Роберт Мейсон

Трусливый ястреб

Пейшнс и Джеку посвящается

Robert Mason

Chikenhawk

© ООО Издательство «Питер», 2021

Предисловие

Война во Вьетнаме известна большинству из нас только по американским фильмам. Советский Союз в конфликте напрямую не участвовал, а потому толковых книг на эту тему у нас просто нет.

Если интересуешься предметом – прочитать книгу Мейсона надо обязательно. Свобода слова – великая вещь. Автор излагает без оглядки на командиров, не думая о реакции министерства обороны. Местами получается настолько забористо, что хочется орать. Тут тебе и расстрелы безоружных пленных, и массовое воровство в стройных рядах, и другие прекрасные вещи.

Мейсон замечательно описывает быт американских военных во Вьетнаме. Вертолетчикам постоянно не хватает бронежилетов, противогазов, бронированных нагрудников. При распылении дефолиантов экипаж может натянуть поглубже кепки или поднять воротники курток. Интенданты воруют все, до чего могут дотянуться. Между родами войск процветают соперничество и зависть: вертолетчики завидуют пилотам бомбардировщиков, пехотинцы – артиллеристам. А вот пехоте и вертолетчикам не завидует никто. И все хотят домой.

Многоцелевой вертолет UH-1, он же «Ирокез» – практически герой книги. Гражданин Мейсон помогает читателю заглянуть внутрь американской военной машины, подробно рассказывает об особенностях пилотирования вертолета в специфических условиях Вьетнама.

Что помнит Мейсон о Вьетнаме в целом? Да ничего хорошего. Убитые и покалеченные войсковые товарищи, сожженные вьетнамские деревни, расстрелянные пленные, мертвые дети, нищета, проституция. Ну и полное непонимание – зачем вообще здесь устроили такой ад.

Мейсон повидал всякое. Например, принимал активное участие в боях в долине Йа-Дранг, где возил на своем вертолете тогда еще подполковника Харальда Мура – его потом отлично сыграл Мел Гибсон в фильме «Мы были солдатами».

Короче, вот эта книга американского вертолетчика о войне во Вьетнаме – в США национальный бестселлер. На русском языке не издавалась никогда. Ну а теперь можешь проверить лично – как оно на самом деле.

С моей точки зрения – отличная книга.

К прочтению рекомендую.

Дмитрий Goblin Пучков

* * *

Роберт Мэйсон родился в 1942 году. Детство провел в Нью-Джерси и Флориде, помогая отцу по хозяйству на ферме. Еще мальчишкой он мечтал о полетах и незадолго до окончания школы получил лицензию частного пилота. В 1960–1962 годах учился в Университете Флориды, пару лет перебивался случайными заработками, пока не поступил на военную службу в 1962 году. На его счету более тысячи боевых вылетов на вертолете во Вьетнаме. Мэйсон оставил службу по состоянию здоровья в 1968 году. Женат, имеет сына.

Предисловие автора

Это мой личный рассказ о том, что я пережил во Вьетнаме, и о том, как война повлияла на меня. Все события реальны; хронология и географические названия соблюдены настолько точно, насколько это было в моих силах. Имена действующих лиц (кроме всем известных), их характерные приметы, не имеющие большого значения для повествования, я изменил во избежание раскрытия анонимности. Еще хочу принести свои извинения ворчунам-пехотинцам, если они будут возмущены прозвищем – к ним и условиям их службы я питаю исключительное уважение.

Надеюсь, мои воспоминания сумеют побудить ветеранов прервать молчание. Ни о Вьетнаме, ни о том, какое влияние оказала эта война на общество и людей, невозможно знать слишком много.

Я не буду рассуждать о политике. Расскажу лишь о том, как я служил пилотом вертолета в 1965–1966 годах во Вьетнаме, а война сама за себя ответит.

Хочу поблагодарить Мартина Круза Смита, Нокса Бургера, Джеральда Ховарда, Констанс Синкотти, Джека и Бетти Мэйсон, Джеральда Таулера, Брюса и Сьюзан Дойл, а также Джима и Айлин Хелмс за их великодушную помощь и моральную поддержку.

Я бесконечно признателен своей жене Пейшнс за ее неизменную заботу обо мне при написании этой книги и любовь в самые тяжелые времена нашей жизни.

Пролог

Я поступил на военную службу в 1964 году, чтобы стать пилотом вертолета. Я знал, что меня могут отправить на войну, но по наивности своей думал, что случиться это может только в случае катастрофы национального масштаба.

Я совсем ничего не знал о Вьетнаме. Я не знал, что французы завоевали Вьетнам в 1887 году после двадцати лет попыток. Я не знал, что наша страна поддерживала Хо Ши Мина в борьбе с японцами во время Второй мировой войны. Я не знал, что после войны страна, переставшая быть колониальной, была возвращена французам британцами-оккупантами с согласия Америки. Я не знал, что Хо Ши Мин с 1946 года сражался за изгнание французов и добился этого в 1954-м после их поражения при Дьейнбьенфу. Я не знал, что свободные выборы, назначенные Женевской конференцией на 1956 год, были сорваны, поскольку стало ясно, что Хо Ши Мин победит. Я не знал, что наше правительство оказало поддержку деспотичному и коррупционному лидеру Нго Динь Зьему, а позднее приложило руку к его свержению и гибели в 1963 году.

Ничего такого я не знал. Но люди, развязавшие войну, знали. Я же знал и хотел только одного: быть пилотом. И больше всего на свете – пилотом вертолета.

I. Девственники

Глава 1. Крылья

Экспериментальная дивизия, которой было поручено испытать концепцию [воздушного штурма], вызвала сильнейшие межведомственные споры за последние годы. Существуют определенные сомнения относительно того, как такие аэромобильные части покажут себя на настоящей войне.

U.S. News & World Report, 20 апреля 1964 г.

Июнь 1964 года – июль 1965 года

В детстве я мечтал о левитации. Я мог взлетать, при условии что меня никто не видит, но если только кто-нибудь подглядывал – ничего не выходило.

Вырос я на ферме. Отец был управляющим на собственной и чужих фермах, работал на рынке в Пенсильвании, Нью-Джерси и Западной Виргинии. Когда мне было девять, он завел большую птицеферму к западу от Делрей-Бич во Флориде. Здесь в перерывах между работой по хозяйству я мечтал о полетах. Мечтал так сильно, что действительно строил высокие сооружения, чтобы оторваться от земли.

Когда я пошел в среднюю школу, отец переключился с сельского хозяйства на недвижимость, и мы переехали в город. Я учился в предпоследнем классе, и мой друг, свежеиспеченный пилот, учил меня азам управления небольшим самолетом. Самолет был огромным шагом вперед по сравнению с моими нелепыми механизмами: он всегда взлетал. Так к моменту окончания школы я обзавелся лицензией частного пилота.

В 1962-м, кое-как протянув два года, я все-таки бросил Университет Флориды и отправился путешествовать по стране.

Год спустя в Филадельфии произошли решающие события: я познакомился со своей будущей женой Пейшнс и в качестве летчика-кандидата поступил в армию.

Когда в июне 1964 года я прибыл в вертолетную школу начальной подготовки армии США в Форт-Уолтерс в Техасе, сбылась моя заветная мечта.

Я въехал через главные ворота и потерял голову: вертолеты скользили над невысокими холмами, вертолеты чертили небо над головой – вертолеты были повсюду! Рэй Уорд, мой товарищ, высунул голову из окна автомобиля и заулыбался. Он тоже пошел в армию, чтобы стать вертолетчиком.

Мы подъехали к группе бетонных зданий, похожих на общежития. У входа был знак: КАНДИДАТАМ В УОРЕНТ-ОФИЦЕРЫ ПРИБЫВАТЬ СЮДА. Мы были под впечатлением. После базовой подготовки на Форт-Диксе и месяца повышенной пехотной подготовки на базе Форт-Полк мы были уверены, что все военные здания представляют собой зеленые деревянные постройки времен Второй мировой. Я заглушил двигатель.

– Эй, здесь здорово! – улыбнулся Рэй. – Спроси вон того парня, куда нам закинуть багаж.

Парнем, о котором говорил Рэй, был сержант. В белом шлеме и ярких нарукавных повязках он молча шел к нам. Мы больше не курсанты, бояться нечего, поэтому я приветливо спросил:

– Послушайте, сержант, куда нам отнести багаж?

– Багаж? – он вздрогнул от слова и оглядел нас.

Мы с Рэем были в штатском.

– Ну да. Мы должны доложить о прибытии до пяти, и нужно еще где-то переодеться.

– Вы кандидаты? – он спросил спокойно, с плохо скрываемым презрением, какое я не раз встречал во время базовой подготовки.

– Ага, – я кивнул, подтянувшись.

– Так какого хера вы раскатываете тут в гражданском? Вы что, туристы?

– Нет…

– Машину на стоянку. Живо! А сами со своим багажом сюда! Бегом!

– Так точно, сержант, – на автомате отрапортовал я.

Пока я сдавал назад, сержант сверлил нас взглядом, уперев кулаки в бедра.

– Разверни машину, – сказал Рэй.

– Некогда.

Весь путь до автостоянки мы проделали задним ходом.

– Вот дерьмо, – сказал Рэй. – Похоже, это будет не пикник.

Мы и не думали, что в армии учат всему и сразу: управлять вертолетами, маршировать и стрелять. А они учили.

Сто двадцать кандидатов из нашего класса назывались «кандидаты в уорент-офицеры». Уорент-офицер – это не офицер, его назначают на должность, а не присваивают ему звание, и он специализируется в какой-то узкой области. Есть уорент-снабженцы, уорент-электронщики, уорент-пилоты и так далее. Звания уорент-офицеров – WO 1, CW 2, CW 3 и CW 4 – соответствуют второму лейтенанту, первому лейтенанту, капитану и майору; уорент-офицеры имеют те же привилегии и почти такое же жалованье, что и младшие офицеры.

Когда я впервые услышал о программе подготовки уорент-пилотов, я был лицом гражданским и мало заботился о звании. Я знал только, что они летают.

Программа летной подготовки длилась девять месяцев. Сначала был месяц предполетной и четыре месяца начальной летной подготовки на базе Форт-Уолтер, затем нас перекинули на Форт-Ракер в Алабаме, где мы проходили усиленную практику в течение еще четырех месяцев. Месяц предполетной тренировки был сплошным унижением, чтобы отсеять кандидатов, не способных стать лидерами. Если вы проходили этот обряд посвящения, вас допускали до самолетов и учили летать. Затем вас старались вышвырнуть за ошибки или медлительность, не говоря уже о постоянных оскорблениях, которые приходилось глотать. Предполетники всё делали бегом, в столовой сидели на краешках стульев, а кроме того должны были драить полы до блеска и следить, чтобы одежда была развешана в шкафу строго по уставу. Нам разрешалось покидать базу только на два часа по воскресеньям, ради посещения церкви. В общем, тот же бред, что и в программе основной подготовки, только хуже.

Сержанты-надзиратели назначали нас на разные должности в курсантской роте: командир отделения, командир взвода, первый сержант, заместитель командира взвода и так далее. Один из нас назначался командиром курсантской роты. Мы занимали эти должности в течение недели, а инструкторы пытались довести нас до безумия и смотрели на реакцию. К сожалению, первым командиром курсантской роты назначили меня.

Среди нас были опытные ветераны боевых действий. Остальные же, в их числе Рэй и я, только что вышли из учебки. Честно говоря, Богу следовало бы проследить, чтобы кто-то из опытных ребят занял командирскую должность. Но Он, в лице сержанта-надзирателя Уэйна Мэлоуна, редко поступал по-честному.

Моим первым официальным заданием в качестве командира было привести роту в столовую через четыре здания от казармы. Чего уж проще. Смирно. Нале-во. Шагом марш. Стой. Для приема пищи разойдись.

Но сержант Мэлоун, его сотоварищи и старшие курсанты чинили мне препятствия. Они стояли и орали мне прямо в лицо, пока я пытался построить роту по команде «смирно».

– Ну что, кандидат! Вы идете в столовую или нет? – кричал старший курсант, почти касаясь своим носом моего.

– Так точно, сэр. Если вы дадите мне пройти, я…

– Что?! – он был в ярости. – Дать тебе пройти!

К нему немедленно присоединились другие.

– Как вы разговариваете со старшими по званию, кандидат! Сейчас же ведите эту ораву в столовую, пока она не закрылась!

– Есть, сэр! – от криков я не слышал сам себя.

– Рота, смирно! – гаркнул я.

Среди шумящих сержантов и старших курсантов меня никто не услышал.

– Они не слышат тебя, – заорал мне в лицо старший курсант.

Я попытался еще раз. С тем же результатом. Я поднял руку и резко опустил ее. Командир курсантского взвода закричал: «Смирно!». Отдавать команды жестами?

Когда мои однокурсники построились, несколько старшекурсников прошлись по рядам, не переставая кричать: «Вы слышали команду “смирно”, кандидат? Тогда почему вы встали по команде “смирно”, кандидат? Для команды “смирно” нет сигнала рукой, кандидат!» И так далее в том же духе. Наконец, они позволили мне командовать, потому что столовая действительно закрылась бы.

Затем бегом марш до столовой, подтягивания и отжимания снаружи. Внутри мы сидели на краешках стульев, поднимали вилки строго вертикально и подносили ко рту под прямым углом. Подобные унижения обычная вещь для всех офицерских кандидатских школ, но при чем здесь полеты? Ответ в том, что в армии ты прежде всего солдат, а твоя специальность дело десятое. Впереди нас ждали долгие девять месяцев.

В первую неделю я должен был доставлять нас вовремя на занятия, следить, чтобы комнаты были в идеальном порядке и не дай бог у кого окажется ненадраенная бляха. Издевательства не сломили меня, я ни разу не плакал, как некоторые, но все же мои реакции были неудовлетворительными. Мои мучители орали на меня, а я орал в ответ. Сопротивление плюс очевидная неопытность сослужили мне плохую оценку за командование. Сержант Мэлоун, в кабинете которого была табличка, гласившая «Кандидатус умиратус», часто шептал мне на ухо, когда я стоял в строю: «Тебе не справиться, кандидат». И действительно, после четырех недель предполетной подготовки Мэлоун внес меня в список из двадцати восьми кандидатов на отчисление.

Помню, как я сидел вечером в тускло освещенном коридоре за день до встречи с комиссией по отчислению и как мне было тогда погано. Я провалился еще до того, как получил шанс сесть в кабину вертолета. Если меня вышвырнут из летной школы, оставшиеся три года придется служить пехотинцем. Какой позор. Мы с Рэем Уордом прошли базовый и продвинутый курсы пехотной подготовки, чтобы попасть в летную школу, а я облажался в первый же месяц. Когда список вывесили, Рэй подбодрил меня, сказав, что я справлялся хорошо, что они не собираются меня исключать. Я вспомнил угрозы, которые шептал мне Мэлоун. Еще и командир взвода объявил, что проанализировал мой почерк и выяснил, что я совсем не гожусь в пилоты. Я знал, что буду в этом списке. И я там был.

Мы с Пейшнс решили, что она и наш сын Джек, которому исполнился месяц, поживут с моими родителями во Флориде, пока я не закончу подготовку. Затем они переедут в Техас и будут жить неподалеку от базы. Я чуть было не позвонил и не сказал ей, что все испортил. Но не смог. Решил сообщить новости после комиссии.

На следующий день двадцать восемь обреченных кандидатов вызывали по одному. Когда после обеда назвали мое имя, я был весь выжат. Помню, как вошел в комнату, где заседала комиссия, как меня трясло от страха и напряжения. Я присел на краешек стула посредине комнаты. Несколько секунд майор смотрел на меня, потом стал читать рапорт, лежащий перед ним. Остальные семь членов комиссии внимательно наблюдали. Майор заговорил, и пальцы стенографиста запорхали по машинке.

– Здесь написано, что вы не проявили никакого энтузиазма при обучении навыкам командира. Инструкторы говорят, что вы не были серьезно заинтересованы в своих обязанностях, когда вас выбрали на должность командира курсантской роты.

И тогда я заговорил. Не помню точно, что я сказал, но я был спокоен и рассудителен, хотя чувствовал противоположное. Я сказал, что только что прибыл с базовой подготовки и не имею опыта. Что я серьезно настроен закончить обучение в школе, но, видимо, не смог этого в должной мере продемонстрировать. Что я летал с тех пор, как мне исполнилось семнадцать.

– Я хочу быть пилотом вертолета. Я этому учился, и думаю, мои оценки наземной тренировки это доказывают. Когда-нибудь я выпущусь и буду возить солдат, и собираюсь стать лучшим пилотом из всех, когда-либо закончивших эту школу. Вы можете дать мне шанс?

Я говорил около пяти минут. Стенографист кивнул в знак того, что все слова записаны. Майор сделал пометку в моем деле.

– Возвращайтесь в роту, мы вас вызовем.

Я ждал с упакованными вещмешками, замечая, как однокашники избегают меня и других кандидатов на выбывание. Когда посыльный от командования назвал мою фамилию, у меня душа ушла в пятки. Я ворвался в штаб курсантской роты, встал по стойке «смирно» и крикнул:

– Кандидат Мэйсон по вашему приказанию прибыл, сержант!

Мэлоун только глянул на мои ноги и проорал:

– Заступили за белую линию, кандидат! Выйдите и зайдите снова.

Я повернулся кругом, вышел и снова попытался встать так, чтобы слегка касаться носками сапог белой линии перед столом Мэлоуна, не глядя вниз. На четвертый раз мне это удалось. Мэлоун с важным видом подошел ко мне сбоку. Я не отрываясь таращился на стену перед собой. Мэлоун сказал мне на ухо:

– Мне тяжело говорить это, но комиссия по отчислению по своей бесконечной мудрости решила не отчислять твою задницу.

Я повернулся, улыбаясь новостям.

– Равнение прямо, кандидат!

Я вытянулся по струнке.

– Да, они решили восстановить тебя, несмотря на мои отчаянные протесты, должен сказать. Так что тащи свою счастливую задницу отсюда обратно в роту. Пшел!

Я повернулся и побежал, смеясь всю дорогу до казарм. Я позвонил Пейшнс и велел ей приезжать.

На следующее утро меня снова вызвали в управление. Решение комиссии восстановить меня нарушило соотношение курсантов и авиаинструкторов. Мэлоун торжествовал:

– Так что, кандидат Мэйсон, вам придется еще раз пройти предполетную подготовку со следующим классом. Может, на этот раз тебя вышвырнут.

Второй раз предполетная подготовка далась мне намного легче. Я уже был на всех занятиях, поэтому экзамены сдавал только на отлично. Я научился играть роль ревностного командира. Я стал почти идеальным кандидатом, но Мэлоун не уступал: «У тебя хватало практики, кандидат Мэйсон».

Через два месяца после того, как я въехал на базу через главные ворота, я был наконец-то допущен к полетам. Нам выдали летные костюмы, летные шлемы, летные перчатки, солнцезащитные очки, плоттеры «Джеппесен», навигационные треугольники и новые учебники. Сказали надевать кепки задом наперед – отличительный признак кандидатов, еще не вылетавших самостоятельно. Мы все еще передвигались бегом, но до аэродрома нас подвозили. Наконец-то мы начали заниматься по-настоящему.

Мы вошли в низкое строение рядом с главной вертолетной площадкой и уселись за серые столы по четыре кандидата за стол. Командир звена коротко поговорил с нами, затем вошли пилоты-инструкторы. Это были мифические существа, перед которыми мы трепетали. Они были гражданскими. Мы уже успели услышать сотни историй об их методах тренировки, вспыльчивости и о том, как они любят избавляться от курсантов, чтобы снизить себе нагрузку. Одеты они были в такие же серые летные костюмы, что и мы – нечто вроде комбинезона механика с застежкой-молнией от паха до горла и кучей карманов повсюду. Из каждого кармана у них что-то торчало. По их неряшливому виду было понятно, что у них есть определенные привилегии.

Пилот-инструктор, подошедший к нам, должен был взять четверых на ознакомительный полет, единственную «бесплатную прогулку» на этом курсе. Мы готовились к этому дню, изучая управление вертолетом и основные маневры. Многие из наших считали, что смогут управлять вертолетом самостоятельно уже через час.

Я много времени провел в своей комнате, изучая органы управления вертолетом, запоминая, как они работают и как мне в будущем придется двигать руками и ногами. Я будто слышал голос инструктора по аэродинамике из предполетной подготовки в своей голове: «Названия органов управления вертолетом связаны с их воздействием на вращающиеся лопасти и хвостовой винт, – говорил он. – Диск, образуемый лопастями несущего винта, – вот что на самом деле летит. Остальная часть фюзеляжа просто следует за ним, подвешенная к валу несущего винта». Сидя на стуле, я старался представить себе этот диск, крутящийся над головой, как можно более ясно. Затем я начинал проверять органы управления. «Рычаг “шаг-газ” расположен по левой стороне от кресла пилота. Когда вы тянете его на себя, угол установки всех лопастей обоих несущих винтов увеличивается, что приводит к подъему диска и вертолета. Опуская рычаг, вы уменьшаете шаг, и диск снижается. Ручку коррекции газа на конце рычага “шаг-газ” необходимо координировать с движениями рычага вверх и вниз. Вы прибавляете газ, увеличивая шаг, и уменьшаете его, опуская рычаг». Я поднимал и опускал левую руку рядом с телом, вращая кистью.

«Ручка управления циклическим шагом поднимается из пола кабины прямо между ног пилота. Перемещение ручки в любом направлении заставляет лопасти увеличить шаг и подниматься выше с одной стороны диска, а с другой снижать шаг и опускаться. Такое циклическое изменение шага заставляет диск винта наклоняться и двигаться в том же направлении, в каком вы перемещаете ручку». Теперь к левой руке, которую я двигал вверх-вниз и вращал, добавлялась правая: ею я описывал небольшие круги над коленями. В воображении я уже летел.

«Сила, вращающая несущий винт по часовой стрелке (если смотреть из кабины), пытается вращать фюзеляж в противоположном направлении. Этот эффект называется “реактивный момент”. Управление им осуществляется при помощи рулевого винта – хвостового винта, расположенного на конце хвостовой балки. При вращении винт толкает хвост, противодействуя реактивному моменту. Сила давления, равно как и направление носа, управляется ножными педалями. Нажатие левой педали увеличивает шаг хвостового винта, который толкает хвост вправо, против реактивного момента, двигая нос влево. Правая педаль уменьшает шаг и позволяет реактивному моменту двигать нос вправо. Поскольку повороты влево и вправо требуют большей и меньшей силы, вам нужно регулировать газ, чтобы поддерживать правильные обороты двигателя и несущего винта. Понятно?»

Мне казалось, что да. Я двигал левой рукой вверх и вниз, вращал кистью, контролируя воображаемые шаг винта и газ; моя правая рука описывала небольшие круги, будто я управляю циклическим шагом; мои ноги нажимали воображаемые педали, управляя хвостовым винтом. Постепенно я научился совершать все эти движения одновременно. Эти тренировки и лицензия пилота самолета породили во мне уверенность, что я научусь управлять вертолетом с первой попытки.

– Так, видишь то дерево?

Скрипучий голос инструктора зашумел в наушниках. Я наконец-то получил свой шанс. Инструктор держал тренировочный H-23 «Хиллер» в висении в центре десятиакрового поля.

– Да, сэр, – ответил я, нажав кнопку переговорного устройства на ручке управления.

– Я беру на себя все остальные элементы управления, от тебя требуется только удерживать эту птичку в направлении дерева.

Он показал на дерево подбородком. Я кивнул.

– Понял?

– Да, сэр.

Я был ошеломлен шумом, болтанкой и вибрацией H-23. Лопасти бешено вращались над головой; части, которые я знал по статичным рисункам из учебников, непрерывно крутились и вибрировали, а за моей спиной грохотал двигатель. Все части хотели лететь в свою сторону, но каким-то образом инструктор управлял ими, усредняя их различные движения и удерживая вертолет в трех футах над травой. Мы парили над землей, мягко поднимаясь и опускаясь на невидимых волнах.

– Ладно, отдаю, – сказал инструктор.

Я надавил на одну педаль, затем на вторую, пытаясь развернуть машину, пока инструктор управлял рычагом «шаг-газ» и циклическим шагом. Все, что мне нужно было сделать, это направить вертолет на дерево. Дерево резко качнулась в одну сторону, затем в другую.

– Ты точно видишь дерево, о котором я говорю?

– Да, сэр.

– Ну так и направь нас туда, будь любезен.

Этот инструктор, как и все другие с начального обучения, был гражданским лицом, когда-то служившим в армии. То, что он теперь штатский, никак не повлияло на его циничный стиль преподавания.

Я попытался сосредоточиться. Что со мной такое? Ведь я же умею управлять самолетом. Я хорошо знаю теорию управления вертолетом. Я выучил все органы управления. Почему я не могу удержать это чертово дерево перед нами? Качаясь вперед-назад по уменьшающейся амплитуде, приспособившись к мягкому сопротивлению педалей, мне наконец удалось держать дерево под углом около двадцати градусов.

– Неплохо.

– Спасибо, сэр.

– С педалями ты справился. Теперь давай посмотрим, как работает ручка «шаг-газ».

– Хорошо, сэр.

– Итак, я снова беру на себя управление, – инструктор поставил ноги на педали, и дерево тут же замерло. – И дам тебе возможность попытать удачу с шаг-газом. Только шаг-газ, ничего больше. Попробуй удержать нас на этой высоте. Понятно?

– Да, сэр.

– Отдаю, – это слово всегда предупреждает о передаче управления.

– Принял.

Я взялся за ручку «шаг-газ», и в ту же секунду вертолет, до того безмятежно висевший в воздухе на высоте три фута, рванул вверх до пяти, как будто сам себя подбросил. Чтобы это исправить, я выжал ручку вниз, но снова слишком сильно. Машина дернулась вниз, ремни безопасности натянулись. Когда земля оказалась прямо под нами, я запаниковал и снова потянул вверх слишком сильно.

– Три фута меня вполне устроят.

– Да, сэр.

Я бился за то, чтобы удержать постоянную высоту, пот капал со лба. Недостаточно было просто оставить ручку в правильном положении; требовались постоянные корректировки. После нескольких минут подскоков в стиле йо-йо я смог удержать машину на высоте в три фута.

– Очень хорошо. Ты прирожденный талант, парень.

– Спасибо, сэр.

– Принимаю управление, – он взял на себя управление шаг-газом. – На заметку, когда поднимаешь ручку «шаг-газ», требуется больше мощности, поэтому крутящий момент усиливается; чтобы его компенсировать, слегка нажимаешь на левую педаль. И слегка нажимаешь на правую, когда уменьшаешь шаг-газ.

– Да, сэр.

– Попробуем теперь с ручкой управления. Сильно ее двигать не нужно.

Я посмотрел на правую руку инструктора, лежащую на ручке управления циклическим шагом. Она ходила ходуном. Верхушка ручки дрожала вместе с болтающейся машиной.

– Я бы сказал, ручка здорово движется, сэр.

– Я не сказал, что она не двигается. Я сказал, что ты не должен двигать ее сильно. В этом разница. H-23 известен чрезмерным движением ручки. Это от всей этой несбалансированной ерунды, вращающейся там, наверху. Попробуй. Отдаю.

– Принял.

Я положил руку на дрожащую рукоятку между коленями и почувствовал сильные механические толчки во многих направлениях, костяшки пальцев мгновенно побелели от напряжения. Остальными приборами управлял инструктор. H-23 несколько секунд удерживал позицию, затем его начало сносить влево. Я потянул дергающуюся ручку вправо, чтобы исправить ситуацию. Ничего не вышло – нас по-прежнему сносило влево. Я подвинул ручку правее. Вертолет перестал уходить влево, но не завис на месте, как я хотел, а наклонился вправо и полетел туда. Как будто совсем неуправляемый. Я быстро перевел ручку обратно влево, но машина продолжала двигаться вправо. Вертолет демонстрировал свой упрямый характер. Я подумал, что вертолет озверел. Черт бы его побрал! Я усилил противодействие, и он остановился, как подконтрольный, а затем полетел в обратном направлении.

– Меня устроит, если ты задержишь вертолет в какой-то одной точке.

После ряда неуверенных рывков в различных направлениях я понял, как управлять в таких случаях. Спустя пять минут я все же смог удержаться в квадрате десять на десять футов.

– Ну что, ас? Все получилось.

– Спасибо, сэр.

– Теперь, когда циклический шаг освоен, попробуем управлять всем разом. Готов, парень?

– Да, сэр.

– Окей, отдаю.

– Принял.

Ручка управления вибрировала, рычаг «шаг-газ» дергался, педали ударяли по ногам, какой-то короткий момент я полностью контролировал ситуацию. Я завис в трех футах от земли в настоящем вертолете. На моем потном лице проступила слабая улыбка. Иллюзия, что все под контролем, исчезла. Я сосредоточился на ручке управления, чтобы удержать нас на месте, а мы полезли наверх. Я опустил рычаг для снижения высоты и заметил, что мы летим назад, причем быстро. Толкнул ручку вперед. Теперь мы развернулись на девяносто градусов. Исправил это педалями. Каждый орган управления боролся со мной по отдельности. Я забыл, что нужно жать на левую педаль, когда поднимаешь шаг-газ. Я забыл, что ручка управления реагирует с задержкой. Мы беспорядочно кружились и грохотали, непрестанно меняя высоту. Слишком много вещей нуждались в моем внимании. Инструктор, человек отважный, позволял машине крениться, греметь и вращаться над всей площадкой, пока я жал на педали, дергал рычаг и рвал ручку – все с мизерным результатом. Ощущение было такое, словно я держу в руках оборванные поводья, а лошади мчатся к утесу. Я даже близко не мог управлять машиной так, как хотел.

– Принял.

Инструктор взял на себя управление вертолетом. Количество оборотов двигателя и несущего винта вернулось в зеленый сектор. Мы плавно спустились с пятнадцати футов до трех, развернулись от солнца к дереву и вернулись на точку, с которой начали. Я чувствовал себя полностью разбитым.

– Мне говорили, что все у тебя получится, и, оказывается, не обманули.

– В смысле, сэр?

– Ты прирожденный вертолетчик.

– Прирожденный? Сэр, меня мотало над всей площадкой.

– Не беспокойся об этом, парень. Просто с каждой тренировкой площадка будет уменьшаться.

Настоящее обучение с постоянными инструкторами началось на следующий день на учебном поле, одном из многих, разбросанных в техасских прериях. Таким образом, каждый полет происходил на отдельном летном поле, и новички были отделены от опытных курсантов. Первым испытанием был самостоятельный полет. До этого момента инструкторы сосредоточивались на основных маневрах: зависание, взлет, посадка и вынужденная посадка, которая называется «авторотация».

В армии нас учили летать так, будто двигатель может отказать в любой момент. Во время зависания, взлета, посадки или просто полета инструктор мог отключить двигатель, чтобы посмотреть, как вы отреагируете. Когда инструктор решит, что вы готовы к реальной аварии, вас допустят к самостоятельному вылету.

Мой инструктор, Том Андерсон, любил «отрубать газ», когда мы тащились боком, или попадали в струю от винта другого вертолета, или взмывали слишком высоко при зависании. Ему надо было видеть, как мы будем реагировать, когда не так пойдет все, что может. К этому нельзя было подготовиться. Мы учились реагировать при отказе двигателя вслепую.

Есть два способа авторотации. При зависании, когда двигатель отказал, держите шаг-газ в том же положении, пока полозья не окажутся в шести дюймах над землей; тогда потяните его наверх, чтобы смягчить посадку. При полете нужно сразу выжать ручку вниз, чтобы уменьшить угол тангажа. С пологим падением винты продолжают вращаться, обеспечивая подъем по мере снижения вертолета. Если удерживать шаг-газ в позиции полета, лопасти замедлят вращение и остановятся. Поскольку лопасти винта остаются жесткими только за счет центробежной силы вращения, остановившиеся лопасти складываются, и вертолет падает, точно как наковальня, но с обтекаемой формой. Если не опустите рукоятку «шаг-газ» вниз, вас ждет плачевный исход. Авторотация проходит быстро. «Хиллер» в авторотации снижается со скоростью тысяча семьсот футов в секунду. На высоте пятьсот футов у вас есть двадцать секунд, чтобы среагировать на отказ двигателя, убрать шаг, найти место для приземления и сесть. В этом кратком скольжении нужно вылавировать к любому подходящему месту в зоне досягаемости. Примерно на высоте пятьдесят футов от земли нужно взять ручку управления на себя, чтобы выровнять вертолет и попытаться замедлить его с сорока пяти узлов до нуля. С высоко поднятым носом при выравнивании нужно ждать, пока хвостовой винт не приблизится к земле, затем немного прибавить шаг и выровнять вертолет. Остаток шага используется, чтобы смягчить посадку. В теории.

Сперва я слишком сильно ударялся о землю, или слишком рано прибавлял шаг, или приземлялся криво. Попрыгав немного во время приземлений и попрактиковавшись в зависаниях и авторотациях над стоянкой и на трассе учебного поля, мы должны были подлетать к отметке в конце одной из трасс. Там мне надо было попытаться зависнуть, переговорить с диспетчерской вышкой и в любой момент быть готовым перейти к авторотации из висения. «Ноль-семь-девять, трасса три, к взлету готов», – сказав это, я разворачивался на девяносто градусов, дожидался разрешения и взлетал.

Чтобы взлететь из позиции висения, нужно слегка отдать ручку управления от себя и добавить немного мощности, потянув вверх шаг-газ, одновременно повернув ручку коррекции газа, чтобы сохранить обороты. Вертолет разгоняется параллельно земле, причем довольно быстро, еще на высоте висения, и достигает точки подъемной силы. Подъемная сила – это скорость (у тренажера H-23 составляет двадцать миль в час), при которой несущий винт начинает работать в невозмущенной атмосфере и сразу становится эффективнее. В этой точке вертолет будто подпрыгивает, резко набирая высоту. (Именно так перегруженные вертолеты, не способные висеть, могут летать – совершая взлет с разбега.) После того как вы достигли точки подъемной силы, нужно поддерживать постоянные скорость полета и набор высоты, пока не достигнете высоты, на которой повернете, вливаясь в общую схему движения. Поскольку на учебных полях шесть трасс, очень важно точно соблюдать схему движения. Столкновения в воздухе были обычным делом у курсантов.

Взлетев, мы сталкивались с авторотацией на каждой стороне прямоугольного маршрута. После нескольких кругов по маршруту с отработкой посадок и взлетов инструкторы обычно уводили нас на окрестность для тренировки полетов по маршруту и авторотации.

Около часа каждый день мы проводили в кабине и три-четыре часа – на «скамейке запасных», наблюдая за нашими товарищами. Мы изучали учебные планы летной школы, описывающие освоение маневров, ходили на теоретические занятия по аэродинамике, метеорологии и техобслуживанию. Мы жили и дышали полетами, с нетерпением ожидая, когда первый из нас совершит самостоятельный вылет.

Через две недели это произошло. Мы чествовали его традиционно – бросили в пруд. Теперь он имел право носить кепку козырьком вперед. К концу третьей недели почти половина класса перебывала в пруду и носила кепки козырьком вперед, я был в их числе. К концу четвертой недели тех, кого так и не допустили к индивидуальному полету, отчислили.

Следующей задачей было освоить все основные маневры так хорошо, чтобы еще через четыре недели пройти экзаменационный вылет. Мы стали летать чаще. Каждый день я один час летал с Андерсоном. Кроме того, он назначил дополнительный полуторачасовой индивидуальный вылет, в ходе которого мы избавлялись от своих ошибок. В следующий совместный вылет с инструктором надо было показать лучшие результаты. Если инструктор доволен – вы станете пилотом и уорент-офицером, а не пехотинцем. Все наши силы, внимание были отданы выполнению маневров в воздухе и беспокойству на земле о том, хорошо ли все там получилось.

Инструкторы рассматривали ошибки курсантов покушением на свою жизнь и действовали соответственно. (Когда я стал инструктором в этой школе, то испытывал такое же чувство.) У инструкторов было несколько способов выказывать неодобрение. Большинство из них орали по внутренней связи после каждой ошибки. Один бил своих курсантов дубиной. Все они ставили плохие оценки, чтобы подчеркнуть плохую успеваемость. Но Том Андерсон, указывая на ошибки, демонстрировал страшное разочарование.

За неделю до моего основного экзаменационного вылета Андерсон отключил двигатель, когда я летел к учебному полю. Я сразу сбавил шаг, развернулся против ветра (все, что летает, садится против ветра – это уменьшает путевую скорость при посадке) и спланировал вниз в авторотации, все действия на автомате. Я очень гордился тем, что запомнил, как правильно снижать тангаж, и собирался приземляться. Но Андерсон выбрал такое место, что разворот против ветра означал разворот к линиям электропередач. Будучи тупым кандидатом, я сконцентрировался на точном исполнении маневра. Краем глаза я заметил, как Андерсон сокрушенно качает головой. Чувство гордости и уверенности в мастерстве резко сменилось ужасом. Я увидел, наконец, линии электропередач и резко свернул в сторону, но теперь был очень низко и летел на группу деревьев. Андерсон продолжал грустно качать головой.

– Принял управление, – сказал он.

Безнадежный тон голоса завершил предложение без слов: «Принял управление, придурок». Я согласно кивнул. Как я мог не увидеть эти провода? Андерсон восстановил управление, запустил двигатель и мягко повел нас прочь от деревьев. Он смотрел на меня так, словно был на похоронах.

– Боб, если приземлишься в провода, они тебя убьют.

В этот момент его разочарованию я предпочел бы смерть. Вернувшись на высоту полета, он снова передал мне управление.

– Направляйся к учебному полю. Вдруг ты сможешь посадить вертолет так, чтобы мы не пострадали? – Он вздохнул.

