состоял в неспособности идти на компромиссы, «необходимые в политической жизни».

«Иногда он, видимо, терял контакт с окружением, может быть, это было связано с тем, что он не терпел возражений», – размышлял Черчилль над ошибками своего друга. Возможно, Розбери подвело неумение правильно расставлять приоритеты. «Владей он способностью Болдуина флегматично отодвигать в сторону десяток-другой неприятных и даже вызывающих вопросов, для того чтобы в результате в нужный момент захватить в руки контроль над действительно серьезными проблемами, он точно стал бы не просто Пророком, но и Судией, – считал Черчилль. – Но Розбери был слишком чувствителен, слишком щепетилен для этих компромиссов и маневров»[483].

«Великие современники» полны множества подобных наблюдений и размышлений о природе власти, лидерства и влияния. Эту книгу следует проштудировать каждому студенту, изучающему политологию, и большинству постигающих тайны, особенности и сложности науки управления. Этот сборник оказался полезен не только читателям, но и самому автору, систематизировавшему свои взгляды. Написание и издание этих биографических очерков сыграло важную роль в формировании прочного, устойчивого и готового к испытаниям действительностью мировоззренческого фундамента. Оставалось только проверить свои взгляды в действии. И возможность таких действий Черчиллю будет предоставлена.

Библиография

Русскоязычные издания

Камю А. Изнанка и лицо: Сочинения. М.: Эксо-Пресс; Харьков: Фолио, 1998.

Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Человек, который был Шерлоком Холмсом. Пер. с англ. Л. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2001.

Кетс де Вриес М. Ф. Р. Лидеры, шуты и мошенники. Эссе на тему психологии лидерства. Пер. с англ. М.: Аквамариновая Книга, 2008.

Лоуренс А. Семь столпов мудрости. СПб.: Азбука, 2001.

Людвиг Э. Судьба короля Эдуарда. Пер. с фр. Л. Н. Токарева. М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2007.

Ницше Ф. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Культурная революция, 2005–2014.

Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. Сборник. Пер. с исп. М.: АСТ, 2002.

Уэллс Г. Собр. соч.: В 15 т. М.: Правда, 1964.

Чаплин Ч. Моя биография. М.: Вагриус, 2000.

Черноу Р. Титан. Жизнь сэра Джона Д. Рокфеллера. Пер. с англ. В. Смирнова. М.: КРОН-ПРЕСС, 1999.

Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1–6. Пер. с англ. под ред. А. Орлова. М.: ТЕРРА; «Книжная лавка – РТР», 1997.

Черчилль У. С. История англоязычных народов. Т. 1–4. Пер. с англ. Екатеринбург: Гонзо, 2012.

Черчилль У. С. Мировой кризис. Автобиография. Речи. Пер. с англ. В. Чухно, А. Боченкова. М.: Эксмо, 2003.

Черчилль У. С. Мировой кризис. Восточный фронт. Пер. с англ. М. Шарова. М.: Принципиум, 2014.

Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1–2. Пер. с англ. О. Дьяконова, Н. Тимошенко. М.: Принципиум, 2015.

Черчилль У. С. Мои великие современники. Пер. с англ. С. Струкова. М.: Захаров, 2011.

Черчилль У. С. Мои ранние годы: 1874–1904. Пер. с англ. Е. Осеневой, В. Харитонова. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011.

Черчилль У. С. Мускулы мира. Пер. с англ. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002.

Черчилль У. С. (ред.). Никогда не сдаваться. Лучшие речи Черчилля. Речи отобраны и отредактированы его внуком Уинстоном Черчиллем. Пер. с англ. С. Чернина. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

Англоязычные издания

Книги

Addison P. Churchill the Unexpected Hero. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. Lewisburg, Pennsylvania: Bucknell University Press, 2008.

Ashley M. Churchill as Historian. NY.: Charles Scribner’s Sons, 1968.

Berlin I. Mr Churchill in 1940. L.: John Murray, 1965.

Browne A. M. The Long Sunset: Memoirs of Winston Churchill’s Last Private Secretary. L.: Cassell, 1995.

Churchill R. S. Winston S. Churchill: Youth. Vol. I. L.: William Heinemann, 1966.

Churchill R. S. The Churchill Documents: Young Soldier, 1896–1901. Vol. 2. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2006.

Churchill R. S. The Churchill Documents: Early years in politics, 1901–1907. Vol. 3. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2007.

Churchill R. S. The Churchill Documents: Minister of the Crown, 1907–1911. Vol. 4. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2007.

Churchill R. S. (ed.). Stemming the Tide. Boston: Houghton Mifflin, 1954.

Churchill R. S. (ed.). The Dawn of Liberation. L.: Cassell, 1945.

Churchill S. S. A Thread in the Tapestry. L.: Andre Deutsch, 1967.

Churchill W. S. Great Contemporaries: Churchill Reflects on FDR, Hitler, Kipling, Chaplin, Balfour and Other Giants of His Age. Wilmington, Delaware: ISI Books, 2012.

Churchill W. S. London to Ladysmith via Pretoria. L.: Longmans, Green and Company, 1900.

Churchill W. S. Marlborough: His Life and Times; Book I–II (Vol. I–IV). Chicago: The University of Chicago Press, 2002.

Churchill W. S. Painting as Pastime. NY.: Whittlesey House, 1950.

Churchill W. S. Step by Step. L.: Odhams, 1947.

Churchill W. S. The Second World War; Vol. I. L.: Cassell, 1948; Vol. II–VI. L.: Penguin Books, 2005.

Churchill W. S. The World Crisis; Vol. I–V. L.: Thornton Butterworth, 1923–1931.

Churchill W. S. The World Crisis 1911–1918. L.: Penguin Books, 2007.

Churchill W. S. Thoughts and Adventures. Wilmington, Delaware: ISI Books, 2009.

Clarke P. Mr Churchill’s Profession. Statesman, Orator, Writer. L.: Bloomsbury, 2013.

Conan Doyle A. The British Campaign in France and Flanders. 1914. L.: Hodder and Stoughton, 1916.

Conan Doyle A. The British Campaign in France and Flanders. 1916. L.: Hodder and Stoughton, 1918.

Conan Doyle A. The Great Boer War. L.: Smith, Elder and Company, 1900.