Я закивал. Я страшно хотел довезти нас обратно без приключений.

– Управление принял.

Андерсон кивнул и откинулся назад, скрестив руки. Когда я развернулся в сторону поля, он снова отключил двигатель – в том же самом месте, рядом с той же линией электропередач. В этот раз я сначала нашел подходящее место для посадки, а затем маневрировал, чтобы подлететь к нему против ветра. Андерсон просто сидел. Мы были в пятидесяти футах от места посадки, что я выбрал, а Андерсон так и не взял на себя управление. Я понял: он собирается дать мне довести дело до конца. Я ударился о землю, протащился двадцать футов и остановился в неглубокой канаве, которую не заметил.

– Так-то лучше, – сказал он, улыбаясь.

Я знал, что теперь сдам свой экзамен.

После экзамена мы занялись сложными маневрами: взлетом и посадкой на ограниченных площадях и вершинах, навигацией по пересеченной местности, ночными полетами и авторотациями.

Андерсон очень осторожно показал нам, как правильно входить и выходить с ограниченных площадей. Способ был нацелен на минимизацию ущерба. Вертолет под управлением курсанта, болтающийся в висении на ограниченной площади, – это может закончиться печально. Вы облетаете выбранное место несколько раз, пока не найдете наилучший путь захода над самыми низкими препятствиями, против ветра. Затем выбираете место и садитесь. На земле вы блокируете шаг-газ на малом газе и выходите из вертолета, не заглушая двигатель. Вы кладете камень или палку под носовую кабину, чтобы этот предмет было видно изнутри. Затем идете к подветренной стороне площадки, отмеряя расстояние, равное длине вертолета плюс пять шагов от ближайшего препятствия для запаса, и оставляете еще одну отметку. Затем вы измеряете расстояние шагами и смотрите, сможете ли развернуться в висении над первым маркером, не задев деревья на подветренной стороне площадки. Если да, то просчет окончен и можно возвращаться в вертолет. Если так не получится и придется лететь хвостом вперед от наветренной отметки к подветренной отметке, нужно поставить ряд отметок между двумя точками, чтобы они помогали вам при таком полете.

Все площадки были разными. Для некоторых требовалось много промеров и отметок. Другие были большие и без препятствий, так что муштра по установке отметок казалась бессмысленной. Месяцы спустя во Вьетнаме я понял, что машинально оцениваю каждую площадку, прежде чем приземлиться. Муштра пригодилась.

Иногда, чтобы сэкономить время, на демонстрационные полеты Андерсон брал двух курсантов. Однажды мы сели на очень маленькой, тесной площадке, помеченной красной покрышкой: это означало, что на ней имеют право садиться только инструкторы. Мы зависли над передней частью площадки, а хвостовой винт был всего в паре футов от ее задней границы. Андерсон чуть подал машину назад и попытался взлететь. Несколько факторов было против нас. Во-первых, было очень жарко, и плотность воздуха была низкая, поэтому подъемная сила была меньше нормы. (Плотность воздуха зависит от высоты, температуры и влажности. При горячем влажном воздухе плотность снижается, а при сухом и холодном – повышается.) Во-вторых, для такой плотности воздуха вертолет был перегружен. (Во Вьетнаме такое случалось постоянно.) Андерсон попытался перевалить через деревья, но вынужден был прервать взлет на середине и вернуться назад на площадку. Вертолет не смог подняться. Я предложил выйти и дойти до ближайшего поля.

– Нет необходимости, – сказал Андерсон.

Он опять завис и начал кружить над крошечной площадкой, едва не задевая деревья лопастями. Мы с одноклассником решили, что он сошел с ума. Но после двух кругов мы поняли, что он пытался сделать. Он ускорялся до скорости косой обдувки. Когда машина накренилась достаточно, Андерсон направил вертолет между двумя деревьями и взлетел. Он сделал это. Это была ювелирная работа, никогда не забуду тот взлет. Всегда есть выход.

Через несколько дней мой пятимесячный курс обучения в Форт-Уолтерсе закончился изматывающим экзаменационным полетом продолжительностью в час, во время которого я успешно продемонстрировал свои умения армейскому инспектору. Курс обучения мы должны были продолжить в Форт-Ракере.

Мы прибыли на новую базу, налетав в Уолтерсе восемьдесят пять часов, и добавили к ним еще восемьдесят восемь на «Сикорский H-19», научились садиться и взлетать с ограниченных площадок без отметок, садиться на вершины, совершили множество полетов по пересеченной местности и тактических полетов. За последний месяц мы налетали двадцать семь часов на вертолете мечты: «Белл UH-1 Ирокез», известный как «Хьюи». Время на «Хьюи» был распределено так: десять часов ознакомительных полетов над местностью и семнадцать часов полетов по приборам.

Хотя мы заметно поправили свои навыки, наш статус новичков никак не изменился. К концу обучения мы были старшими кандидатами в Уолтерсе, но стали младшими курсантами в Ракере, хоть это и не был полный откат на прежние позиции. Женатым курсантам разрешалось жить с женами за пределами базы.

Два учебных вертолета, на которых мы летали в Ракере, далеко отстояли друг от друга по части технического развития. «Сикорский Н-19» выглядел как гигантская жаба на четырех колесах и был таким высоким, что в кабину нужно было подниматься по встроенной лестнице. Этот монстр приводился в движение тяжелым тринадцатицилиндровым звездообразным двигателем, значительно снижавшим его потенциальную грузоподъемность. Если все десять мест в грузопассажирском отсеке были заполнены, он практически не мог висеть. Приходилось взлетать с разбега даже при умеренной загрузке.

«Хьюи», напротив, имел мощный легкий двигатель и большой запас сил. Он мог висеть и взлетать с десятью пассажирами и экипажем из двух человек на борту. Он был тихий, легко запускался холодными утрами и был проще в обслуживании. Полеты на двух машинах были практическим занятием по истории вертолетостроения. Несмотря на все свои недостатки, H-19 был хорошим учебным вертолетом. У Н-23 органы управления и несущий винт были связаны механически – приходилось прилагать большие усилия. У Н-19 было гидравлическое управление и легких касаний было достаточно. С чувствительным управлением и недостаточной мощностью он летал, как перегруженный «Хьюи».

Мы думали, что прыгнем в новый учебный вертолет и покажем новым инструкторам, что мы пилоты. Но на первом полете Н-19 просто взял и опустился на землю, когда инструктор передал управление.

– Ошибка в том, что ты слишком много двигаешь ручкой управления. Это выбивает воздушную подушку из-под винта. Прибегай к давлению. Если видишь, как двигаются органы управления, значит, перестарался. Этот вертолет обучит тебя деликатному управлению.

Так и вышло. Уже через пару часов я вовсе не думал об управлении. Я просто наслаждался полетом на этом монстре.

Последние двадцать или около того часов занятий на Н-19 мы провели на поле, имитируя воздушно-штурмовые рейды в составе курсантских вертолетных рот. Мы летали на разведку, днем и ночью выполняли перелеты, по очереди планировали и вели воздушно-штурмовые атаки, в которых участвовало множество вертолетов, двигавшихся в рассредоточенном боевом порядке.

Тренировки на Н-19 близились к концу, и на теоретических занятиях мы все больше узнавали о «Хьюи». «“Хьюи” – новейший армейский многоцелевой вертолет», – говорил диктор в обучающем фильме. Экран заполнило крупное изображение «Хьюи», низко летящего над землей. Камера приблизилась и показала крупным планом втулку несущего винта, вращающуюся над гондолой двигателя. «Газотурбинный двигатель T53-L-11 развивает мощность в тысячу сто лошадиных сил, причем весит лишь пятьсот фунтов. Турбина представляет собой, по сути, реактивный двигатель с вентилятором в выхлопе». Анимированная вставка показала двигатель в разрезе. Двенадцатидюймовый вентилятор вращался в потоке газов от реактивного двигателя: «Этот единственный вентилятор соединен с трансмиссией валом, проходящим через двигатель. Давление газов, проходящих через вентилятор, создает достаточно мощности, чтобы вращать сорокавосьмифутовый несущий винт и восьмифутовый хвостовой винт и поднимать машину, весящую пять тысяч фунтов, вместе с максимальной нагрузкой в четыре тысячи пятьсот фунтов в воздух. – Анимация исчезла и нам показали “Хьюи”, выполнивший разворот с креном и готовящийся спикировать на джунгли. – Обтекаемая форма “Хьюи” позволяет развивать максимальную крейсерскую скорость в сто двадцать узлов». В этом месте мы засмеялись, потому что наши Н-19 делали восемьдесят узлов. Фильм показал «Хьюи» на посадочной площадке. Под голос диктора вертолет начал вертикально подниматься: «Хотя это и не рекомендуется, “Хьюи” способен подняться вертикально на десять тысяч футов». Далее в фильме показали разные модификации: санитарный вертолет (медивак), вмещающий шесть носилок; тяжело вооруженный вертолет (ганшип) с пулеметами (прицеливание осуществлял пилот), ракетами и гранатометами; и транспортный вертолет (слик), в котором могли разместиться десять солдат плюс два члена экипажа, ведущие огонь из пулеметов через дверь.

Я был в полном восторге от этой машины! Когда инструктор нажал кнопку стартера на рычаге «шаг-газ» и высокоскоростной пусковой двигатель медленно завращал лопастями, я услышал лишь протяжный вой вместо привычного мне лязгающего кашля и рева. На рабочей скорости не было ни рева, ни вибрации, ни тряски, только мягкий вой турбины. Инструктор показал знаком, чтобы я поднял шаг-газ. Несущие винты глухо стукнули при увеличении шага, и вертолет оторвался от земли, как будто упал вверх.

Я пережал педали, и хвост вильнул туда-сюда. Из-за чувствительного управления вертолета такое случалось часто и называлось «“Хьюи” ерзает».

Тяжелое глухое буханье несущих винтов – характерное «вуп-вуп-вуп» – было обусловлено их огромными размерами, сорок восемь футов от и до, плюс двадцатиоднодюймовая хорда (ширина). Балластные грузы на концах лопастей придавали вращающейся системе несущих винтов колоссальную инерцию. Инструктор продемонстрировал эту инерцию, выполнив трюк, на который способен только «Хьюи». На земле на нормальных оборотах винта (триста тридцать оборотов в минуту) он вырубил двигатель, поднял вертолет на четыре фута, завис, развернулся на триста шестьдесят градусов и снова сел. Поразительно! Любой другой вертолет просто остался бы на месте, не поднялся бы ни на дюйм, когда лопасти замедляются. Эти большие металлические лопасти с грузами на концах хорошо послужили мне во Вьетнаме. Благодаря своей силе и инерции они с легкостью срезали небольшие ветви деревьев.

В период ознакомительных полетов на «Хьюи» Пейшнс натаскивала меня дома по списку вопросов. Своим методом она выбрала негативное подкрепление – за каждую ошибку пинать меня по ноге. Я запомнил все так хорошо, что даже теперь, вспоминая предполетную проверку приборов, чувствую боль в ноге.

Ознакомительные полеты на «Хьюи» мы закончили за две недели, летая по часу в день. Пришло время полетов по приборам.

Мы были одними из первых, кого учили летать по приборам. Обычно вертолетчики поддерживали зрительный контакт с землей. Для старых пилотов VFR (правила визуального полета) ничем не отличались от IFR (правил полета по приборам). В сильную грозу они просто летели медленнее или ниже. Если условия становились по-настоящему плохими, садились на поле. Но этой незатейливой философии пришел конец. Вертолеты отправлялись на войну, а на войне нельзя лететь медленнее, ниже или садиться, из-за того что погода нелетная.

Мне нравилось летать вслепую. Вы садитесь в «Хьюи» с инструктором, надеваете капюшон (устройство, ограничивающее ваше зрение пределами кабины), летаете над всей Алабамой, тренируетесь садиться в аэропортах, в которых никогда не бывали, и возвращаетесь через один-два часа, так и не увидев за это время землю, небо или что-нибудь еще кроме внутренностей кабины. На моем финальном экзаменационном полете я пролетел от Форт-Ракера до Гейнсвилла во Флориде и обратно, выполнил четыре захода на посадку на незнакомых аэродромах и пересек два маршрута. Этот волшебный полет продолжался четыре часа. Единственными признаками того, что я летел, были движущиеся стрелки приборов и переговоры с разными диспетчерскими вышками. Тренировка пригодилась мне во Вьетнаме всего несколько раз, но каждый раз она спасала жизни.

11 мая 1965 года мы получили погоны уорент-офицеров и серебряные крылышки. И отец, и сестра, и Пейшнс, и Джек прибыли меня поздравить. (Мать болела и не могла присутствовать.) Я очень гордился собой. Это были самые насыщенные десять месяцев из моих двадцати трех лет жизни.

* * *

Шестьдесят процентов нашего выпуска сразу отправили во Вьетнам. Я остался среди тех, которым, как мы думали, повезло нести службу в Штатах. Это была иллюзия. Я попросился и был назначен в 3-ю транспортную роту, в Форт-Бельвуар, штат Вирджиния – спецрейсы для перевозки ВИП-персон. Эта часть развозила сенаторов и конгрессменов по Вашингтону и круглосуточно была готова к немедленному взлету, чтобы доставить конкретных людей в подземные сооружения в случае, если наступят «тяжелые времена». Обычно служба длилась от полутора до двух лет. И она была слишком хороша для новоиспеченных пилотов. Такая синекура должна быть для старых служак. База содержалась в идеальном порядке; в Вашингтоне было много развлечений, а роскошный офицерский клуб был с видом на Потомак. Мы были так глупы, что не понимали: мы стоим в листе ожидания и пробудем здесь всего несколько недель. Мы с Пейшнс отправились покупать мебель для нашей первой квартиры со дня свадьбы.

Несколько недель мы жили как нормальные люди. Утром я просыпался, надевал оранжевый летный костюм и ехал на поле, до которого было десять миль. Там я два-три часа проходил переобучение на двухвинтовом вертолете «Пясецкий». А потом прохлаждался без дела, болтая с другими пилотами.

Некоторые из них уже побывали во Вьетнаме. Они рассказали, что в Сайгоне можно купить стереосистему примерно за треть цены. Вот что я узнал о Вьетнаме: это хорошее место для покупки стереосистем. Многие из этих пилотов выполняли задачи поддержки Вооруженных сил Республики Вьетнам (ВСРВ) в этой войне по расписанию, целью которой было удерживать контроль над южным Вьетнамом ввиду растущей популярности Хо Ши Мина. Вьетнамские коммунисты на Юге – вьетконговцы – не переставали сражаться с тех пор, как президент Зьем отказался проводить назначенные свободные выборы в 1956 году. Тогда я этого не знал, но знал, что наши пилоты отзывались о ВСРВ как о воинах, неохотно участвовавших в американской операции. Они отвозили вьетнамские войска на битвы, которые те в основном проигрывали. Между тем вьетконговцы продолжали крепнуть.

Через три недели я получил назначение в Форт-Беннинг, штат Джорджия. Без каких-либо объяснений.

– Какого хрена происходит в Форт-Беннинге? – спросил я друга, получившего такой же приказ.

– Слышал, что там формируют новую большую дивизию. Возможно, мы отправляемся во Вьетнам.

– Что?!

В Форт-Беннинге была 11-я воздушно-штурмовая дивизия (экспериментальная), которая больше двух лет отрабатывала нападения с воздуха и тестировала вертолеты. После нескольких крупных военных учений в Северной и Южной Каролине, где 11-я воздушно-штурмовая дивизия сражалась против врага, которого изображала 101-я воздушно-десантная дивизия, было решено, что методы работают, и следует формировать настоящую воздушно-штурмовую дивизию для отправки во Вьетнам. Поскольку и пилоты, и вертолеты уже были на базе, они просто сменили название экспериментальной дивизии на «1-я аэромобильная дивизия» и запросили еще пилотов и летательных аппаратов для усиления.

Сотни пилотов прибыли в Беннинг в середине июня, но до 28 июля нам говорили, что у усиления нет причин. «Слухи об отправке во Вьетнам лживы, но не спешите снимать здесь жилье», – вот как они выражались.

Мы прошли ускоренный курс по применению некоторых техник, изобретенных опытными бойцами экспериментальной дивизии. Их специальностью был полет на малой высоте – так называемый бреющий полет. Предполагалась, что эта техника сводит огонь с земли к минимуму. У них был особый маршрут на малых высотах, «курс уверенности», на котором нас учили летать под высоковольтными проводами и поворачивать так низко, что законцовки лопастей почти касались земли. Эти парни были настоящими ковбоями.

На одном вылете с бывалым летчиком Биллом Джеймсом мы летели так быстро и так низко, как никогда в моей жизни. Вместе с тремя пилотами ВВС Джеймс летел вдоль железной дороги, окаймленной высокими деревьями. На скорости более ста узлов он ввинтился в этот узкий канал. Лопасти причесывали верхушки деревьев. Это было нечто! Пилоты ВВС орали: «Он сошел с ума! Скажи ему остановиться! Стой!» Услышав крики, Джеймс прибавил газу. На скорости сто двадцать узлов, между двумя рядами деревьев, мир слился в зеленое пятно. Понятия не имею, как Джеймс ориентировался.

Далее «старички» усовершенствовали бой в строю. В летной школе строй представлял собой два или более вертолетов, летящих в зоне видимости друг друга в небе. Нас не учили летать в сомкнутом строю – это считалось опасным. Но чтобы четыре «Хьюи» оказались на небольшой зоне посадки одновременно, они должны лететь, приземлиться и взлететь очень близко друг к другу.

Сомкнутость измерялась в диаметрах винта. Для «старичков» она составляла два-три диаметра. В реальности они летали на расстоянии одного винта или меньше. Когда я впервые увидел это, в моей голове заплясали видения: как эти лопасти сближаются, вращаются в противоположные стороны и разбиваются. Болтали так же, что эти дьяволы летали с перекрытием винтов на несколько футов, развлечения ради.

Я чаще наблюдал за тем, как выполняют эти маневры – бреющий полет, полет в сомкнутом строю, – чем выполнял их сам. У нас было слишком мало времени. Новые пилоты учились летать на «Хьюи» и проходили воздушно-штурмовую подготовку уже во Вьетнаме.

* * *

Когда объявили, что мы должны сдать нижнее белье, чтобы его выкрасили в оливковый зеленый, и покрыть свои летные шлемы той же краской, стало ясно, что час «икс» близок. 28 июля я смотрел выступление президента Линдона Джонсона по телевизору, в котором тот сказал: «Мы остаемся во Вьетнаме» и «Сегодня я приказал отправить во Вьетнам Аэромобильную дивизию». Меня охватил восторг, смешанный со страхом. Игры кончились. Жизнь пилотов вертолета становилась серьезной штукой.

На следующий день в приступе мрачной рассудительности я купил двуствольный «дерринджер» – свое тайное оружие для последнего шанса.

Моя сестра Сьюзан приехала из Флориды, чтобы забрать Пейшнс и Джека. Я чувствовал себя обманутым. Мне не дали возможности хотя бы месяц пожить нормальной человеческой жизнью с женой и сыном. Теперь я уезжаю на год, а может, и навсегда. Пейшнс и Джек прожили пять месяцев в жаркой комнате в Техасе, четыре месяца в трейлере в Алабаме, месяц в пустой квартире в Вирджинии и последний месяц в другом трейлере, в Джорджии. Я чувствовал, что не слишком-то хорошо их обеспечивал, а теперь, в дополнение ко всему, отправлялся на войну.

Ситуацию ухудшало еще и то, что я не верил в «правое дело». Мне уже было интересно почитать о Вьетнаме, и я считал, что вьетнамцы сами должны решать, какое правительство им нужно, как и мы. Если они хотят коммунистов, пусть будут коммунисты. Возможно, им не понравится коммунизм; что ж, каждый волен совершать ошибки. Если бы демократический капитализм был им милее, они бы дрались за него.

Возможно, мое ощущение, что война во Вьетнаме бессмысленна, было порождено страхом умереть молодым. Это было прозрение, которое пришло слишком поздно. Я уехал на войну. Я был должен армии три года службы за то, что она научила меня летать на вертолетах. Оставалось только расхлебывать.

Я взял Джека на руки, и мы вместе улыбнулись в объектив. Пейшнс сделала снимок. Мы забрались в машину и поехали на базу. Пока солдаты складывали вещевые мешки в автобусы, я обнимал Пейшнс, она плакала. В оцепенении я смотрел, как моя сестра, моя жена и мой сын садятся в машину и уезжают. На парковке, окруженный сотнями людей в зеленой одежде, снующими вокруг автобусов «Грейхаунд», я чувствовал себя очень одиноко.

Мы приехали из Колумбуса в Мобил, где нас погрузили на авианосцы «Кроатан». Всего потребовалось четыре авианосца, шесть военно-транспортных и семь грузовых кораблей, чтобы перебросить всю дивизию на другой конец света. Передовой отряд в тысячу человек был отправлен по воздуху. Они должны были встретить нас в лагере, разбитом на высокогорье неподалеку от деревни Ан Хе.

Мы поднялись на борт. Я боролся со своим огромным мешком, волоча его по темным коридорам. Когда я пробирался через люк, тяжелый мешок сорвал пуговицу с формы. Воздух был застоявшимся и кислым, стальные переборки были покрыты ноздреватой ржавчиной. Я дошел до палубы, расположенной под нависающей летной палубой. Подтянул мешок к люку, пытаясь сообразить, как его спустить, ничего не разбив.

– Брось его, чиф, – крикнул уорент с подножия лестницы.

Он стоял на палубе, где нас разместили.

– Этот мешок? – переспросил я.

– Ну да. Брось его мне. Ты не спустишь его вниз.

– Он весит не меньше меня.

– Слушай, чиф, ты хочешь затор устроить? Брось его мне.

Когда я бросил мешок, уорент сделал шаг назад. Мешок рухнул на стальную палубу.

– Я думал, ты собираешься его поймать.

– Разве? – ухмыльнулся уорент. – Вон там твоя койка. Приятного путешествия.

Глава 2. Августовский круиз

Мы не хотим разрастания конфликта с последствиями, которые никто не сможет предугадать; мы не будем запугивать и демонстрировать свою силу. Но мы не сдадимся, и мы не отступим.

Линдон Джонсон, 28 июля 1965 г.

Август 1965 года

На переполненном корабле я наконец-то познакомился со всеми офицерами своей роты. За месяц лихорадочных сборов и обучения в Форт-Беннинге я не запомнил, кто есть кто.

Я был причислен к роте Б 229-го вертолетного транспортно-десантного батальона, которых было два в 1-й аэромобильной дивизии. Командиром роты был майор Джон Филдс, которого заменили через пару месяцев после прибытия во Вьетнам. Филдса очень любили, но мне не удалось близко узнать его. Командиром моего взвода был капитан Роберт Шейкер, чернокожий, высокий и худой профессионал, в общем, твердый орешек. Командиром же моего отделения был капитан Дэн Фэррис, крепко сбитый и двужильный мужик с неизменной улыбкой – с ним я буду общаться во Вьетнаме чаще всего. Военный, но с отличной психикой.

– Черт побери, Коннорс, ты мне локтем в глаз заехал, – прорычал Лен Райкер, высокий и худощавый старший уорент-офицер второго разряда.

– Извиняй, Лен. Меня доконал этот гребаный «Мэй Уэст».[1]

Когда Энсин Уолл и полковник Догвелл устраивали учебные тревоги, мы коротали время, наблюдая за возней Коннорса с надувным жилетом. Даже если ожидание растягивалось на полчаса, ему всегда удавалось натянуть жилет в самую последнюю минуту. Пэт Коннорс был летчиком-инструктором нашей роты и по совместительству штатным клоуном.

– Вот так, – он просунул плечо под ремень, резко выпрямился и тут же повалился на своего товарища, Банджо Бэйтса. – Упс. Пардон, мисс.

– Отвали, Коннорс. Мне не до твоих выкрутасов. – Банджо скрестил руки поверх жилета и насупился, отвернувшись от Коннорса.

Бэйтс всегда выглядел предельно утомленным, за исключением моментов, когда Коннорс его развлекал. Коннорс продолжал ухмыляться прямо в лицо Банджо, не обращая внимания на угрюмый взгляд товарища.

– Что за чертовщина, – раздраженно выдавил Банджо. – Ладно, пускай мне приходится терпеть эти тупые учебные тревоги чуть ли не каждый день, чтобы доказать, что я умею надевать спасательный жилет. Но ведь мне еще приходится терпеть такого круглого идиота, как ты, Коннорс.

Он повернулся, невольно улыбнувшись довольному Коннорсу в ответ.

– Вольно! – скомандовал Шейкер.

Фэррис и другие командиры отряда повторили за ним.

– Так, перекличка.

Шейкер стал зачитывать фамилии.

Я до сих пор не знал фамилий большинства парней из своего взвода. Во втором взводе я был знаком с Вендаллом, фанатом фотографии, его товарищем Барбером, а также моделистом-любителем капитаном Моррисом и его дружком Декером, старшим уорент-офицером второго разряда.

– Дэйзи.

– Здесь. – Капитан Дон Дэйзи обожал споры о политике и много играл в шахматы.

– Фэррис. – Капитан Дэн Фэррис. Мне он понравился с самого начала.

– Готлер. – Старший уорент-офицер второго разряда Фрэнк Готлер, тихий мужчина с легким немецким акцентом, утверждавший, что успел полетать в рядах люфтваффе.

– Кайзер. – Старший уорент-офицер второго разряда Билл Кайзер. Невысокий, с быстро бегающими глазками, очень агрессивный. Никому не подчинялся, любил азартные игры и постоянно в них побеждал. Попади он в группу летающей огневой поддержки вместо «сликов», стал бы настоящим головорезом, я уверен.

– Лиз. – Старший уорент-офицер третьего разряда Рон Лиз. Самый старший уорент-офицер в нашем взводе, это звание примерно соответствовало капитану. Лиз казался тщедушным бледным эльфом, но имел большой опыт боевых вылетов на планерах во время сражений над Тихим океаном и на истребителях в Корее. Он часто переговаривался вполголоса с Готлером. Впервые оказался в аэромобильной дивизии, ему пришлось взять вынужденный отпуск в своей конторе, чтобы улететь во Вьетнам. После Коннорса он был лучшим пилотом в нашей роте и самым опытным бойцом.

– Мэйсон. – Уорент-офицер первого разряда Боб Мэйсон. Я. Абсолютный новичок в дивизии, вчерашний выпускник летного училища, всего двести пятьдесят часов налета. Я был пять футов десять дюймов ростом, весил сто сорок фунтов и дерзко носил темно-каштановые волосы чуть длиннее, чем у остальных. У меня были высокие скулы и прищуренный взгляд. Я старался соответствовать.

– Нэйт. – Еще один старший уорент-офицер второго разряда. Он часто дымил трубкой и говорил грудным голосом, который совершенно не вязался с его скромным телосложением.

– Реслер. – Уорент-офицер Гари Реслер. Еще один новичок в дивизии и армейской авиации.

– Райкер.

– Здесь. – Получив от Коннорса локтем в глаз, и без того румяный Райкер раскраснелся до оттенка вареного лобстера. Он был серьезным парнем, едва ли не начисто лишенным чувства юмора.

– Отлично.

Капитан Шейкер скатал список личного состава, сунул его под мышку и стал дожидаться проверки. В отличие от остальных, он не носил мятые летные комбинезоны. После утренней разминки он надевал полевую форму и начищенные сапоги. Как командир взвода, он считал себя в первую очередь солдатом и только потом пилотом.

Как только Шейкер закончил перекличку, из-за угла с противоположной стороны корабля показались энсин морского флота Уолл и полковник наземных войск Роджер Догвелл. Уолл всегда выглядел так, будто его распирало от смеха. Он был единственным представителем флота на борту, поэтому он командовал кораблем и находился на одном уровне по званию с Догвеллом. На лице рослого Догвелла было написано, что ему хочется свернуть энсина Уолла в морской узел. Шейкер вяло отсалютовал, а ухмыляющийся энсин постучал ему по лбу пальцем. Догвелл нахмурился.

– Все на месте? – спросил энсин.

– Да, мистер Уолл, все на месте.

В тоне Шейкера читался ответный вопрос: «А где они, по-твоему, в парке гуляют?»

– Сэр, где Банджо? – внезапно спросил Коннорс.

– Я здесь, придурок, – Банджо пихнул Коннорса локтем.

– Ну слава богу, слава богу!

– Достаточно.

Шейкер развернулся и просиял. Уолл ухмыльнулся. Догвелл смотрелся категорически злобно. Полковник произнес лишь одно слово за всю поездку: «Пилоты».

Лиз подсел ко мне за завтраком:

– Я назначил тебя пилотом для перевозки солдат с корабля, когда доберемся до Куинёна, – он улыбнулся.

– Правда? – я слабо улыбнулся в ответ.

Я до сих пор не был уверен в полетах на «Хьюи».

– Что-то не так? – спросил Лиз. – У тебя нездоровый вид. Харчи обратно лезут?

– Нет, с харчами порядок. Я сомневаюсь, что смогу поднять «Хьюи» в воздух с корабля.

– Здесь написано, – он показал карандашную запись, – что ты прошел обучение на «Хьюи». На всех четырех моделях. – Он посмотрел на меня.

– Да, я действительно летал на них, но в основном по приборам, под капюшоном. Я налетал около десяти визуальных часов вместе с инструктором.

– Как давно ты закончил летное училище? – я заметил морщины вокруг его глаз от улыбки, пока он изучал записи.

– В середине мая.

– И тебе не хватает уверенности, чтобы взлететь с корабля?

– Так точно.

– Ладно. – Он положил записи на полиэтиленовую скатерть возле подноса с едой. – Я только что назначил тебя на полет со мной.

– Спасибо. Мне совершенно не хотелось заканчивать поездку в океане.

– Брось. Я уверен, что ты отлично бы справился, но мне нужен второй пилот, а тебе, судя по твоим словам, нужна практика.

После завтрака я вернулся на свою койку за технологической картой и понял, что почти забыл процедуру запуска. Я достал техкарту из летного планшета и отправился в ангар, чтобы найти подходящий для тренировки «Хьюи».

Проход от нашего трюма через внутреннюю часть корабля до столовой был похож на джунгли, заваленные коробками, мешками, катушками, бочками, ящиками и «Хьюи». Обычно в этом проходе толпились люди, но я удачно попал на смену нарядов по столовой. Посередине палубы я протиснулся между двумя фюзеляжами и пошел на свет большой лампы, мелькавшей над кабиной «Хьюи». Мне как раз нужен был вертолет подальше от прохода. Я не хотел попадаться на глаза бывалым – эти парни проделывали всю процедуру запуска быстрее, чем я прикуривал от «зиппо».

Я открыл левую дверь кабины. Внутри все было знакомо, за исключением бронированных пилотских кресел. Броня говорила о том, что и в кабине порой свистят пули. И зачем я так яростно спорил с комиссией по отчислению?

Мне предстояло лететь в бой на одной из этих машин. В детстве подобная перспектива никогда не приходила мне в голову, когда я в фантазиях вывозил людей из зоны наводнения, спасал красивых девчонок или зависал над верхушками деревьев, собирая яблоки. В тех фантазиях по мне никто не стрелял.

Я уселся справа в кресло первого пилота и осмотрелся. У наших «Хьюи» не было орудий на борту, за исключением пулеметов старшего механика и бортового стрелка, поэтому они назывались «сликами». Наша задача заключалась в перевозке солдат до зон высадки. Противники всегда могли открыть по нам огонь с земли. В отличие от пилотов боевых вертолетов, нам было нечем выстрелить в ответ. Я не мог представить себе, каково это.

Броня добавляла триста пятьдесят фунтов к весу вертолета и занимала собой два солдатских места. Я постучал по ней костяшками пальцев. Керамические и стальные многослойные пластины почти полдюйма толщиной расположены вокруг кресла и под ним, само кресло сделано из алюминиевого каркаса и затянуто в нейлоновую сетку. Скользящая бронированная панель сбоку от кресла выезжала со стороны двери – защита для торса, но не для головы. Когда мы доберемся до Вьетнама, нам будут выдавать бронежилеты. Все выглядело надежно. В ангаре на палубе «Кроатана» никто не стрелял, поэтому мне казалось, броня защитит от всех пуль.

Я положил техкарту на одну из радиостанций на панели между двумя сиденьями пилотов и крутанулся на месте, чтобы рассмотреть грузовой отсек позади. Он имел форму подковы из-за перемычки в виде крышки трансмиссионного отделения (которое называлось «адской дырой») и гидроагрегатов прямо под валом несущего винта. Наши два бортовых стрелка должны располагаться по обеим сторонам крышки «адской дыры» у раздвижных дверей, сидя за пулеметами M-60, прикрепленными к турелям. Однако в первые два месяца пулеметы будут просто торчать из верхней части открытых дверей на эластичных тросах. Со старшим механиком и пулеметчиком по бокам в грузовом отсеке можно было легко разместить от восьми до десяти солдат. Я повернулся обратно и расслабился. Пока «Кроатан» катился по волнам, я изучал приборную панель и думал о Пейшнс.

«От такого безделья любой дровосек уже выскочил бы наружу и придушил кого попало развлечения ради», – сказал как-то Декер. Уроженец Арканзаса Декер числился в другом взводе. Этот неопрятный, растрепанный парень, у которого даже армейский ежик выглядел взъерошенным, не отходил от своего близкого друга и земляка, капитана Морриса. Они постоянно перебрасывались какими-то южными афоризмами: «Доволен, как дохлый еж под палящим солнцем».

Моррису было под сорок, шутливые разговоры с Декером не скрывали его волнения. Он зачесывал свои редеющие черные волосы назад, не жалея бриолина, и задумчиво поджимал губы – долгие годы концентрации не прошли даром. Он увлекался моделизмом. Ему удалось выпросить чертежи «Кроатана» у главного боцмана, поэтому он проводил большую часть времени за постройкой детальной модели корабля. Он даже добавлял ржавчину в нужные места. Когда я уставал от вида океана, чтения или шахмат, я с удовольствием наблюдал за работой Морриса. Это было зачаровывающее зрелище. Его плавные движения и умиротворенное лицо свидетельствовали о том, что он без ума от процесса. Но почему «Кроатан»? Моррис объяснил, что «Кроатан» был своего рода последним авианосцем. Я любил и уважал Морриса. Он явно лучше меня переносил эти бесконечно тянущиеся дни.

Если бы меня спросили про любимое время дня, то я выбрал бы время захода солнца. Как-то раз, когда я стоял на носу и наблюдал за погружающимся в море солнцем, вдали на горизонте замаячили какие-то очертания – «Кроатан» был не один в океане. Контакт с чужаками. Мы не одни.

Ко мне подошел солдат, оперся локтями на стальной борт и уставился в крупный бинокль. Впереди извивалось что-то черное, похожее на морскую змею.

– Похоже на ветку от дерева, – отметил он. – На ней кто-то сидит. Пока не пойму кто.

Мы ждали.

– Чайки, – объявил парень растущей толпе. – Они сидят к нам спиной. Вряд ли они нас видели.

«Кроатан» шел встречным курсом на двадцатифутовую ветвь и двух ее пассажиров.

Я обернулся и взглянул на капитанский мостик, который находился по правую сторону взлетной палубы. Человек в футболке стоял снаружи и указывал вперед.

– Ребята собираются переехать птичек, – произнес только что подоспевший Декер. – Все равно что присунуть собаке или раскидать мусор.

К тому моменту на носу авианосца скопилось более пятидесяти человек. Я стоял у самого борта. Чайки не покидали насест и не торопились нас замечать. Они нашли единственное подходящее место посередине Тихого океана, чтобы сделать передышку.

Я перегнулся через борт, чтобы увидеть момент столкновения. В яблочко. Ветка переломилась на части, чайки попытались оттолкнуться и взлететь, но их накрыло волной. Они исчезли. Несколько секунд спустя по правому борту корабля, примерно в двадцати футах от носа, из морской пены показалась сначала одна, а затем и вторая птица, они трясли головами и стучали крыльями по воде.

Мы с Лизом свесились через перила правого борта, пока мимо проплывал полуостров Батаан. Сине-серые холмы возвышались над морским горизонтом. Это был единственный клочок земли, который мы увидели на пути от Калифорнии к Вьетнаму. Лиз молча глазел на острова вдали. Когда-то он сажал там планер.

– Как это было? – спросил я его.

– Настоящая жара, – он повернулся ко мне и улыбнулся. – Самое ужасное чувство в жизни. Тогдашние гребаные планеры не садились, они падали. Я думал, что смог отработать все приемы во время тренировок, но с кучей солдат внутри планеры превращались в гребаные куски металла.

Он ругался, только если речь заходила о планерах.

– Ты разбил самолет?

– Ну, я ушел на своих двоих, так что будем считать это посадкой. В моем самолете люди покалечились, в других погибли. Планеры были ужасной затеей… Наши «Хьюи» как минимум смогут улететь обратно, когда мы высадим отряды.

– Что ты делал после посадки?

– Выживал. Вот и вся цель. Посади самолет, а затем добирайся до своих войск как хочешь. Некоторые не добирались.

– Твою мать! Как ты вообще стал пилотом планера?

– Всех студентов курса в летном училище внезапно переквалифицировали в кандидатов – пилотов планеров и отправили за моря. Без причины. Вчера летали на турбовинтовых учебных самолетах, на следующий день сели за планер.

– Ты и в Корее летал?

– Ага. Тактический авиаотряд.

– И как тебе?

– Да более-менее. По крайней мере, самолеты были с двигателями. Мне нравилось на них летать.

– Зачем ты уволился с работы и пошел в авиацию?

– Да черт его знает. Наверное, я слишком люблю летать. Люблю боевые вылеты. Они похожи на… проверку. Каждый раз я готов наложить в штаны от страха, но мне нравятся ощущения. Аэромобильная бригада была хорошим решением. А то стол в моей конторе все больше стал напоминать гроб. Понимаешь, о чем я?

Я неуверенно кивнул.

– Видишь. По крайне мере, в бою все будет быстро, – ухмыльнулся он.

– Уже поставил на сброс якоря? – спросил я Кайзера.

– Хера с два. Этим дерьмом занимаются только салаги, – ответил он, не отвлекаясь от игры в кости. – Все, кто тратят деньги на то, чтобы угадать точное время сброса якоря – придурки, – добавил он.

– Я поставил бакс на девять тридцать семь, – произнес Коннорс.

– Ну и придурок.

– То-то моя мама так расстраивалась.

Я и сам поставил бакс, но не стал об этом упоминать.

За день до высадки корабль превратился в жужжащий улей. Мы получили негласное распоряжение «забрать пригодное излишнее оборудование» с корабля для обустройства наземного лагеря. Энсин Уолл подтвердил, что некоторые «замшелые старые матрасы» можно унести с корабля, а затем отправился в обход с полковником Догвеллом, чтобы обсудить, какие именно вещи нам разрешено загрузить в «Хьюи».

Пока сотни солдат шарились по всем отсекам в поисках барахла, другие занимались подготовкой «Хьюи» к вылету. Виниловое покрытие полетной палубы было сорвано и выброшено за борт. Несколько дней на свежем морском воздухе не навредят машинам. Ящики с лопастями ротора подняли на палубу для последующей сортировки и установки, чтобы «Хьюи», находящиеся на полетной палубе, были готовы к вылету сразу же по прибытии в Куинён. Оставшиеся машины, включая наш с Лизом вертолет, должны были оказаться наверху при помощи подъемной платформы, после расчистки полетной палубы. Предполагалось, что на сборку, проверку, загрузку и отбытие всех «Хьюи» уйдет три дня.

Всю утварь, добытую на импровизированной «охоте», складировали в вертолетах. Рабочие бригады рядовых солдат, уорент-офицеров и лейтенантов затаскивали охапки матрасов, бухты тросов и проводов, обрывки брезента, инструменты и даже куски древесины на ангарную палубу и прятали все добро в грузовых отсеках «Хьюи». Мы разжились далеко не мусором. Матрасы были новыми, как и тросы с инструментами. Да, мы обчистили весь корабль.

Авианосец отправлялся обратно в Штаты после нашей высадки, где его могли по новой загрузить оборудованием. Нам же предстояло оказаться в джунглях, вдалеке от родины, поэтому мы цеплялись за любую возможность облегчить наше существование. Я до определенной степени поддерживал подобное отношение, но все равно ощутил легкий укол совести, когда увидел, сколько всего мы втиснули в вертолеты.

Перед прибытием я попросил помощника боцмана соорудить кобуру для моего «дерринджера». Взамен я обеспечил его несколькими десятками компактных консервных ножей P-38 из сухпайков. В последний суматошный день плавания он протянул мне готовую кобуру. Кожаные ремни охватывали плечи и соединялись эластичной резинкой на спине. К ремню под левым плечом была пришита кобура. Я просунул в нее увесистый «дерринджер» под гордым взглядом помощника. Из-за тяжести пистолета кобура плотно прижималась к телу и была незаметна со стороны. Может, пистолет спасет мою жизнь; может быть, я застрелюсь из него, чтобы не попасть в плен. Я не понимал до конца, как он мне может пригодиться.

Когда я вылез из кубрика и посмотрел за борт, вдалеке уже безошибочно угадывались серые очертания земли. Два часа спустя мы вошли в бухту Ланг Май, к югу от Куинёна, и готовились бросить якорь. Десантный вертолетоносец «Иводзима» стоял по правую сторону от нас, а по левую находилось десять грузовых кораблей морского агентства «Лайкс Лайн», прибывших по военному заказу. Якорь скользнул в воду 13 сентября после одиннадцати часов утра. Нам понадобился тридцать один день, чтобы добраться сюда из Мобила. Оставшаяся часть нашей дивизии отплыла неделей позже и прибыла неделей раньше.

Пока вертолеты готовились к вылету, пилоты слонялись по верхним палубам и наблюдали за происходящим на соседнем вертолетоносце.

Морские пилоты мотались на крупных «Сикорский H-34» со сдвижной палубы до туманного берега и обратно. Военно-морской десант использовал вертолеты по другой схеме. Нам предстояло жить с солдатами в полевых условиях, а морские пилоты каждый день возвращались обратно на безопасный и комфортный корабль. Нам было нелегко с этим смириться.

«Иводзима» был одним из кораблей, принимавших участие в сражении у базы Чулай, которое произошло, пока мы были в пути. Битву назвали первым полномасштабным столкновением со времен Кореи, в котором принимало участие более пяти тысяч солдат наземных войск США и Вьетнама, а также военно-морская артиллерия. Общее число убитых вьетконговцев составило семьсот солдат, Штаты потеряли пятьдесят морпехов. Потери армии Вьетнама мало кого волновали.

«К середине второго дня сражений армия Вьетконга отказалась от сопротивления. Сапоги, снаряды и боевые средства были беспорядочно разбросаны по полю, а на земле зияли большие черные шрамы, еще дымящиеся от напалма. Части тел вражеских солдат висели на деревьях и кустах, валялись в укрытиях и пещерах…» Сражение, по словам Time, доказало, что «сочетание точных разведданных, быстрого планирования и грамотного выбора времени и места сражения позволило Соединенным Штатам существенно укрепить свои позиции во Вьетнаме».

Сочетание морпехов США, наземных отрядов солдат Вьетконга, тяжелых штурмовиков и артиллерийской поддержки привело к огромному количеству мертвых вьетнамцев. В Time говорили о более чем двух тысячах убитых вьетконговцев, однако никто не знал, какая часть этой цифры имела отношение к безобидным деревенским жителям, попавшим под перекрестный огонь.

– Я скажу так, – произнес Декер, – все, кому хватило мозгов прогуляться под пулями, получили по заслугам.

– Декер, в этих деревнях обнаружили несколько убитых десятилетних детей. Думаешь, они вьетконговцы? – возразил Вендалл.

– Может быть, – ответил Декер, – а может быть, и нет. Но это война. Война никого не щадит. Черт возьми, мы не можем постоянно оплакивать невинных жертв. Они гибнут в битвах еще с незапамятных времен. Если мы хотим выиграть эту заварушку, нам нужно понимать, где мы находимся: на обычной, грязной и беспощадной войне.

– Все так, – поддержал Коннорс, – либо мы сражаемся в этой войне, либо нет. Наши войска здесь, и гуки обосрутся, когда увидят нас в деле. Поздно думать, почему мы здесь. Мы уже здесь.

Капитан Шерман и Джон Холл, уорент-офицер из нашей передовой группы, притащили сумки с письмами, которые скопились за время плавания. Я потратил много времени на чтение дюжины писем от Пейшнс. У меня сохранились некоторые отрывки:

[25 августа]

Я очень сильно скучаю по тебе, любимый. Сегодня я прилегла на кровать Сьюзи и представила, как ты лежишь рядом и пытаешься меня успокоить (как после одной из наших дурацких ссор). Я сейчас буду писать Луис, спрошу, сможет ли Джейн приехать в Нейплс. Жаль, тебя здесь не будет. Представляю, какое уныние у вас там на корабле. СО МНОЙ ИНТЕРЕСНЕЙ! ПОЙДЕМ СО МНОЙ В КАСБУ!

Бобби, я по тебе сильно скучаю. Я пытаюсь занять себя чем-нибудь. Заходил твой отец, мы забрали пленку с Панамским каналом – тебе прислать фотографии или оставить дома? Одно фото получилось смазанным. А на одной ты вылитый красавец. Такой загорелый. Когда твой отец ушел, я прогулялась с коляской (И ДЖЕКОМ!) до «Саншайн», прикупила флакон «Коппертоуна» и дошла до пляжа, чтобы искупаться. Сейчас два часа дня – на улице гроза, и мне лишь остается вспоминать, как мы вместе принимали душ, играли в монополию, целовались, занимались любовью и держали друг друга за руки. Я скучаю так сильно, что готова умереть, но я не буду, потому что ты вернешься. ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ! Хочу перенестись в следующий август.

Джек скучает по тебе. Поверь мне, он разглядывает всех мужчин и постоянно говорит: «Па-па», когда радуется или оживляется. Я люблю тебя! Сильно-сильно!

Я схожу с ума от мысли о том, что совсем недавно мы жили вместе, дурачились, умилялись над Джеком и возились с нашим котенком. Не могу поверить в то, что ты уехал, хотя это действительно так. Прошу, пиши чаще. Помнишь кадры из старых военных фильмов, где солдат сидит в окопе, по колено в воде, вокруг разрываются снаряды, а он пишет своей девчонке письмо на обрывке туалетной бумаги? Пиши мне тоже!

Джек только что сказал: «Вниз», когда хотел вылезти из своего стульчика! Прошлым вечером во время ужина котенок мяукал под его стульчиком, а он посмотрел на него вниз и сказал: «Мяу!».

Обожаю тебе писать. Я сразу чувствую себя в безопасности, чувствую, что чем-то занимаюсь. Но сейчас пора заканчивать.

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО БЕЗУМИЯ СИЛЬНЕЕ ВСЕХ В МИРЕ, Пейшнс

– Так, парни, мы собираемся в самое пекло, – объявил майор Филдс.

Нас собрали в комнате отдыха на брифинг, и Филдс стучал по карте, приклеенной скотчем к двери:

– Наш лагерь находится в двух милях к северу от этой деревни, – он указал на место. – Деревня называется Ан Кхе, она лежит на полпути между Куинёном и Плейку, на участке дороги под названием Трасса-19, которая тянется на сто миль от востока к западу. Вся эта область, – он обвел карту рукой, – считается территорией вьетконговцев. Трасса была открыта армией Вьетнама в июле. Наша дивизия первой окажется посередине владений вьетконговцев, и наша задача – оказаться у них на голове, выдавить их оттуда, без промедления, – он улыбнулся, постучав по документам, лежащим на столе. – Когда вы долетите до этой области, ваш маршрут будет пролегать вдоль трассы. Держитесь повыше. Все небольшие деревни, которые будут попадаться вам в южной части долины, находятся под контролем вьетконговцев, и некоторые корабли уже доложили о снайперах, бьющих на тысячу футов вверх. Углубившись внутрь на сорок миль, вы должны обнаружить этот перевал, перевал Ан Кхе, который будет считаться концом долины и началом высокогорья. Базовый лагерь дивизии находится здесь, примерно в десяти милях над проходом, на возвышенности. Говорят, там прохладно и можно выспаться. Наше подразделение обоснуется на большой территории. Она до сих пор зачищается. Вертолетная станция находится на высоте от трех до четырех тысяч футов, вокруг нее разбиты лагеря почти на двадцать тысяч солдат. – Филдс сделал глоток кофе. – Когда вы доберетесь туда, вам подробно расскажут о лагере, о районе действий и прочих деталях. Я еще не успел побывать там лично.

Филдс достал листок бумаги из кипы документов со списком FM-, UHF– и VHF-диапазонов и соответствующих частот, аккуратно напечатанных рядом:

– Радиопозывные нашей роты «Пастор». Запишите цифры. Они изменятся, когда вы прибудете в лагерь, но на время полета ваши радиостанции должны быть настроены правильно.

Мы уткнулись в свои карманные записные книжки и переписали информацию.

– Теперь к барахлу, которое распихано по вертолетам. – Филдс сделал паузу, пропустив мимо ушей понимающие смешки. – Не знаю, что вы там успели утащить, и не хочу знать, – он улыбнулся и качнул головой, – но я должен вам сообщить, что представители флота, энсин Уолл, не досчитались части припасов, запрещенных к выносу. Как по мне, в нашей роте никто не осмелился бы воровать с корабля, даже от жадности, но мне придется передать жалобу наверх. – Майор ласково улыбнулся своим озорным подопечным. – Так, добавить больше нечего, кроме того, что мы начнем вылетать с двадцатиминутными интервалами уже сегодня. Последний «Хьюи» должен покинуть «Кроатан» через два дня. Вы получили задачи, карты и радиочастоты. Вопросы?

– Да, сэр, – оживился Банджо. – Передовая группа уже подготовила для нас палатки?

Смех.

– Уверен, они это сделали, Банджо. Положили ковры, взбили перины и наполнили ванны.

На следующий день к одиннадцати утра Лиз, я и старший механик, специалист пятого ранга Дон Ричер были готовы к вылету. Вместе с рабочей бригадой Ричер заранее подготовил наш «Хьюи». Мы с Лизом провели тщательную предполетную проверку. Под затасканными кусками брезента в грузовом отсеке лежала гора пухлых матрасов и двадцать плотных сосновых настилов. Лиз взял взлет на себя, чему я был рад.

Коннорс и Банджо запускали машину в семидесяти пяти футах от нас. Двигатель работал на полных оборотах, и я наблюдал за болтающимся взад-вперед диском винта, пока Коннорс проверял управление. Я стоял у носа «Хьюи» и просто смотрел. Меня обдало легким ветерком, когда Коннорс потянул шаг-газ. Диск выгнулся, и винт начал поднимать машину с палубы. Коннорс провисел несколько секунд в пяти футах над поверхностью, после чего я попал под мощную струю от винта и ощутил сладковатый керосиновый запах теплого выхлопа турбины. Он развернул машину и улетел с авианосца в сторону Куинёна, где ему предстояло дозаправиться. После тридцати двух дней ожидания мы наконец-то покидали корабль. Наш с Лизом вылет был следующим. Я нащупал пачку сигарет и блокнот в нагрудном кармане своей полевой куртки. Мой армейский кольт сорок пятого калибра прочно сидел в черной кожаной кобуре поверх тайника с «дерринджером». Я машинально осмотрел свою форму. Пряжка поясного ремня была замотана зеленой лентой. Военные брюки висели мешком и практически целиком скрывали мои полевые ботинки. Я не привык летать в таком наряде. До этого мы всегда надевали комбинезоны.

Лиз успел переговорить с кем-то у края полетной палубы, пока Коннорс взлетал. После чего он вернулся:

– Погнали.

Я открыл левую дверь, уперся ногой в шасси и свесился внутрь, чтоб зацепиться за дальний угол бронированного кресла. Лиз проделывал то же самое через правую дверь, и моя ручка управления дернулась, когда он задел свою ногой. Я просунул ногу между ручкой и креслом и опустился в нейлоновую сетку. Ричер, стоявший у моей двери, подал мне плечевые ремни и шнур от радио. Я оттянул замок, чтобы защелкнуть плечевые ремни в широкий поясной ремень. Старший механик машины позади нас помог Лизу с его ремнями. Застегнувшись, Лиз отжал инерционную катушку, чтобы наклониться вперед и провести проверку приборов. Он начал с нижней части центральной панели от левой ноги, а затем провел рукой по всем переключателям и предохранителям, проверяя их положение. После этого он протянул руку к верхней части панели между нами и убедился, что радиостанции были выключены. Я понял его маневр и настроился на нужные частоты. Я натянул новехонькие кожаные летные перчатки, но в таком климате они продержатся всего две недели. Лиз отжал предохранитель цепи зажигания на потолочной консоли и объявил:

– Так, мы готовы к запуску.

Мы надели летные шлемы. Я схватился за нижние края своего, растянул их в стороны и пролез головой внутрь. Забыл оттянуть наушники при помощи шнурков снаружи, в результате чего левый наушник криво уткнулся мне в ухо. Я потянул за петлю шнурка с левой стороны, приподнял резиновую чашечку и поправил ее. Звука не было, пока Лиз не щелкнул общим выключателем. Он вдавил кнопку связи на своей ручке управления до первого щелчка и спросил:

– Готов?

Я поднял большие пальцы вверх. Он посмотрел через окно своей двери в поисках дежурного с огнетушителем. Дежурный был на месте. Он кивнул, и парень махнул красным баллоном в ответ. Лиз повернул ручку управления двигателем в стартовую позицию и вжал переключатель на своем рычаге общего шага. Электростартер пронзительно взвыл. Винты начали медленно ускоряться. Громкий свистящий звук, перекрывающий визжание стартера, означал, что в турбине вспыхнуло пламя. Лиз внимательно следил за показаниями прибора температуры выходящих газов. Стрелка метнулась за красную линию, и винты слились во вращающиеся пятна. Как обычно, стрелка прибора повисела в опасной зоне всего пару секунд, после чего вернулась к зеленым рабочим показателям. Лиз показал большой палец парню с огнетушителем. Горячий запуск прошел отлично. «Хьюи» работал как часы после целого месяца простоя в ангаре.

Я прошелся по приборам со своей стороны панели. Все в зеленой зоне.

– Снаружи все в порядке? – Лиз обратился к Ричеру по внутренней связи.

– Так точно, сэр, все в порядке.

Нам предстояло лететь без пулеметчика.

Палуба качалась, пока «Кроатан» стоял на якоре. Лиз перевел ручку управления двигателем в рабочее положение и быстро проверил размытые очертания диска несущего винта на движение, подергав ручкой управления. Когда он медленно потянул рычаг общего шага вверх, нос «Хьюи» задрался характерным образом, и Лиз подстроился под возможный снос. Выровняв машину, он потянул за рычаг и поднял нас над качающейся палубой.

Я глянул на круг собравшихся, их одежда хлопала на ветру. Лиз повисел несколько секунд на высоте в шесть футов, проверил еще раз показания приборов и направил машину вперед неуловимым движением ручки управления. Через передние стекла у моих ног я следил за удаляющейся полетной палубой. Море бурлило под нами. Мы отправились в путь.

Глава 3. Разбивка лагеря

В конечном итоге, исход войны решится в долгих боях сухопутных войск, в сражениях за каждый клочок земли, где главную роль сыграет политическая сознательность личного состава, его мужество и готовность к самопожертвованию.

Линь Бяо, сентябрь 1965 г.

Сентябрь 1965 года

Мы приземлились в Куинёне, чтобы до отказа заправить наш тысячедвухсотфунтовый бак на двести галлонов перед полетом в Ан Кхе. Воздух под пасмурным небом был душным и влажным. Запах человеческих отходов доносился со стороны песочных дюн, из-за проволочного ограждения вокруг взлетно-посадочной полосы, которая, судя по всему, была частью общегородского туалета. Я видел людей, сидящих на корточках посреди дюн, в воздухе летали обрывки туалетной бумаги. На людей, которых прибыли спасать, мы пялились как туристы. Какой-то мальчишка подтерся голой рукой и тут же облизал ее.

– Боже! – Лиз в отвращении отвернулся.

Лиз вел. Я следил за картой и нашим местоположением, чтобы передать координаты по радио на случай падения. Долина между Куинёном и Ан Кхе, находящаяся под контролем вьетконговцев, представляла собой обширное болото из рисовых плантаций. Путь нашего следования считался относительно безопасным. Лиз летел под самыми облаками, на трех тысячах футов.

Карта была испещрена названиями вроде Ан Динх, Луат Чанх, Дай Тио, Май Нгок и сотнями других точек в окрестностях Куинёна. Долина простиралась на двадцать миль к северу до Бонг Сона и обрывалась в холмах всего в километре к югу от нас. Земля тянулась к нам холмистыми пальцами с южной стороны вдоль дороги. Они были примерно тысячу пятьсот футов в высоту и все в непроходимых джунглях. Время от времени я видел просветы на холмах с банановыми рощами. Пока Лиз управлял, я представлял себе ухмыляющихся вьетконговцев, прильнувших к прикладам автоматов под защитой густого зеленого покрова. Внезапно до меня дошло, что я могу стать идеальной мишенью в случае встречного огня. Бронежилет был бы приятным решением. Полная броня с полоской для обзора была бы идеальным решением. Возвращение на корабль было бы умным решением. Я глянул на Лиза. Он улыбнулся. Впереди замаячил перевал.

– Держи, будешь управлять.

– Принял.

Узкая дорога под нами начала извиваться вокруг себя, взбираясь по крутому предгорью. При виде надвигающихся гор я не удержался и взял выше. Всего каких-то две сотни футов, и мы уже летим сквозь облака. Мир начал пропадать из виду на несколько секунд. В самой верхней точке перевала горы подобрались к нам на восемьсот футов. Пустая дорога проходила через густые джунгли. Высокий холм под названием Гонконг-хилл указывал на расположение нашего лагеря, в десяти милях впереди.

– Внизу полно укромных мест, – произнес я.

– Да уж, – тихо отозвался Лиз, осматривая леса.

С высоты Вьетнам казался необъятными зелеными джунглями. Идеальное место для ведения партизанской войны, особенно если воевать на стороне партизан.

– Да уж, – повторил Лиз.

Облака впереди расступились, и джунгли вышли из тени, обдав нас зеленой листвой. Лиз дотянулся до радио и переключился на частоту роты. Я почувствовал, как колыхнулась ручка управления, когда он зажал кнопку связи.

– Пастор-база, вызывает Восемь-семь-девять, – номер нашего борта.

– Принял, Пастор восемь-семь-девять. Выкладывайте.

– Пастор восемь-семь-девять у перевала. Куда садиться?

– Пастор восемь-семь-девять, свяжитесь с зоной «Гольф», они проведут вас до места посадки. Мы располагаемся в южной части лагеря, третий ряд. Отправим вам кого-нибудь навстречу. Прием.

– Прием, Пастор-база. Восемь-семь-девять, конец связи.

Когда земля нырнула вниз перед Ан Кхе, я ослабил рычаг общего шага и пошел на медленное снижение. Прямо перед нами, к северу от дороги, торчал Гонконг-хилл, южная граница лагеря «Рэдклифф». Зона «Гольф» с расчищенной вертолетной площадкой находилась у самых джунглей.

– Зона «Гольф», Пастор восемь-семь-девять, в пяти милях к востоку, ждем посадку. Прием.

– Принял, Пастор восемь-семь-девять. Вам открыт прямой заход к югу, на третий ряд. Вас встретит проводник.

Мимо восточной границы лагеря бежала захудалая речка Сонг Ба. На две мили южнее, возле деревни Ан Кхе, она разрасталась до сотни ярдов в ширину. Рядом с речкой, между деревней и лагерем, находилась короткая взлетная полоса, построенная французскими войсками. Теперь она использовалась самолетами нашей дивизии.

Лиз принял инструкции от зоны «Гольф», и я взял правее, чтобы сделать круг, подлететь к лагерю с южной стороны и зайти на прямую посадку.

– Держи высоту, пока не приблизимся к полосе, – велел Лиз.

– Понял.

Солнце сияло, пока мы кружили над северной частью джунглей и разворачивались к югу, чтобы зайти на третий ряд. Я начал снижение примерно в миле от полосы, на высоте в тысячу футов. Наш передовой отряд проделал огромную работу. Зона «Гольф» была утыкана тысячами пеньков. Вокруг торчал густой лес.

– Пастор восемь-семь-девять, готовы к посадке.

– Восемь-семь-девять, разрешаю.

Я сбросил шаг и потянул ручку управления к себе, чтобы выровнять машину для посадки. Вершина холма Гонконг начала вырастать на горизонте справа, пока я шел на снижение. Подобравшись к зоне «Гольф», мы увидели крайне ухабистое поле.

– Ты только глянь на эти пеньки.

– М-да уж.

Шесть прямых рядов параллельно стоящих вертолетов были разделены дорогами для автотранспорта, которые пролегали через грязь, овраги и ухабы. Палатки цвета хаки, грузовики, прицепы-цистерны, джипы и люди беспорядочно рассредоточились по расчищенной области в самом конце южной части зоны «Гольф», где нам теперь предстояло жить.

На высоте пятисот футов я залетел в просеку среди деревьев, формирующих северную границу лагеря. Начало зоны все еще было в пятистах футах от нас. Находясь между деревьями, я видел сотни походных палаток. Тысячи наших солдат располагались по извилистому периметру, охраняя остальных. На высоте двухсот футов я начал резко замедляться и выравнивать «Хьюи» для посадки. Прямо над своей приборной панелью, в южном конце зоны «Гольф», я увидел мужчину, который размахивал руками, стоя на крыше джипа.

– Видишь его?

– Так точно, – отозвался я.

Я высоко завис по центру над неровной грязной бороздой. Я переживал, что могу задеть ухабистую землю хвостовым винтом. Мужчина, махавший нам руками, теперь указывал в сторону посадочного места между двумя другими машинами. Дала о себе знать моя нехватка опыта. Я слишком сильно надавил на педали управления хвостовым винтом, и машина вразвалку направилась к месту.

– К педалям хвостового винта на «Хьюи» нужно привыкнуть, – подбодрил Лиз.

Месяц назад у меня не было никаких проблем с этими педалями. А теперь я давил на них, как курсант.

– Да что ж ты будешь делать! – взмолился я.

– Ничего страшного, Боб. Тебе потребуется время, чтобы почувствовать машину. Ты же знаешь, опыт – всему голова.

Лиз использовал напольный переключатель для разговора, чтобы не трогать ручку управления, пока я висел в воздухе.

Я перелетел через высокий пенек и направил нос вертолета к месту. Хвост вертолета пошел в обратный уклон. Пока я тянул ручку управления обратно для остановки, у меня перед глазами стоял хвостовой винт, врезающийся в грязь. «Хьюи» – это вертолет с низко расположенным хвостом. И я слишком осторожничал. Опустил машину вниз так мягко, что порыв ветра поднял нас вверх. Переусердствовал с ручкой управления, и мы резко упали. Переусердствовал во второй раз, и мы отрывисто поднялись.

– Спокойно, – говорил Лиз. – Все в порядке.

Инструкторы так общаются с нервничающими курсантами. Я чувствовал, что у меня от стыда горят щеки.

Я мягко коснулся земли задним краем левого полоза, ударился о землю задним краем правого полоза, неуклюже швырнул машину вперед и встал на полозья целиком.

– Тебе нужно лишь отработать последние три фута перед приземлением, – объяснил Лиз. – Работа в воздухе и на подлете – высший класс.

Наш провожатый с земли провел ладонью по горлу, приказывая мне глушить двигатель.

Так прошла моя первая посадка на вьетнамскую землю.

* * *

Мы закинули летные сумки в багажник джипа. Ричер держался позади, контролируя разгрузку добра с «Кроатана». Проехав пятьсот ярдов по перепаханной колее к участку нашей роты, мы с Лизом заметили пять вертолетов-кранов, о которых я так много слышал. Даже по вертолетным меркам они выглядели громоздко. Это были каркасные вертолеты, рассчитанные на подъем груза весом до двадцати тысяч фунтов. Под ними аккуратно располагались переносные, заранее загруженные транспортные контейнеры размером с автофургон, среди которых был полностью оборудованный бокс для экстренных операций. Они могли переносить крупные артиллерийские орудия и любые воздушные суда, включая двухвинтовой «Чинук», который обычно использовался для вывоза подбитых «Хьюи».

– Добро пожаловать в лагерь «Рэдклифф», – произнес капитан Оуэнс, присоединившийся к нам из палатки оперативного штаба, одной из двух палаток общего назначения (их площадь была двадцать футов на сорок).

Он проживал в задней части палатки вместе со старшим уорент-офицером третьего разряда Уайтом и еще одним штабным офицером.

– Кто такой Рэдклифф? – поинтересовался Лиз.

– Майор из передовой группы, который погиб у перевала Манг Янг, – объяснил Оуэн.

– Где этот перевал? – спросил я.

– Вверх по дороге, примерно в двадцати милях. – Футболка Оуэна цвета хаки была темной от пота. – По пути к Плейку. – Он стянул с головы пропитанную потом фуражку и вытер лицо нижней частью футболки. Пот стекал по его волосам и каплями повисал на его щетине. – Вертолет с майором подстрелили на высоте трех тысяч футов над перевалом с крупнокалиберного пулемета. Били трассирующими пулями, до самого падения.

– А вообще, как тут обстановка? – спросил Лиз, с трудом доставая свою летную сумку из багажника джипа. Она весила больше него самого.

– Полный бардак. – Оуэнс прислонился спиной к переднему крылу, держа фуражку в руке. – Каждую ночь куча перестрелок по всему периметру. Половина из них – стрельба по своим же отрядам, которые возвращаются с разведки. – Он повернулся лицом к северу. – Вот там вчера ночью, – показал он, – застрелили пятерых парней из разведотряда, пока они пытались зайти в лагерь. Мой вам совет, не шатайтесь по лагерю ночью. Можете получить очередь от психующих салаг. Не стоит их винить за это: вокруг полно настоящих вьетконговцев. У лагеря нет физических границ, поэтому никто не знает, где кончается его территория. Часовые в страхе палят по всем, кто движется или шумит. – Оуэнс внезапно рассмеялся, натягивая фуражку обратно на голову. – Пару дней назад часовые всадили около сотни пуль в буйвола.

– Где мы спим? – спросил Лиз.

– Вам надо установить походную палатку на время пребывания. Общие палатки для взводов еще не привезли. Наверное, лежат на каком-нибудь корабле в самом далеком контейнере. Майор приказал остановиться с этой стороны. – Оуэнс махнул рукой в направлении палатки, которая стояла в сотне футов от нас. – Удачи, – произнес он.

Той дождливой ночью я писал Пэйншс письмо в палатке при свече. Рассказывал ей, как больно находиться вдали от дома, как я скучаю по Джеку и как сильно люблю ее. В темноте слышался треск мелкокалиберного оружия. Как-то раз я общался с одним парнем в Бельвуаре, который хвастался своей шикарной поездкой во Вьетнам. У него была вилла с видом на океан, падкие на выпивку горничные, походы в казино и хорошие связи в гарнизонном магазине. Он был прикреплен к группе советников, которые работали по всему побережью и перевозили высоких чинов из одного лагеря военного спецназа в другой. Я думал о нем и проклинал свою судьбу.

Следующим утром на участке роты закипела оживленная работа. Я только прислонился к охапке матрасов, которые собирался расстелить под солнцем на просушку, как в грязи круговой дороги показался джип. Из него вынырнул полковник. Перекинувшись парой слов с майором Филдсом, он повернулся к нам.

– Нам доложили, что часть матрасов и других запасов были вывезены с «Кроатана», – он приблизился к куче матрасов рядом со мной. – Лично я уверен, что никто из 229-го не способен на такое, но вы знаете этих морских. Жалобы, жалобы, жалобы. Поэтому я вынужден официально спросить у вас, солдат, не попадались ли вам на глаза пропавшие матрасы, тросы, деревянные настилы и прочая утварь с корабля?

Я отскочил от охапки краденого добра. Полковник посмотрел на нас и тепло улыбнулся. При виде кучи матрасов его глаза посуровели. Он остановил взгляд на Коннорсе.

– Нет, сэр, – ответил Коннорс. – Я точно не видел ничего подобного, но не отказался бы от одного из тех матрасов.

– Охотно верю, сынок, – произнес полковник, добродушно кивнув. – Кто-нибудь еще располагает информацией о пропавших с «Кроатана» запасах? – поинтересовался полковник, шагнув к палатке общего назначения.

Нэйт, стоявший рядом с брезентовой дверью, ответил:

– Нет, сэр. Не видел здесь ничего подобного. – Рядом с ним лежал огромный моток тросов.

– Никак нет, сэр, – отреагировал Ричер, прислонившийся к стопке деревянных настилов.

– Ничего, сэр, – ответил Кайзер.

Двадцать пар невинных глаз искренне отрицали существование лежащего на всеобщем обозрении корабельного добра.

– Что ж, благодарю вас, джентльмены, за потраченное время и оказанное содействие.

Полковник улыбнулся и повернулся к Филдсу, который проводил его обратно до джипа.

Пока солнце высушивало наши припасы, Филдс собрал всех на брифинг. Тренога с картой стояла прямо перед оперативной палаткой. На Филдсе была новая полевая форма для джунглей и сапоги, выданные передовой группой. Все остальные ожидали свои комплекты. Форма для джунглей сидела свободно. Верхнюю часть было не принято заправлять; она больше походила на куртку типа сафари. Сапоги имели брезентовый верх и перфорацию, чтобы ноги оставались сухими.

– Итак, господа, раз уж вы все здесь, обрисую обстановку. – Филдс достал свою складную указку. – Вся возня, которую вы видели вчера в зоне «Гольф», была устроена 227-м батальоном десантных вертолетов нашего подразделения, который собирался на помощь 101-му, – он разложил указку и со щелчком снова сложил ее. – Они вытаскивали наших десантников, попавших в передрягу, и потеряли несколько машин с личным составом. Точные данные пока неизвестны.

Как выяснилось позже, четыре машины были сбиты, один экипаж пропал без вести. Он раскрыл указку и повернулся к карте:

– Этот брифинг нужен для того, чтобы вы изучили расположение лагеря и поняли свои задачи на ближайшие две недели. – Филдс указал на план лагеря на первой странице большого планшета: – Наши четыре роты сосредоточены здесь, под юго-восточной частью зоны «Гольф». – Он описал нам план лагеря, затем остановился и сорвал лист, открыв новый план: – Это схема расположения роты «Браво», – он ткнул в карту. – Обращаю ваше внимание на то, что вот этой дороги пока нет на земле, – указал на медицинскую палатку, которая служила границей между нами и ротой, которую называли «Змеями», – как нет этой траншеи, или этого бункера, или всех этих палаток. Организовать все эти вещи в нужных местах и будет нашей работой на ближайшее время. Полеты могут выполняться только для перевозки высшего командования или курьерской связи. Нам нужно закончить с разбивкой лагеря до начала боевых действий. Все будут работать. Все, включая офицеров, уорент-офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Каждое утро будут проводиться построения на работы, задач хватит на всех. Кроме того, некоторые из вас отправятся в зону «Гольф», чтобы выкорчевать все пеньки.

Филдс остановился, когда часть собравшихся обернулась и стала рассматривать тысячи пеньков, торчащих на двухсотсемидесятипятиакровой вертолетной площадке.

– Получается, мы не будем использовать технику, чтобы вытащить эти штуки наружу? – спросил Декер.

– Именно. – Мы повернулись обратно к Филдсу. – Технику не используем, чтобы не месить грязь. Когда наступит сухой сезон, мы задохнемся от пыли.

Мы снова окинули взглядом слякотные тропы и ухабы. Хуже быть просто не могло.

– А куда мы денем выкопанные пеньки? – Декера очень интересовала операция по выкорчевыванию.

– Будем расшатывать по несколько штук и оттаскивать на «Хьюи». Бросать будем неподалеку. А пока что один отряд займется набивкой мешков песком для бункеров, другой – прокладыванием дороги, третий – копанием траншеи, четвертый – прокладкой телефонных линий.

Каким-то образом все привилегии летчика армейской авиации обошли меня стороной. Я копал траншеи вдоль ротной дороги. Реслер, Банджо, Коннорс, Нэйт, Райкер и Кайзер копали вместе со мной.

Мы выковыривали небольшой пенек посередине дороги, как вдруг у самых корней мелькнула зеленая змейка.

– Глянь! Змея! – заорал Банджо.

– Точняк, – произнес Коннорс, – давайте словим ее.

Змея попыталась скрыться обратно под защиту корней. Вооружившись разными палками, лопатами, топорами и другими ручными инструментами, мы откатили пенек в сторону и обступили змею.

– Ядовитая? – спросил Нэйт.

– Неа, – ответил Коннорс. – Это зеленый уж. На родине их полным-полно.

Коннорс резко дернулся, когда змея, которую он пытался прижать палкой, сделала яростный выпад:

– Черт. Раньше они так себя не вели.

– Твою мать, Коннорс. Ты что, боишься обычного ужа? – заржал Банджо.

Он присел и потянулся к змее своим прутом.

Капитан Фэррис подошел на шум переполоха.

– Не трогать змею! – гаркнул он. – Это бамбуковая куфия. Смертельно ядовитая!

Ряды охотников на змей быстро поредели.

– Ядовитая? – Банджо накинулся на Коннорса. – Твою мать, Коннорс, я почти схватил эту чертову тварь. Обычный уж, хера с два!

– Она ж зеленая, не? – отбивался Коннорс.

– Да, – согласился Фэррис. – Это зеленая бамбуковая куфия.

Фэррис взял лопату у Реслера и одним резким движением вогнал лезвие поперек змеи в землю. Две половинки зашлись в судорогах и зарылись в грязь. Змеиная пасть широко раскрылась в предсмертных судорогах.

– Запомните, – объяснил Фэррис. – Из тридцати трех видов здешних змей тридцать один ядовитый.

– Как нам их отличить? – спросил Реслер.

– Учитывая такое соотношение, разрешаю действовать без суда и следствия – валите всех без разбору. – Фэррис развернулся и ушел.

Мешки под завязку набивали землей от выкопанных траншей. Наш отряд разделился. Пятеро наполняли мешки, остальная часть оттаскивала их на сотню футов к первому бункеру.

Мы заложили фундамент из мешков с песком площадью в пятнадцать футов, сделали один проход и после долгих споров решили, что стены будут толщиной в мешок. Как только фундамент был готов, к нам присоединились остальные парни из взвода, чтобы ускорить процесс. К позднему полудню стены выросли на шесть футов в высоту.

Другой рабочий отряд отправили на рубку крупных деревьев, которые должны были стать стропилами для крыши. Срубленные деревья обтачивали и подгоняли под размер при помощи топоров. К ужину стропила были установлены сверху поперек мешочных стен.

– Что за дерьмо плавает в воде? – капитан Моррис, начальник столовой, ругался у ведра с кипящей водой.

Керосиновые погружные кипятильники должны были поддерживать температуру кипения в ведре для стерилизации наших столовых принадлежностей. После того как первые несколько человек черпали из ведра своими банками, вода начинала остужаться, и на ее поверхности появлялась тонкая пленка из жира и грязи. Моррис в ярости направился в палатку, вероятно, чтобы напихать дежурному.