Cornwallis-West G. The Reminiscences of Lady Randolph Churchill. NY.: The Century, 1908.

Farmelo G. Churchill’s Bomb: A Hidden History of Science, War and Politics. L.: Faber and Faber, 2013.

Garnett D. (ed.). The Letters of T. E. Lawrence. NY.: Doubleday, Doran, 1939.

Gilbert M. In Search of Churchill. L.: Harper Collins Publishers, 1995.

Gilbert M. The Churchill Documents: War and Aftermath, December 1916 – June 1919. Vol. 8. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2008.

Gilbert M. The Churchill Documents: Disruption and Chaos, July 1919 – March 1921. Vol. 9. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2008.

Gilbert M. The Churchill Documents: Conciliation and Reconstruction, April 1921 – November 1922. Vol. 10. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2008.

Gilbert M. The Churchill Documents: The Exchequer Years, 1922–1929. Vol. 11. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2009.

Gilbert M. The Churchill Documents: The Wilderness Years, 1929–1935. Vol. 12. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2009.

Gilbert M. The Churchill Documents: The Coming of War, 1935–1939. Vol. 13. Hillsdale, Michigan: Hillsdale College Press, 2009.

Gilbert M. The First World War. A Complete History. NY.: Henry Holt and Company, 1994.

Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. III. L.: William Heinemann, 1971.

Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. IV. L.: William Heinemann, 1975.

Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. V. L.: William Heinemann, 1976.

Gilbert M. Winston S. Churchill: Never Give In. Vol. VIII. L.: William Heinemann, 1988.

Graebner W. My Dear Mr. Churchill. Cambridge, Massachusets: The Riverside Press, 1965.

Graves R. Lawrence and the Arabs. NY.: Paragon House, 1991.

Halle K. The Irrepressible Churchill: Stories, Sayings and Impressions of Sir Winston Churchill. L.: Robson Books, 1985.

Jenkins R. Churchill. L.: Pan Books, 2002.

Johnson B. The Churchill Factor. L.: Hodder and Stoughton, 2015.

Langworth R. M. (ed.). Churchill by Himself. L.: Ebury Press, 2008.

Liddell Hart B. T. E. Lawrence. In Arabia and After. L.: Jonathan Cape, 1934.

Manchester W. The Last Lion: Winston Spencer Churchill; Visions of Glory: 1874–1932. NY.: Dell Publishing, 1989.

Manchester W. The Last Lion: Winston Spencer Churchill; Alone: 1932–1940. NY.: Dell Publishing, 1989.

Moran C. Churchill at War 1940–45. L.: Robinson, 2002.

Moran C. Churchill. The Struggle for Survival 1945–60. L.: Robinson, 2006.

Moran C. Struggle for Survival 1940–1965. L.: Constable, 1966.

Rose J. The Literary Churchill: Author, Reader, Actor. New Haven: Yale University Press, 2014.

Soames M. Clementine Churchill: The Biography of a Marriage. NY.: Mariner Books, 2003.

Soames M. Winston and Clementine: The Personal Letters of the Churchills. NY.: Mariner Books, 2001.

Weidhorn M. A Harmony of Interests: Explorations in the Mind of Sir Winston Churchill. L.: Associated University Press, 1992.

Weidhorn M. Sword and Pen: A Survey of the Writings of Sir Winston Churchill. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1974.

Wells H. G. Experiment in Autobiography. Discoveries and Conclusions of a Very Ordinary Brain. NY.: J. B. Lippincott, 1967.

Wells H. G. The Shape of Things to Come. L.: Penguin Classics, 2006.

Wilson J. Lawrence of Arabia: The Authorized Biography of T. E. Lawrence. NY.: Atheneum, 1990.

Статьи и эссе

Alkon P. Democracy in the Age of Information // Finest Hour. № 146. P. 56–57.

Alkon P. K. Churchill on Clemenceau: His Best Student? Part 1 // Finest Hour. № 150. P. 16–19.

Alkon P. K. Churchill on Clemenceau: His Best Student? Part 2 // Finest Hour. № 151. P. 38–42.

Alkon P. K. Imagining Scenarios // Finest Hour. № 119. P. 36–41.

Alkon P. K. The Writing of Seven Pillars // Finest Hour. № 119. P. 30–31.

Chenoweth E. L. All the World’s a Stage: Churchill and the Theatre // Finest Hour. № 152. P. 40–43.

Churchill W. S. A King is Crowned // Collier’s. 1937. May 15. P. 12–13, 57.

Churchill W. S. An English Classic // Finest Hour. № 119. P. 34–35.

Churchill W. S. Edward the Eighth // Collier’s. 1937. June 5. P. 27, 39.

Churchill W. S. Everybody’s Language // Collier’s. October 26. 1935. P. 24, 37–38.

Churchill W. S. Everybody’s Language // Finest Hour. № 142. P. 22–26.

Churchill W. S. Nature’s Panorama in California // Finest Hour. № 142. P. 28–32.

Churchill W. S. Oldest and Richest // Collier’s. 1936. July 11. P. 21–22, 28.

Churchill W. S. Soapbox Messiahs // Collier’s. June 20. 1936. P. 11, 44, 46.

Churchill W. S. What Good’s a Constitution // Collier’s. 1936. August 22. P. 22, 39–40.

Churchill W. S. Why Not Dictatorship? // Collier’s. 1935. February 16. P. 14, 26.

Fletcher D. Churchill and the Tank. Present at the Creation // Finest Hour. № 135. P. 42–44.

Frost M. Churchill and the Tank. In for the Duration // Finest Hour. № 135. P. 45–49.

Goldfarb C. Finest of the Empire: Winston Churchill and Arthur Conan Doyle // Finest Hour. № 155. P. 20–26.

Langworth R. M. Bring a Friend – If you have one // Finest Hour. № 152. P. 7.

Langworth R. M. Churchill and Lawrence // Finest Hour. № 119. P. 18–19.

Low A. M. Churchill and Science / Churchill by his Contemporaries. L.: Reprint Society, 1955. P. 303–311.

Schwarz C. When the Twain Met: Winston Churchill and Samuel Clemens // Finest Hour. № 149. P. 40–44.

Shaw G. B. A Word More about Verdi // The Anglo-Saxon Review. Vol. 8. P. 221–229.