Декер брезгливо изучал воду:

– В этой гребаной воде разве что хоронить можно, – громко произнес он.

– Ага, – поддержал Коннорс, стоявший позади меня в очереди на раздачу. – Пусть похоронят ее вместе с тем, что там уже сдохло, – он кивнул в направлении палаточной столовой.

– Это аромат нашего ужина, – отозвался Банджо.

– Сейчас блевану, – Коннорс скорчил рожу и схватился за живот. – Что за дерьмо? Почему нам нельзя поужинать сухпайками?

– Гейнсбургеры, – произнес Банджо.

Мы назвали армейские консервированные котлеты из говяжьего фарша с подливой в честь собачьей еды. Процесс консервации превращал настоящее мясо в невнятную, волокнистую и высушенную субстанцию, плавающую в жиру.

Очередь продвинулась внутрь столовой. Раздатчики пищи налили, положили и набросали кучу разной еды в два отсека моей тарелки: гейнсбургеры, пюре быстрого приготовления, вареную капусту, тушеную кукурузу и кружки нарезанного консервированного хлеба. Я вернулся обратно к бункеру и присоединился к своим товарищам, трапезничающим на мешках с песком.

– Сегодня вечером будет пивко? – спросил Коннорс.

– Завтра. Я сгоняю в Куинён и заберу груз, – ответил Нэйт.

– Почему ты всегда в курсе таких вещей? – обиженно произнес Коннорс.

– Удача, ловкость, опыт и подхалимаж. Сам знаешь, – отшутился Нэйт.

Он расправился с едой и по традиции запыхтел трубкой.

– Как думаешь, бункер выдержит прямое попадание? – спросил у меня Реслер.

– Не уверен. Это зависит от толщины крыши.

– Что будем делать с крышей, капитан Фэррис? – Реслер повернулся к командиру нашего отряда.

– Думаю, капитан Шейкер согласится на толщину в два мешка. – Фэррис пытался удержать две части своих столовых принадлежностей на коленях.

– Она выдержит прямое попадание?

– Неа, – ответил Фэррис.

На следующий день после завтрака мы уложили перфорированные стальные настилы, которые обычно используются в строительстве дорог и посадочных полос, на деревянные стропила и накидали сверху два слоя мешков с песком. Крыша немного просела посередине, но внутрь еще можно было зайти, немного пригнув голову. Снаружи бункер выглядел внушительно и устойчиво – образец для трех оставшихся строений.

После обеда мы успели поработать три часа, наполняя мешки с песком, до того как к нам прибежал рядовой первого класса Берн, посыльный из штаба разведки. Он выглядел растерянным:

– Мистер Коннорс, вам с Банджо необходимо срочно вылетать!

– В чем дело? – Коннорс отбросил лопату.

– Нэйта подбили во время полета за пивом.

– Погнали, Банджо. – Коннорс бросился к штаб-палатке. Реслер, Райкер и Лиз смотрели им вслед.

В пылу раскопок и строительства я совершенно забыл, что за пределами лагеря находились люди, которые были нам не рады.

Той же ночью, под бледным лунным светом мы отмечали полет за пивом. Четыре пилота маршировали вокруг бункера, держа по закрытой банке пива в руке. С торжественным скандированием «О благородный господин» они пришли на поклон к Филдсу, который хохотал, сидя в шезлонге. Пилоты поставили пиво на бункер и отступили в той же манере, с чувством выполненного долга. Из ста ящиков, которые Нэйт и Кайзер забрали из Куинёна, выжили всего четыре банки.

«Змеи» подкинули нам достаточно пива для гулянки. Мы расселись вокруг бункера в ожидании рассказа Нэйта и Коннорса.

– Я шел на двух тысячах футов с Кайзером, когда они ударили, – начал Нэйт. – Я не видел, где они сидели, слышал только выстрелы. Две очереди пробили линию топлива рядом с двигателем, и через пару секунду он затих.

– Затих – не то слово, – вклинился Кайзер. – Я слышал звук собственного сердца.

– Я первый раз в жизни попал в авторотацию. Снизил шаг и начал искать место для посадки. Тонна пива в грузовом отсеке ускорила спуск, но я справился.

– Ага, – вклинился Кайзер, – справился! Загнал полозья на два гребаных фута в землю. Справился он…

– Ладно, сел жестковато. Но ничего не погнул, – пояснил Нэйт.

– Да плевать, мог бы и погнуть. Я рад, что вы здесь, – улыбнулся Филдс. – Что потом?

– Ну, мы оказались в траве по самые помидоры с видом на джунгли. Когда нас подбили, Кайзер вызвал подмогу по резервному каналу. Старший механик и пулеметчик засели за пушки и стали нас прикрывать, – Нэйт держал дымящуюся трубку в одной руке, а второй рукой поддерживал локоть. Во время рассказа он выгибал спину и периодически для эффекта махал трубкой, как указкой. – Мы по-любому сели далеко от вьетконговцев, стрельбы больше не было. Примерно через две минуты за нами прилетела вертушка «Змей», они связались с нами по радио, проверили обстановку и спустились вниз. Мы забрали радиостанцию и пулемет с собой. Кайзер хотел прихватить пивка, но «Змеи» не готовы были ждать. Как только затащили свои задницы в вертушку, «Змеи» дали по газам. – Нэйт указал трубкой вверх. – Пока нас забирали «Змеи», майор Филдс вместе с Коннорсом и Банджо подлетели на боевой вертушке. Мы пересели к ним на полпути и полетели обратно. От момента, как мы покинули свою упавшую машину, и до момента, как вернулись к ней снова, прошло где-то полчаса.

Нэйт махнул в сторону Коннорса.

– Моя очередь? – Коннорс улыбнулся. – Че уж там, когда мы добрались до места, гуки успели здорово поработать. Я видел, как они улепетывали обратно в джунгли, пока мы кружили вокруг. Вертушка нырнула за ними, но было поздно. Когда командир дал добро, мы высадились. – Коннорс остановился, шепнул что-то на ухо Нэйту, и они вместе заржали. – Парни, чтоб вы понимали, трава в том месте была жуть какой высокой. – Коннорс глотнул пива. – Гуки и правда успели здорово поработать. Кажись, они пытались вывести машину из строя и не жалели на это времени: изрезали кресла в лоскуты, размазали дерьмо по приборной панели, закидали грязью кабину и напихали палок в «адскую дыру». Короче, изобретательные парни. Но с одним они угадали. Утащили все ящики пива до единого. И это настоящий терроризм.

– Но… – добавил Нэйт, подняв брови.

– Но: они не заметили один ящик. Он упал в траву, и никто не подозревал о его существовании, пока я не посадил свою вертушку прямо на него.

Филдс уже натурально рыдал от смеха.

– Но, – продолжал Коннорс, – я смог спасти только несколько банок.

Коннорс указал на четыре «Бадвайзера» у бункера. Мы взревели. Коннорс высоко поднял одну банку и провозгласил:

– За «Пасторов»! Да будет больше пива и меньше стрельбы!

Вскоре небо почернело и посыпались первые капли дождя, поэтому гулянка закончилась рано. Когда грозовые тучи затянули луну, я вспомнил, что не успел прорыть дренажную борозду вокруг своей палатки.

– Черт, если ко мне внутрь заползет змея, я скорее буду лежать внутри и дам ей себя цапнуть, чем выскочу под этот сраный дождь, – голос Реслера глухо пробивался сквозь брезент палаток.

– Змея? – выкрикнул Лиз.

Его палатка стояла с другой стороны от Реслера. Дождь поливал так ожесточенно, что казалось, он разрывает брезент. Створки моей палатки были плотно застегнуты, и я наблюдал за ручейками, бежавшими мимо нижнего края брезента к задней части палатки. На месте, где вода капала на земляной пол, мне пришлось соорудить дренаж и выцарапать канавку наружу при помощи перочинного ножа.

Я написал ночное письмо Пейшнс. Рассказал ей про свою палатку, отсутствие полетов, напряженную обстановку по периметру и про сержанта, которого укусила змея. Он не проверил свою постельную скатку, забрался внутрь и попался. К счастью, было противоядие, которое, по слухам, болезненней укуса.

Поверх раскатов грома я слышал глухие звуки минометов и артиллерии с соседних позиций. Треск мелкокалиберных орудий доносился отовсюду. Я сочувствовал солдатам караульной службы, которым выпало дежурить в такую ночку.

Внутри палатки послышался шорох. Я замер и почувствовал, как что-то холодное извивается на лодыжке. Змея? Что делать? Если буду дергаться или кричать – ужалит. Под барабанную дробь дождя я обливался потом в душной палатке. Когда незваный гость добрался до колена, я узнал его и быстро откинул боковую створку – гигантский коричневый мотылек метнулся в сторону соседней палатки.

– Змея! Змея! – приглушенные вопли Коннорса перекрыли шум дождя. Я высунул голову наружу и посветил фонариком в его сторону. На месте было пусто. Коннорс и его палатка провели остаток ночи в палатке общего назначения.

Сидя в палатке, я натягивал сапоги. Шторм прекратился еще ночью. Утро было ясным и даже солнечным. Моррис и Декер брились, используя свои каски на манер раковин. Я заправил штанины внутрь сапог и побрел к импровизированному писсуару, не надев футболки. Дождь вымыл часть аммиачного запаха, который наполнял область возле пустого корпуса реактивного снаряда, врытого в землю. Подобные писсуары были стратегически расположены вокруг участка нашей роты. Они безупречно работали до тех пор, пока не переполнялись. Почва впитывала столько, сколько могла. Залитые до краев писсуары источали такой запах, что по ночам мы находили их без фонарика.

Я подумывал о том, чтобы вернуться в палатку и побриться перед завтраком, как вдруг заметил толпу вокруг бункера.

– Твою мать, это просто невероятно! – Шейкер расхаживал взад-вперед. – Я просил вас построить чертов бункер. Бункер! А вы что сотворили?! Гребаную кучу дерьма под мешковиной! Вот что вы сотворили!

Бункер развалился. Деревья и стальные листы торчали в разные стороны, а посреди всего этого валялись мешки с размокшим песком. Гора обломков была всего два фута в высоту.

– Да ну вас на хер. – Шейкер в ярости удалился.

– Наверно, надо было делать стены потолще, – подытожил Реслер.

* * *

Практически все до единого в роте трудились в поте лица каждый день. Новые палатки росли как грибы, и их тросовые растяжки мешались под ногами. Ротная дорога была готова. Мы копали канавы вокруг палаток и продолжали выкорчевывать пеньки в зоне «Гольф». Проект с бункером был отложен. Я до сих пор жил в походной палатке, но мне удалось значительно снизить свои шансы получить укус змеи за счет втиснутой внутрь раскладушки. Помогло. Построения на уборку продолжались, даже когда из мусора остались одни щепки и опилки. Свежая грязь, раскиданная повсюду, служила доказательством проделанной работы.

Несколько счастливчиков из роты возили командование в соседние подразделения в Плейку, пятьдесят миль к западу, в Куинён и даже до Сайгона, двести шестьдесят миль к югу. Наши командиры вместе с товарищами использовали эти поездки, чтобы добыть важные сведения по строительству бункеров и прочих вещей, разведать обстановку, сгонять за пивом и потрахаться.

Закончив работу, мы поливались водой из прицепа-цистерны и оттирались губками, используя боевые каски в качестве тазиков. Высшее командование принимало душ в спецназовских лагерях.

Когда я начал думать, что меня продали в рабство, мне выпала честь отвезти Шейкера в Плейку. Я захватил с собой чистый комплект одежды и набор для фотографии. В гостевых лагерях военного спецназа в Плейку имелся душ. Кроме того, за последние две недели мне наконец-то выпал шанс полетать.

Общество Шейкера больше походило на полное одиночество. За весь полет туда-обратно он не произнес ни слова. Возможно, он устроил мне проверку, но, в таком случае, это была тихая проверка.

Гостевой лагерь был шикарен. Я прогулялся по тротуару, принял душ, просадил немного мелочи в игровых автоматах и прикупил кое-какой ерунды в гарнизонном магазине, в том числе небольшую камеру.

– Надо было подождать и обзавестись хорошей камерой, – Вендалл внимательно изучил мою 16-миллиметровую Minolta, когда я вернулся в роту. – Хорошей камерой, типа Nikon F.

– Думаешь? – я уже начал жалеть о покупке. – Да я взял ее для пары кадров. Когда в магазин завезут стоящие камеры, подберу себе что-нибудь, или когда у нас построят свой магазин…

– Когда соберешься, возьми меня с собой, – предложил Вендалл. – Я знаю все о любой камере.

На следующий день после полета в Плейку я впервые увидел вьетнамцев. Сотни вьетнамцев.

– Мы расчищаем территорию вот тут, – Шейкер указал на точку за пределами северного периметра, собрав нас у карты в оперативной палатке, – под заправочную станцию. Работают вьетнамцы. Они начали пару дней назад, и теперь наша очередь отправлять туда наблюдателя. Мэйсон, готовься.

– Что конкретно нужно делать?

– Просто смотреть. У них есть вьетнамский прораб, который знает, что к чему. Ты должен следить, чтобы они работали и не дурили.

– Не дурили?

– Ага. Мы нашли обтесанные колышки, которые указывали прямиком на наши пулеметные и минометные позиции. Среди рабочих по-любому есть вьетконговцы.

Фургоны с вьетнамцами уже стояли на месте расчистки, когда сержант Мейерс привез меня туда на джипе. Четыре больших двухсполовинойтонника привезли сто пятьдесят беженцев: мужчин, женщин и детей, которые, как мне сказали, были только рады возможности подзаработать. Мужчинам платили сотню пиастров в день, женщины и дети получали по семьдесят пять. (Один пиастр равнялся примерно одному центу.) Когда мы с Мейерсом остановились, водители грузовиков разрешили рабочим вылезать.

Я совершенно не представлял, что делать дальше, но тут в дело вмешался прораб. Черные пижамы с коническими шляпами высыпали из грузовиков и целенаправленно поспешили в разных направлениях, пока босс выкрикивал приказы. Несколько подростков замешкались у одного из грузовиков, и прораб тут же подлетел к ним, раздавая пинки. Из него бы вышел отличный сержант. Уже через пять минут я оказался в центре вьетнамских крестьян, которые размахивали мачете и сверкали топорами, постепенно расширяя границы области расчистки и кромсая лес подобно большим озверевшим термитам.

Прораб окинул взглядом происходящее, убедился, что всем нашлось дело, и направился ко мне с широкой улыбкой:

– Хорошо, Да ви? – это слово обозначало капитана.

Никто из нас обоих не знал, как будет «уорент» по-вьетнамски.

– Ага. Я смотрю, ты тут навел порядок.

– Хорошо?

– Да.

– Ага.

– Как тебя звать?

– Нгуен, Да ви.

Я увидел группу подростков, которые переговаривались, глядя на лагерь.

– Что эти ребята там делают? – я указал рукой.

Нгуен проследил за моим жестом и раздраженно выпалил несколько словечек, после которых ребята принялись за работу. Вьетконговцы? Может, Нгуен вьетконговец? Кто вообще здесь вьетконговец? Пока что вьетконговцы были для меня просто слухом, ночным шумом за пределами лагеря.

Вырубка продолжилась под палящим солнцем. Дети оттаскивали ветки к центру круга и поджигали. Пот лился со всех ручьями. Я потел просто от сидения на срубленном дереве. Воздух был пропитан потом.

Сержант Мейерс высунулся из джипа, тоже весь в поту.

– Какие будут распоряжения, сэр?

«Распоряжения?» – подумал я про себя. Распоряжения? Какие еще на хер распоряжения? На мне что, висит табличка «специалист по расчистке джунглей»? Я пилот, ты сержант. Сержанты должны знать, чем им нужно заниматься. Всем это известно.

– Так, – наконец произнес я, – ходи по кругу, сержант, и следи за рабочими. А, да, не забывай про знаки.

– Знаки, сэр?

– Да, эти люди могут оставлять метки на земле, указывающие в сторону наших оборонительных позиций.

– Понял.

Он развернулся и ушел. Я решил дать ему совет, который вечно слышал от других:

– Осторожней, сержант.

Он обернулся и серьезно кивнул.

Во время разговора с Мейерсом я отошел от дерева, которое служило мне скамейкой. Когда я вернулся обратно, Нгуен разговаривал с раненой маленькой девочкой, сидевшей на бревне. Завидев меня, девочка вскочила на ноги, но Нгуен рявкнул на нее, и она быстро присела.

На ее лодыжке красовался порез в два дюйма. Нгуен вытирал рану грязным лоскутом, который служил ему головной повязкой. Я окликнул Мейерса, который злобно пялился на одну из работниц в пятидесяти футах от нас, и попросил его принести аптечку из джипа. Девочка осторожно наблюдала за мной с любопытством и страхом.

Когда Мейерс вернулся с аптечкой, Нгуен отступил в сторону, не скрывая своей обиды. В темных глазах девочки читался явный испуг, ведь она попалась в лапы к американцу. Наверняка у нее были такие мысли.

– Позвольте мне, сэр, – произнес Мейерс.

Он закатал ее штанину из черного шелка выше колена и начал промывать рану ватным тампоном, смоченным в перекиси водорода. Рана покрылась розовой пеной, и девочка захныкала. Думаю, она еще никогда не видела эффект от перекиси водорода. Я попросил Нгуена передать ей, что это хорошее лекарство.

– Хорошее? – он удивился.

– Да, хорошее, – я кивнул. – Скажи ей.

Он передал, и девочка улыбнулась.

Когда она похромала на обед с семьей, я решил, что буду учиться у нее вьетнамскому. Я рассказал о своих планах Нгуену. После обеда в виде сухпайков для меня с Мейерсом и риса с неопознанными овощами для вьетнамцев девочка уселась со мной на дерево.

Она назвала свое настоящее имя, но настояла на том, чтобы я называл ее на американский манер. Замечательная невинная девочка с другой части планеты настаивала на том, чтобы я звал ее Салли. Это угнетало.

Я заучивал слова, указывая на объекты и записывая их названия в блокноты (фонетические транскрипции, конечно). К вечеру я записал множество слов, среди прочего: часы – дамн хо, нож – кай зова, зубы – цинг. Мы провели целый час, составляя предложения из новых слов. В процессе обучения девочка расслабилась и начала улыбаться.

Я услышал крики Нгуена и поднял голову. Он ругался на группу людей в южной части расчистки. Я заметил Мейерса, который спал в джипе, надвинув шляпу на лицо. Я встал и огляделся. В северной части я увидел мужчину, который сидел на траве, в самом центре мелькающих мачете. Только я задумался над происходящим, как Салли постучала мне по плечу.

Когда она учила меня, как называется та или иная вещь на вьетнамском, я называл ей английское слово. Она стучала мне по плечу, потому что я глазел по сторонам, вместо того чтобы учить ее английскому. «Дерево», отозвался я, пока она хлопала по нашей скамейке. Она не это имела в виду. Я поднялся на ноги и пошел к джипу. По пути я обернулся на мужчину, который прежде сидел на траве. Теперь он разлегся во весь рост. Это было последней каплей. Дашь им палец, они руку откусят. Я подозвал Нгуена:

– Иди и скажи тому парню, чтобы вставал, – я указал на симулянта, который лежал в сотне ярдов от нас. Нгуен рванул с места.

– Встать, сержант, – произнес я, когда добрался до джипа. Мейерс качнулся вперед и уронил шляпу.

– Виноват, сэр. Я стоял в карауле всю ночь.

Похоже, он не врал.

– Ладно, но постарайся потерпеть еще час, пока не уедем.

– Так точно, сэр.

Когда Мейерс отошел, я отыскал глазами Нгуена. Он возвращался обратно. За его спиной мужчина продолжал спать.

– В чем дело, Нгуен?

– Он больше не работать, Да ви. Он мертвый.

– Мертвый? – я моргнул. – Ты сказал мертвый?

– Да, Да ви, – Нгуен убедительно кивнул.

Должно быть, какая-то ошибка. Тупой гук не понимает, о чем говорит. Парень завалился спать, и Нгуен пытается его выгородить. Если бы парень был мертв или при смерти, все собравшиеся вокруг него явно что-нибудь сказали бы. Может быть, они придуриваются? Нгуен – вьетконговец, который заманивает меня в ловушку, чтобы порубить на куски? Мейерс даже не обратит на это внимания, в случае чего.

Я направился к спящему человеку. Нгуен бежал рядом со мной. Возможно, этот парень его родственник.

– Нгуен, я знаю, что парень спит, поэтому не пытайся остановить меня.

Нгуен не ответил. У меня подкатил ком к горлу, но я не мог понять почему.

Человек не поднялся, когда я встал рядом. Он уютно свернулся калачиком в траве, пока мошкара и мухи копошились в мозолях на ногах. (У всех вьетнамцев были мозоли на ногах.) Он не дышал. Возникший откуда-то Мейерс опустился на колени и проверил пульс парня на горле.

– Он мертв, сэр.

Нгуен показал, что убило парня. В шести футах от тела валялась обезглавленная змея. Среди бесчисленных мозолей и порезов на его ноге виднелись следы змеиного укуса. Его укусили, он убил змею и опустился вниз, чтобы умереть. Его друзья продолжали работать без остановки, не обращая на него внимания. Они знали, и он сам знал, что если тебя укусила змея, то ты умрешь. И он умер.

В конце рабочего дня беженцы выстроились в пятидесяти футах от прибывших грузовиков. Казначей прибыл как раз в тот момент, когда джип готовился отбыть с мертвым телом в медицинский пункт при лагере. Он принес с собой черный виниловый дипломат, который в джунглях смотрелся совершенно не к месту, и достал из него вьетнамскую наличку, чтобы расплатиться с рабочими.

Пока он выдавал деньги, я искал глазами Салли. Я не видел ее после случая со змеей. Она была единственным человеком, которого я знал вне армии. Она казалась доброй и жизнерадостной. Я уже начал раздумывать о том, как бы спасти ее от такой чудовищной жизни. Но так и не смог найти ее.

Осматривая рабочих, я заметил, как в одном из передних рядов мальчишка наступил на ногу старшему, пока пятился назад. Мужчина без раздумий съездил сжатым кулаком ребенку по макушке. Мальчуган просел вниз, едва не упав, скорчил гримасу боли, но не произнес ни слова.

Грузовики отъехали. Мы с Мейерсом провели последнюю проверку перед отбытием. Обнаружили три разные стрелы, указывающие на расположение наших песочных укреплений по периметру лагеря. Зарубки на стеблях, вероятней всего, обозначали дистанцию. Мы стерли их.

Вечером того же дня я поехал в деревню Ан Кхе с Шейкером, Фэррисом и Реслером. Это была официальная поездка, нам предстояло купить разную утварь для личного пользования: свечи, керосиновые лампы, рисовые циновки и пластиковые шезлонги. Мы с Реслером поехали в качестве грузчиков.

Деревня была небольшой и безликой. По пути мы обнаружили несколько других припаркованных джипов. Один из баров казался оживленным, но Шейкер нас в жизни не пустил бы внутрь.

Разглядывая улицы деревни, я размышлял о том, что здесь могут жить беженцы, которые сегодня работали на расчистке места под заправочную станцию. Но я не увидел ни одного знакомого лица.

* * *

– Мэйсон, сегодня утром нашлась пара армейских палаток, – объявил мне Реслер через брезент. Я еще не встал. Обычно он расталкивал меня к завтраку. – Нам приказано покинуть походные, но оставить их на местах.

– Зачем? – вяло поинтересовался я.

– Они хотят сделать из них склад. В палатки общего назначения заселят двадцать солдат, поэтому тебе негде будет хранить клюшки для гольфа и поло.

Отличные новости. Армейские палатки (палатки общего назначения) были сделаны из плотного брезента цвета хаки, растянутого вдоль длинного конькового бруса. Стороны палатки закатывались в дневное время вверх, поскольку темный цвет брезента поглощал такое количество тепла, что при входе в палатку можно было получить обжигающий заряд спертого воздуха в лицо. Сочетание жары и влаги порождало огромное количество плесени и грибков. Днем в палатках было безлюдно, не только из-за жары, но и потому, что все пахали снаружи.

Вечером того же дня группа любителей походных палаток переехала в комфортабельную новую палатку общего назначения. Наши девять кроватей были выстроены в ряд по одной стороне палатки. Еще десять кроватей стояли напротив. Всего шесть дюймов отделяли мою койку от койки Нэйта справа. Джон Холл из передового отряда расположился в шести дюймах слева. Вендалл и Барбер улеглись прямо через проход. Внутри можно было стоять в полный рост.

Во время нашей первой ночевки мы обсуждали замену командира, майора Филдса. Затянувшееся воспаление уха привело к тому, что его отстранили. На внеочередном собрании перед ужином он объявил о своем увольнении в Сайгон и представил своего заместителя, майора Уильямса. На протяжении более двух лет Филдс оставался своим парнем для солдат, несмотря на звание. По Уильямсу было понятно, что вскоре мы познаем все прелести армейского устава.

– Я глубоко уважаю майора Филдса и ценю его достижения в роте «Браво». Я вижу своими глазами, сколько всего вы здесь успели сделать, – он не улыбался, глядя поверх нашего неровного строя возле столовой. – Но с завтрашнего дня темп работы возрастет. Нам предстоит масса работы на участке роты, будет много разных задач и тренировочных полетов. Тренировки – залог успешного выживания. А мы здесь выживаем, джентльмены.

Густые брови сошлись над переносицей. В уголках его губ плясали суровые морщины, пока он рассказывал о предстоящих миссиях. Его лицо идеально соответствовало роду его деятельности.

– Черт, я бы, конечно, хотел остаться здесь и повкалывать в зоне «Гольф», – произнес Коннорс, заходя в переполненную палатку уорентов. – Но наш новый командор посылает меня завтра утром в рейс со старым добрым Мэйсоном.

– Супер, – я оторвался от чистки своего нового «смит-вессона» тридцать восьмого калибра. – Кто еще летит?

Я убрал сияющий длинноствольный револьвер с деревянной рукояткой обратно в черную кобуру на бедре. Вчера нам выдали эти ковбойские пушки в обмен на старые кольты сорок пятого калибра. Отличная игрушка для пилотов.

– Все летят. Наша рота высылает четыре машины. Мы с тобой, Нэйт с Реслером, Вендалл с Барбером, Холл с Марстоном.

Все с трудом оторвали нежные взгляды от своих тридцать восьмых. Коннорс набросился на Холла:

– Черт, парни, вы что, готовитесь к перестрелке в коррале О-Кей?

– Не путай, дружище, – отреагировал Холл, крутя барабан револьвера. Он защелкнул его на место и прицелился в конек палатки, обхватив револьвер двумя руками. – Мы не в коррале О-Кей. Мы в Безумных Джунглях. Перестрелка в Безумных Джунглях.

Холл подмигнул и одним глотком осушил колпачок своей фляги.

Боевая задача, на которую нас назначили, была простой: ранний утренний полет через перевал Ан Кхе в направлении Куинёна; между двумя тощими горными хребтами берем левее и наверх, к долине Винх Тханх, которую мы звали Долиной Счастья; высаживаем группы разведки и затем возвращаемся в зону посадки рядом с перевалом и ангаром (остаемся в боевой готовности). Пехота могла запросить помощь. Дивизия высылала такие разведгруппы с момента прибытия. Нам впервые посчастливилось поучаствовать в процессе.

Солдаты собрались на третьем ряду в зоне «Гольф». Каждая группа из десяти человек была прикреплена к своему вертолету. Пока мы проводили предполетную подготовку, солдаты следили за нами так, будто мы могли в любой момент убежать.

По случаю своей первой боевой задачи я надел самую чистую полевую форму и бронежилет, прихватил свой новенький тридцать восьмой в набедренной кобуре и натянул пару настоящих летных перчаток. Нам все никак не могли выдать нагрудную защиту. Я залез в кабину «Хьюи», подключил шлем к шнуру радиосвязи, подвесил его над головой и вылез обратно, чтобы помочь Коннорсу с предполетным осмотром.

– Ты не представляешь, сколько тупых ублюдков погубили себя, наплевав или положив болт на предполетный осмотр. Запоминай все, что я покажу тебе сейчас, и повторяй это перед каждым вылетом.

Я кивнул. Мы стояли у грузового отсека с левой стороны вертолета.

– Первым делом проверим путевой лист.

Он раскрыл документ.

– Люди часто не замечают большой красный крест, который старший механик поставил на первой странице. Всегда читай его пометки. Помни, что это его машина, и он главный механик. Ты просто проверяешь его работу, поэтому всегда читай, что он пишет насчет состояния вертолета.

Коннорс сложил путевой лист и затолкал его в кармашек позади центральной панели. Затем он опустился на корточки рядом с вертолетом.

– Всем известно, что нужно сливать чуток топлива перед первым полетом, чтобы выгнать конденсацию влаги. – Он указал под брюхо «Хьюи». – Ставлю на то, что большинство сукиных сынов никогда этим не занимается.

Я подполз на четвереньках к дренажному клапану горючего, надавил на него и слил несколько капель топлива на землю. Воды внутри не было.

Коннорс продолжил осмотр, рассказывая мне о важных, на его взгляд, деталях, которыми часто пренебрегали остальные. Он знал машину назубок и идеально подходил на должность пилота-инструктора. Мы проверили хвостовой винт. Я размотал швартовочный ремень с винта и снял его. Мы подошли к правой стороне вертолета, и Коннорс забрался наверх, используя скрытые ступеньки между дверью пилота и дверью грузового отсека. Я последовал за ним. Плоская крыша «Хьюи» позволяла спокойно разгуливать во время проверки втулки и вала несущего винта, подушки коробки передач и тяги путевого управления. Коннорс показал мне контровочные проволоки наклонной шайбы, трубчатой тяги, стержня стабилизатора и демпферов системы управления. Мы тщательно проверили гайку Иисуса[2] на самом верху вала, которая держала несущий винт.

– Все проверяют гайку Иисуса, но никто не ищет волосяные трещины на комлях лопастей, – продолжал Коннорс. – Что будет держать гайка Иисуса, если лопасть треснет и отвалится?

Я кивнул.

На рассвете мы забрались в кабину. На пластиковом корпусе фонаря отчетливо проступали паутинообразные трещины. Парень по имени Рэд, старший механик нашей машины, помог мне застегнуть ремни с правой стороны. Солнце уже залило кабину, воздух внутри быстро нагревался. Вокруг моего пояса начали расплываться темные пятна, я чувствовал, как пот стекает по моему потайному «дерринджеру». Не самая лучшая идея таскать его с собой. Я надел солнечные очки. Коннорс наблюдал из левого кресла в классической позе пилота-инструктора, которому все пофиг, но который следит за новичком в оба. Он скрестил руки поверх бронежилета, направил голову вперед, но косил глазами в мою сторону. Я провел проверку приборов по памяти и посмотрел на головную машину, которая стояла через два вертолета справа. Спустя две потные минуты командир звена из вертолета «Змей» помахал рукой, давая добро на запуск двигателя. Стартер взвизгнул, винты медленно задвигались, турбина поймала искру. Винты превратились в размытое пятно, мы были готовы к взлету. Я включил связь и проверил готовность старшего механика с пулеметчиком. В ответ раздались утвердительные щелчки.

– Не забудь попросить их проверить двери, – напомнил Коннорс.

Я кивнул и попросил парней проверить штифты, которые удерживали две скользящие двери в открытом состоянии. Штифты были на месте. Без них двери могли сорваться с рельс и улететь с порывом ветра.

Вскоре шестнадцать невооруженных и четыре боевых вертолета были готовы к вылету на третьем ряду. Солдаты стояли рядом и ждали, когда мы начнем выдергиваться с парковочных мест.

Командир звена разбил нас на группы по четыре вертолета и назначил каждому отряду свой цвет в качестве позывного в строгом цветовом порядке: Желтый, Белый, Оранжевый, Красный. В пределах своего отряда у нас был номер, обозначающий позицию в построении. Мы с Коннорсом были Оранжевый-4. Каждая машина называла свой цвет и номер по очереди. Когда очередь добралась до нашего отряда, я услышал:

– Оранжевый-один, – Марстон.

– Оранжевый-два, – Вендалл.

– Оранжевый-три, – Нэйт.

– Оранжевый-четыре, – отозвался я.

Отряд Красных шел за нами. Мы зависли над землей, выдвинулись с парковочного места и опустились в конце длинной вереницы машин посередине третьего ряда.

Солдаты – или, как меня поправил Коннорс, «ворчуны» – начали запрыгивать на борт. Они были в полевой форме для джунглей и тащили на себе поясные сумки, карабины M-16, гранатометы M-79, ручные гранаты и фляги. На этом их арсенал заканчивался, они относились к нашей дивизии, поэтому мы постоянно подвозили им запасы. Три солдата втиснулись между старшим механиком и пулеметчиком на длинную скамейку поперек грузового отсека, еще три уселись на полу напротив, а оставшиеся устроились по двое у дверей. Десять ворчунов.

– Почему их стали называть «ворчунами»? – спросил я, пока пехотинцы копошились сзади.

– По уровню интеллекта, – ответил Коннорс.

– Надеюсь, они этого не слышали.

– Не волнуйся, Мэйсон. Мы все здесь ворчуны. Ты же не пошел в армию добровольцем?

– Пошел.

– Тогда я умываю руки.

Красный-4 вызвал командира звена и сообщил ему, что все шестнадцать «сликов» готовы. Желтый-1 подтвердил и через несколько секунд неторопливо взлетел. Вертолеты плотно следовали друг за другом. Когда Оранжевый-1, Марстон и Холл, оторвался от земли, я начал добавлять газа, чтобы ослабить давление «Хьюи» на полозья. Нос машины чуть задрался, и она задвигалась на месте. Я выровнял снос и стал ждать в полной готовности. Когда Нэйт с Реслером поднялись, я тут же взлетел за ними, ощущая тяжесть ворчунов в грузовом отсеке. Желтый-1 медленно набирал высоту над деревьями к северу от лагеря, удерживая скорость на шестидесяти узлах, пока мы собирались в клин. Когда строй замкнулся, он сделал медленный поворот направо к перевалу Ан Кхе. Будучи четвертым вертолетом, я присоединился к левому флангу строя, в котором уже летело три машины, и обеспечил перевес в левой части клина.

Когда я приблизился к Оранжевому-3 на левом фланге, мне показалось, что он отстает, поэтому я снизил газ. Затем мне показалось, что он слишком оторвался, и мне пришлось нырнуть носом вперед, чтобы догнать его. Сказывалась нехватка тренировочных полетов в строю. Я продолжал дергаться то вперед, то назад. Коннорс понаблюдал за этим некоторое время и не выдержал:

– Забираю.

– Передаю.

Забрав управление, он встроился обратно и образовал прямую линию вместе с Оранжевым-1 и Оранжевым-3. Мы шли так близко к Оранжевому-3, что я слышал жужжание его хвостового винта.

– Хочешь, научу тебя танцевать под строевую дудку? – предложил Коннорс.

Его улыбка наполовину была скрыта микрофоном.

– Тебе надо отыскать две точки на «Хьюи», который летит перед тобой в строю, и влезть под углом сорок пять градусов к их хвосту. Я беру пересечение задней стойки левого полоза Оранжевого-три за первую точку и накладываю ее на переднюю стойку его правого полоза. Видишь?

Я увидел, как две точки слились в одну, медленно перемещаясь относительно друг друга, пока машина мягко плыла по воздуху. Пока Коннорс показывал на точки, мы шли на восьмидесяти узлах над трассой, по направлению к перевалу.

– Отличный ориентир, когда летишь на одном уровне с другой машиной. Тебе нужен такой же ориентир, чтобы взять выше, если им придется развернуться, или если тебе попадется дерево на пути. Когда точки ориентира накладываются друг на друга, ты идешь под правильным углом.

Коннорс внезапно поднял нас вверх над строем.

– Посмотри на крышу Оранжевого-три, – винты мелькали над вентиляционным соплом и антеннами, расположенными на крыше. – Я беру вентиляционное сопло с этой стороны и накладываю его на передний угол крыши.

Совместив эти две точки, мы оказались под правильным углом к Оранжевому-3. Спустившись вниз на прежний уровень, Коннорс произнес:

– Когда летишь в строю, всегда ищи собственные точки ориентировки для каждой позиции. Только так ты не растеряешься в случае заварушки. И если тебе сейчас тяжело, представь, какая херня творится ночью.

– Ночной строй?

– Ага. Главная фишка – держаться так близко, чтобы видеть чужую подсветку приборов. Примерно на расстоянии одной площади вращающегося винта. Потом научишься подлетать еще ближе.

Он очень просто объяснял. Я твердо решил стать таким же профи. Меня так увлекли его рассказы, что я даже не заметил, как мы пересекли перевал.

– Забирай, – произнес он.

– Принял.

Точки ориентира здорово мне помогли. Вскоре я летел под правильным углом, не отставая и не дергаясь вперед.

– А теперь удерживай нас под мысленным углом в сорок пять градусов и попробуй отдалиться от точки ориентира, а затем вернись обратно. Вне зависимости от дистанции, точки должны накладываться друг на друга.

Пока меня относило назад, я размышлял о том, как смотрит на наши маневры Красный-1. Оранжевый-3 и Оранжевый-1 продолжали лететь строем. Придерживаясь своей точки ориентира, я не мешал Красному-1. Когда меня отнесло на сотню ярдов от Оранжевого-3, я мягко ускорился, чтобы вернуться на свое место. Убедившись, что точка ориентира на месте, я задрал нос, чтобы отдалиться от нее. У меня отлично получалось, но это был не тренировочный полет. Пока я нагонял идущую впереди машину, весь строй повернул налево, следуя за Желтым-1. Мне пришлось резко сбросить газ, чтобы избежать столкновения.

– Повороты надо предугадывать, – объяснил Коннорс. – Как только видишь, что Оранжевый-три начинает накреняться для поворота перед тобой, надо накрениться еще сильнее и сбросить ход, поскольку ты находишься на внутреннем радиусе поворота. Если ты находишься на внешнем, будь готов поддать газу, чтобы удержаться в строю. Чуток похоже на щелканье кнутом.

Я послушно замедлился и удержался в строю, но когда машины выровнялись на север по направлению к Долине Счастья, я снова не успел среагировать и отстал. Встав в строй, я ощутил себя зеленым курсантом.

– Ближе, – скомандовал Коннорс.

Я думал, что иду на нужной дистанции, но последовал его приказу.

– Ближе.

Господи, еще чуть-чуть, и мы зацепим другую машину. Я подлетел к Оранжевому-3 так близко, что отчетливо видел Реслера через левую дверь. Он повернулся и помахал рукой. Мне снова послышалось жужжание их хвостового винта. Слишком близко.

– Как-то так, – одобрил Коннорс.

Я еле удерживался, чтобы не дернуться в сторону. Мне требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к такому плотному движению.

– Когда мы будем в зоне высадки, нам придется держаться ноздря в ноздрю, чтобы все смогли попасть на борт. В таком плотном строю мы все прибудем, сядем и уберемся оттуда на хер одновременно. И сможем прикрыть друг друга в случае чего.

За разговорами с Коннорсом я не заметил, как мы вошли в долину. Желтый-1 вернул меня к действительности.

– Боевой Кулак, ваша очередь.

«Слики» сбросили скорость с сотни узлов до восьмидесяти, чтобы пропустить боевые вертолеты вперед. Это были более медленные «Хьюи» модели Б. Кроме того, они были под завязку забиты боеприпасами. Они осторожно шли перед нами, снижая скорость. Скорость нашего строя упала до семидесяти узлов. Мы заходили на посадку по полной схеме, зона высадки была в пяти милях.

Долина была достаточно лысой: кустарники, редкие деревья и высохшие рисовые плантации. Ни одной деревни.

Я увидел белый дым, поднимающийся за боевыми вертолетами в миле от нас. Они заняли позиции и стали расчищать зону высадки при помощи пулеметов и реактивных снарядов. Куски земли разлетались в разные стороны от попаданий ракет. Примерно на трех сотнях футов, в четверти мили от зоны, Желтый-1 вышел на связь и разрешил открыть огонь через двери.

– Стрельба по моей команде, – сказал Коннорс.

Рэд и пулеметчик дважды щелкнули переключателями связи. Когда Желтый-1 приблизился к началу зачищенной зоны, я услышал слабый треск их пулеметов, которые били по высокой траве и кустам. Спустя несколько минут, когда наш вертолет оказался в сотне ярдов от зоны высадки, а вокруг раздавались пулеметные очереди с других машин, Коннорс скомандовал:

– Открыть огонь!

Пулеметы застрекотали с обеих сторон нашего «Хьюи». Орудия располагались так близко к креслам, что возникало ощущение, будто кто-то лупит по моим ушам открытой ладонью. Ворчуны пустили в ход свои винтовки. Меня накрыла волна адреналина, и мир стал тише. Я почувствовал некоторую отстраненность от происходящего. Я сосредоточился на стойках Оранжевого-3. Боковым зрением я видел трассеры, вылетающие из наших пулеметов. Коннорс взялся за управление вместе со мной. Это было правило. На всякий случай.

Шестнадцать «сликов» опустились в унисон с Желтым-1, погрузившись в высокую траву. Моя посадка прошла как на автомате; я зеркально повторил действия Оранжевого-3. Стоило полозьям машин коснуться земли, как ворчуны повыскакивали наружу и строем пошли на границы зачищенной зоны, стреляя перед собой. Никакого сопротивления, ни одной ответной пули – я даже забыл, что у меня не было бронежилета. Ни у кого из нас не было.

Желтый-3 подождал пятнадцать секунд и пошел на взлет. Мы проследили за его хвостом и поднялись в воздух одновременно с ним, сохраняя плотный строй, чтобы не отставать и никого не задерживать на земле.

Когда мы поднялись над верхушками деревьев, я услышал пулеметную очередь за своей спиной.

– Что там, Рэд? – спросил Коннорс, пока я усиленно брал левее, чтобы держаться в строю.

Его боковое окно смотрело прямо на мелькающие снизу деревья.

– Никого, сэр.

Пулеметчики развлекались.

– Отдохни. Взял.

– Отдал.

– Отличная работа, Боб. Если все вылеты будут в таком духе, у нас есть отличные шансы выжить.

– Это точно. Ни одной пули в ответ, – кивнул я.

– Что теперь?

– Возвращаемся обратно на перевал и ждем.

– Как два пальца, – произнес Нэйт.

– Проще простого, – вторил ему Реслер.

– Я слышал, что вьетконговцы уже сдаются, – вставил Вендалл.

Мы собрались возле рисового поля, обмениваясь шутками и поздравлениями. «Слики» стояли в Лиме, ангарной зоне, которая станет нам родной в следующие несколько месяцев. Это было огромное поле из высушенных рисовых плантаций в двух милях к востоку от перевала Ан Кхе, рядом с Трассой 19. Боевые вертолеты до сих пор обеспечивали поддержку нашим ворчунам.

Сухой участок обрывался в сотне футов от стоянки, за ним начинались затопляемые рисовые поля, простирающиеся до отдаленной деревушки на востоке. Стадо буйволов медленно брело от деревни. Животные шлепали по воде, на спинах у некоторых сидели дети. Перед стадом шел старик с посохом. Когда процессия поравнялась с нами, старик направился в нашу сторону, а остальные побрели дальше.

– Бонжур, – произнес он.

– Что он сказал?

– Поздоровался на французском, – ответил Нэйт.

– Ты говоришь по-французски? – спросил Коннорс.

– Répondez s’il vous plaît, – произнес Нэйт.

Он повернулся к старику и заговорил с ним.

Мужчина широко улыбнулся, услышав Нэйта. У него были шишковатые руки и покрытые мозолями ноги. Он щеголял в черной футболке и набедренной повязке. Его увлекла беседа.

– Что он говорит? – спросил я.

Нэйт качнул головой и засмеялся, обернувшись к нам. Старик наблюдал.

– Он говорит, что рад нашему возвращению.

– О чем он вообще? – спросил Коннорс.

– Он принял нас за французов, – пояснил Нэйт.

– Тупой мудак, – фыркнул Коннорс.

– Не такой уж и тупой, – вступился Вендалл. – Французы провели много боев возле этой трассы. На секундочку, они умудрились проиграть одно крупное сражение вон там, возле перевала Ан Кхе, одиннадцать лет назад.

Мы проследили за его рукой.

– Многие местные жители воевали на стороне французов. Может, этот парень тоже.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Коннорс.

– Читал.

Нэйт объяснил старику, что французы не возвращались и что мы американцы. Затем ему пришлось рассказать, кто такие американцы, и объяснить, что мы приехали из гораздо более далекой страны, чем Франция, чтобы помочь ему победить коммунистов с севера.

– Хо Ши Мин, – старик расплылся в широкой ухмылке.

– Он что, за Хо Ши Мина? – опешил Реслер.

– Он говорит, что Хо крутой мужик, который скоро объединит всю страну.

Реслер с подозрением глянул на старика.

– Он что, вьетконговец?

– Не знаю, – ответил Нэйт, – с виду нормальный дед.

Мы отобедали сухпайками, кофе с сигаретой шел вместо десерта. Все остальное время пытались спрятаться от солнца. Но даже в тени удушливый воздух продолжал напоминать о жаре.

Я общался с Вендаллом о фотографии и французах. Он прочел «Улицу без радости» Бернарда Фолла. Рассказы о том, как французские войска были разбиты теми же людьми, с которыми нам предстояло сражаться, нагнали на меня тревогу. Основной причиной, по которой наше командование полагало, что мы можем победить там, где облажались французы, были вертолеты. Вендалл пояснил, что мы были официальным тестом.

Коннорс издевался над Нэйтом из-за его французского:

– Только гомики говорят по-французски, педрила.

Реслер валялся в тени своего «Хьюи», положив голову на полозья таким образом, что его подбородок практически касался груди. Он читал книгу в бумажной обложке. Парень из другого взвода пришел к нам показать мангуста, которого он купил у вьетнамских детишек. Это был молодой ручной зверек, солдат назвал его Вмандуст.

Мы ждали. Это было гораздо хуже боевой высадки. Да-да, гораздо хуже. Я понял, к чему все шло, и мысленно взмолился. От такой скуки я скоро начну с нетерпением ждать перестрелок. Ждать. Мне вспомнился парень, который рассказывал, что, если бы ему было суждено погибнуть на этой войне, он предпочел бы смерть в самом начале кампании, чтобы не сидеть по уши в дерьме, жаре и бесконечном ожидании. Разве это нормально?

Я услышал свист в два пальца и огляделся в поисках командира звена. Какой-то мужик делал круговые движения рукой над головой.

– Заводи! – заорал я, почувствовав внезапный прилив сил.

Отряд Оранжевых разбежался по машинам и включил зажигание. К закату мы успели подобрать ворчунов и отвезти их обратно на третий ряд без происшествий. Разведывательная вылазка ничего не дала. Вендалл объяснил, что вьетконговцы изучали образ наших действий перед вступлением в бой.

Следующим утром Лиз отыскал меня в очереди на завтрак и сообщил, что ему, мне и Реслеру предстоит учебный ночной полет.

– Реслер будет сидеть позади, пока ты летаешь, затем вы поменяетесь местами. Командор хочет, чтобы я проверил ваши навыки ночной посадки и погонял вас по полетным маршрутам.

Вдоволь намахавшись лопатами в зоне «Гольф», мы отправились нарезать тренировочные круги до полуночи. Мы держались очень высоко, на пяти тысячах футов, но возле Хео Рео нас все равно попытались обстрелять.

– Пятидесятый калибр, – тихо произнес Лиз, глядя на горящие красные точки, пляшущие в темноте. – Даже не близко.

Лично для меня было очень близко.

Периметр вокруг лагеря был виден с воздуха: полоса шириной в сотню ярдов, обнесенная колючей проволокой, проволочной спиралью, наземными и противопехотными минам. У нас было два слабых участка, один возле холма Гонконг, а второй возле речки. Оба участка постоянно атаковались вьетконговцами по ночам.

В случае серьезной атаки на лагерь всем вертолетам было предписано улетать прочь. Я не имел представления, куда именно, поскольку меня не включили в план эвакуации. По каким-то идиотским причинам в лагере должно было остаться несколько человек для обороны. Хоть в зад друг к другу залезьте, как нам было сказано. Реслер тоже входил в эту дьявольскую бригаду.

– Ты знал, что у нас есть дробовики? – спросил он меня как-то раз.

Реслер решил изучить наш арсенал, который мог пригодиться для защиты лагеря.

– Их нельзя использовать, – ответил я.

– Знаю, но у нас их почти две дюжины. Ты, я и остальное пушечное мясо должны знать об этих пушках. Ну типа, чтобы достать их, когда на тебя будут нестись сломя голову с криками «Тьен-лен!».

– Что значит «тьен-лен»?

– Вендалл говорит, что они так орут во время финального броска. Психическая атака и все такое.

– К черту Вендалла.

Именно поэтому каждую ночь я лежал на своей койке, исполненный ожиданий. Начеку.

Примерно в это же время я прочел первую статью о наших войсках в потрепанном экземпляре общественно-политического журнала, который ходил по рукам. Общее настроение статьи напоминало старую кинохронику, где мы выставлялись героями. Ко всеобщему удивлению, нас окрестили «Первым отрядом». Звучало достаточно высокопарно, не так круто, как «Кожаные Воротники», но лучше, чем «Дворняги». При помощи нашего секретного передового отряда мы расчистили место для более чем четырех сотен вертолетов на высоте три-четыре тысячи футов, пользуясь одними мачете. В статье говорилось о том, что наш личный состав воевал в Корее, на Филиппинах и чуть ли не бок о бок с генералом Кастером.

Далее в статье объяснялась цель нашего прибытия. Американские гарнизоны, расположенные на береговых территориях, представляли собой первый этап оказания поддержки Южному Вьетнаму и защиты их территорий. «Первый отряд» пробирался в самую глубь территорий Вьетконга. Оттуда наши вертолеты должны были обеспечить нам свободное перемещение по Вьетнаму для охоты на армию Вьетконга и помочь войскам обойти преграды в виде джунглей, гор и сожженных мостов. Напоследок в статье драматически сообщалось, что «Первый отряд» станет далеко не последним подразделением, прокладывающим путь в самое сердце вражеских территорий. На подходе были новые аэромобильные дивизии. Музыка, вертолеты летят в закат, камера удаляется.

После одного из вылетов Коннорс так раздухарился, что попытался накинуть швартовочный ремень на медленно вращающийся винт. Грузовик, который шел мимо рядов и подбирал нас по очереди, дал по тормозам возле его вертолета. Из переполненного кузова раздались крики:

– Тащи свой зад внутрь, Коннорс!

Он был последней остановкой. Когда одна из лопастей мелькнула в восьми футах над землей, Коннорс накинул на нее свободные концы ремня, упершись в колодку. Ремни обмотались вокруг лопасти, натянулись и подняли Коннорса в воздух.

– Коннорс, мать твою, где ты такому научился? – восторженно заорал Нэйт.

Коннорс соскочил на землю и попытался отряхнуться от пыли. Он повернулся к нам, чтобы сострить в ответ, но весь фургон зашелся в таком хохоте, что он растерялся и лишь выдавил глуповатую улыбку. Это было незабываемо. Ура, ротный пилот-инструктор страдает ерундой на глазах у всей роты!

– В жизни бы такое не повторил, – прокомментировал Реслер, сидевший рядом со мной на откидном борту сзади.

– А ты?

– Вряд ли, – ответил я. – Райкер, что думаешь?

– Я бы не смог, – громко ответил Райкер. – Только наш придурковатый пилот-инструктор способен заарканить вращающуюся лопасть.

Лиз сидел рядом со мной и улыбался. Мы с ним только что вернулись с совместного вылета, который выдался жарким. Я ощущал приятную усталость, спокойствие и удовлетворение.

Несколько вылетов подряд мы возили разведгруппы в Долину Счастья, высаживали их и ждали в ангарной зоне. Во время последнего вылета ворчуны вступили в легкий огневой контакт и доложили о нескольких вражеских отрядах в зоне высадки. Мы успели высадить три партии солдат, сделав три подлета, поэтому нам требовалось еще три подлета, чтобы всех вывезти.

Когда мы вернулись за второй партией, Лиз заметил, что Шейкер очень зря летает по одному и тому же маршруту над деревьями:

– Как только вьетконговцы догадаются, что мы повторяем свой маршрут, они посадят вдоль него пулеметчиков.

Мы были Оранжевым-4. Я держал управление. Я успел поднатореть в строевых полетах, поэтому откровенно наслаждался процессом. Замечание Лиза напомнило мне, что внизу находились люди, которым были до лампочки мои летные успехи. Они просто хотели сбить мой вертолет.

– Какие у нас альтернативы?

– Надо менять маршрут каждый раз. Сбивать их с толку.

Второй раз мы приземлились без происшествий. Половина пешек рассредоточилась по шестнадцати машинам, вторая половина осталась дожидаться последнего захода. После тридцатисекундной паузы на загрузку Шейкер взлетел над передней линией деревьев. Мы последовали за ним. Мой вертолет казался мощнее обычного. Я с легкостью держал строй и не отставал, в отличие от некоторых других машин. Когда все шло как по маслу, от воздушно-десантных штучек захватывало дух.

– Видишь, он взлетел ровно над тем же местом, где и в прошлый раз, – голос Лиза раздался в моих наушниках. – Зря, – пробурчал он.

Я подумал, что Лиз слишком осторожничает. На мой взгляд, все было в порядке.

У нас ушло тридцать минут на перевозку ворчунов до зоны «Гольф» и обратную дорогу. Шейкер повел нас обратно в долину на тысяче пятистах футах и ста узлах. Примерно за пять миль до зоны высадки он нырнул к верхушкам деревьев для захода на посадку. Полет на малых высотах был крайне увлекательным занятием. Лиз взял управление на себя, и я проходил мастер-класс по полету на малой высоте в его исполнении. Он держался прямо над кронами деревьев, но не отставал от машины, идущей впереди. Время от времени между нами и третьим вертолетом вырастали верхушки деревьев. Лиз пропускал фюзеляж между деревьями и в нужный момент качал винтом, чтобы не задеть проносящиеся мимо ветви. Сотня узлов не самая большая скорость, но, когда летишь прямо над землей, как это делали мы, ее восприятие сильно меняется.

– Старый маршрут, – бурчал Лиз, уворачиваясь от деревьев.

Шейкер заходил на посадку, как по учебнику, над самыми низкими препятствиями, по долине деревьев к зоне высадки – третий полет по этому маршруту.

– Желтый-два под огнем! – голос Декера прошил меня насквозь.

– Дульные вспышки на три часа.

Бесполезная информация. Нет позывных – нет позиции.

Когда Шейкер пересек переднюю линию деревьев, он скомандовал по связи равняться, чтобы мы начали тормозить для посадки.

– Белый-два, по нам бьют справа! – голос Коннорса раздался на фоне треска пулеметного огня из его же машины.

Мы могли попасть под обстрел в любую секунду. Я успел проверить выездную бронированную панель на кресле. Она была на месте, но я все равно чувствовал себя голым. Я ослабил управление, но Лиз быстро пришел на помощь. Какого хера нам не выдали бронежилеты?

Когда наш пулеметчик открыл правую дверь и высунул орудие, я попытался взять себя в руки. Я вглядывался в пролетающие мимо деревья и просветы, ища врагов. Если замечу их первым, дам наводку пулеметчику. Может быть. Если получу пулю, сориентирую нашего стрелка, думал я. Пусть хоть выстрелят в ответ.

Кто-то из строя впереди слишком сильно замедлился при выравнивании, и нам пришлось тормозить еще сильнее, чтобы избежать столкновения. Я чувствовал себя мухой, увязшей в патоке, над которой уже занесли мухобойку. Мимо нашего правого борта пронесся боевой вертолет с дымящимися пулеметами. Ворчуны, находящиеся в зоне высадки, орали по связи про обстрел. Я украдкой глянул на Лиза, но не смог разглядеть выражение его лица. Зона высадки была прямо впереди. По какой-то причине Лиз начал вилять хвостом, пока мы преодолевали последнюю сотню ярдов перед зоной.

– Вот он! – крикнул бортовой стрелок с моей стороны.

Его пулемет громко застрекотал.

– Снял его! – пулеметчик почти визжал. – Я снял его!

– Оранжевый-четыре, чарли на три часа, – Лиз дал наводку Красному отряду позади нас.

– Сэр, я снял его!

– Не отвлекайся, – заорал я, – не отвлекайся, твою мать!

«Слики» собрались в зоне высадки, и ворчуны ринулись из своего укрытия у линии деревьев к вертолетам. Красный-4, последний вертолет, сообщил, что все солдаты на борту. Шейкер приказал немедленно взлетать. Он медленно повернул налево, следуя по старому маршруту. Не успели мы с Лизом пересечь линию деревьев, как одна машина из отряда Шейкера сообщила про обстрел. Лиз резко взял влево, срезал угол поворота, который выполнил Шейкер, и снова начал вилять хвостом. Он шел ниже всех в строю. Между деревьями. Все машины, поднявшиеся над деревьями, сообщали о попаданиях или обстреле. («Попадание» означало, что пули били прямо по вертолету. Дульные вспышки, дым от выстрелов или прицеливающиеся чарли означали «обстрел».)

Мы промчались на малой высоте среди деревьев почти милю, прежде чем подняться на безопасную высоту. Все стихло. Я расслабил плечи.

– Раненые есть? – спросил Шейкер по связи.

Ответа не последовало. В машины попало всего несколько пуль. Декеру пробили лопасть несущего винта. Нэйту зарядили в фонарь кабины. У капитана Шермана, одного из наших пилотов, пуля застряла в броне кресла. Она вошла с такой силой, что сбила ему дыхание при ударе. Когда мы вернулись на базу, я взглянул на лунку, которая осталась от той пули. Броня и вправду работала. Эх, как же не хватало передней защиты. Пуленепробиваемый шлем тоже не помешал бы.

– А билет на самолет до дома не хочешь? – пошутил Реслер, пока мы тряслись в фургоне. – Он спасет от любых пуль.

Коннорс распутал ремни с лопастей и забрался в фургон.

– Любой, кто хоть слово вякнет в роте про мой трюк с винтом, не сдаст свой следующий контрольный полет.

Глава 4. Долина Счастья

Американцы как дети. Их можно уговорить практически на что угодно. Для этого нужно лишь посидеть с ними полчаса за бутылкой виски и быть хорошим парнем.

Нгуен Као Ки, июль 1965 г.

Октябрь 1965 года

Уже почти полчаса лило как из ведра, когда Коннорс решил пойти на риск. Его волосатый зад мелькнул в дверном проеме палатки уорентов. Он прихватил свой штурмовой шлем и кусок мыла.

– Да-а-а, вот это житуха! – заорал он снаружи. – О да! Чистота! Чистота! Чистота! Эй, вонючие ублюдки, вы намеки понимаете?

Он завел какую-то непонятную песню.

Банджо выскочил под дождь, без одежды.

– Первый вонючий ублюдок прибыл, – объявил Коннорс. – Добро пожаловать, мисс. Вы можете положить ваш шлем сюда.

– Ой спасибочки! – фальцетом отреагировал Банджо.

Кайзер, Райкер, Нэйт и несколько офицеров из соседней палатки последовали за ними. Вскоре почти вся рота торчала снаружи, принимая дождевой душ.

Вопреки здравому смыслу я тоже не устоял. Последний раз, когда мы попытались провернуть этот трюк, дождь прекратился, оставив меня в густой мыльной пене. И не только меня. Так мы и торчали в грязи, ожидая новый дождь, а мыльные пузыри ссыхались и стягивали нашу кожу. Дождя, кстати, больше не было.

Тридцать человек плескались в грязи возле длинного импровизированного умывальника. Стальные каски, расставленные вокруг, выполняли роль умывальных тазов, собирая дождевую воду на случай смены погоды.

– Это мой хер, и я имею право намывать его так часто и так быстро, как я хочу, – раздался чей-то голос.

– Зря ты так! – скривился Банджо. – Это плохо для здоровья, не знал?

– Да с хера ли. Я с четырнадцати лет полирую ладони.

Все балагурили как могли: шутили про «береги зад, когда нагибаешься», швырялись кусками мыла, прыгали в грязь и споласкивались под дождем. Это был самый приятный момент за весь месяц. Еще и помыться удалось.

Мы нашли еще несколько пропавших контейнеров, и большая часть палаток была найдена. Уоренты разделились: девять уорент-офицеров отправились в палатку общего назначения. Запоздалая роскошь. Пятеро из нас – Лиз, Кайзер, Райкер, Реслер и я – получили по восьмифутовому участку каждый, вдоль одной стороны. Нэйт, Готлер, Коннорс и Банджо получили по десятифутовому вдоль стороны напротив. Здесь нам предстояло жить.

Мы решили положить деревянный пол и провести электрическое освещение. Четверо из нас отправились в город за древесиной для пола и всякими штуками для света. Мне поручили достать провода и люминесцентные светильники, поскольку я притворился, что разбираюсь в электропроводке. Я просто хотел съездить в город.

Когда наш грузовик пересекал южную границу лагеря, охранник указал на труп мужчины, болтающийся на флагштоке. Мы слышали об этом еще вчера.

– Местные власти нашли у него американские припасы. Военное командование заставило подвесить его у всех на виду в качестве урока, – объяснил он.

Голова мужчины свесилась набок, веревка глубоко врезалась в шею. Проезжая мимо, я проводил взглядом фигуру, медленно крутящуюся вокруг своей оси.

– Ничего себе урок, да, Гэри? – обратился я к Реслеру, который сидел напротив меня в кузове.

– Ага, – ответил он. – Воровать он больше не будет.

Прибыв, мы с Реслером вылезли из кузова, а Лиз с Нэйтом поехали парковаться. Они должны были закупить древесину, нам предстояло найти электрические принадлежности. Для начала решили осмотреться. Нас не было всего пару недель, а в городе все успело измениться.

Богом забытая деревушка Ан Кхе превратилась в оживленный армейский городок. Новые бары под завязку забиты сотнями военнослужащих. На улицах шла оживленная торговля, продавцы стекались отовсюду.

Мы прошли мимо девочки с младенцем на спине в заплечной переноске. Еще издалека я заметил, что она приставала к солдатам, но не мог понять, с какой целью, пока не поравнялся с ней. Она просила денег и протягивала вперед младенца, давая понять, что хочет продать его. Пока мы шли рядом, я искоса наблюдал за ней. Мои догадки подтвердились, и я резко развернулся на месте. Гэри спросил:

– В чем дело?

– Обалдеть. Она пытается продать младенца!

– Кто?

Гэри не обратил на девочку внимания, но увидев, куда я направился, охнул и поспешил за мной.

Девочке было около двенадцати-тринадцати лет. Я стал было объяснять ей, что она поступает неправильно, как вдруг заметил в младенце нечто странное. По его глазам ползала мошкара, он не моргал. Я дотронулся до белой щеки. Она была холодна, и я вдруг догадался о том, чего совершенно не хотел знать.

– Зачем она пытается продать мертвого младенца? – спросил Гэри.

– Не знаю.

Мой голос звучал спокойно, но внутри все сжалось. Девочка увидела страх в моих глазах. Я уставился на нее, думая про себя: «Зачем ты это делаешь?» Она отвела усталый взгляд и отправилась на поиски другого покупателя.

Мы шли по улице, заваленной обертками от жвачки и бычками. Я высматривал хозяйственный магазин, а Гэри ушел вперед. Вокруг не было ни одного магазина, только бары. Я увидел, как Гэри нырнул в одну из дверей, и последовал за ним.

Откинув занавес из бус, я оказался внутри. Бар был забит военными и шлюхами. Мне показалось, что внутри было больше шлюх, чем людей две недели назад во всем городе.

– Покупай мне выпить? – прилипла ко мне девчонка из толпы.

Она затолкала меня в кресло за крошечным столиком. Три шлюхи подлетели к моей захватчице и начали спорить, кому я достанусь. Пока мухи с мошками летали вокруг и копошились в пивных лужицах на столе, одна из девчонок поднялась со стула и уселась мне на колени.

– Ты муннчина, джай, – монотонно завела она, ерзая задницей по моим бедрам. – Ты муннчина, джай, – повторила она и приблизила ко мне лицо с натянутой улыбкой и бегающими глазками.

Судя по всему, ей было так же неловко, как и мне. Она была новенькой. Как и я. Я сидел с вытаращенными глазами, пытаясь выглядеть непринужденно, как воин, готовый к перепихону.

– Ты муннчина, джай, – снова произнесла она и уперлась в меня своим плоским носиком: изо рта у нее пахло рыбой. Несвежее дыхание и ограниченный словарный запас вывели меня из оцепенения. Мне захотелось уйти.

Заметив мое выражение лица и поняв, что я вот-вот соскользну с крючка, она пустила в ход козыри.

– Ты муннчина, джай!

Ну хоть какие-то эмоции. Ее взгляд стал томным. Она провела свободной рукой себе по бедру и схватила меня за яйца всей пятерней.

Я подпрыгнул от неожиданности, ощутив стыд и легкое возбуждение. Очутившись на ногах, я пытался отыскать взглядом Реслера. Я шарил глазами по толпе с минуту, параллельно отбиваясь от маленьких шаловливых ручонок, но так и не нашел своего товарища.

– Даже не думай об этом, – пробормотал я сам себе на улице, подытоживая свои далеко зашедшие поиски хозяйственного магазина.

Мне понравилась та девчонка; как минимум она понравилась моим гормонам. В памяти всплыли предостережения о жутких вьетнамских букетах для члена: «Иногда спасает только ампутация». Как-то так описывали степень их свирепости. Или: «Несколько парней с шестьдесят первого года так и сидят в Наме на карантине и ждут, пока их вылечат». Или: «Я слышал про парня, который однажды проснулся и обнаружил, что его стручок отвалился. Сукин сын теперь писает сидя. Твою ж мать!»

– Эй, Боб, ты куда? – я обернулся и увидел Реслера, который спешил ко мне навстречу.

– Ищу светильники, забыл? А ты где пропадал?

– Я? Тебя искал. Ну как, перепало?

Мы брели с ним по пыльной улице. Если бы вместо джипов вокруг стояли лошади, то город бы выглядел, как местечко на Диком Западе. Почти все двери, мимо которых мы шли, вели в бары. Мальчишки бегали вокруг солдат с криками:

– Эй, муннчина, ты! Надо бум-бум? Иди, иди. Два доррар.

– Перепало? Не по адресу, Реслер. Мне трипак не нужен, – горделиво произнес я.

Мы свернули с главной улицы на узкую темную аллею. В стеклянных витринах начали попадаться бытовые товары.

– Трипак тебе не грозит, Мэйсон. У тебя иммунитет.

Мы остановились перед витриной, за которой лежали дешевые инструменты, провода, электрические моторчики и светильники. То что надо.

– Что значит иммунитет?

– Одна из офицерских привилегий. Мы цепляем «неспецифический уретрит». Рядовые цепляют трипак.

Продавец не говорил по-английски, но все нужные предметы стояли на виду, нам лишь требовалось тыкать пальцем. Я купил девять флуоресцентных светильников с лампами, дросселем, стартером и проводами. Теперь оставалось разобраться, как с этими штуками иметь дело.

Бывалые вояки присутствовали при разработке военно-воздушных стратегий в составе 11-й военно-воздушной дивизии, а также принимали участие в полномасштабной симуляции боевых действий под названием «Воздушная атака II» в Северной и Южной Каролине; но патроны были холостыми, враг воевал на той же стороне, а смерть объявляли судьи. Сейчас же, когда мы летали в реальном мире, опытные бойцы жаловались, что командиры растеряли всю подготовку.

– Вот херня, никак понять не могу, – начал Коннорс. – Такое ощущение, что мы никогда не слышали о воздушных атаках и ни разу в них не бывали.

Мы сидели вокруг большого стола в новой палаточной столовой после первого боевого столкновения в Долине Счастья.

– Капитан Фэррис, зачем вообще летать на малой высоте над рисовыми полями? – взмолился Коннорс, наклонившись к Фэррису.

– Сам не пойму, – отозвался Фэррис.

– Каким хером они умудрились забыть все стратегические наработки по полетам в боевых зонах, на которые было убито столько гребаных часов? На рисовых полях нет укрытий. Полеты на малой высоте годятся только там, где есть укрытия: деревья, уступы, холмы, хоть что-то!

Коннорс выпустил пар. Фэррис не ответил. Никто не ответил.

Я чувствовал себя опустошенным. Я должен был стать командиром экипажа в военно-воздушной роте. Вместо этого я даже не знал, удастся ли мне пережить курс боевой подготовки.

За день до этого в шесть часов пополудни шестьдесят четыре машины собрались в полноценный военно-воздушный батальон в зоне «Гольф», взяли на борт пехотинцев и вылетели в Лиму, ангарную зону по другую сторону перевала Ан Кхе.

Одно только это решение вывело всех опытных бойцов из себя. Нам предстояло провести ночь в Лиме, откуда было всего на десять миль ближе (семь минут полета) к боевой задаче, Долине Счастья, чем от укрепленной безопасной зоны «Гольф».

После высадки несколько вертолетов отправились обратно в расположение дивизии за горячей пищей для нас и пяти сотен ворчунов. Вендалл, Коннорс, Нэйт – все бывалые вояки – бухтели. Вендалл снова завел шарманку о французах, которым пришлось несладко от внезапных налетов вьетконговцев ровно в том месте, где мы располагались. Ночка выдалась бессонной. Мы разбрелись по «Хьюи». Все сидели как на иголках, отмахиваясь от полчищ комаров. В четыре утра мы уже были на ногах, а в пять сорок пять завели машины и повезли пехоту в безопасную зону высадки к северу от Лимы, где нас поджидал еще один воздушный батальон для массивной атаки.

Вместо того чтобы идти на полутора тысячах футов, командир звена весь путь вел нас на малой высоте. Стрельбы не было, но такой ход всем показался странным. Затем орава вертолетов приземлилась и высадила пехоту в неправильной зоне высадки. Мы загрузили солдат обратно и со второй попытки нашли правильную зону. Нам оставалось ждать.

Во время получасового ожидания наши ветераны просто сошли с ума.

– Какого хера мы летаем на малой высоте? – орал Коннорс, наседая на Шейкера.

Шейкер лишь пожимал плечами и уныло молчал. По всей видимости, атакой руководил новичок, но Шейкер был командиром взвода и он не горел желанием комментировать выходки своего товарища по погонам.

Я летел с Лизом, он был взбешен и тоже молчал. Вторая стадия атаки вот-вот должна была начаться. Нас предупредили о том, что на маршруте полета мы можем встретить вооруженное сопротивление.

– Без бронежилета вообще никуда, – произнес Реслер. – Слушай, если они знают, что по нам будут стрелять, и все равно ведут нас на малой высоте, разве они не обязаны выдать нам броню?

Я рассеянно кивнул. Нытье профессиональных вояк смущало мой боевой дух.

Второй взвод остался позади в качестве второй волны атаки. Наша команда загрузилась.

Между стоянкой и нужной зоной высадки пролегало десять миль рисовых полей с мелкими деревушками, вокруг которых виднелись редкие деревья, одинокие кокосовые пальмы или клочки кустарника – от таких мест стоит держаться подальше, особенно если за ними присматривают вьетконговцы.

Когда приказали идти на малой высоте, Лиз воспринял команду буквально. Он облетал рисовые поля по их контурам на скорости в сотню узлов. Я сидел справа, держа руки с ногами возле системы управления, и ждал в напряжении и испуге. Мы были Оранжевый-3. Справа впереди шел Оранжевый-1: Нэйт с Фэррисом; слева позади летел Оранжевый-4: Шерман и капитан Дэйзи. На противоположном фланге шел Оранжевый-2: Реслер и Коннорс. Дистанция между нами постоянно менялась, поскольку машины то и дело уворачивались от случайных кокосовых пальм и высоких кустов. По связи обсуждали огневую подготовку наступления. Командир нашего батальона, полковник, с высоты пять тысяч футов просил нас сохранять более плотный строй, пока мы летели над плоской равниной.

В деревьях, окружавших какую-то деревушку, мелькнули вспышки выстрелов. Я услышал от Желтого отряда сообщения о попаданиях. Затем, из небольших кустов, которых я до этого вообще не замечал, полетели пули. Канал связи заполнился сообщениями о попаданиях. В общем шуме я расслышал приказ полковника:

– Не стрелять по деревням, не стрелять по деревням.

Шерман и Дэйзи метались взад-вперед слева, то обгоняя нас, то отставая. Я слышал их сообщения:

– Оранжевый-четыре, нас подбили!

Затем они исчезли из поля зрения. Пулевая очередь попала прямо в их кабину, и осколки от выстрелов временно ослепили Шермана. Лиз пытался держаться подальше от деревень, но это было невозможно, они стояли прямо по нашему маршруту. Вилять было без толку. Я разглядывал вспышки выстрелов, как в замедленной съемке, пока мы летели им навстречу, а вьетконговцы усердно обстреливали нас. Полет на малой высоте должен был сократить время пребывания в зоне поражения, но план не сработал.

Полет над долиной стал моим самым низким, самым быстрым и самым опасным на тот момент полетом. Когда мы добрались до зоны высадки, мозг все еще был в оцепенении. Не знаю, что бы я делал, если бы в Лиза попали.

Зона высадки ничем не отличалась от других участков долины, за исключением того, что вокруг было больше кустов. Несмотря на артиллерийскую подготовку наступления и ракеты, пущенные нашими боевыми вертолетами, в зоне высадки шли активные действия. Пули вылетали из-за кустов, из рисовых канав, из скрытых траншей. Ворчуны повыпрыгивали из машин, едва мы успели коснуться земли, и совершенно запутали ситуацию. Впереди из укрытия выскочил вьетконговец и ринулся на вертолет Коннорса. Экипаж Коннорса не видел атакующего, но бортовой пулеметчик среагировал вовремя. Он застрелил его в спину.

Обнаружив, что мы встретили более чем «вооруженное сопротивление», командир звена скомандовал отправляться в первую зону высадки на высоте две тысячи футов, доказав, что возможность вертолетов летать на высоте более четырех футов была ему известна.

Несмотря на то что большинство машин приняло прямые попадания, серьезные ранения получили только два пилота и теперь они ожидали эвакуации. Еще десять, включая Вендалла, Барбера и Шермана, получили легкие порезы осколками плексигласа. Мы с Лизом отделались испугом.

Несколько дней спустя Фэррис назначил меня на боевой вылет с капитаном Дэйзи – очередная высадка пехоты в Долине Счастья. Половину машин отправляли «Змеи», вторую половину «Пасторы». В зонах высадок с каждым днем становилось все жарче. Никто не понимал, каким образом вьетконговцы постоянно угадывали, на каком участке мы будем проводить высадку. Из тысячи вариантов чарли всегда ждали нас в той зоне, которую мы выбирали.

Дэйзи строил из себя военного историка. Он всегда громче всех выступал в поздних вечерних спорах о том, как следует вести войну. По правде говоря, мне была близка его мысль о том, что нам стоило бы захватывать территории, а не метаться по долинам, играя в «бей-беги». Но кроме этой херни из наших вечерних стратегических заседаний, нас с ним ничего не связывало.