Shaw G. B. Churchill the Man of Talent / Eade C. (ed.). Churchill by his Contemporaries. L.: Reprint Society, 1955. P. 318–319.

Siwertz S. Winston Spencer Churchill / Frenz H. (ed.). Nobel Lectures in Literature 1901–1967. Amsterdam: Elsevier Publishing Company, 1969. P. 488–492.

Stoker B. 1908: Churchill Talks of his Hopes, Work and Ideals // Finest Hour. № 144. P. 21–24.

Tolpannen B. P. Churchill and Chaplin // Finest Hour. № 142. P. 16–21.

Примечания

1

Сэр Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) – выдающийся английский композитор; Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская сестра милосердия и общественный деятель. – Здесь и далее примеч. автора.

2

Jenkins R. Churchill. P. 71.

3

Ibid. P. 69.

4

Цит. по: Addison P. Churchill the Unexpected Hero. P. 35.

5

Цит. по: Jenkins R. Op. cit. P. 70.

6

Черчилль У. С. Мои ранние годы. С. 357.

7

Цит. по: Schwarz C. When the Twain Met: Winston Churchill and Samuel Clemens // Finest Hour. № 149. P. 40–41.

8

Цит. по: Churchill R. S. Winston S. Churchill. Vol. I. P. 542–543.

9

Documents. Vol. 2. P. 1222.

10

См.: Schwarz C. Op. cit. P. 42.

11

См.: Черчилль У. С. Указ. Соч. С. 357.

12

См.: Churchill R. S. Op. cit. Vol. I. P. 542–543; Documents. Vol. 13. P. 112.

13

См.: Soames M. Winston and Clementine. P. 225; Documents. Vol. 13. P. 776; Vol. 12. P. 500, 398; Churchill W. S. Everybody’s Language // Collier’s. October 26. 1935. P. 24.

14

См.: Stoker B. 1908: Churchill Talks of his Hopes, Work and Ideals // Finest Hour. № 144. P. 21–22.

15

Ibid. P. 23.

16

Цит. по: Черчилль У. С. (ред.). Никогда не сдаваться. Лучшие речи Черчилля. С. 60.

17

Камю А. Миф о Сизифе / Изнанка и лицо. С. 201, 202.

18

Churchill W. S. Painting as Pastime. P. 8; Churchill W. S. London to Ladysmith via Pretoria. P. 5.

19

Камю А. Указ. соч. С. 203.

20

См.: Soames M. Clementine Churchill. P. 266.

21

Цит. по: Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 60.

22

Documents. Vol. 12. P. 265.

23

Цит. по: Goldfarb C. Finest of the Empire: Winston Churchill and Arthur Conan Doyle // Finest Hour. № 155. P. 26.

24

Цит. по: Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Человек, который был Шерлоком Холмсом. С. 177.

25

Там же. С. 188.

26

Там же. С. 192.

27

Conan Doyle A. The Great Boer War. P. 215.

28

Ibid. P. 260.

29

См.: Goldfarb C. Op. cit. P. 22–23; Glueckstein F. First Encounter // Finest Hour. № 155. P. 22–23; Documents. Vol. 3. P. 32, 33.

30

См.: Goldfarb C. Op. cit. P. 23.

31

См.: Ibid. P. 25.

32

Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. III. P. 810.

33

См.: Documents. Vol. 11. P. 51–52, 63–65, 79–82.

34

См.: Ibid. P. 82–83.

35

Цит. по: Карр Дж. Д. Указ. соч. С. 375.

36

См. там же. С. 380, 382–383.

37

См.: Documents. Vol. 4. P. 1352–1353.

38

См.: Conan Doyle A. The British Campaign in France and Flanders. 1914. P. 5, 40, 260, 196.

39

См.: Documents. Vol. 11. P. 938.

40

Цит. по: Goldfarb C. Op. cit. P. 25.

41

Cм.: Goldfarb C. Op. cit. P. 26.

42

См.: Documents. Vol. 2. P. 705.

43

См.: Goldfarb C. Op. cit. P. 26.

44

См.: Weidhorn M. A Harmony of Interests: Explorations in the Mind of Sir Winston Churchill. P. 24–25.

45

См.: Documents. Vol. 4. P. 1148–1152, 1190; Weidhorn M. Op. cit. P. 24.

46

Documents. Vol. 4. P. 1188.

47

См.: Weidhorn M. Op. cit. P. 22.

48

Цит. по: Halle K. The Irrepressible Churchill. P. 24.

49

Цит. по: Langworth R. M. (ed.). Churchill by Himself. P. 360.

50

См.: Browne A. M. The Long Sunset. P. 219.

51

Cм.: Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 150–151.

52

См.: Churchill W. S. H. G. Wells / Great Contemporaries. P. 377, 376.

53

См.: Documents. Vol. 2. P. 878.

54

См.: Rose J. The Literary Churchill: Author, Reader, Actor. P. 60.

55

Ibid. P. 90.

56

Цит. по: Farmelo G. Op. cit. P. 18. См. также: Rose J. Op. cit. P. 83–84.

57

См.: Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс / Восстание масс. С. 103–106, 148–150.

58

Documents. Vol. 3. P. 98.

59

Цит. по: Rose J. Op. cit. P. 84–85.

60

Цит. по: Farmelo G. Op. cit. P. 19.

61

Cм.: Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. III. P. 591; Vol. IV. P. 74; Documents. Vol. 8. P. 90–92.

62

См.: Documents. Vol. 9. P. 886–893. Об участии У. С. Черчилля в создании танка см. также: Ibid. Vol. 8. P. 27–30; Churchill W. S. The World Crisis 1911–1918. P. 303–316; Churchill W. S. Plugstreet / Thoughts and Adventures. P. 120–121; Gilbert M. Op. cit. Vol. III. P. 591–593; Gilbert M. The First World War. A Complete History. P. 124; Fletcher D. Churchill and the Tank. Present at the Creation // Finest Hour. № 135. P. 42–44; Frost M. Churchill and the Tank. In for the Duration // Finest Hour. № 135. P. 45–49; Johnson B. The Churchill Factor. P. 179–185.

63

См.: Low A. M. Churchill and Science / Churchill by his Contemporaries. P. 307.

64

Documents. Vol. 9. P. 886, 891.