С позволения Дейзи я сидел справа, на месте командира. Впоследствии, даже став командиром, я почти всегда сидел слева, потому что левая часть приборной доски «Хьюи» была срезана и я прямо у себя под ногами хорошо видел землю.

Мы летели к Долине Счастья в восточном направлении на высоте три тысячи футов. Мне очень нравилось летать высоко. Будь моя воля, я бы взял еще выше. Пилота сложно подстрелить, когда он парит в небесах. Позади сидело восемь ворчунов. Старший механик и пулеметчик располагались по бокам за ними, торча за пулеметами на новых турелях. Примерно в пяти милях от зоны высадки командир звена майор Уильямс приказал шестнадцати машинам снизиться до уровня деревьев для захода на посадку. Как только мы нырнули вниз, дым окутал джунгли. Военная авиация и наши собственные боевые вертолеты проводили тщательную огневую подготовку наступления.

До этого момента машиной управлял Дэйзи. Стоило нам выровняться для полета на малой высоте, Дэйзи сказал мне забирать управление. Я помню, как был польщен тем, что он доверил мне самую сложную часть маршрута.

Полет проходил крайне живо. Набрав скорость на снижении, вся орава вертолетов неслась над деревьями на ста десяти узлах. Я внимательно следил за точками ориентира и держался в одной-двух площадях винта от другой машины. Параллельно с этим я старался нырять между деревьями, используя их для прикрытия. Мне приходилось постоянно следить за вертолетом справа и уворачиваться от него, когда он вилял в сторону, облетая деревья.

Мы были примерно в минуте от посадки, когда боевые вертолеты открыли стрельбу. Некоторые ребята сообщили по связи о попаданиях. По правилам, во время захода на посадку в зоне высадки и при попадании под обстрел управление должно было осуществляться обоими пилотами. Это требовалось для того, чтобы воздушное судно находилось под контролем в случае ранения ведущего пилота. Дэйзи нарушил правило. Через тридцать секунд нам предстояло приземление, идущие впереди машины сообщали о попаданиях, а Дэйзи сидел скрючившись в бронированном кресле.

Мне пришлось нелегко, но за исключением сбитого листа пальмы я отлично справился. Краем глаза я заметил, как Дэйзи задвигался. Я рискнул и быстро глянул на него. Он выдавил слабую улыбку и натянул свой бронежилет на нос. Бронежилеты в роте были настоящим дефицитом. Дэйзи так далеко сполз по креслу, что его задница держалась на передней кромке. Это позволило ему держать голову на таком уровне, чтобы броня закрывала лицо. Он не мог управлять вертолетом в таком положении. Вид командира моего вертолета, спрятавшегося в бронированном жилете, растолкал мой страх.

– Отряд «Пастор», равняйся! – затрещали мои наушники.

Я оттянул ручку управления, ослабил рычаг общего шага и выровнял машину, лихорадочно вглядываясь вперед в попытках рассмотреть хотя бы часть зоны высадки из-за носа «Хьюи». Мой хвостовой винт вращался в нескольких футах от земли. Впереди показались кусты, и я вдавил правую педаль, чтобы отвести винт в сторону. Все вертолеты в строю резко сбрасывали скорость для посадки, задрав носы.

К счастью для нас, огонь в задней части зоны высадки был слабее. Пара пилотов из передних машин уже были ранены. Ворчуны выпрыгнули из машин еще до того, как полозья коснулись земли. Я бросил взгляд на Дэйзи – он продолжал сидеть в укрытии. Я почувствовал ярость. Зона высадки находилась под снайперским огнем. Перед носом вертолета разлеталась земля. Дэйзи не вылез из-под брони, даже когда я взлетел над деревьями на обратном пути. Пока я поднимался выше, сообщения о попаданиях стали приходить реже, а к тому моменту, как мы забрались на тысячу пятьсот футов, полностью пропали.

Когда мы набрали высоту, Дэйзи принял управление как ни в чем не бывало. Мне захотелось врезать себе по башке, чтобы убедиться, что я не сплю.

Я сидел без сил в пропитанной потом форме и пытался понять, как с этим быть. Связаться с Уильямсом и сообщить, что у меня тут ссыкло на борту? Я слегка подался вперед и повернулся, чтобы взглянуть на Дэйзи. Нет, я уставился на него. Через секунду он холодно глянул в ответ. Кому из нас поверят? Он был старше по званию, он был командиром воздушного судна с многолетним опытом. Он каждый день летал с другими парнями, и сейчас он был спокоен как танк. И все же я знал о том, что он вытворил.

Наконец я спросил:

– Что будет, если меня подстрелят, пока ты так отсиживаешься?

– Я разберусь.

Я повернулся, чтобы взглянуть на него, но он не отреагировал.

Еще два вылета в ту же зону я провел с Дэйзи. Каждый раз он проделывал одно и то же – передавал управление мне и корчился за своей броней.

– Как этот подонок вообще стал командиром судна? – я глянул на Фэрриса.

– Слушай, Боб, подонок – резковатое слово. – Фэррис занервничал, когда мы обсуждали прошедший вылет.

– Он поставил под угрозу жизни всех, кто был в машине и в строю. Даже я могу определить труса с первого взгляда. – Фэррис видел, что я завелся.

Возможно, я злился потому, что испугался в полете не меньше Дэйзи.

– Да, но лучше с ним, чем вообще без пилота, – ответил Фэррис.

После долгой беседы с Фэррисом мне стало ясно, что Дэйзи был одной из реалий войны, с которой мне предстояло только смириться. Однако для нового уорента я закончил дискуссию весьма смело.

– Я больше с ним не полечу, – заявил я.

– Ладно, – ответил Фэррис, – не полетишь.

Вот и все. Дэйзи остался безнаказанным.

– А ты что, хотел его на расстрел отправить? – поинтересовался Коннорс, пока мы стояли в очереди на ужин.

– Нет, но ему можно было объявить выговор с занесением в личное дело.

– Послушай, Боб, вся рота знает о том, что он трус. Даже он сам это знает. С ним отправляют новых парней вроде тебя, которым не с чем сравнивать, – ответил Коннорс.

– Лично я больше с ним не полечу.

– Я знаю, – встрял новый голос, – как встряхнуть его, Мэйсон.

Это был Джон Холл. Он стоял позади Коннорса и слышал весь наш разговор.

– Тебе нужно проучить его, – продолжал он.

– Ты о чем?

– Тебе придется убить его, – произнес Холл.

– Хватит прикалываться, – я кинул на него серьезный взгляд. – Я и вправду считаю, что его надо отстранить или отправить в штабную палатку к таким же, как он.

Джон глянул на меня с улыбкой.

– Так, так, – протянул он. – Ты сейчас обвиняешь близнецов в том, – он сделал паузу, огляделся и продолжил шепотом, – что они тоже ссыкуны?

Коннорс заржал. Штабные офицеры Оуэнс и Уайт никогда не участвовали в вылетах, но ходили слухи, что они записывали себе часы боевых налетов, чтобы получить медали.

Холл продолжил:

– Если так, Мэйсон, то шума поднимется много.

– О чем ты?

– Бесшумно устранить всех троих вряд ли получится.

Холл безумно ухмыльнулся и щедро отхлебнул из фляги, наполненной скотчем – его фирменный знак.

Мы торчали в Лиме под моросящим дождем. Экипаж двадцати четырех машин сидел на своих местах, но место Нэйта рядом со мной пустовало: он отправился на прогулку. Сквозь капли дождя деревня выглядела фантастично. Воздух был жарким, застоявшимся, влажным. Дождь не спасал ситуацию. Позади меня старший механик чистил оружие, пулеметчик дремал. Сбоку от нас стоял головной вертолет, к нему подошел полковник, чтобы переговорить с командиром роты Уильямсом. Мы торчали в лагере уже два часа. Ждали.

– Сэр, готов спорить, вы никогда не видели такой сорок пятый калибр, – старший механик сержант ЛаРоу перевесился через спинку кресла, протягивая мне свой пистолет.

– Похож на обычный сорок пятый, – ответил я.

ЛаРоу не был военным командиром экипажа, он был техником-ремонтником, участвующим в некоторых вылетах.

– С виду да, сэр, но это мое личное оружие, а не армейское. Я немного его доработал.

Отлично. Любитель оружия.

– Серьезно?

– Ага. Например, я подпилил шептало, чтобы курок срабатывал даже от касания перышка.

– Зачем?

– Ну, когда слишком сильно давишь на курок, сбивается прицел.

– А-а-а. Супер.

ЛаРоу размахивал пистолетом прямо перед моим лицом, судя по всему, ожидая, что я возьму оружие и похвалю его. Я не реагировал. Внезапно он сел обратно, и я услышал щелчок. Я повернулся к нему и увидел, что он достает магазин из рукоятки.

– Попробуйте, сэр. Говорю вам, курок мягкий. Я спилил много металла.

– Да я верю, ЛаРоу. Верю. Не сомневаюсь, это отличное оружие, да.

– Ну что вы, сэр? Пальните разок холостым.

ЛаРоу пихал мне свое оружие, держа магазин в руках.

– Вот, я разрядил его.

Мне подумалось, что ЛаРоу, наверное, балдел от такой кучи оружия и пуль вокруг. На деле мне следовало быть внимательнее к тому, каким образом он протянул мне пистолет.

Пистолет был заряжен, я держал его аккуратно, хоть и знал, что пули внутри нет. Я вскинул пистолет и стал искать цель. С пистолетами я был на «вы», зато отлично обращался с винтовками. Прицел и мушка дрожали. «Хьюи» стояли в линию, разбиваясь под дождем на фрагменты. Я передвинул прицел с вертолета – автоматическая предосторожность. Спина полковника показалась на мушке. Рядом с ним была куча народу. Поэтому я продолжил целиться, держа пистолет обеими руками и передвигая его в попытке найти чистый и сухой объект. Я остановился на одном из датчиков на приборной панели прямо передо мной. Только я подумал о спуске крючка, как пистолет выстрелил и ударил отдачей мне в руку. Датчик разлетелся вдребезги и исчез. Я одновременно и оглох, и опешил. Из дула пистолета лениво поднималась струйка дыма. Я был готов развернуться и пришить ЛаРоя. К сожалению, теперь оружие точно было разряжено.

Я спокойно вернул ему пистолет. Его лицо было белым.

– Отличный курок, сержант. Точно говорю.

Перед носом моего «Хьюи» собралась небольшая толпа, все изучали выходное отверстие в корпусе вертолета и маленькую лунку в грязи на том месте, где пуля остановилась. Скрестив руки, полковник смотрел, как я вылезаю наружу. В облачке мыслей над его головой было написано «Дегенерат». Уильямс просто сидел в своем кресле позади полковника и сверкал глазами.

А ведь я только-только начал чувствовать, что добился расположения старых вояк. Твою ж дивизию!

Уильямс не произнес ни слова, пока мы не вернулись в роту после вылета. Перед ужином он послал за мной Оуэнса, штабного офицера.

– Майор Уильямс ждет тебя в своей палатке. Хе-хе.

– Это была самая тупая, самая дебильная, самая идиотская выходка, которую я когда-либо видел, – отчеканил Уильямс, так и не сказав, что я придурок.

– Но…

– Такому смышленому, по мнению многих, пилоту, как ты, абсолютно непростительно играться с оружием.

– Но… – я пытался рассказать про ЛаРоу.

– Еще раз выстрелишь в сторону моих вертолетов, я тебе задницу надеру. Усвоил, мистер? – он разошелся, поэтому я решил не спорить.

– Так точно, сэр, – я отсалютовал и удалился.

Чтобы добить меня окончательно, остатки всенаправленного датчика, радионавигационного прибора, повесили в штабной палатке. К одной из распрямленных пружин была прикреплена записка, которая гласила, что данный прибор пал жертвой первого выстрела в дивизии, совершенного внутри вертолета.

Аэродром слева от дивизии был построен французами, и дивизия считала его частью собственности. Мы заняли аэродром и прилегающую территорию, включая участок возле ближайшей речки, ставший местом новой душевой станции. Армейские механики пригнали сюда несколько специальных грузовиков с системами подачи воды и поставили их возле речки. Эти грузовики перекачивали воду через устройства, химически обрабатывающие, фильтрующие и подогревающие ее перед подачей в палатки общего назначения, где лежали деревянные поддоны и торчали душевые лейки. Шесть таких грузовиков и палаток назывались душевой зоной.

Когда я услышал крик о построении в душ, я подумал, мне послышалось. Душ был роскошью, которой пользовались советники в гостевых частях или спецназовских лагерях. Конечно, в Сайгоне, Куинёне, Нха Транге и Плейку люди принимали душ, но разве не только туристы? До недавних пор наше командование считало, что чем грязнее мы становились, тем больше в нас было злости, тем яростней мы выкорчевывали пеньки и всякое такое. В любом случае, мы давно не мылись нормально, поэтому душевое построение вселяло надежду.

Через день после моей пальбы по приборной доске нашу зловонную компанию из двадцати пяти человек погрузили в кузов грузовика и повезли к душевой станции.

Коннорс, как ни странно, проникся ко мне симпатией после случая с пистолетом. Для него проникнуться симпатией означало пуститься в издевки.

– Слушай, Боб, а тот прибор первым на тебя прыгнул, или ты вышел на него из засады?

Я сидел на полу, прислонившись к стене кузова. Коннорс и Банджо ютились на забитой скамейке рядом со мной. Реслер сидел рядом. Он заржал над вопросом Коннорса.

– Да, Боб, – произнес мой вроде как друг Гэри, – прибор вел себя агрессивно? Может, тебе стрелкой пригрозил?

– Ладно, Гэри, – Коннорс внезапно переметнулся на мою сторону. – Все мы ошибаемся.

Я улыбнулся его великодушию.

– К чему я это, – тепло продолжал он. – Ах да, откуда Мэйсон мог знать, что прибор так вероломно бросится на него!

Грузовик остановился. Мы выпрыгнули из кузова с полотенцами и свежей формой и побежали к душевым палаткам.

Это было шикарно. В палатке стоял пар от горячей воды. Я проторчал внутри как можно дольше, смывая глубоко въевшуюся грязь и восстанавливая душевные силы.

– Надо построить такую же душевую в лагере! – сказал Марстон.

– А получится? – спросил я.

– Конечно. Нам просто нужно понять, откуда брать воду, – объяснил Марстон. – И как мне кажется, единственный способ – вырыть колодец вручную. Мы живем на возвышенности, поэтому копать придется глубоко, может даже на сотню футов.

В тот момент я подумал, что это невозможно, но через несколько месяцев мы его выкопали.

После душа мы бродили возле палаток, обсыхая под солнцем и одеваясь. Я ненадолго уселся на солнышке голышом. Горячая вода расслабила мышцы. Солнце наполняло энергией мое тело. Я был полностью расслаблен и лениво наблюдал за двумя парнями из другой роты, которые шли мимо душевой палатки в сотне футов от меня, как вдруг они исчезли за разлетевшейся от взрыва землей.

Вскочив, я машинально огляделся по сторонам. Кто? Как? Нас атакуют? Мое горло сжал страх.

Но это были не вьетконговцы. И не минометное попадание. Ничего подобного. Просто два чистых, отмывшихся солдата сделали свое последнее открытие: мины не умирают. По крайней мере, в течение одиннадцати лет уж точно. Французы успели плотно заминировать аэродром перед тем, как их выкинули из Ан Кхе в 1954-м.

Душевую зону закрыли на несколько дней, пока ребята из подрывного отряда выжигали сорняки с травой огнеметами и зачищали участок при помощи миноискателей. Когда все мины были найдены и взорваны, душевую станцию снова открыли.

Вылеты в Долину Счастья стали рутинным делом. Легче от этого не стало никому, разве что нескольким американцам, погибшим в первые две недели. Или, по некоторым данным, трем сотням вьетконговцев. Им стало гораздо легче. Для нас, оставшихся в живых, результатом ежедневной мясорубки были усталость и раздражительность.

Вендалл утверждал, что вьетконговцы из кожи вон лезли, чтобы разузнать про действия Кавалерии. Наверное, он был прав. Создавалось ощущение, что у них все под контролем. Мы хотели, чтобы они сражались в открытую, но у них были другие планы – это очень расстраивало Первый отряд.

Демонстрируя свою власть в долине, вьетконговцы не только угадывали очередную зону высадки, но и дожидались, пока мы не окажемся в самой середине процесса эвакуации пехоты, чтобы открыть стрельбу. Не говоря уже о снайперах, прячущихся в каждой тени.

Я вовсю практиковался и отлично освоил как полеты на малой высоте, так и строевое движение. Проделывая одно и то же раз за разом, я научился сохранять дееспособность, даже когда мне хотелось наложить в штаны от страха. Я стал мастером, отморозком или тупицей. Я усвоил, что человек может привыкнуть к работе и оставаться сосредоточенным на ней, не обращая внимания на вопиющие детали.

Несмотря на то что я летал с несколькими разными пилотами во время обучения на командира экипажа, большую часть времени я летал с Лизом. Он научил меня многим вещам, которые не раз спасали мою жизнь.

Мы летели в Долину Счастья, чтобы эвакуировать часть пехоты, которую высадили там днем ранее. Мы слышали, что идущие впереди машины доложили о попаданиях, хотя зона, в которую мы летели, считалась безопасной. Лиз предостерег пулеметчиков.

– Скажи, если увидишь цель, – приказал он мне.

К этому времени я научился управлять легко и на автомате.

Наш отряд из шестнадцати вертолетов шел последним, поэтому все пехотинцы высыпали из-за деревьев и рассредоточились по машинам, группами по восемь человек. Предельная загрузка на сегодня. (Грузоподъемность машин зависела от плотности воздуха, которая, в свою очередь, зависела от температуры, влажности и высоты. Чем выше или жарче, тем меньше плотность воздуха и тем меньше загрузка. Грузоподъемность рассчитывалась ежедневно.) И тут началась полная ерунда. Когда все взяли по восемь ворчунов на борт, снаружи осталось четыре солдата, которые метались между вертолетами. Лиз увидел это и без раздумий окликнул их, приказывая бежать к нам. Окончательно запутавшись, солдаты начали подбегать к другим вертолетам, откуда их гнали к нашей машине. Все нервничали. Четыре ворчуна не хотели оставаться на земле. Ричер выпрыгнул из грузового отсека и замахал рукой. В конце концов, они увидели его и ринулись к нам. Я не мог понять, на что рассчитывает Лиз. У нас уже было восемь пехотинцев на борту. Однажды я летал в похожих условиях, и мы чуть было не снесли все деревья. С двенадцатью нам не взлететь. Точность, удача, опыт – ничто из этого не поможет нам оторваться от земли с двенадцатью ворчунами на борту.

Едва они втиснулись, как Лиз врубил тягу. Я физически ощущал давление воздуха под винтами, которые с трудом и медленно поднимали перегруженную машину вверх. Затем Лиз сообщил Уильямсу, что все в порядке. Он оставался в парении, пока весь отряд взлетал. Я взглянул на датчик тяги. Судя по всему, он сломался. Он показывал, что мы используем сто пять процентов доступной тяги. Когда отряд поднялся над вершинами деревьев, я услышал пальбу по джунглям, затем было несколько сообщений о попаданиях, в конце концов мы остались одни. Лиз мягко наклонил нос перегруженного «Хьюи», чтобы ускориться во время полета над землей и набрать высоту. Он продолжал держаться над самой травой, хотя впереди уже маячили деревья. Приборы показывали, что он шел на максимальной тяге, а у нас уже заканчивалось пространство для взлета. Внезапно каким-то образом он врубил запредельную тягу, и машина взвыла и прыгнула вверх. Я почувствовал рывок, когда полозья зацепились за кроны деревьев. Отряд взял левее во время взлета, но Лиз повернул направо. Я вглядывался в просветы и кусты под нами, высматривая дульные вспышки или дым, но ничего не увидел. Машина набирала высоту гораздо медленнее обычного. У нас ушла уйма времени на то, чтобы взлететь на безопасное расстояние, но мы выбрались из зоны.

– Откуда ты знал, что эта машина способна на такое? – спросил я.

– Все просто. Это машина Ричера, – ответил Лиз.

– Не понимаю.

– Это единственная машина во всей роте, которая может вытянуть такой вес. Я прав, Ричер?

– Так точно, сэр, и даже больше, – голос Ричера затрещал в наушниках.

Ричер определенным образом отрегулировал турбину, внеся пару ювелирных и запрещенных изменений. Прежде я никогда не летал на ней – Лиз придерживал ее для себя, я был шокирован. В одном из армейских обучающих фильмов говорилось о том, что такие изменения не работают, но они работали. Машина потрудилась на славу еще два месяца и спасла много жизней, пока я не уничтожил ее.

Хоть машина и была мощнее обычного, нужно было обладать большим опытом, чтобы понимать пределы возможностей и уметь выжимать из нее все до последнего. Лиз отлично знал это – это было частью его арсенала трюков по выживанию. Именно Лиз объяснил мне, что наша закрепленная строевая позиция на деле была закреплена только относительно горизонтального передвижения. Вертолет можно было, как он показывал много раз, поднимать и опускать на любую высоту, сохраняя при этом общее построение и держась в линии. Он резко проделывал этот трюк, когда весь строй попадал под обстрел. Во время захода на посадку в опасную зону высадки он начинал болтать хвостом взад-вперед, ныряя между деревьями. Лиз полагал, что любые перемещения цели значительно усложняют задачу вражеским стрелкам и сбивают их с толку. Я перенял этот стиль управления. Меня мало волновало, помогает он или нет; я в него верил. Он позволял действовать даже в самых безнадежных ситуациях.

Мы присоединились к нашему отряду после длительного набора высоты с двенадцатью ворчунами. В нескольких милях впереди ведущий отряд батальона наткнулся на пулеметный огонь возле перевала на высоте три тысячи футов. Пятидесятый калибр. Мы впервые встретились со столь крупным калибром. Наш отряд ушел в сторону, чтобы избежать обстрела. В канале связи началась суматоха, сквозь шум и гам мы вслушивались в сообщения о происходящем.

– Как бейсбольные мячи!

Это была реакция на трассеры пятидесятого калибра.

– Боже, Желтый-два падает!

– Желтый отряд, разбить строй!

Они рассредоточились.

Я видел эти трассеры, лениво поднимающиеся вверх в пяти милях от нас. Между каждым трассером шло еще по четыре пули. Пулемет пятидесятого калибра плюется пулями диаметром в полдюйма и длиной в один дюйм; когда берешь его пулю в руку, сразу чувствуешь, на что он способен. Когда пулю выпускают из пулемета со скоростью три тысячи футов в секунду, она обретает невероятную пробивную способность и летит очень далеко.

Батальон разлетелся по сторонам от засады, оставив позади боевые вертолеты, которые начали атаковать вьетконговцев. Я слышал, как полковник вызывает поддержку артиллерии. Пять машин подбили прямо в небе, два пилота погибли, всем остальным удалось спастись. Один из боевых вертолетов получил шестьдесят шесть попаданий, но остался в воздухе, и, если бы пилот выжил, он мог бы похвастаться рекордом. Второй пилот вернулся в зону «Гольф» на решете.

Наш отряд прибыл в лагерь, высадил ворчунов, которые проторчали в джунглях два дня, и забрал партию свежих. Мы доставили их в Лиму и провели остаток дня, перевозя новых солдат и оборудование к этому биваку. К позднему полудню записали себе в актив восемь часов летного времени. Я был измотан и хотел поскорее вернуться в лагерь. В такие дни дом был там, где давали горячую еду.

Но не тут-то было. Кто-то из командования решил, что мы останемся в Лиме вместе с ворчунами.

С нами проворачивали такое уже второй раз. Как и в прошлый, никто не потрудился нас предупредить. У нас не было ни спальных принадлежностей, ни достаточного запаса сухпайков.

Половина батальона, тридцать два вертолета, приземлились в Лиме. Мы привезли партию ворчунов, которые тут же присоединились к своим товарищам. Они выставили оцепление вокруг этой вьетнамской территории, внезапно ставшей очень ценной. Тридцать два вертолета вместе с их экипажами расположились в самом центре вьетконговских владений в ожидании минометных обстрелов. Зачем мы так поступили? Зачем остановились здесь, в семи минутах от безопасной зоны «Гольф»?

– Смотри, Боб, если бы нам пришлось лететь сюда завтра ранним утром, а нам по-любому пришлось бы, то что бы мы делали в случае тумана над перевалом? – ответил Фэррис.

Он стоял рядом со своим грузовым отсеком и копался в контейнере с сухпайками, выискивая что-нибудь съедобное.

– Долетели бы до перевала и покружили бы над ним, – заявил я.

– Ну, это все на авось.

Квадратный подбородок Фэрриса задумчиво задвигался.

– Если погода не слишком плохая, мы могли бы так поступить. В противном случае нам пришлось бы ждать, пока туман не рассеется, – он на секунду остановился, нахмурил брови и сдвинул свой седеющий ежик вперед. – От задержки вылета могут погибнуть люди.

Он замолчал, обнаружив коробку сухпайков, из которой не успели вытащить пакетик кофе. Он улыбнулся, как будто встретил старого друга. Нам вечно не хватало кофе, потому что мы воровали его из коробок всякий раз, когда торчали в полевых лагерях. Он взглянул на меня.

– Теперь понимаешь?

– Понимаю. – Я потряс головой, когда Фэррис предложил мне банку печенья. – Но я не понимаю, почему нельзя все спланировать заранее. Почему такие ночевки всегда становятся сюрпризом?

Фэррис слушал меня, работая консервным ножом Р-38, который шел в каждом комплекте еды, над банкой с печеньем. Поддел оливково-серую крышку и добрался до трех больших кружков кулинарного жира, которые снова предложил мне. Я отмахнулся.

– Слушай, – ответил он. – С планированием все гораздо сложнее.

Он вытряхнул печенье из банки обратно в контейнер и выдул из нее все крошки. Затем нагнулся и прочертил банкой по земле, зачерпнув немного песка. Наполнив банку до середины, он постучал ею об пол грузового отсека, чтобы выровнять песок.

– Иногда мы знаем о том, где будем ночевать, иногда нет.

Он снова нагнулся к земле и нырнул под брюхо «Хьюи» с банкой песка в руке. Несколько секунд я наблюдал лишь его ноги, пока он подносил банку под клапан слива топлива. Пропитав песок керосином, он вылез обратно, держа перед собой заправленную горелку.

– Если мы точно знаем перед вылетом, что будем ночевать в таких условиях, мы предупреждаем, – он поставил горелку на землю. – Если нам ничего не известно, мы молчим.

Он залез в коробку сухпайков и отыскал еще одну банку.

– Это, – он обвел карими глазами всю суматоху вокруг, будто видел ее впервые. – Это пример того, когда мы не смогли спланировать все заранее.

– Но ведь мы можем попасть здесь под минометный обстрел и потерять большую часть машин? – Я не унимался и был намерен получить аргументированный ответ.

Он пробил несколько треугольных дырок под верхней кромкой своей горелки. Так пламя сможет гореть, если поставить сверху банку с водой. Рассудив, что все готово, он поставил горелку и банку с водой в десяти футах от «Хьюи» и зажег огонь. Темно-оранжевое пламя вырвалось из-под банки, горелка начала коптить. Он поднял голову, сидя на корточках рядом со своим творением, и сказал:

– Да…

Схватив банку с водой за отогнутую назад крышку, он аккуратно водрузил ее на горелку, поставив ее чуть сбоку, чтобы пламя облизывало один бок банки. Небольшие пузырьки моментально образовались с той стороны, где плясал огонь.

– Есть хоть малейший смысл в том, что мы здесь вот так торчим? – спросил я. – Если мы потеряем наши машины, мы вернемся на недели или даже на месяцы назад. Раз уж речь зашла о времени, то небольшое утреннее опоздание выглядит менее рискованным.

Вода закипела. Он снял банку с пламени, используя небольшой кусок картона, чтобы защитить пальцы от горячей крышки. Аккуратно поставил банку на землю, надорвал верхний уголок фольгового пакетика с быстрорастворимым кофе и высыпал гранулы в воду. Коричневые гранулы растворились, и до моих ноздрей долетел характерный аромат.

– Ты прав, – сказал он.

– Так почему мы здесь? – повторил я в замешательстве.

Фэррис всыпал в напиток сахар и сливки и поднялся на ноги, держа чашку дымящегося кофе в руках. Он сделал осторожный глоток и резко фыркнул.

– Я не знаю, – улыбнулся он.

Заметив удивленное выражение моего лица, он протянул мне кофе и добавил:

– На, глотни.

Солнце садилось за перевалом. Оставив Фэрриса с его кофе, я пошел искать Реслера.

Я остановился позади своего вертолета, где Лиз был занят ужином. Наш контейнер с сухпайками был практически пуст, за исключением нескольких одиноких банок с омлетом, упаковок со столовыми приборами, двух или трех мини-пачек сигарет и около пятнадцати консервных ножей Р-38. Ни одного полноценного ужина. Лиз сидел на корточках рядом с «Хьюи», обсуждая Вторую мировую со своим товарищем, бывшим пилотом люфтваффе, Готлером. Я сказал ему, что подойду позже, и ушел.

У Гэри был гораздо более широкий выбор еды – половина контейнера с нераспечатанными пайками, поэтому я отужинал с ним.

– Так, посмотрим. У нас есть говядина с лапшой, говяжье рагу, спагетти с фрикадельками, куриное мясо или омлет, – перечислил Гэри, стоя в грузовом отсеке и копаясь в коробке.

– Куриное мясо, – выбрал я.

– Понял.

Мы ели и наблюдали, как последние лучи света скрываются за перевалом. Комары начали просыпаться, поэтому мы с Гэри опустили рукава. В долине было жарко и душно, собирался дождь.

Мы говорили о войне. Я рассказал о том, как Лиз вывез нас из зоны высадки с двенадцатью ворчунами на борту. Он рассказал мне, как получил очередь по фонарю кабины.

– Лечу я такой, и тут вдруг в плексигласе напротив моего лица вырастает дыра, за долю секунды, – он показал на свою ладонь, держа ее перед собой на манер лобового стекла. – Ни звука, просто из ниоткуда. Я уже было подумал, что это последняя вещь, которую я вижу в своей жизни. Я ощущал себя полным кретином, но попросил Нэйта посмотреть, нет ли у меня крови на лице или голове. Когда он сказал нет, я понял, что меня не убили. И теперь я точно знаю: если попадут в голову, я даже не замечу. Все очень быстро.

Лицо Нэйта выплыло из темноты – он зажег свою трубку. Нэйт уже давно подошел к нам. Он присел на корточки и громко запыхтел. Трубка приятно пахла. Я в очередной раз мысленно отметил, что пора бросать сигареты и переходить на трубку. Сам того не замечая, я выкуривал по три-четыре пачки в день.

Чаша трубки шипела. Треугольное лицо Нэйта с острыми чертами и маленьким серьезным ртом подсвечивалось, когда он затягивался. Когда трубка гасла, лицо исчезало, и в лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, виднелись лишь очертания головного убора и плеч.

Он продолжал молча пыхтеть. Его присутствие успокаивало меня и Гэри, обширный опыт в качестве пилота вертолета заставлял нас трепетать. Он воевал в составе старой 11-й воздушно-десантной дивизии и успел пережить падение вертолета.

– Гэри рассказал тебе про очередь, которую мы сегодня схватили? – наконец произнес он.

– Да, вам повезло, – сказал я.

– Это точно. Говорят, дальше будет только хуже.

Снова «говорят».

– Откуда такие сведения? – поинтересовался я.

– Вендалл вычитал в книге «Улица без радости».

Опять долбаный Вендалл.

– Парень, который написал ее, знает, как вьетконговцы действовали против французов. Он говорит, что Кавалерия получит свое, когда мы продвинемся дальше на север.

Он снова затянулся, но огонек исчез под верхней корочкой табака, и в темноте послышалось только шипение.

– И как же мы получим свое? – спросил Гэри.

Я слышал, как он сминает мусор, оставшийся после ужина. Он разломал всю пластиковую посуду.

– Он говорит, что, когда мы заберемся глубже на север, в зонах высадки будет хватать места на один или два вертолета за раз. Конги выкопают там яму и замаскируют ее кустами. Во время нашей огневой подготовки там спрячется пара человек. Они переждут обстрел и словят нас на подлете, стреляя из пулеметов прямо по кабинам, – тихо объяснил Нэйт.

Казалось, будто он прошел какую-то специальную подготовку, которая позволяла ему мириться с существованием подобных вещей даже без намека на страх. У него даже была книга, поддерживающая все его теории. Он не предложил способов обхода этой ловушки, поэтому я решил высказать свою версию:

– И как нам быть в таком случае? Как обойти ловушку?

– Никак. Разве что глядеть в оба и искать подозрительные кусты в зоне высадки, – ответил он, словно речь шла об очередном ключевом маневре, который нам, сопливым новичкам, предстояло освоить, в то время как опытные бойцы только и делали, что выглядывали подозрительные кусты на подлете.

Я подумал о зонах высадки, пытаясь вспомнить какие-нибудь кусты. Мне вспомнились растерянность, запах пороха, вопли ворчунов, безумие в канале связи. Но кусты? Кусты волновали меня меньше всего. Как вообще можно держать все это в голове? Какой неусвоенный урок окажется для меня смертельным?

– Да уж, за всем не уследишь, – произнес я в надежде, что мои собеседники посоветуют мне расслабиться насчет кустов ввиду готового решения.

– Ага, – согласился Реслер. – Помнишь ту гигантскую растяжку, Боб?

– Да, – я закурил третью пачку. – Расскажи Нэйту.

– Боб летел в другой машине, но мы оба видели ее. Уже собирались приземляться, как пилот боевой вертушки сказал, что видит нечто подозрительное.

– Это было в прошлом месяце? – перебил Нэйт.

– Ага. Когда ты рассказал про кусты, я вспомнил, что в упор не видел, куда указывал тот пилот. Я все понял, только когда он спросил нас, видим ли мы проволоку или тетиву, натянутую поперек зоны высадки. И тут уж я ее увидел.

Луна изредка показывалась между облаками, освещая ухмыляющееся лицо Гэри.

– Парень сказал: «Смотри», и нырнул к поляне, пока мы кружили вокруг. Он пальнул ракетой в самый центр, и взрыв порвал тетиву. Внезапно над поляной просвистела большая палка или жердь, как огромная стрела. Вшшш! Я обалдел!

Мы с Гэри рассмеялись, но Нэйт лишь пыхнул трубкой.

Он неожиданно поднялся, выбил ладонью трубку и запихнул ее в нагрудный карман, оставив чашу торчать снаружи.

– Что ж, парни, вам надо развивать такие же наблюдательные способности, как у этого пилота боевой вертушки, если вы хотите выжить на войне.

С этим бесценным дружеским советом, который вызывал вопросы, он развернулся и ушел.

– Спокойной ночи.

Он растворился в ночи, чтобы наведаться к другим.

Я был занят сбором мусора, оставшегося после ужина, когда Гэри произнес:

– Слушай, не могу понять, чем меня напрягает этот парень. Может, дело в трубке? Мой отец не доверял людям, которые курили трубку.

Дождь шел всю ночь. Мы забились в «Хьюи» вчетвером, пытаясь заснуть. Двери грузового отсека были открыты для вентиляции. Я лежал на животе лицом к открытой двери, используя скатанную полевую рубашку в качестве подушки. Лиз лежал на спине у другой двери, натянув полевую куртку на лицо. Ричер ворочался на натяжной нейлоновой скамье у наших ног. Пулеметчик наполовину сидел, наполовину лежал, прислонившись к стенке кармана за своим пулеметом. Он сильно склонил голову вперед, упираясь подбородком в грудь. Можно было подумать, что Ричеру досталась лучшая постель. Как бы не так. Скамья была предназначена для четырех отдельных комплектов ягодиц, а не одного растянувшегося тела. Алюминиевые перегородки, которые обычно разделяли сидящих людей, упирались в кости любого бедняги, которому приходилось там спать. Но альтернативы не было. Дождь загнал нас внутрь, потому что у нас не было палаток.

Я не мог уснуть. Воздух был тяжелым и сырым. Дождь не охлаждал его, а лишь насыщал влагой. Изредка на пол срывались капли воды, разбиваясь у моего лица и брызгая прямо на нос. Я передвинулся к открытой двери в надежде, что дождь отпугнет комаров. Средство от комаров, которым со мной поделился Ричер, работало только первые несколько минут, а затем теряло свой эффект.

– Эй, Ричер, – зашептал я. – Не спишь?

– Уфф, угу, – его угрюмый голос отчетливо передавал всю муку, которую он испытывал на скамейке.

– Можно еще твоего средства от комаров?

– Уфф, угу, – он сел в лунном свете, достал пластиковую бутылку из нагрудного кармана, протянул мне и со вздохом улегся обратно.

Средства еле хватило. Я выдавил несколько капель на ладони и потер их друг об друга. Протер лицо. Если комары не будут липнуть к лицу, я смогу поспать. Я размазал остатки средства по волосам и рукам и глянул на Лиза. Он лежал, накрывшись курткой, и спал. В облачном лунном свете я посмотрел на часы: два ночи. Я поднес бутылку к Ричеру. Он молча поднялся и забрал ее.

Стоило мне улечься обратно, как вдали послышалась стрельба. Она продолжалась всего минуту, затем все стихло. Возможно, какой-нибудь ворчун перенервничал. А может, это начало атаки. Я представил, как расположение нашей роты выглядело с воздуха. Тридцать два черных силуэта вертолетов на светлом фоне земли. Ворчуны располагались по периметру лагеря, одни прятались в походных палатках, пытаясь заснуть, другие пялились в серую листву и бодрствовали. Представляя себе эту картину, я не мог решить, что хуже – волна бегущих в атаку вьетконговцев или минометный обстрел.

Комар укусил меня в шею и вернул обратно на промозглый алюминиевый пол. Черт бы побрал эти злобные мелкие комариные мозги! Я решил подумать о том, как я ненавижу комаров, в надежде, что мысли начнут источать ненависть и отвращение, которые отпугнут весь гнус. Некоторое время я думал о том, как буду пытать комаров, отрывать им крылья, расплющивать головы, выдергивать ноги, и они перестали кусать меня! Правда, они улетели прочь. Может, я сделал великое открытие? Нам больше не придется принимать таблетки против малярии? Сильная ненависть отгоняет комаров? А что будет, когда я засну? Они вернутся? Конечно. И с подкреплением. Что нам надо сделать, размышлял я, так это созвать собрание, митинг и сосредоточиться на ненависти к комарам всем вместе одновременно. Мы могли бы согнать их в одну огромную стаю, стаю перепуганного гнуса. Я представил, как тянусь к этой стае, хватаю целую горсть комаров и сжимаю кулак. Их крики ужаса и мольбы о пощаде заставили меня улыбнуться. Я потянулся еще за одной горстью.

Меня разбудил запах кофе. Лиз уже встал. Я поднялся и огляделся. Ричера не было. На часах было пять тридцать. Я поморгал с минуту, пока мозг пытался присоединиться к пробуждению организма. Лицо чесалось. Руки чесались. Комары победили.

Лиз сидел на корточках со своей стороны «Хьюи» и кипятил воду. Поверх его головы мне было видно, как лагерь приходит в движение. Маленькие оранжевые язычки пламени заплясали, и серые тени начали двигаться по унылой камуфляжной раскраске вертолетов в утренней дымке.

Я вывалился из своей двери, обогнул вертолет по пути к Лизу, и через несколько минут у меня уже закипал собственный кофе. К семи ноль-ноль мы все позавтракали, выпили кофе, выкурили по сигарете, провели осмотр вертолетов и были готовы убираться к чертовой матери из лагеря. Три часа спустя экипажи все еще болтались возле своих «Хьюи», дремали или осоловело пялились в никуда, как я.

Фэррис и Шейкер собрали нас на брифинг.

Боевые действия в Долине Счастья прекратились. Вьетконговцы ускользнули прочь под покровом ночи. Пулеметы пятидесятого калибра тоже замолчали. Возможно, их уничтожили, хотя на земле не осталось никаких следов, по словам ворчунов. Все действия были отложены до лучших времен.

Нам с Лизом и еще семи экипажам предстояло провести целый день, занимаясь перевозкой задниц-и-хлама (людей и оборудования) между подразделениями. Остальных отправили домой, копать траншеи и выкорчевывать пеньки.

Как по мне, это были хорошие новости. Я надеялся, что вьетконговцы продолжат двигаться в том же направлении. И я готов был заниматься чем угодно, только не уничтожением пеньков необъятных размеров.

Когда мы закончили развозить припасы по разведгруппам, на улице стемнело настолько, что пришлось включить посадочные огни. Я парил над неровной территорией третьего ряда, выискивая пустое место для стоянки. Я миновал несколько мест с номерами других рот. Теперь в начале каждого стояночного места лежала перфорированная стальная плита с нарисованным номером подразделения. Когда я наконец отыскал пустое место с нашим номером, оказалось, что мы на полмили улетели от территории роты.

По пути к стоянке Лиз вызвал оперативный штаб, и за нами выслали небольшой грузовик. Мы вернулись самыми последними, как сообщил водитель.

Солнце давно уже село, но на западе до сих пор оставался легкий румянец. Холодный свет фонарей отражался в дорожной слякоти. Мы вчетвером сидели под брезентом, натянутым над кузовом грузовика, наблюдая за исчезающими из вида «Хьюи», пока машина буксовала по грязи.

Когда грузовик остановился перед штабной палаткой, мы вылезли наружу и попрощались с Ричером и пулеметчиком, которым предстояло тащить два вертолетных пулемета обратно в оружейную палатку. Мы с Лизом направились к палатке, чтобы отдать лист бортового журнала, на котором красовалось двенадцать записей в столбик. Штабные офицеры использовали этот лист для учета летных часов пилотов, членов экипажа и самих машин.

– А вот и наши опоздавшие, – капитан Оуэнс изобразил фальшивую радость.

– Мы не опоздали, – возразил Лиз. – Просто задание затянулось.

– Шучу, Рон, – ответил Оуэнс без улыбки.

Лиз протянул офицеру наш исписанный путевой лист.

– Я просто сильно устал.

– Горячий паек – вот что нам сейчас нужно, – добавил я.

– Эмм, – протянул Оуэнс. – Столовая закрылась час назад. – Он выглядел смущенным.

– Повар отложил для нас что-нибудь? – спросил Лиз.

– Надо спросить у него, – произнес Оуэнс, запинаясь.

Он забыл попросить повара отложить нам еды, но ему и в голову не пришло извиниться. Мы рассвирепели. Ладно бы он признал ошибку, но нет, пытался отвертеться. В подразделении пилотов штурмовой авиации Оуэнс и его дружок, мистер Уайт, были единственными пилотами, не принимающими участия в боевых вылетах.

На следующее утро мы столкнулись с крайне угнетающим примером отвратительной работы системы сбора разведданных. Мы с Лизом шли последним вертолетом в строю из шестнадцати «сликов». Весь батальон загрузили пехотинцами и подняли в воздух, им предстояло окружить отряд вьетконговцев, которые, по сведениям нашей разведки, направлялись через Долину Счастья в долину Бонг Сон ближе к берегу.

Миновав перевал, мы свернули в сторону северной части долины. Пройдя двадцать миль, три роты «сликов» разделились, чтобы приземлиться на разных участках вокруг цели. Наше сопровождение в виде боевых вертолетов также разбилось для прикрытия на три группы.

Пока строй снижался для захода на посадку, я смотрел вперед, выискивая зону высадки. Никаких деревьев или холмов на этот раз: голая земля, высохшие рисовые поля, песчаная равнина с клочками травы. Сложно было поверить в то, что отряд вьетконговцев мог скрываться в таком месте.

Головные машины подлетели ближе, и пулеметчики открыли огонь через двери. Их трассеры впустую били по земле.

На высоте в сотню футов, примерно в одной миле от одиноко стоящего дерева я заметил две фигуры, которые мчались к дереву по песку. Более тридцати пулеметов пытались попасть по ним.

Когда мы приблизились настолько, что я мог разглядеть песок, разлетавшийся у них под ногами, один из бегущих уронил свою винтовку и развернулся, чтобы подобрать ее. Он лихорадочно озирался. Небо наполнилось трассерами, летящими в его сторону. Едва он дотянулся до винтовки, песок под его ногами вскипел, и он в рое пуль полетел вниз. Должно быть, умер еще до того, как коснулся земли.

Его до смерти перепуганный товарищ продолжал бежать. Пока мы летели за ним, к общему стрекоту подключилось еще больше пулеметов. Я с изумлением наблюдал, как вокруг бегуна бурлит песок.

– Сдавайся! – заорал я. – Сдавайся, тупой ублюдок!

Поняв, что ему не дотянуть до дерева, он нырнул в единственное доступное укрытие – небольшую песчаную яму. Бортовые пулеметчики из всех окружающих машин вспахивали землю вокруг него, но Лиз не разрешал нашим стрелкам открывать огонь. Гребаный тупоголовый гук, самый храбрый человек, которого я когда-либо видел, лежал с винтовкой в руках и целился в весь наш воздушно-десантный батальон, не замечая вспышек вокруг себя. Возможно, даже сделал пару выстрелов перед тем, как его разорвало на куски.

Результат всего вылета? Пара вьетконговцев. Такое ощущение, что группа разведки изучала карты вверх ногами. Коннорс предположил, что разведчики черпали свои сведения из контрабандных китайских печений с предсказаниями.

В письме к Пейшнс от 15 октября я рассказал о том, как Нэйта подбили во второй раз. Они с Кайзером летели вдоль Трассы-19, занимаясь развозкой задниц-и-хлама, как вдруг случайная пуля, попавшая в двигатель, двинула их к земле. Райкер с Готлером сразу проследовали за ними и подобрали их у трассы. Перед тем как вылететь обратно, они сняли с подбитого «Хьюи» радиостанции и пулеметы, чтобы не дать вьетконговцам пополнить растущую коллекцию американского снаряжения. Нэйт гордо пыхтел трубкой, рассказывая про свое приключение. Ему снова удалось обмануть смерть. Все сошлись в одном: история могла закончиться плачевно, если бы не вторая машина, шедшая позади. Я решил держаться как можно выше даже в безопасных зонах.

Я также упомянул (или горько поплакался) о том, что меня выкинули из запланированного отпуска в Сайгон. План был прост: когда вертолеты нуждались в дополнительном обслуживании, пилотам выпадал шанс заглянуть в Сайгон хотя бы на денек. Перегоняя вертолеты по очереди на большую техническую авиабазу Тон Сон Нхут в Сайгоне, каждый пилот в определенный момент имел возможность съездить в город. Эти поездки длились от одного до трех дней.

Мое имя внесли в списки участников следующей поездки. Однодневный отпуск. На радостях я успел за несколько часов собрать вещи, заставить Марстона подровнять мой ежик и собрать список покупок со всех желающих из палатки. Я был счастлив убраться прочь из Кавалерии, хотя бы на день.

Но план изменился. Поездку продлили до трех дней. Кто-то посчитал, что новоиспеченный уорент-офицер не заслуживает подарка в виде трехдневного отпуска, поэтому управлять вертолетом поставили двух капитанов. Фэррис был крайне недоволен внезапной сменой экипажа. Вероятно, к этому решению был причастен Уильямс, командир, которого я впечатлил своей стрельбой по приборной доске вертолета.

Пока два капитана поднимались в небо, я схватился за топор и присоединился к рабочей бригаде в зоне «Гольф». Мое мнение о командире нашей роты сильно ухудшилось.

* * *

17 октября Уильямс допустил меня до правого кресла. Допуск к правому креслу означал, что я набрался достаточно опыта в полетах на «Хьюи» и воздушно-десантных операциях, чтобы стать командиром экипажа. Без пяти минут старый вояка. Остаток дня я не обращал внимания на грязь и пыль, вкалывая на участке роты.

Пришло время очередной поездки в отпуск в Сайгон, и на этот раз отправили нас с Райкером. Трехдневная поездка.

Вместо того чтобы лететь напрямую двести пятьдесят миль над территорией вьетконговцев на неисправном «Хьюи», мы сперва отправились в Куинён и повернули там на юг, намереваясь пробраться вдоль берега к Вунг Тау. Оттуда до крупного города было всего двадцать миль.

Мы шли на высоте пять тысяч футов, где был прохладный воздух и куда уже не долетали пули, – идеальный двухчасовой полет. Мы оба предвкушали прогулку по Сайгону, все-таки простым парням иногда улыбается удача. Бортмеханик и пулеметчик тоже были счастливы. Мы перебрасывались шутками по внутренней связи и обсуждали, чем займемся в городе. В такие моменты даже Кавалерия переставала напрягать.

Пока мы шли на малой высоте над городом по направлению к Тон Сон Нхут, Сайгон казался морем жестяных крыш, простирающихся на мили вперед. Пока мы парили в ста футах над их лачугами и садами, люди снизу махали нам руками.

– Видишь? – спросил я. – Видишь, это нам машут!

– И что? – отозвался Райкер.

– Они явно рады нас видеть. Они наверняка слышали о том, как мы лезем из кожи вон, подставляя задницы под огонь. Эти счастливые и благодарные люди окажут нам теплый прием, когда мы приземлимся.

– Уж наверняка, – закивал Райкер.

Мы оставили «Хьюи» на технической базе, прыгнули в такси и стали вожделенно разглядывать пейзажи по пути в город. Водитель явно раньше летал в рядах камикадзе. Его техника обгона была проста: он ложился грудью на гудок, скакал из полосы в полосу и шел до последнего. Кодекс камикадзе не позволял отступать ни при каких обстоятельствах.

Нас поселили в гостиничном номере с облупленной краской на стенах, без окон, зато с унитазом в душевой. По сравнению с запрелыми палатками и земляными полами нашего лагеря все выглядело просто роскошно.

Мы приняли душ и облачились в мятую гражданскую одежду. Никакой формы вне службы! У меня была пара коричневых хлопковых брюк и зеленая клетчатая рубаха. Свободная мятая белая футболка подчеркивала веснушки Лена, как и всю его нескладную фигуру. Впервые за два месяца мы надели хоть что-то кроме полевой формы. Да и увидели тоже.

– Осмотримся? – предложил я.

– Пойдем.

Я открыл дверь ровно в тот момент, когда мимо проходил молодой второй лейтенант. Он остановился, молча прислонился к дверному косяку и заглянул внутрь.

– Так себе номерок, – сказал он.

– Тебе не нравится гостиница? – спросил я.

– Не, я не о том, – улыбнулся он. – Я живу здесь. Просто ни разу не видел этот номер. Он довольно паршивый.

– Лично меня устраивает, – вступился Райкер.

– Для перепихона на ночь сойдет, ну или для рядовых. Но обычно я такие местечки стараюсь не покупать.

– Покупать? – переспросил я.

– Ага. Я покупаю и сдаю в аренду гостиницы и квартиры для армии. Я офицер по недвижимости.

– Офицер по недвижимости?! – я был поражен.

– Ну, – подтвердил он. – Кто-то же должен этим заниматься… Парни, вы же из Кавалерии?

Я подумал, что он заметил нашивки с лошадьми на нашей форме, пока мы заселялись.

– Да, как ты угадал? – спросил Райкер.

– Подглядел на стойке, – он ухмыльнулся. – Сдается мне, у вас там в горах жаркая обстановочка. Мы только и слышим здесь о Кавалерии. У нас здесь скучно. Никаких боев.

На нем была накрахмаленная форма для джунглей, на ногах красовались начищенные сапоги. Из-за нехватки ни того ни другого у нас не было. Мои армейские сапоги начали гнить прямо на ногах, поэтому я искал себе новую пару.

– Ты сможешь купить форму и сапоги в Сайгоне? – спросил я.

– Купить? – он удивленно посмотрел на меня. – Думаю, да. Но мне мои выдали. Вам разве не выдали форму для джунглей в Кавалерии?

Он помолчал.

– Спускайтесь-ка в мой номер, я вам покажу кое-что. Вы же все равно собирались выходить?

В его номере мы увидели двенадцать комплектов формы для джунглей, которые были аккуратно развешаны на одинаковом расстоянии друг от друга по стойке для одежды, аккуратнее, чем в шкафу курсанта офицерского училища. Под комплектами формы на полу стояли две пары сапог для джунглей.

– Вам все это выдали? – я не скрывал своих чувств.

– Конечно. Насколько я знаю, нам досталось больше, чем надо. Не пойму, почему вам ничего не выдали в Кавалерии. Уверен, скоро все получите, – он улыбнулся, но никто из нас не улыбнулся в ответ. – Ладно, а что скажете про этот номер, он же лучше вашего? В вашем унитаз или очко?

– В душевой комнате стоит унитаз, – ответил я.

– Уже хоть что-то. Ненавижу сидеть над очком. А вы? – спросил он.

Мне не приходилось пользоваться очком, поэтому я не мог ему ответить.

– Ну, – начал я. – Мы привыкли к сортирам снаружи.

– Ага, – перебил меня Райкер. – Срем в распиленные пятидесятипятигаллоновые бочки. Когда они переполняются, поливаем дерьмо керосином и сжигаем. Пахнет отвратно.

– Мать твою, – он был впечатлен. – Да вы, парни, и вправду не пальцем деланные. Я вам жутко завидую. Самый центр событий! Не сидите сложа руки, – он остановился. – Впрочем, – продолжил он, – кому-то же нужно торчать здесь и заниматься хренью.

– Советую этим уродам прекращать посылать нас в Сайгон! – воскликнул Лен, когда мы вышли из гостиницы. – Если они не прекратят, то слухи про гребаную выдуманную нехватку формы сыграют с кретинами злую шутку!

– Согласен! – поддержал я. – Начнется общий бунт, и все дезертируют.

Я засмеялся.

– Я сам готов. Черт возьми, я дезертирую прямо сейчас, чтобы избавить себя от необходимости возвращаться в лагерь и устраивать бунт.

– Я тоже готов! – орал Райкер. – Я дезертир!

Мы расхохотались. Вьетнамцы обходили нас по тротуару и нервно улыбались, я уверен, что в их представлении мы были двумя пьяными, близкими к белой горячке американцами. Счастье вскружило нам голову, и мы поспешили к стоянке велорикш на перекрестке, распевая во все горло: «Мы дезертиры, мы дезертиры, мы дезертиры…», до тех пор пока нас не впустили на заднее сиденье одного из этих такси на педальной тяге.

Лен протянул водителю клочок бумаги с названием гостиницы, где располагался дом офицеров. Насколько я помню, это было в гостинице «Международная». Молодой водитель велорикши взглянул на бумажку и кивнул.

Он без устали крутил педали, не касаясь задницей сиденья.

– А он в хорошей форме, – отметил я. – Наверное, по ночам за Вьетконг воюет.

Синий автобус ВВС США проплыл мимо. Перед каждым окном у него были установлены защитные сетки.

– Да, гранату внутрь им не закинешь, – произнес Райкер.

Внезапно я осознал, что на заднее сиденье нашего такси можно было с легкостью закинуть сколько угодно гранат. Эта мысль заставила меня напрячься. Слишком много врагов вокруг. Я уже собрался линять из этого Восточного Экспресса, как вьетконговец-водитель с улыбкой повернулся к нам. Мы остановились. Должно быть, он прочитал мои мысли.

– Да ва но хай, – или что-то вроде того произнес он.

Я перевел эту фразу как «вот и все, джай, твоя умирать!». На самом деле он сказал, что мы прибыли. Мы с Леном вылезли наружу и расплатились с ним. Он взял деньги и покатил прочь – не иначе как за боеприпасами.

Мы миновали караул военной полиции Армии Республики Вьетнам у входных дверей. Поднявшись на неторопливом эскалаторе наверх, оказались под темнеющим небом на открытой террасе, на самой крыше гостиницы. Часть гостиницы служила казармой для американских офицеров, которые дислоцировались в городе, а садик на крыше относился к их клубу. Великолепный ночной Сайгон раскинулся за низким парапетом.

За четвертак в баре наливали все, что попросишь. Гражданские и служивые сновали вокруг откуда-то взявшихся белых дамочек. Они много пили и громко разговаривали. Их голоса меня сильно напрягали. Как они только не думают о том, что такая безалаберность может спровоцировать вражеский огонь?

Когда по моим венам побежал бурбон, я начал проще относиться к окружающей обстановке. Опьянев, расслабившись и проголодавшись, мы с Райкером уселись за столик с видом на город. Мы заказали стейк с кровью и печеный картофель со сметаной, к ним шла огромная порция салата из свежего хрустящего латука и сочных помидоров, которые словно были выращены на ферме рядом с моим родным городом во Флориде.

События оставшейся части вечера потерялись в памяти. Я знаю, что мы оба сильно напились. По правде говоря, я напился в разы сильнее, потому что Райкер как минимум помнил путь до гостиницы.

Вскочив рано утром на следующий день, мы отправились в гарнизонный магазин на военно-морской базе, чтобы закупить всякого барахла по просьбам парней из лагеря. Для воинов Сайгона сделали полноценный универмаг. Товар там был качественней и дешевле, чем во многих спецмагазинах Америки, – фотоаппараты «Никон» за сто пятьдесят баксов. Катушечный магнитофон «Робертс» за сто двадцать баксов. Там были шмотки, инструменты, консервы, книги и даже упаковки женских прокладок.

Райкер предложил вечером снова отправиться в тот ресторан, где мне так понравилось вчера.

– Вчера? – я не понимал, о чем он говорит.

– Ну да. Помнишь, сколько улиток ты сожрал?

– Да я никогда и не ел улиток, – заявил я.

Но в голове просыпались смутные воспоминания.

– Может быть, только вчера вечером ты съел около тридцати. А еще там девчонка, которая тебя любит.

– Девчонка? Слушай, Лен, я вполне женатый человек.

– Да я тоже, – он ухмыльнулся. – Но у меня встает, даже когда я далеко от дома. Тем более не обязательно трахать всех подряд, ты же сам знаешь. С девчонками бывает приятно посидеть, поболтать ради разнообразия.

После ужина тем вечером меня сильно скрутило. К полуночи я уже не отрывался от унитаза. Лен отвез меня в военно-морской госпиталь, где мне диагностировали дизентерию. Оставшиеся сутки своего отпуска я провел, валяясь в постели.

На следующее утро я уселся в «Хьюи» в крайне скверном состоянии. Я летел в качестве пассажира на переднем сиденье, и пока Лен управлял вертолетом, я с нарастающей тоской провожал взглядом жестяные крыши, постепенно переходящие в рисовые поля и джунгли, по мере того как мы приближались к высокогорью и лагерю Кавалерии.

22 октября один общественно-политический журнал опубликовал исключительно оптимистическую заглавную статью о том, как обстоят дела во Вьетнаме. Журнал вышел в тот момент, когда мы с Леном были в Сайгоне. Его прочли абсолютно все. В статье, написанной для нас и для всех американцев, кратко описывались успехи нашей армии во Вьетнаме. Три месяца назад Вьетконг готовился к решающему удару, а Южный Вьетнам готовился сдаваться.

Но теперь Южный Вьетнам, опьяненный ощущением собственного достоинства и могущества, излучал уверенность – невероятные перемены в сравнении с прошлым летом. Причина этого удивительного поворота событий заключалась в одной из самых быстрых и крупных боевых экспансий за всю историю военных столкновений. Я снова прочитал о том, как мы вырубали кусты и пеньки одними мачете, чтобы наши вертолеты не поднимали пыль на взлетно-посадочной площадке. Дабы у нас не возникло ощущения, что нас готовят к трудоустройству в департамент парков Южного Вьетнама, в статье рассказывалось о том, как мы сражаемся за Долину Счастья в количестве двух тысяч пятисот человек.

Статья заканчивалась шпилькой в сторону коммунистов, сделавших Южный Вьетнам первой фишкой домино в цепочке под названием Юго-Восточная Азия. Теперь, по мнению авторов, у коммунистов должны были возникнуть сомнения. Соединенные Штаты приняли вызов, поэтому не только Южный Вьетнам, но и все страны Юго-Восточной Азии будут постепенно усиливаться благодаря наращиванию количества знаменитых американских технологий, средств и солдат. Даже заурядный процесс высадки пехотинцев в Куинёне был описан в статье как наплыв брутальных и бесстрашных новобранцев, высыпавших на берег из целой флотилии транспортных судов.

В статье не говорилось ни слова о нашей эффективности. При всей маневренности войск ситуацией заправляли вьетконговцы. Мы сражались по их правилам.

Общий тон статьи создавал впечатление, от которого было сложно избавиться. Даже я начал верить в то, что проблемы были только у Кавалерии, что в целом наши дела шли в гору.

Примерно в одно время с выходом этой статьи, 19 октября началась осада небольшого лагеря Плейме, который находился в шестидесяти милях к западу от нас, в долине Йа-Дранг. В тот момент атака казалась чем-то незначительным, однако впоследствии ей суждено было стать событием, которое привело к одному из самых масштабных сражений между Кавалерией и Армией Северного Вьетнама.

Джон Холл проводил большинство своих вечеров, напиваясь с Джимом Стортером. Но, в отличие от Джима, Джона никогда не видели отсыпающимся от похмелья в шкафчиках для одежды или картонных коробках в палатке-кладовой. Они пили по разным причинам. Стортер искал утешение на дне стакана, потому что его жена трахалась в Штатах со всеми подряд, пока он уворачивался от пуль вьетконговцев. Проблемы Джона находились во Вьетнаме. Он полагал, что Кавалерия испытывала его судьбу на прочность, пытаясь доказать эффективность воздушно-десантных маневров. После нескольких первых вылетов он решил, что если его не убьют вьетконговцы, то это обязательно сделает Кавалерия.

– Нам нельзя садиться в горячих зонах, Мэйсон.

Как-то вечером Джон уселся рядом с моей койкой, прислонившись спиной к палаточной стойке.

– В Одиннадцатой воздушно-десантной нас учили перевозить пехоту и припасы из одной безопасной зоны в другую. А сейчас мы садимся в таком пекле, что можно подумать, будто мы летаем в бронированных крепостях или типа того. Черт, да у нас даже бронежилетов нет!

– Как же нам избежать опасных зон высадки? – спросил я.

– Надо высаживать пехоту рядом с боем, а не в самой его середине. От этого страдаем не только мы, но и сами пехотинцы.

– Похоже, вьетконговцы всегда знают, где мы будем высаживаться, – возразил я. – Ты видел эти огромные палки в последней зоне высадки?

Недавно мы приземлились в зоне, утыканной сотнями десятифутовых жердей. За день до высадки эта поляна была пустой.

– Откуда нам знать, что они не просекут наше решение приземлиться подальше?

Джон глотнул скотча из фляги и протянул ее мне. Я отказался.

– Смотри, вьетконговцы сидят в точке «икс». Пока они там, они знают, что американцы могут приземлиться рядом с ними в любую минуту. Командир вьетконговцев, находясь в точке «икс», посылает часть своих ребят следить за всеми ближайшими полянами, которые, по его мнению, годятся нам для высадки. Он даже может начать сражение, чтобы затянуть нас в ловушку. Это хорошая стратегия. Если мы атакуем его, у него появляется шанс выпрыгнуть из засады в тот момент, когда мы наиболее уязвимы – когда мы в вертушках.

– Допустим, – сказал я. – Но, как я уже говорил, если он точно знает, где мы будем садиться, как это было вчера, мы всегда будем приземляться в опасных зонах, пока не раскроем источник их информации.

– Шпионы?

– Стопудово, – ответил я. – Попробуй, спроси удостоверение Хорошего Парня из Южного Вьетнама у любого из наших веселых переводчиков, которые вечно крутятся под ногами. Смотри, нам приходится координировать все действия с вьетнамцами. То есть все сведения переводятся и передаются дальше гукам. Ну и где, по-твоему, утечка? В Пентагоне?

Джон опрокинул еще один колпачок виски.

– Безнадега. Если мы при всей своей крутизне не можем выбрать зону высадки втайне от вьетконговцев, то зачем тогда это все? Нам нужно давить, захватывать территории и удерживать их. На хер эти постоянные высадки в мелких зонах, – он резко поднялся. – На хер! – его лицо выражало злость и разочарование.

– Не все так плохо, Джон. Дела идут в гору. У нас есть шанс закончить эту войну, – я попытался пошутить, чтобы взбодрить его. – Пресса говорит, мы победим. Когда гуки прочитают новую статью, они сразу сдадутся. Никто не спорит с гребаной прессой.

Он мрачно улыбнулся. Мое остроумие не сработало.

– Ладно, Мэйсон, пошел я, – он развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. – Слушай, если решишь продать свой «дерринджер», я куплю его.

На следующий день даже Джон начал улыбаться. Мы слетали за пехотой в Долину Счастья, не встретив ни единой снайперской пули. Чарли не реагировали, словно они действительно прочитали ту статью. Мы решили, что одержали там победу.

Казалось, угроза смерти окончательно исчезла, и мы обнаглели. Мы беспрепятственно летали вокруг расположения, вдоль Трассы-19 и по Долине Счастья. Вьетконговцы не справились с нашей мощью, прозрели и собрались сдаваться. Я пребывал в отличном настроении. Я сдал экзамен на командира экипажа и прошел боевое крещение (как я думал), а вьетконговцы отступали. Моя уверенность набирала обороты, ведь я был игроком команды, которая шла впереди.

Я так обрадовался внезапно выросшим шансам выжить в этой войне, что даже взлет по тревоге перед самым ужином тем вечером не испортил мне настроение. Более того, вернувшись из рейса, в котором все облажались, я написал Пейшнс восторженное письмо. Оно официально является моим последним положительным письмом из Вьетнама:

[23 октября]

Нас подняли по тревоге за пару минут до ужина, надо было лететь за несколькими отрядами пехоты. Мы кинулись к вертолетам, подняли жуткую грязь, все орали: «Где моя вертушка? Куда летим? Дайте позывные! Черт, я по уши в грязи!», началась полная суета, потому что кто-то приказал вылетать, но ничего не объяснил.

Прикинув, что первая машина, поднявшаяся в воздух, – командир звена, мы взмыли вверх, как куча слепой мошкары, и направились в закат.

Командир звена попросил какую-нибудь вертушку направить его в зону высадки, но полетел не за той машиной. Когда мы приземлились в неправильной зоне высадки, командир обнаружил свою ошибку и молнией рванул прочь на поиски нужного места. Поскольку он не потрудился дать команду по связи, все оставшиеся вертолеты рванули за ним. Пока сама не примешь в этом участие, вряд ли сможешь по достоинству оценить зрелище из семи вертушек, пытающихся лететь строем за командиром звена, который думает, что летит один!

Ура! Мы нашли нужное место! Само собой, это же был вылет по тревоге, поэтому мы просидели на земле около получаса в ожидании «нетерпеливых, готовых к вылету» пехотинцев.

Пока мы ждали, радостные хулиганистые пилоты роты собрались вместе и затянули песню:

(Гимн мудозвона).

На колокольне он стоял

И людям на головы ссал,

Но люди не могли

На него в ответ поссать,

Аминь.

После такой вдохновляющей распевки мы оседлали наших боевых коней и поскакали по воздуху, вдавливая газ до предела, до самого предела, как настоящая безбашенная кавалерия!

На самом деле, мы пели эту песню той ночью в лагере, когда вернулись обратно, а не во время задания. Это был давний гимн нашей роты.

Осада Плейме в долине Йа-Дранг находилась в самом разгаре, а в нашем батальоне царило бездействие. Но не стоит думать, что отсутствие боевых действий и перевозки задниц-и-хлама по лагерю сильно нас радовали. Этот период относительного затишья казался вечным. Нет, мы совершенно не рвались в бой; просто если не с кем было воевать, то почему бы не отправиться домой?

Привыкнув к постоянным высадкам, даже ворчуны стали вести себя расхлябанно. Как-то раз, когда мы загружались перед вылетом, ко мне на борт забрался солдат с гранатометом М-79. Он грохнул прикладом оружия об пол грузового отсека, и пушка сработала. Граната пробила крышу моего «Хьюи» и пролетела между вращающимися лопастями. Спустя несколько секунд она спикировала вниз сквозь лопасти и упала рядом с вертолетом, в пяти футах от моей двери. Граната дала осечку. Когда я развернулся, чтобы наорать на тупого ворчуна, я увидел себя, с дымящимся пистолетом в руках, с такой же идиотской улыбкой на лице. Но со мной был Реслер, который напихал парню. Впоследствии оружейный техник объяснил мне, что граната должна пролететь несколько футов для того, чтобы раскрутиться и сдетонировать. Столь быстрая встреча с крышей остановила этот процесс. Так или иначе, с того момента я начал проверять предохранители на всех М-79 перед допуском на борт.

Мы отвезли этих солдат в Лиму, для стотысячного по счету распределения по стотысячному боевому вылету в Долину Счастья. Они высадились, и нам приказали тащить боеприпасы, топливо и еду для пехоты. Большая часть груза шла в подвесном виде, поэтому мне выдался шанс потренироваться. Я возил подвесные грузы лишь однажды с Коннорсом, и это были пеньки.

– Так, они ухватили тросы с ишака. Начали, – скомандовал Лиз.

Ишаками называли легковые полноприводные машины.

Я поднял вертолет на двадцать пять футов над высохшими рисовыми полями и перешел в парение. Один солдат стоял на крыше ишака и держал узел, от которого расходилось четыре поддерживающих троса. Другой солдат стоял в пятидесяти футах от товарища и помогал мне ориентироваться в воздухе. Я сидел в левом кресле. Я подался вперед, и солдат с узлом исчез в окне-капле между моими ногами, когда я перелетел через него. Порывистый ветер от моих лопастей трепал форму собравшихся зевак, размывая их очертания. Заботливый вожатый, стоявший спереди, пытался расположить нашего парящего зверя над ишаком, выделывая руками жесты, которые он, очевидным образом, только что выдумал сам.

– Он потрогал себя за нос? – орал я. – Какого хера это вообще значит?

Я хотел показать Лизу, что разбираюсь в ситуации.

– Все в порядке, Боб. Ты нормально выровнялся, – успокаивал меня Лиз.

– Ричер, высунься наружу и посмотри, что за херня там происходит. Этот придурок скачет, как оперный дирижер! – не унимался я.

– Есть, сэр.

Ричер лег на живот и свесился наполовину с края грузового отсека, держась за свой предохранительный ремень.

– На три фута влево, на пять вниз.

– Глянь на него. Теперь он просит меня заглушить двигатель! – Идиот-солдат водил ребром ладони по горлу.

– Высота нормальная. Еще на пару футов влево, – командовал Ричер. – Вот так. Они застропили его.

В это время наш вожатый заинтересованно наблюдал за процессом присоединения тросов.

Я добавил газу, чтобы убрать провисание и дать «Хьюи» возможность выровняться над ишаком по четырем тросам с равным натяжением. Оказавшись в этой позиции, я добавил еще больше газу, чтобы поднять тысячефунтового ишака в воздух. Когда вес перешел на «Хьюи», несущий винт громко захлопал лопастями по воздуху. Груз висел над землей, приборы показывали, что у меня хватает резерва мощности для взлета. Ручка управления туго поддавалась, пока я боролся со сносом.

Фюзеляж вертолета в полете напоминает наконечник маятника, чьей верхней частью служит точка соприкосновения вала несущего винта с его втулкой. Дополнение в виде подвесного груза превращает всю конструкцию в подобие такого сложного маятника. Координирование движений сразу двух маятников требует большого опыта. К примеру, если задвинуть ручку управления вперед, то диск несущего винта тоже наклонится вперед и унесет за собой фюзеляж, как камень на веревке. При наличии закрепленного подвесного груза колебания фюзеляжа нивелируются за счет веса этого груза. Вертолет ведет себя так, будто он не хочет лететь вперед. В такие моменты существует опасность того, что пилот еще сильнее задвинет ручку управления вперед, чтобы преодолеть сопротивление. Если инерции двух маятников столкнутся, машина резко спикирует вниз. Если быстро дернуть ручкой управления назад, чтобы выровнять машину, то назад первым качнется фюзеляж, а уже потом груз со своей скоростью. Если груз прекратит свои колдовские движения и потеряет инерцию, он может застрять на земле. К чему я это? Когда я начал движение вперед для взлета, я не собирался останавливаться.

– Боже, я торчу здесь, в двадцати футах над его головой, а он показывает мне парить! – Я был готов приземлиться обратно, чтобы придушить солдата.

– Груз в воздухе, сэр, – доложил Ричер.

Я медленно подался вперед, чтобы не сталкивать маятники. Провожатый тем временем настаивал на своем, лихорадочно показывая невнятные жесты. Тяжелый груз качнулся в его сторону, ускоряясь. Я рассчитывал сбить солдата с ног, но он увернулся в самый последний момент.

Когда мы набрали высоту, Лиз приказал перейти в ручной режим и потянулся к потолочной панели, чтобы снять с предохранителя переключатель электрического отцепления груза. Мы ставили его на предохранитель, когда висели близко над землей, поскольку пилот мог случайно задеть переключатель на ручке управления и в спешке уронить груз. На высоте его переводили в ручной режим, для того чтобы предотвратить случайное отцепление груза, как это иногда случалось. Накануне кто-то из нашей роты уронил ишака с высоты в три тысячи футов, и ворчуны до сих пор бесились с этого. Машина выглядела так, будто по ней прошелся Кинг-Конг.

Я ощущал натяжение, пока ишак боролся с ветром во время полета в зону «Гольф». Для посадки мне лишь нужно было вовремя сбросить скорость и держать вертолет повыше. Лиз включил предохранитель отцепления. Я вошел в высокое парение, держа ишака на десяти футах от земли, и медленно подлетел к принимающему на ремонтной базе. Я подозрительно следил за ним, но парень знал свое дело. Когда я почувствовал, что ишак приземлился, он дал команду на отцепление, и я вдавил кнопку на ручке, которая отвечала за узел, удерживающий тросы. «Хьюи» взмыл в небеса, когда груз отцепился, но я не стал сопротивляться, а лишь добавил ходу, переведя машину в практически вертикальный подъем, и завернул направо.

– Ковбой, – произнес Лиз, но когда я взглянул на него, он улыбался.

Боевое затишье продолжалось, но я не испытывал недостатка в налете, летая по восемь-девять часов в день. Иногда летал и больше, поскольку в нашем палаточном лагере царило полное уныние. Скука спешила Кавалерию, превратив двадцать тысяч бойцов в обыкновенный сброд, застрявший где-то во Вьетнаме, не понимая, зачем и почему.

Вдобавок ко всему, в новостях стали все чаще мелькать комментарии противников вьетнамской войны. Вся рота пребывала в крайне мрачном настроении, а эти активисты сыпали соль на рану. Никто не любит, когда ему дурят голову, особенно если при этом заставляют рисковать жизнью.

– Я бы лучше пристрелил одного из этих недоумков, чем сраного гука! – орал Коннорс.

Он швырнул журнал на пол.

– Уроды думают, что они самые умные! Ты читал это? – он обращался ко всем и сразу.

Было поздно, но я бодрствовал и писал письмо, лежа на койке.

– Эта сука говорит, что американцы продали Хо Ши Мина! Он говорит, что гуки раньше были нашими союзниками, и мы позволили британскому полковнику вернуть Южный Вьетнам французам! – он замолк.

Я поднял голову. Он сидел на своей койке в шортах, с банкой пива в руке и злобно пялился на брезентовую стену позади меня. Его лицо просветлело, когда он заметил меня.