65

См.: Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. P. 168; Rose J. Op. cit. P. 86.

66

Churchill W. S. H. G. Wells / Great Contemporaries. P. 377. См. также: Churchill W. S. The World Crisis 1911–1918. P. 309.

67

См.: Wells H. G. Experiment in Autobiography. Discoveries and Conclusions of a Very Ordinary Brain. P. 584.

68

Первый раз Уэллс был в России в 1914 году.

69

Цит. по: Gilbert M. Op. cit. Vol. IV. P. 441–442.

70

Вымышленная страна, где оказываются главные герои романа.

71

См.: Уэллс Г. Люди как боги / Собр. соч. в 15 т. Т. 5. С. 150, 148, 317, 208, 229, 148, 264, 273.

72

См.: Alkon P. K. Op. cit. P. 171.

73

Уэллс Г. Указ. соч. С. 299–300.

74

Цит. по: Gilbert M. Op. cit. Vol. IV. P. 441.

75

Цит. по: Weidhorn M. A Harmony of Interests: Explorations in the Mind of Sir Winston Churchill. P. 28.

76

См.: Alkon P. K. Democracy in the Age of Information // Finest Hour. № 146. P. 56.

77

См.: Documents. Vol. 11. P. 146.

78

См.: Ibid. Vol. 13. P. 870–871.

79

См.: Ibid. P. 899.

80

См.: Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. P. 164, 169, 174; Weidhorn M. Op. cit. P. 26–27.

81

Churchill W. S. H. G. Wells / Great Contemporaries. P. 375.

82

Одним из самых ценных экспонатов библиотеки Черчилля является почти полное собрание сочинений Уэллса, на каждом томе которого оставлена дарственная надпись автора.

83

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 377.

84

См.: Moran С Struggle for Survival 1940–1965. P. 328.

85

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 378, 377.

86

См.: Churchill W. S. Fifty Years Hence / Thoughts and Adventures. P. 283–284.

87

См.: Churchill W. S. A Day with Clemenceau / Thoughts and Adventures. P. 177–178,180.

88

Documents. Vol. 9. P. 1009.

89

Черчилль У. С. Клемансо / Мои великие современники. С. 251.

90

Цит. по: Churchill W. S. Op. cit. P. 181.

91

Documents. Vol. 8. P. 291.

92

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1.С. 279; Черчилль У. С. Указ. соч. Книга 2. С. 536, 491.

93

См.: Там же. С. 513–514.

94

См.: Черчилль У. С. Клемансо / Мои великие современники. С. 262.

95

Там же. С. 262.

96

Обращает на себя внимание, что эта характеристика встречается уже в первой версии статьи о Клемансо 1930 года и останется неизменной в последующих редакциях.

97

Там же. С. 250.

98

Documents. Vol. 8. Р. 291.

99

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 190.

100

См.: Alkon P. K. Churchill on Clemenceau: His Best Student? Part 1 //Finest Hour. № 150. P. 16.

101

См.: Черчилль У С Указ. соч. С. 251.

102

См.: Там же.

103

См.: Там же. С. 260.

104

См.: Черчилль У С. Указ. соч. С. 250.

105

Там же.

106

Там же. С. 254.

107

Cм.: Там же. С. 261; Churchill W. S. Clemenceau / Great Contemporaries. P. 300.

108

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 253.

109

Там же. С. 260–261.

110

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 177.

111

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 253.

112

Там же. С. 259.

113

Documents. Vol. 12. P. 47.

114

Черчилль У. С. Указ. соч. С. 257.

115

См.: Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 15.

116

Речь идет о Поле Евгении Луи Дешанеле (1855–1922). В эссе Черчилля также встречается следующая фраза: «Впрочем, вскоре он выпал из поезда». Дешанель выпал из окна президентского поезда ночью 24 мая 1920 года. Поезд двигался с небольшой скоростью, поэтому президент остался жив, хотя и вызвал большой переполох как среди охраны, так и среди жителей Монтаржи, перед которыми явился старик в пижаме, уверяющий, что он президент республики. В сентябре того же года Дешанель отправился одетым купаться в озеро, а потом уверял, что ничего не помнит. После этого инцидента его убедили оставить пост главы государства, который он занимал всего семь месяцев, с февраля по сентябрь 1920 года.

117

См.: Черчилль У. С. Клемансо / Мои великие современники. С. 261.

118

См.: Там же. С. 255, 254.

119

Там же. С. 256.

120

См.: Alkon P. K. Churchill on Clemenceau: His Best Student? Part 2 // Finest Hour. № 151. P. 42.

121

Documents. Vol. 12. P. 87.

122

См.: Ibid. P. 96–97.

123

См.: Ibid. P. 83.

124

См.: Ibid. P. 98; Manchester W. The Last Lion: Winston Spencer Churchill. Vol. I. P. 826.

125

См.: Запись в дневнике от 21 сентября 1929 года. Documents. Vol. 12. P. 97.

126

Чаплин Ч. Моя биография. Гл. XXII.

127

Documents. Vol. 12. P. 97.

128

См.: Ibid.

129

Цит. по: Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXII.

130

Churchill W. S. Everybody’s Language // Finest Hour. № 142. P. 24.

131

См.: Ibid. P. 25–26.

132

Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXII.

133

См.: Tolpannen B. P. Churchill and Chaplin // Finest Hour. № 142. P. 19.

134

Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXII.

135

Цит. по: Tolpannen B. P. Op. cit. P. 19.

136

Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXII.

137

См.: Documents. Vol. 12. P. 282.

138

См.: Tolpannen B. P. Op. cit. P. 19.

139

См.: Churchill S. S. A Thread in the Tapestry. P. 35.

140

Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXII.

141

Там же.

142

См.: Чаплин Ч. Указ. соч. Гл. XXXI.

143

Там же. Гл. XXII.

144

См.: Churchill W. S. Everybody’s Language // Collier’s. 1935. October 26. P. 24.

145

Churchill W. S. Everybody’s Language // Finest Hour. № 142. P. 22.

146

Ibid. P. 23.

147

Перевод О. П. Холмской.

148

Ibid.

149

Черчилль У. С. Мои ранние годы. С. 197.

150

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 23.

151

Cм.: Churchill W. S. Nature’s Panorama in California // Finest Hour. № 142. P. 32.

152

См.: Churchill W. S. Everybody’s Language // Finest Hour. № 142. P. 24.

153

См.: Ibid. P. 26.

154

См.: Черчилль У. С. Лоуренс Аравийский / Мои великие современники. С. 128.

155

Черчилль У. С. (ред.). Никогда не сдаваться. Лучшие речи Черчилля. С. 201, 198.

156

Langworth R. M. Churchill and Lawrence // Finest Hour. № 119. P. 18.

157

Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 198.

158

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 138–139.

159

См.: Documents. Vol. 10. P. 2122.

160

См.: Черчилль У. С. Лоуренс Аравийский / Мои великие современники. С. 132–134.

161

См.: Wilson J. Lawrence of Arabia. P. 651.

162

См.: Graves R. Lawrence and the Arabs. P. 397.

163

Cм.: Documents. Vol. 10. P. 2124–2125.

164

См.: Ibid. Vol. 11. P. 1474.

165

Тринадцатого мая 1935 года во время прогулки на мотоцикле в графстве Дорсет Лоуренс не справился с управлением, пытаясь объехать детей на велосипедах. Несмотря на старания врачей, он скончался на шестые сутки после аварии от черепно-мозговой травмы, полученной в результате удара головой о землю. Один из пытавшихся спасти его нейрохирургов – сэр Хью Уильям Белл Кэрнс (1896–1952) – был настолько потрясен кончиной полковника, что начал продолжительные исследования по защите мотоциклистов от черепно-мозговых травм. Результаты проведенного им исследования более двух тысяч аварий с летальным исходом оказали неоценимый вклад в создание мотоциклетных шлемов.

166

См.: Churchill S. S. A Thread in the Tapestry. P. 34.

167

См.: Soames M. Clementine Churchill. P. 258.

168

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 130.

169

Негласное руководство Лоуренса для вновь прибывающих на Ближний Восток офицеров британской армии.

170

Цит. по: Liddell Hart B. T. E. Lawrence. In Arabia and After. P. 146.

171

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 130.

172

См.: Documents. Vol. 11. P. 86.

173

Ibid. P. 1446.

174

См.: Ibid. Vol. 12. P. 182, 183.

175

Garnett D. (ed.). The Letters of T. E. Lawrence. P. 521.

176

См.: Documents. Vol. 11. P. 1448.

177

См.: Ibid. Vol. 12. P. 912–914.

178

Притч. 9: 1.

179

См.: Alkon P. K. The Writing of Seven Pillars // Finest Hour. № 119. P. 30.

180

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 135.

181

Documents. Vol. 11. P. 86.

182

См.: Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. P. 34.

183

См.: Churchill W. S. An English Classic // Finest Hour. № 119. P. 34.

184

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 134–135; Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 200.

185

Цит. по: Browne A. M. Op. cit. P. 201–202.

186

Cм.: Alkon P. K. Imagining Scenarios // Finest Hour. № 119. P. 37.

187

См.: Documents. Vol. 13. P. 810–811.

188

См.: Alkon P. K. Op. cit. P. 38.

189

См.: Documents. Vol. 13. P. 823.

190

См.: Ibid. P. 817–818.

191

См.: Ibid. P. 823, 824.

192

См.: Ibid. P. 823–826.

193

См.: Alkon P. K. Op. cit. P. 41.

194

Churchill W. S. Lawrence of Arabia / Great Contemporaries. P. 450.

195

См.: Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. P. 11.

196

Цит. по: Graebner W. My Dear Mr. Churchill. P. 97.

197

См.: Langworth R. M. Bring a Friend – If you have one // Finest Hour. № 152. P. 7.

198

См.: Halle K. The Irrepressible Churchill. P. 98. Встречается также в первых изданиях Langworth R. M. (ed.). Churchill by Himself. P. 547. Автор пообещал убрать эту цитату из последующих изданий, «если, конечно, такие будут».

199

См.: Chenoweth E. L. All the World’s a Stage: Churchill and the Theatre // Finest Hour. № 152. P. 41.

200

См.: Shaw G. B. A Word More about Verdi // The Anglo-Saxon Review. Vol. 8. P. 221–229.

201

См.: Cornwallis-West G. The Reminiscences of Lady Randolph Churchill. P. 381.

202

См.: Ibid.

203

См.: Черчилль У. С. Джордж Бернард Шоу / Мои великие современники. С. 41.

204

См.: Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 57.

205

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 41; Churchill W. S. George Bernard Shaw / Great Contemporaries. P. 47–48; Documents. Vol. 11. P. 1331–1332.

206

Cм.: Ibid. Vol. 12. P. 784–786.

207

См.: Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. VIII. P. 253.

208

См.: Ibid. P. 253–254.

209

См.: Shaw G. B. Churchill the Man of Talent / Churchill by his Contemporaries. P. 318, 319.

210

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 44, 45.

211

В одной из ранних версий вместо «веселый, вредный, буйный» стояло «веселый и неопрятный».

212

См.: Там же. С. 42; Churchill W. S. Op. cit. P. 50, 430.

213

См.: Людвиг Э. Судьба короля Эдуарда. С. 125.

214

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 45; Churchill W. S. Op. cit. P. 53, 430.

215

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 46.

216

Цит. по: Soames M. Winston and Clementine. P. 64.

217

Цит. по: Ibid. P. 65.

218

См.: Weidhorn M. A Harmony of Interests: Explorations in the Mind of Sir Winston Churchill. P. 54.

219

См.: Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Человек, который был Шерлоком Холмсом. С. 313, 314.

220

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 47.

221

Черчилль У. С. Первый граф Биркенхед / Мои великие современники. С. 148–149.

222

См.: Черчилль У. С. Герберт Генри Асквит / Мои великие современники. С. 114.

223

Churchill W. S. Oldest and Richest // Collier’s. 1936. July 11. P. 21.

224

См.: Ibid.

225

Ibid. P. 22.

226

См.: Ibid.

227

См.: Ibid. P. 21.

228

См.: Ibid. P. 22.

229

См.: Ibid. P. 21.

230

См.: Ibid. P. 22.

231

Цит. по: Черноу Р. Титан. Жизнь сэра Джона Д. Рокфеллера. С. 46.

232

Cм.: Там же. С. 138.

233

Людвиг Э. Судьба короля Эдуарда. С. 188.

234

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 28.

235

См.: Ibid.

236

См.: Черчилль У. С. Рузвельт / Мои великие современники. С. 312–313.

237

Там же. С. 313.

238

См.: Churchill W. S. Soapbox Messiahs // Collier’s. 1936. June 20. P. 11.

239

См.: Ibid. P. 44.

240

См.: Ibid. P. 46.

241

Ibid.

242

Cм.: Halle K. The Irrepressible Churchill. P. 287.

243

Он царствует, но не правит (англ.).

244

См.: Manchester W. The Last Lion: Winston Spencer Churchill. Vol. II. P. 222.

245

Documents. Vol. 13. P. 451.

246

См.: Людвиг Э. Судьба короля Эдуарда. С. 230.

247

См.: Manchester W. Op. cit. P. 222–223.

248

См.: Людвиг Э. Указ. соч. С. 217–218.

249

См.: Там же. С. 175–176, 220.

250

См.: Documents. Vol. 13. P. 451.

251

См.: Ibid. P. 34.

252

См.: Churchill W. S. Second World War. Vol. I. P. 171.

253

Cм.: Documents. Vol. 4. P. 1099.

254

См.: Hansard. Series 5. Vol. 318. Col. 2191.

255

См.: Churchill W. S. Edward the Eighth // Collier’s. 1937. June 5. P. 40.

256

См.: Ibid. P. 39–40; Documents. Vol. 13. P. 451.

257

См.: Ibid. P. 450–451.

258

См.: Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. V. P. 811–812.

259

См.: Manchester W. Op. cit. P. 227–228.

260

См.: Gilbert M. Op. cit. P. 814.

261

См.: Churchill W. S. The Second World War. Vol. I. P. 171.

262

См.: Documents. Vol. 13. P. 452–454.

263

Cм.: Ibid. P. 455.

264

См.: Ibid. P. 457–458.

265

Jenkins R. Churchill. P. 500.

266

См.: Documents. Vol. 13. P. 455.

267

См.: Gilbert M. Op. cit. P. 820–821.

268

См.: Hansard. Series 5. Vol. 318. Col. 1643.

269

См.: Documents. Vol. 13. P. 464, 465, 466; Gilbert M. Op. cit. P. 822, 824.

270

См.: Ibid. P. 822.

271

См.: Ibid. P. 832.

272

См.: Documents. Vol. 13. P. 466–470.

273

Cм.: Jenkins R. Op. cit. P. 503.

274

Цит. по: Людвиг Э. Указ. соч. С. 323.

275

Hansard. Series 5. Vol. 318. Col. 2190.

276

См.: Documents. Vol. 13. P. 481.

277

См.: Людвиг Э. Указ. соч. С. 327–328.

278

См.: Manchester W. Op. cit. P. 229.

279

Цит. по: Gilbert M. Op. cit. P. 1037.

280

Людвиг Э. Указ. соч. С. 302.

281

См.: Documents. Vol. 13. P. 462.

282

Ibid. P. 477.

283

Cм.: Gilbert M. Op. cit. P. 829.

284

«Горацианская ода на возвращение Кромвеля из Ирландии». Перевод М. И. Фрейдкина.

285

См.: Ibid. P. 829–830.

286

См.: Churchill W. S. A King is Crowned // Collier’s. 1937. May 15. P. 12.

287

См.: Churchill W. S. Edward the Eighth // Collier’s. 1937. June 5. P. 27.

288

См.: Ibid. P. 39.

289

См.: Ibid. P. 40.

290

Цит. по: Browne A. M. The Long Sunset. P. 269.

291

См.: Moran C. Churchill at War 1940–45. P. 116.

292

Browne A. M. Op. cit. P. 243.

293

См.: Ibid. P. 225.

294

Cм.: Documents. Vol. 13. P. 480.

295

См.: Documents. Vol. 12. P. 356.

296

См.: Ibid. P. 356, 419; Churchill W. S. Great Contemporaries. P. X.

297

См.: Documents. Vol. 13. P. 29, 36–37, 809; Jenkins R. Churchill. P. 488.

298

См.: Черчилль У. С. Чарльз Стюарт Парнелл / Мои великие современники. С. 288; Churchill W. S. Charles Stewart Parnell / Great Contemporaries. P. 334, 482.

299

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 301.

300

См.: Черчилль У. С. Керзон / Мои великие современники. С. 229.

301

См.: Там же. С. 236.

302

См.: Там же. С. 238.

303

См.: Там же.

304

Cм.: Documents. Vol. 13. P. 725–726.

305

Цит. по: Ibid. P. 784.

306

Ibid. P. 777.

307

См.: Ibid.

308

См.: Ibid. P. 784.

309

См.: Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. V. P. 872.

310

См.: Siwertz S. Winston Spencer Churchill / Frenz H. (ed.). Nobel Lectures in Literature 1901–1967. P. 491.

311

См.: Jenkins R. Op. cit. P. 511.

312

См.: Weidhorn M. Sword and Pen: A Survey of the Writings of Sir Winston Churchill. P. 107.

313

См.: Muller J. W. Introduction / Churchill W. S. Great Contemporaries. P. XI.

314

Cм.: Clarke P. Mr Churchill’s Profession. P. 188.

315

Цитата из статьи У. С. Черчилля про Герберта Генри Асквита в номере News of the World от 16 февраля 1936 года. Не вошла в финальный вариант очерка для «Великих современников».

316

Churchill W. S. Herbert Henry Asquith / Great Contemporaries. P. 446.

317

Muller J. W. Op. cit. P. X.

318

Moran C. Churchill. The Struggle for Survival 1945–60. P. 68.

319

См.: Ashley M. Churchill as Historian. P. 16.

320

См.: Documents. Vol. 11. P. 911.

321

См.: Ibid. P. 1082.

322

См.: Ibid. P. 1059.

323

См.: Churchill R. S. (ed.). The Dawn of Liberation. P. 326.

324

Jenkins R. Op. cit. P. 510.

325

Cм.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 239.

326

См.: Documents. Vol. 13. P. 777.

327

Browne A. M. The Long Sunset. P. 213.

328

См.: Documents. Vol. 13. P. 777.

329

См.: Ashley M. Op. cit. P. 225.

330

Цит. по: Langworth R. M. (ed.). Churchill by Himself. P. 374.

331

Черчилль У. С. Сноуден / Мои великие современники. С. 248.

332

Documents. Vol. 13. P. 675.

333

Gilbert M. In Search of Churchill. P. 222.

334

См.: Churchill W. S. The German Splendour / Thoughts and Adventures. P. 82–83.

335

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. С. 84; см. также: Documents. Vol. 8. P. 412.

336

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 107.

337

См.: Там же. С. 215.

338

Там же. С. 107.

339

См.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 38–39.

340

Там же. С. 39.

341

Там же. С. 29.

342

См.: Там же. С. 29–31.

343

Cм.: Churchill W. S. Op. cit. P. 84; Черчилль У. С. Указ. соч. С. 33.

344

См.: Churchill W. S. Op. cit. P. 84; Черчилль У. С. Указ. соч. С. 34; Черчилль У. С. Мировой кризис. С. 492.

345

См.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 34; Churchill W. S. The Ex-Kaiser / Great Contemporaries. P. 36–37.

346

Черчилль У. С. Король Альфонс XIII / Мои великие современники. С. 171.

347

См.: Documents. Vol. 12. P. 274.

348

См.: Ibid. P. 274.

349

См.: Ibid.

350

См.: Ibid. P. 300.

351

Черчилль У. С. Указ. соч. С. 180, 178; Churchill W. S. Alfonso XIII / Great Contemporaries. P. 211, 210.

352

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 176.

353

Cм.: Там же. С. 176–177.

354

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1. С. 241–242.

355

См.: Там же. С. 242.

356

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Восточный фронт. С. 9.

357

Там же. С. 319.

358

См.: Черчилль У. С. Король Альфонс XIII / Мои великие современники. С. 182.

359

Там же. С. 181.

360

См.: Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 14.

361

См.: Churchill W. S. The Second World War. Vol. VI. P. 643; Documents. Vol. 12. P. 627; Moran C. Churchill. The Struggle for Survival 1945–60. P. 60.

362

См.: Черчилль У. С. (ред.). Никогда не сдаваться. Лучшие речи Черчилля. С. 69.

363

Cм.: Churchill R. S. (ed.). Stemming the Tide. P. 218.

364

См.: Gilbert M. Winston S. Churchill. Vol. VIII. P. 140.

365

См.: Churchill R. S. (ed.). Op. cit. P. 218.

366

См.: Ibid. P. 150.

367

См.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 37.

368

См.: Там же.

369

См.: Churchill W. S. Op. cit. Vol. III. P. 663.

370

Цит. по: Langworth R. M. (ed.). Churchill by Himself. P. 100.

371

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 40.

372

См.: Там же.

373

Цит. по: Moran C. Op. cit. P. 81.

374

См.: Черчилль У. С. Король Альфонс XIII / Мои великие современники. С. 172.

375

См.: Там же.

376

См.: Черчилль У. С. (ред.). Указ. соч. С. 69.

377

См.: Churchill W. S. A King is Crowned // Collier’s. 1937. May 15. P. 12.

378

См.: Черчилль У. С. Георг V / Мои великие современники. С. 265.

379

См.: Черчилль У. С. Чемберлен-старший / Мои великие современники. С. 57.

380

См.: Черчилль У. С. Король Альфонс XIII / Мои великие современники. С. 178.

381

См.: Черчилль У. С. Георг V / Мои великие современники. С. 264.

382

См.: Там же. С. 271.

383

Cм.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 37.

384

Weidhorn M. Harmony of Interests: Explorations in the Mind of Sir Winston Churchill. P. 54.

385

См.: Documents. Vol. 12. P. 709–710.

386

Churchill W. S. What Good’s a Constitution // Collier’s. 1936. August 22. P. 39.

387

Churchill W. S. Why Not Dictatorship? // Collier’s. 1935. February 16. P. 26.

388

См.: Churchill R. S. (ed.). Op. cit. P. 332.

389

См.: Hansard. Series 5. Vol. 305. Col. 366.

390

См.: статью «Его Величество король Георг VI», которая вышла в мае 1937 г. в The Strand Magazine. Documents. Vol. 13. P. 519; Churchill W. S. The Second World War. Vol. III. P. 663; Черчилль У. С. Мускулы мира. С. 393.

391

См.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 40.

392

Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 14.

393

Documents. Vol. 12. P. 847.

394

Черчилль У. С. Джон Морли / Мои великие современники. С. 87.

395

Там же.

396

Черчилль У. С. Лоуренс Аравийский / Мои великие современники. С. 136.

397

Черчилль У. С. Сноуден / Мои великие современники. С. 244.

398

Черчилль У. С. Джон Морли / Мои великие современники. С. 87.

399

Цит. по: Soames M. Winston and Clementine. P. 126.

400

Битва в районе бельгийской деревни Пашендейл (Пашендаль), которая продолжалась с июля по ноябрь 1917 года, стала одним из крупнейших сражений Первой мировой войны. Общие потери союзников составили более полумиллиона человек убитыми, ранеными и пленными. Потери Германской империи – почти триста пятьдесят тысяч солдат и офицеров.

401

Documents. Vol. 13. P. 719.

402

Черчилль У. С. Сэр Джон Френч / Мои великие современники. С. 73.

403

См.: Там же. С. 68; Documents. Vol. 13. P. 854.

404

Черчилль У. С. Указ. соч. С. 71–72.

405

Там же. С. 72.

406

См.: Там же. С. 73.

407

Черчилль У. С. Маршал Фош / Мои великие современники. С. 155. См. также: Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 11.

408

См.: Черчилль У. С. Маршал Фош / Мои великие современники. С. 158, 161, 155, 156, 154.

409

Черчилль У. С. Баден-Пауэлл / Мои великие современники. С. 304.

410

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1. С. 21, 22.

411

См.: Черчилль У. С. Дуглас Хейг / Мои великие современники. С. 190.

412

См.: Там же. С. 191.

413

Там же. С. 185.

414

См.: Там же.

415

См.: Там же. С. 193.

416

Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 45.

417

См.: Documents. Vol. 13. P. 927.

418

См.: Churchill W. S. Step by Step. P. 174.

419

Cм.: Ibid. P. 297.

420

Черчилль У. С. Гинденбург / Мои великие современники. С. 94.

421

См.: Там же. С. 95.

422

См.: Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 21.

423

Черчилль У. С. Гинденбург / Мои великие современники. С. 103; Churchill W. S. Hindenburg / Great Contemporaries. P. 120, 445.

424

Полностью высказывание Лессинга звучит следующим образом: «Лучше ничтожество, чем Нерон. К сожалению, история свидетельствует, что за ничтожеством всегда скрывается будущий Нерон».

425

Черчилль У. С. Вторая мировая война. Т. 1. С. 21.

426

См.: Черчилль У. С. Гинденбург / Мои великие современники. С. 103; Churchill W. S. Op. cit. P. 120, 445.

427

Черчилль У. С. Указ. соч. С. 104.

428

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 104; Churchill W. S. Op. cit. P. 121, 445.

429

См.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Полн. собр. соч. Т. 4. С. 76.

430

См.: Rose J. The Literary Churchill: Author, Reader, Actor. P. 240.

431

См.: о представлении великих личностей как «успешных актеров на мировой сцене» в кн.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1. С. 35. Исайя Берлин называл Черчилля «великим актером, возможно, последним в своем роде». Berlin I. Mr Churchill in 1940. P. 39.

432

См.: Churchill W. S. Marlborough: His Life and Times. Book II. Vol. 3. P. 465; Черчилль У. С. Джон Морли / Мои великие современники. С. 82; Liddell Hart B. T. E. Lawrence. In Arabia and After. P. 145; Черчилль У. С. Баден-Пауэлл / Мои великие современники. С. 302.

433

См.: Черчилль У. С. Джордж Бернард Шоу / Мои великие современники. С. 46.

434

См.: Кетс де Вриес М. Ф. Р. Лидеры, шуты и мошенники. С. 88.

435

См.: Там же. С. 90, 92.

436

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 50.

437

См.: Там же. С. 51.

438

См.: Черчилль У. С. Лоуренс Аравийский / Мои великие современники. С. 136.

439

Там же. С. 137.

440

Там же.

441

Там же.

442

Мф. 4: 8.

443

См.: Churchill W. S. Lawrence of Arabia / Great Contemporaries. P. 164–165, 452; Черчилль У. С. Указ. соч. С. 137; См. также: Alkon P. K. Winston Churchill’s Imagination. P. 14–17.

444

См.: Черчилль У. С. Указ. соч. С. 137–138.

445

См.: Черчилль У. С. Чемберлен-старший / Мои великие современники. С. 55.

446

См.: Черчилль У. С. Артур Джеймс Бальфур / Мои великие современники. С. 195.

447

См.: Черчилль У. С. Чемберлен-старший / Мои великие современники. С. 54–55.

448

См.: Черчилль У. С. Чарльз Стюарт Парнелл / Мои великие современники. С. 287.

449

См.: Там же. С. 289.

450

См.: Черчилль У. С. Джон Морли / Мои великие современники. С. 87.

451

См.: Черчилль У. С. Первый граф Биркенхед / Мои великие современники. С. 145.

452

Там же. С. 147.

453

См.: Там же. С. 148.

454

См.: Черчилль У. С. Георг V / Мои великие современники. С. 269.

455

См.: Там же. С. 272.

456

См.: Там же. С. 273.

457

См.: Черчилль У. С. Альфонс XIII / Мои великие современники. С. 175, 178, 180.

458

См.: Черчилль У. С. Дуглас Хейг / Мои великие современники. С. 186.

459

См.: Там же. С. 185.

460

Cм.: Там же. С. 187.

461

См.: Там же.

462

См.: Черчилль У. С. Гинденбург / Мои великие современники. С. 96, 100; Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1. С. 211; Churchill W. S. The World Crisis. Vol. V. P. 206; Documents. Vol. 12. P. 339; Черчилль У. С. Мировой кризис. Восточный фронт. С. 188.

463

См.: Черчилль У. С. Гинденбург / Мои великие современники. С. 96.

464

См.: Черчилль У. С. Мировой кризис. Часть III. 1916–1918 годы. Книга 1. С. 212.

465

Churchill W. S. Oldest and Richest // Collier’s. 1936. July 11. P. 22.

466

Черчилль У. С. Гитлер / Мои великие современники. С. 215.

467

Черчилль У. С. Борис Савинков / Мои великие современники. С. 107.

468

См.: Там же. С. 106.

469

Цит. по: Там же. С. 107–108.

470

Cм.: Черчилль У. С. Дуглас Хейг / Мои великие современники. С. 190–191.

471

См.: Черчилль У. С. Бывший кайзер / Мои великие современники. С. 36.

472

См.: Черчилль У. С. Керзон / Мои великие современники. С. 224.

473

Там же. С. 225.

474

См.: Там же. С. 231, 230, 226.

475

См.: Там же. С. 226.

476

См.: Там же. С. 226–227.

477

См.: Там же. С. 227, 229; Browne A. M. The Long Sunset. P. 202.

478

Черчилль У. С. Указ. соч. С. 232.

479

См.: Churchill W. S. Great Contemporaries. P. 425.

480

Черчилль У. С. Граф Розбери / Мои великие современники. С. 8.

481

Приверженцы «Малой Англии» противопоставляли себя идеологам «Большой Британии» и выступали против дополнительных колониальных завоеваний.

482

См.: Черчилль У. С. История англоязычных народов. Т. 4. С. 394.

483

Черчилль У. С. Граф Розбери / Мои великие современники. С. 12, 17; Черчилль У. С. История англоязычных народов. Т. 4. С. 394.

Content

Дмитрий Медведев
Черчилль: в кругу друзей и врагов

Глава 1. «Чувства, нервы и глаза общества»

Глава 2. «Философствующий романтик»

Глава 3. «Тигр и бульдог»

Глава 4. «Обогативший мир посредством смеха»

Глава 5. Два шоу

Глава 6. «Самый старый и самый богатый»

Глава 7. «И мир увидел наконец, что правит меч, а не венец»

Глава 8. «Значительное достижение»

Глава 9. «Один из самых древних и почтенных институтов»

Глава 10. «События предначертаны»

Глава 11. Галерея власти

Библиография

Примечания