– Ты слышал об этом, Мэйсон?

– Впервые, – ответил я.

– Как думаешь, это правда? – с надеждой спросил он.

Он считал меня образованным человеком, ведь я провел в университете два года.

– Нет, – ответил я.

Осада Плейме в долине Йа-Дранг закончилась 27 октября. На протяжении недель Вьетнамская народная армия вела безумные атаки. Шесть тысяч солдат, одетых в единую форму, наседали на крошечный лагерь в двадцати милях от границы с Камбоджей, устраивая набеги вперемешку с минометными и гранатометными обстрелами. Они подобрались к лагерю на сорок ярдов, используя траншеи, которые они успели выкопать прямо под носом у военных советников несколькими неделями ранее. На территории треугольного лагеря находились сотни наемников-монтаньяров, которые сражались под руководством военных советников сил спецназа («зеленых беретов»). С базы II корпуса, которая находилась в тридцати милях к северу возле Плейку, к лагерю были высланы силы поддержки в виде танков, артиллерии и одной тысячи пехотинцев Армии Республики Вьетнам. Несколько вертолетов из соседней воздушно-десантной роты подвезли двести пятьдесят южновьетнамских рейнджеров. Затем наши воздушные силы начали бомбежку и обстрел. За шесть сотен вылетов двадцать самолетов были подбиты, а три уничтожены. Был сбит вертолет, и американский сержант погиб, пытаясь добраться до него. Когда в расположении закончились припасы, воздушные силы сбросили палеты с едой и боеприпасами прямо на территорию лагеря. Два человека погибли от упавшей с неба палеты. Еще одна палета прошла сквозь крышу столовой.

Враги понесли огромные потери и были вынуждены отступить. В Time нас похвалили за то, что мы смогли отпугнуть их: «Когда силы Первого отряда США приблизились на бреющем полете, Вьетминь с неохотой отступил из Плейме».

– Они идут на запад, прямо в Камбоджу, – простонал командир одного из взводов Кавалерии. – Теперь нам придется гоняться за ублюдками по всем джунглям.

Он был прав.

Глава 5. Долина Йа-Дранг

Никогда не верь вьетнамцу. Он не такой, как ты. Он азиат. Современный вьетнамец видел слишком много бесчестия, слишком много лицемерия, поэтому он ни во что не верит. Он привык скрывать свои истинные чувства. Он больше не пытается говорить правду, потому что она слишком часто приносила ему несчастье. Зачем вообще ее говорить?

Нгуен Као Ки, Life, 23 июля 1965 г.

Ноябрь 1965 года

Вместе с Шейкером к нам ворвался дух деятельности. Неутомимый черный капитан пристально наблюдал за тем, как мы собирали вещи для переезда в Плейку. Я заметил, как он подавил улыбку, увидев суету, которую вызвало его появление в палатке. Улыбка быстро слетела с губ, когда несколько пар глаз уставились на него в ожидании. Еще одно объявление? Он быстро опустил глаза.

– Вашу мать, как вы живете? – внезапно загремел он. – Гляньте на это! – он пнул комок грязи. – Вам что, нравится ходить по полу из грязи?

Я уже собирался объяснить ему, что у нас не было времени на сборку пола, когда Коннорс открыл рот:

– Так точно, сэр.

– Что? – Шейкер уставился на Коннорса.

– Так точно, сэр, нам это очень нравится, – сиял Коннорс.

– И что же заставляет вас так думать, мистер Коннорс? – спросил Шейкер, невольно улыбаясь. Ему нравился Коннорс.

– Что ж, сэр, не могу говорить за других, но я курю как паровоз, а это место изнутри смахивает на огромную пепельницу. Захотел – выкинул бычок. Супер!

Шейкер закрыл рот рукой, пряча улыбку. Он быстро одернул себя, когда повернулся кругом и увидел, как мы пялимся на него. Мы пялились, потому что он улыбался и потому что он заходил в палатку, когда у него были дурные вести.

– Можете настелить пол, когда вернемся из Плейку. Ладно, я здесь не ради этого, – продолжил он. – Где Райкер?

– Здесь, – Лен высунулся из-за рисовой циновки, которая разделяла наши койки.

– Это что еще такое? – Шейкер указал на циновку.

– Личное пространство.

– Ого, – он открыл рот для комментария, но передумал. – Райкер, у вас с Мэйсоном задание: будете возить тактических командиров ворчунов на вертолете. Вокруг Плейме. Собирайтесь, они уже опаздывают.

Остальные возобновили сборы.

– Кидайте свои шмотки в общую кучу, заберем их в Плейку.

Он повернулся, чтобы уйти.

– В общем, тащите свои задницы в штатную палатку, там все объяснят.

– Как долго нам предстоит летать с ворчунами? – спросил Райкер.

Шейкер остановился в двери.

– Мать твою, мне-то откуда знать? – резко произнес он.

Затем он добавил более спокойным тоном:

– Думаю, только сегодня.

И ушел.

Я сидел в левом кресле и наблюдал за дорогой сквозь нижнее окно-каплю. Насчитал четыре взорванных моста. Райкер никогда прежде не летал в Плейку, поэтому я вел для него экскурсию, сверяясь с потрепанной картой.

– Вот это место по правую сторону от прохода Манг Янг, – я передвинул палец к точке, – называется Кладбище Французов.

Райкер кивнул.

– Большая зеленая гора?

– Ага.

– Вижу. В паре миль от нас?

– Да, все так, – я отжал кнопку связи и глянул поверх черной кромки приборной доски.

Мне удобно было держать руку на колене, если я не использовал внутреннюю связь. С левой стороны не было напольного переключателя связи, поэтому мне приходилось ухватывать ручку управления и щелкать курковым переключателем, чтобы разговаривать с Леном. Я включился.

– Когда подлетим, будут видны холмы, которые выглядят как могилы, по всей стороне той горы.

– Вижу.

– Вот здесь, рядом с этим перевалом французы потеряли сотни солдат, попав в крупную засаду.

– Когда?

– Не знаю. Десять или двенадцать лет назад?

– Мать твою.

– А впереди, где дорога берет на юго-запад, будет место, где тех парней сбили в прошлом месяце. Пятидесятый калибр.

Райкер кивнул и добавил шагу. «Хьюи» поднялся на пятьсот футов вверх.

– Как думаешь, там еще опасно? – спросил я.

– Неа. А ты?

– Нет, – я выдохнул с облегчением. – После перевала мы окажемся на полпути к Плейку, это уже в двадцати милях от зоны «Гольф».

– На горизонте, на десять часов?

– Да, это Плейку, – подтвердил я. – Кстати, перед тобой большой аэродром в Новом Плейку. Там находятся базы ВВС и II корпуса. В паре миль от него видна деревня, частично это территория советников – Кэмп Холлоуэй.

Несколько минут мы медленно шли в холодном воздухе над перевалом. Я смотрел себе под ноги, наблюдая за сменой дороги. Круто вскарабкавшись по одной стороне перевала, она плавно стекала вниз через подножья холмов к шелестящей траве равнин, стоящих в отдалении.

Кэмп Холлоуэй был примерно в десяти милях от западной границы длинной долины, простиравшейся от Контума, тридцать миль с севера, до лесного массива Чу Понг, сорок миль к юго-западу. Грязноватая река Йа-Дранг, огибающая весь массив по пути в Камбоджу, дала имя самой долине.

– С этой стороны перевала так красиво, – произнес Райкер.

Не поспоришь. Высокая трава шелестела по холмам. На месте дорог и оврагов оголенная земля была красноватого оттенка. За исключением двух американских лагерей и деревни Плейку впереди, вся местность казалась необитаемой.

Мы были совсем рядом с лагерем советников.

– Нам нужно приземлиться в пяти милях к югу от того аэродрома в Холлоуэй, – объяснил я.

– Где будет лагерь нашей роты? – спросил Райкер, выглядывая из треугольного окна.

Я сверился с картой.

– Видишь это большое поле между Холлоуэй и Новым Плейку?

– Прямо тут?

– Ага. «Индюшачья ферма».

Мы с Райкером сели на самом краю палаточного моря: это был лагерь ворчунов «Чайная Плантация», он примыкал к настоящей плантации, которой владел какой-то француз.

Командир, которого нам предстояло везти, – Ворчун-6 – был полковником, так называемым «орлиным» полковником. Он бежал к нам, согнувшись под лопастями. За ним следовали два капитана, на одном были погоны пилота. Они забрались на борт и схватили наушники для связи, которые протянули ассистенты. Пока они настраивали частоту, капитан-пилот просунулся между нашими креслами и указал на точку на карте, куда нам нужно было лететь, а затем вскинул большие пальцы вверх, давая разрешение на взлет.

Райкер поднял «Хьюи» и устремился вперед, клюнув носом. Пока мы набирали нужную высоту, я обернулся понаблюдать за происходящим.

Ворчун-6 и второй капитан сидели на нераздельной скамье лицом ко мне. Микротелефонные шнуры шли от их наушников к целой куче радиооборудования, которое стояло на полу перед ними. Еще один капитан, отправленный в качестве авиационного связиста с Ворчуном-6, сидел прямо на полу ко мне спиной. Его задачей было объяснять ворчунам, как правильно использовать воздушные суда и соответствующие им экипажи.

Пехотный командир вместе с ассистентом изучали ламинированную карту, прикрепленную к квадратной доске, балансирующей на коленях ассистента. Они переговаривались по отдельной системе связи, и ассистент делал пометки на карте восковым карандашом.

Ворчун-6 постоянно переключался между каналами. Я пытался вслушаться, но не знал, какие частоты он использует. Время от времени он попадал в канал, который я прослушивал.

– Красный Пес-один, Ворчун-шесть.

В позывном номер «шесть» всегда означал командира, главную шишку. Красный Пес-1 был позывным одного из его подчиненных, возможно, лейтенанта, который вел группу сквозь джунгли под нами.

– Да, сэр.

– Докладывайте.

– Нет контакта. Двигаемся по курсу один-восемь-ноль.

– Понял, продолжайте, конец связи.

Он быстро переключился на другой канал. Командир был очень сосредоточен. Внизу, между кустами и деревьями, по уши в траве находились тысячи солдат, пытаясь изо всех сил догнать отступающую армию Северного Вьетнама.

Если бы не моя любовь к полетам, задача была бы крайне скучной. Мы просто летали по компасу, вдоль и поперек над южной частью долины. Капитан-пилот включался в наш канал связи и передавал новые координаты со слов Ворчуна-6.

В самом конце южной части долины, примерно в восьми милях к северу от массива Чу Понг, Ворчун-6 заранее наметил передовой командный пункт на вершине одинокого холма. Примерно в два часа капитан продиктовал нам координаты и попросил отвезти их туда. Долина от холма до массива представляла собой плоскую равнину, покрытую высокой травой. Она оканчивалась в том месте, где река Йа-Дранг меняла курс, а земля резко поднималась к обширному плато с крутыми горами, покрытыми деревьями, которые плавно снижались с другой стороны до территории Камбоджи. У самого начала подъема располагался ряд острых, покрытых джунглями холмов, которые змейкой перетекали в массив. Именно у подножия этих холмов находилась предполагаемая база врагов.

Райкер подлетел к одинокому холму с высокой выжженной травой и несколькими деревцами. Сделав круг и наметив нужную точку приземления, он сделал заход на посадку. Когда мы пролетали над краем крутого обрыва, покрытого высокими кустами, порыв ветра от наших лопастей унес одну из походных палаток. Владелец палатки начал пробираться сквозь высокую траву, пытаясь поймать свое жилье. Мы приземлились примерно в сотне футов от палатки, опустившись в траву до уровня пола грузового отсека. Капитан-пилот выпрыгнул наружу и провел ребром ладони по горлу, приказывая Райкеру глушить «Хьюи».

Ворчун-6 зашагал к палатке. Его второй ассистент сообщил:

– Мы здесь пробудем около часа, можете пока пообедать.

И на том спасибо. Этот командирский рейс был неплох. По крайней мере, мы не принимали участия в атаках.

Пока винт медленно терял обороты, Ричер выудил контейнер с сухпайками из заднего отсека. Я прошел под винтом, который никак не мог остановиться, и направился к парню, оставшемуся без палатки. Он пытался снять свое жилище с куста у подножия холма, стоя по плечи в траве. Палатка за что-то зацепилась, но в конце концов он высвободил ее. Прижав ее к груди, он поплелся в мою сторону.

– Извиняй, – произнес я. – Мы не видели тебя при подлете.

– Не, все в порядке, сэр, – он улыбнулся и швырнул палатку вниз, рядом с кустом. – Я и не хотел, чтобы меня видели. Я тут организовал небольшую маскировку.

Он горделиво указал на охапку сучьев возле своей искореженной палатки.

– Не самое укромное место, – я кивнул в сторону «Хьюи». – Ты стоишь с подветренной стороны, поэтому мы всегда будем пролетать мимо тебя при посадке.

– Даже не думал об этом, – он вытер лоб краем футболки, выправленной из штанов. – А что мешает вам сесть вот так? – он задержал ладонь в воздухе и сделал резкое движение вниз.

– Вертикально, – перевел я.

– Вертикально. Разве вертолет так не умеет?

– Только в крайних случаях, – пояснил я. – Но это опасно. Мы предпочитаем сохранять поступательное движение, чтобы авторотировать в случае потери мощности. Но теперь, раз уж мы знаем, где ты решил засесть, можем снижаться чуть резче, чтобы не сносить тебя ветром. Но любой другой вертолет, заходящий сюда на посадку, сдует тебя заново.

– Спасибо, что объяснили. Я лучше перестрою все здесь и укреплю палатку, – он улыбнулся и вернулся к работе.

– Говядина с лапшой или курятина? – Райкер встал рядом.

– Ни то ни другое.

– Это все, что у нас есть.

– Курятина. – Райкер швырнул мне коробку и уселся на край грузового отсека.

Мы с Райкером, Ричером и пулеметчиком расселись по «Хьюи» и принялись трапезничать. Ворчун-6 сидел в штаб-палатке и строил планы.

После обеда я прогулялся. Из пятнадцати ворчунов – обитателей холма вокруг палатки шаталось человек пять. Я поздоровался и уселся на ящик с сухпайками. Через двери палатки за спинами военных, раздевшихся до футболок, я видел деревянные ножки треноги для карты. Совещание Ворчуна-6 и его подчиненных продолжалось.

Из палатки вышел вьетнамский солдат, одетый в камуфляжную форму с большими карманами, принадлежавшую вьетнамским рейнджерам. Однако он был не рейнджером, а переводчиком. Он улыбался. Улыбка – самый простой способ скрыть чувства. Я поманил его к себе, радуясь, что нашел переводчика. Мне представился шанс разузнать, как местные жители относятся к этой войне. Кавалерия была настолько отдалена от Армии Республики Вьетнам, что подобный шанс выдался мне впервые.

– Привет, – начал я.

– Привет.

– Я очень давно хотел пообщаться с вьетнамцем, говорящим по-английски.

– Да, – с пониманием произнес он.

– Слушай, как по-твоему, мы здесь справляемся?

– Да, – он кивнул.

– Нет, я имею в виду, что ты лично об этом думаешь? Мы побеждаем?

– Да, возможно, и так, – уверил он меня. – Как дела?

– Мои? – Может, он не понял мой акцент? – Все отлично. Отлично.

– У меня тоже все отлично, спасибо, – он слегка поклонился.

Я быстро взглянул на улыбающиеся лица ворчунов и понял, что они прекрасно знают о крайне дерьмовых познаниях переводчика в английском.

– Супер, – произнес я. – Я так понимаю, этот холм сегодня сравняют с долиной?

– Да, возможно, и так.

А это, как оказалось, весело.

– Слушай, на этих выходных сюда перевезут весь Сайгон, чтобы нам не приходилось так далеко гонять в увал, – я услышал сдавленные смешки зрителей.

– Сайгон, – он радостно кивнул, услышав знакомое слово.

Я только вошел во вкус, как из палатки вышел рядовой и рявкнул:

– Эй, Нгуен!

Улыбающийся наивный переводчик кивнул и быстро забежал в палатку. По крайней мере, он знал, как его зовут.

К трем часам дня мы загрузились в машину и полетели обратно к «Чайной Плантации». Ворчун-6 скомандовал высадить возле ожидающего его джипа. Мы поспешили к мягкому топливному резервуару в конце плантации для дозаправки. До командного пункта на холме мы летели уже самостоятельно. Я провел более резкую посадку, и на этот раз улетели только кусты, а палатка устояла.

В штабной палатке дежурный офицер, капитан, показал нам намеченный план действий на большой карте. Основная задача второй половины дня заключалась в развозке личного состава по долине. Отрядам, попавшим под огонь, требовалось подкрепление.

За весь день мы успели облететь всю южную часть долины без единого происшествия. Иногда одинокий вертолет был безопасней целого строя. Мы объясняли этот феномен тем, что враг принимал одинокий вертолет за разведчика и не открывал огонь, чтобы не выдать свои позиции. Позже нам стало известно, что в тот день мы летали над толпами чарли.

К вечеру мы уже мечтали о том, чтобы присоединиться к роте. Они наверняка уже расположились в «Индюшачьей ферме» и сейчас ужинали в лагере советников. В настоящей столовой. Успели принять настоящий душ. К тому моменту мы уже налетали шесть часов, и силы постепенно покидали нас.

– Сегодня вечером снова повезете командира, – сообщил нам капитан в командном пункте, когда мы приземлились. – Полетите в этот конец долины, чтобы он переговорил там со своими людьми, – он указал на карту. – Это займет не больше двух часов. Когда закончите, вам придется остаться в «Чайной Плантации». Вы еще понадобитесь полковнику.

Два часа в итоге растянулись до четырех, и мы закончили в десять вечера. Ворчун-6 укатил в своем джипе, скрывшись за тысячами палаток, которые перекрывали все поле. Нас предоставили самим себе. Лен пытался намекнуть, что наша рота и наши вещи были всего в пяти милях от лагеря, но Ворчун-6 хотел, чтобы мы остались.

– Поставьте свою машину рядом с медицинской вертушкой, – приказал он Лену перед тем, как отбыть. Его глубокий голос сочетался с крепким телосложением. – Найдите парней из этой вертушки и скажите, чтобы они нашли вам койку. Будьте наготове, парни, вы мне можете понадобиться.

Фактор усталости при долгих перемещениях на вертолете крайне высок. Постоянная вибрация, громкий шум и продолжительная концентрация заставила главнокомандующих ограничить полеты до четырех часов в день. Четыре часа считались хорошим объемом работы, и это было на два часа больше, чем летали наши братья на реактивных самолетах в ВВС. На деле суровая боевая реальность стирала эти ограничения чуть ли не каждый день. Шесть или восемь часов налета были обычным делом в Кавалерии. Мы с Леном только что налетали десять часов с Ворчуном-6 и чувствовали полное изнеможение. Устали до такой степени, что не хотелось возиться с сухпайками. Вместо этого мы решили отыскать экипаж медицинского вертолета и получить спальное место.

Мы нашли нужных ребят в двух сотнях футов от их «Хьюи» в четырехместной палатке.

– Не понимаю, зачем он приказал искать нас. Здесь нет дополнительных палаток, – сообщил высокий уорент-офицер. – Если хотите, может поспать на носилках. Хотя бы не на земле.

– Было бы неплохо, – отозвался Лен. – Наш бортмеханик и пулеметчик могут устроиться в «Хьюи», – он кивнул в направлении нашего вертолета, скрытого в сумерках. – Вчетвером там придется несладко.

– Что ж, тогда располагайтесь прямо здесь, – он указал фонариком на землю перед палаткой. – Можем дать вам плащ-палатку, чтобы было хоть какое-то укрытие.

– Да не, и так сойдет, – отказался Лен. – Сегодня ночью вроде как без дождя. Не хочу возиться с этой херней.

Я посмотрел на звездное небо. Оно было чернильно-черным, все в ослепительных алмазах. Звезды здесь выглядели точно так же, как и на противоположной стороне света. Полярная звезда была ближе к горизонту. Большая Медведица на месте. Орион. В детстве я очень часто изучал звезды. Я не терял надежды увидеть созвездие Южного Креста.

Лен уже который раз обращался ко мне.

– Боб, ты в порядке?

– Ага, просто изучаю созвездия.

– Слушай, не знаю, как ты, но я так устал, что готов вырубиться стоя. Пойду за носилками.

– Я с тобой.

Но сначала я дошел до нашего вертолета, чтобы сообщить Ричеру с пулеметчиком, где мы будем ночевать. Я взял носилки с «пылесборника». «Пылесборник» – позывной санитарного вертолета. У меня появилась привычка называть все объекты их позывными. Я взял носилки и отправился к Большой Медведице в направлении палатки. Пока мы размещались, пилоты «пылесборника» выползли наружу, чтобы немного поболтать.

Я больше молчал. Пока Лен с высоким уорент-офицером обсуждали свои недавние приключения, я сидел на носилках и изображал интерес, полагая, что они каким-то образом видят мое лицо, хотя их лица разглядеть не удавалось. Я просидел так с минуту, а затем откинулся назад посмотреть на звезды. Тыльная сторона моей ладони уткнулась во что-то холодное и липкое прямо за головой. Я быстро поднялся и спросил:

– Что это?

Второй пилот из экипажа «пылесборника» направил фонарик на носилки. На зеленом брезенте краснел кусок человеческого мяса.

– Их нужно хорошенько почистить, – пояснил он. – Пристает насмерть.

Он невозмутимо пожал плечами и подошел к носилкам. Держалось прочно. Наконец, ему удалось отодрать его пальцами – кусок полетел в кусты.

Спать больше не хотелось, поэтому я прислушался.

– Одна из наших машин залетела в горячую зону высадки и забрала четырех раненых, – рассказывал уорент. – Все шло как надо, пока они не взлетели. Прямо над пулеметами. Чарли сделали из них решето. Убили весь экипаж и всех раненых после падения.

Его товарищ с фонариком подхватил.

– А нас подбили при защите Плейме, – начал он, вытирая руку о штаны. – Мы сели слишком близко к траншеям, которые гуки давно успели выкопать прямо возле Плейме. Парни внутри лагеря не знали, что чарли сидят так близко. В общем, мы отправились забирать раненых. Они встретили нас на подходе. Убили пулеметчика. Нам пришлось выпрыгивать наружу и убегать. Мы спрятались на территории лагеря, – он остановился, а его товарищ одобрительно закряхтел. – Поэтому мы больше не садимся в горячих зонах. Чарли думают, что красный крест на борту – это мишень. Ублюдки вообще не уважают Женевские соглашения.

– Женевские соглашения?

– Ну да, суть соглашения в том, что нельзя трогать медиков, даже воздушных, – пояснил более низкий уорент.

– Не думаю, что чарли подписывали эти соглашения. Вот США точно не подписывали, – я влез в разговор.

Во мне проснулось неудержимое желание поспорить.

– Соглашения запрещают использование дробовиков, но в нашей роте стоит несколько ящиков с ними, для защиты территории.

Я привел в пример этот факт, чтобы уравновесить проступок чарли против «пылесборника». Мне всегда нравилось выступать в роли адвоката дьявола, и я в очередной раз вошел в образ, защищая врага.

– Ты вообще на чьей стороне? – спросил высокий уорент.

– Звучит так себе, – объяснил я. – Но если никто из противников не подписывал никаких соглашений, то они оба не имеют права обвинять друг друга в нарушении этих соглашений.

– Имеют, если противник – это куча гребаных гуков, – со злостью произнес высокий уорент.

Сторона обвинения высказала интересное соображение. А еще уорент был фунтов на сорок тяжелее меня.

– Что ж, – произнес я. – Такая точка зрения тоже имеет право на существование.

– Я думаю, что военные правила – это хрень собачья, – высказался Райкер.

Я не видел его лица, но я знал, что он улыбается.

– Согласен, – кивнул высокий уорент. – Война есть война, нам нужно перетерпеть ее и отправиться на родину.

– Надеюсь, скоро у нас это получится, – сказал Райкер. – Если мы захватим Армию Северного Вьетнама до того, как они доберутся до Камбоджи, то дадим им прикурить.

Райкер сделал паузу, и хозяева палатки одобрительно замычали.

– А когда мы дадим им прикурить, они захотят сдаться и предложат мир, как мне кажется. Они захотят сдаться и уехать домой.

– Я за, – поддержал я.

Была половина двенадцатого. Все порядком устали, и мы решили, что победу в войне стоит отложить до завтрашнего утра. Я улегся головой в другой конец носилок, чтобы не видеть пятна от куска мяса.

Лежа на спине, я снова стал разглядывать звезды. Крутое занятие. Мои мысли уплыли на другую сторону света, туда, где Пейшнс сейчас должна была сажать Джека за стол для обеда. Когда я видел его в последний раз, ему было год и два месяца, и он только-только начинал держаться на ногах. Ему нравилось играть в игру «не делай ничего, что тебе говорит мама».

– Пора кушать, Джек, – говорила она.

– Неть, – он смеялся и убегал в спальню.

– Джек, садись за стол.

Джек хихикал в спальне, забираясь на нашу высокую кровать. Пейшнс стояла в дверях и улыбалась, наблюдая за ним.

– Джек, а ну-ка за стол! Спать еще рано.

– Неть, – он хулиганисто смеялся.

– Да. Вставай, – строго говорила она.

– Эй, вставай, – Райкер тряс меня за плечо.

– Что? – я открыл глаза, в небе до сих пор были звезды. – Который час?

Может, если я намекну ему на время, он отстанет?

– Двенадцать. Нас назначили на вылет, прямо сейчас.

– Вылет?

– Да. Вставай. Ворчун-шесть будет у вертушки через десять минут.

Мы дошли до вертолета и разбудили Ричера с пулеметчиком. Через несколько минут свет от фар джипа скользнул по палаткам, и вокруг «Хьюи» заплясали тени. Джип остановился в пятидесяти футах от нас. Несколько фигур выступили вперед и перекрыли яркие лучи света. Проекции темных силуэтов плавно исчезали, съеживаясь под ногами.

Ворчун-6 подошел к нам с Райкером, за его спиной плелись два капитана.

– Кто из вас командир экипажа? – хрипло спросил он. Пот блестел от света на его шее.

– Я, – ответил Райкер.

Ворчун-6 на секунду остановился, разглядывая в бледном свете его нашивку с именем и значок уорента, обведенный чернилами.

– Мистер Райкер, со мной летит капитан, который также является пилотом.

– Так точно, сэр, – ответил Райкер.

– Посадите его в переднее кресло, чтобы он получил пару часов налета.

– Сэр, у нас есть приказ не допускать посторонних людей к управлению нашими машинами.

Хорошая попытка, Лен.

– Мистер Райкер, – Ворчун-6 повысил голос и раздулся. – Вы и ваш вертолет прикреплены ко мне. Вы сейчас в моей части, и я приказываю вам изменить состав экипажа на ближайший полет, – он придвинулся вплотную к Лену. Плотная, крепкая фигура контрастировала с долговязостью Лена. – Полагаю, мистер, – он глянул на мою нашивку, – мистер Мэйсон должен остаться здесь.

– Я не думаю, что это будет правильно, сэр, – защищался Райкер. – Боба назначили на эту задачу вместе со мной.

– Ладно, не проблема, – уступил Ворчун-6. – Пусть сидит сзади.

Вот это компромисс! Меня сослали назад? Командир пехоты не имеет права нас гонять. Сейчас Райкер его поставит на место.

– Ладно, – угрюмо произнес Райкер. – Боб сядет сзади с вами и вашими помощниками.

– Я не полечу, полетит мой помощник, – сказал Ворчун-6. – Он воспользуется вашей связью.

Ну и черт с ним, подумал я. Всего на один полет. Но стоило нам подняться в воздух, как до меня дошло, насколько все это было паршиво. Я отдал своему заместителю шлем и теперь сидел на скамье позади, оглохший и одеревеневший. Ричер с пулеметчиком сидели в темноте за моей спиной в карманах. У них были шлемы. Попрошу шлем у Ричера. Нет, им же еще торчать за пулеметами. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Я летел пассажиром в собственном вертолете и даже не имел возможности связаться с кем-либо на борту или на земле. Я сгорал от стыда и злости.

Так я и сидел в темноте, чувствуя себя идиотом, пока Райкер летел. В тусклом свете приборов я видел, что тупой кретин, сидевший в моем кресле, даже не трогал управление.

Мы кружили в безлунном небе. Земля была темной стороной вселенной, над которой не светили звезды. Где-то под нами командир дозора переговаривался с капитаном. Затем капитан вызывал Ворчуна-6 и докладывал ему обстановку. И снова по кругу. Мы кружили около часа. Я разглядывал едва уловимые тени на земле и высматривал трассеры. Постоянный вой турбины и порывы ветра были моими единственными спутниками.

Я почувствовал, как машина нырнула вниз. Я глянул на альтиметр, но цифры сильно расплывались. Идем на посадку? Сердце забилось. Без рычагов и педалей управления я ощущал себя червяком на крючке.

Мы продолжали снижаться; об этом свидетельствовали заложенные уши и более спокойный шум турбины. Я начал различать крайне смутные очертания деревьев в звездном свете. Приближаемся. К чему?

Трассеры бесшумно поднялись с земли и резво пролетели мимо нас цепочкой красных НЛО. Тихие, беспощадные, красивые. Когда летишь пилотом, пули слышны только при попаданиях. Сначала из темноты выскочила короткая очередь, за ней последовал долгий шквал огня. Машина накренилась, и мы круто взяли в сторону.

– Что происходит? – закричал я сквозь шум двигателя. Даже если меня и услышали, я вряд ли бы услышал ответ.

Я высунулся из двери и оглянулся. Трассеры мелькали позади. Враги не видели нас и целились на звук. Они прекратили огонь. Все, с меня хватит. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким и уязвимым. Я вызывал подкрепление. А именно обещал Богу, что брошу курить, что не притронусь к шлюхе, даже затвор больше не передерну и еще – что поверю в Него, если только Он поможет мне выжить.

«Хьюи» развернулся и полетел обратно к пулеметам.

– Ты не веришь мне! – орал я. – Прошу тебя, Боже, черт побери, поверь мне!

Пока я пресмыкался в грузовом отсеке, ожидая знак того, что Он меня услышал, враги снова открыли огонь.

Трассеры ярко светятся в ночи. Они накаляются докрасна и кажутся больше, чем днем. Сам факт пребывания в одном небе с ними заставлял меня нервничать. Я видел этот поток прямо перед собой, и это означало, что враги целились именно в нас. Если линия трассеров видна сбоку, то пули летят в другом направлении. Райкер сильно раскачивал машину, уворачиваясь от трассеров. Последний светящийся поток безуспешно рассек темноту за нашей спиной и прекратился. Райкер продолжил поворачивать в направлении «Чайной Плантации».

Все! Сзади я больше не полечу!

Когда мы коснулись земли, я вылетел наружу и распахнул левую дверь, за которой сидел капитан.

– Вы больше ни секунды не будете летать, капитан! – я орал неожиданно даже для самого себя.

Лучше было со мной не спорить. Мы стояли рядом с топливным резервуаром, а за моей спиной светили фары джипа. Капитан был перепуган. Он посмотрел на меня, отдал мне шлем и произнес:

– Не беспокойся. Мне и этого хватило.

К тому моменту, как мы заправились и взяли на борт очередного ассистента Ворчуна-6 с его радиостанциями, было три часа ночи. Мы с Райкером не ожидали, что эта хрень с тактическими командирскими полетами затянется так надолго. И это был не конец. Теперь они требовали вернуться к месту обстрела, чтобы капитан, сидящий позади, мог дать наводку артиллерии.

Я держался высоко, пока капитан переговаривался с окруженным отрядом. Во время моей напряженной поездки в качестве пилота-пассажира нам удалось засечь позицию пулемета, установленного отрядом Армии Северного Вьетнама, который блокировал путь нашим ворчунам. В той зоне продолжались короткие стычки, поэтому в течение трех следующих часов, до самого рассвета, мы были вертолетом-ретранслятором для Ворчуна-6 и разведчиками-корректировщиками для артиллерии. Наш отряд остался в безопасности.

На рассвете Господь произнес: «Да будет свет, да вернутся же Боб с Леном в лагерь и да выпьют они там кофе». Возбуждение погасло с первыми лучами солнца, и я внезапно ощутил себя выжатым лимоном. Безжалостная настойчивая сонливость, которая обычно приходит в это время суток, добралась до меня. Я в какой-то полудреме долетел до «Чайной Плантации» и небрежно швырнул вертолет вниз. Райкер хихикал над моими попытками, как пьяный. Я тоже начал смеяться. Не от веселья. Это больше походило на рыдания с улыбкой. Пока мы сидели в кабине, капитан успел оттащить свою радиостанцию в джип. Он повернулся и провел ребром ладони по горлу, потому что «Хьюи» до сих пор держал рабочие обороты. Его жест показался мне невероятно забавным, и я уже было включился в связь, чтобы сообщить об этом Райкеру, но он меня опередил:

– Глянь, Боб. Он хочет самоубиться!

Ох, вот это было мощно. Мы истерически смеялись, пока у нас ребра не заныли.

Ричер подошел к двери Лена:

– В чем дело? – спросил он.

Я вытер слезы и заглушил «Хьюи».

Надо раздобыть кофе. Ричер остался позади, чтобы проверить машину. Либо у него были стальные нервы, либо заварной крем вместо мозгов, потому что во время боя он умудрился задремать. Теперь он бодро скакал вокруг вертолета, проверяя каждую гайку, уровень всех жидкостей. Я воодушевился, наблюдая за ним. Техническое обслуживание «Хьюи» было достаточно утомительной работой, это еще мягко говоря, но Ричер справлялся с ней идеально.

– Я смотрю, ты любишь свою машину, Ричер? – произнес я.

– Так точно, сэр. А еще я не люблю летать над этими гребаными джунглями на вертолете, который может заглохнуть и рухнуть вниз.

Мы уселись за стол, сделанный из пустых ящиков для боеприпасов. Я завтракал восстановленным омлетом, когда к нам подошел капитан-пилот.

– Парни, я знаю, что вы устали, – он уставился на наши изможденные лица. – Я пытался найти машину вам на замену. Но все глухо. – Он зажег сигарету. – Сегодня мы будем высаживать новые отряды в то место, – он указал на юг. – Похоже, мы растормошили целый улей. Постоянные перестрелки. В любом случае, ваш батальон сообщил, что нам повезло зацепить вас. Они отправили все свои вертолеты на перевозку пехоты.

– Без проблем, – произнес Райкер, вставая с места. – После этого завтрака и чашки кофе мы будем готовы, – его веснушчатое лицо озарилось улыбкой.

– Отлично, потому что вы будете нужны целый день.

Я застонал. Я застонал бы еще громче, если бы знал, что Реслер торчал там с окруженным отрядом. Его подбили, когда он подвозил припасы, и всю ночь он просидел за пулеметом вместе с ворчунами. Но мне станет известно об этом, только когда мы вернемся к «Пасторам».

Мы летали в одиночку над долиной между Плейме и массивом, перевозя небольшие отряды в новые зоны. Мы так устали, что осторожность, сноровка и даже страх покинули нас, пока мы садились в неизведанных зонах высадки без сопровождения или прикрытия. После завтрака я чувствовал себя вполне нормально, но к десяти часам утра я снова начал «плющить» «Хьюи». Как и Лен. «Плющить» – это неофициальный термин, который мы усвоили в летном училище. Он одновременно описывал звук и деформацию полозьев вертолета во время очень жесткой посадки, за которую обычно получаешь «розовый листок» и косой взгляд инструктора.

У меня начались проблемы с концентрацией. Я заходил на посадку, а затем просто сидел и пускал слюни, пока полозья не врезались в землю. От удара я вскакивал, ненадолго приходил в себя и с грехом пополам взлетал. Но если полет длился больше десяти минут, я угасал. Мы с Леном менялись каждые полчаса. Мы оба просто выгорели.

Когда наступил полдень, мы поняли, что прошло уже двадцать четыре часа с вылета из зоны «Гольф». Казалось, будто прошел месяц. Из этих двадцати четырех часов мы летали около двадцати. Неудивительно, что мы хихикали всякий раз, когда «плющили» полозья. Усталость затмила разум.

Мы продолжили летать весь день до самого вечера. Я не помню, как мы дозаправлялись. Я не помню посадки. Я не помню, кого я возил и куда. Я не помнил количество вылетов и прочие вещи, которые мне следовало помнить. Позже нас похвалили за спокойное поведение под обстрелом. Я даже не помню обстрелы.

Ворчун-6 сообщил, что мы свободны. Мы вернулись в «Чайную Плантацию» в десять вечера.

Я молча повалился на носилки с «пылесборника» и заснул.

На следующий день в шесть утра мы поднялись в воздух по приказу нашего неутомимого командира, чей воздушный флот состоял из нас и нашего «Хьюи».

Утро для полета выдалось идеальным. Я попивал кофе из фляжки, пока Райкер подменял меня в управлении. Кофе и прохладный воздух освежили мое сознание. Я чувствовал себя гораздо лучше.

Темно-голубое небо блестело над холмами с кустарниками и долинами со слоновой травой. День был ясным. Под нами, на невысоком холме выветренные овраги обнажали красную почву, складываясь в рисунок, напоминающий лачугу с остроконечной крышей, словно воздушный дорожный знак, указывающий нам в сторону деревни монтаньяров, которая ютилась в джунглях всего в паре миль отсюда.

Я сделал пару глотков кофе, пока мы летели над деревней. Планировка территории была мне уже знакома: по центру деревни стояла лачуга, минимум в четыре раза выше других строений. Думаю, в ней жил глава деревни. Параллельно целому ряду лачуг шел еще один ряд небольших кубических построек, которые возвышались над землей на четырех балках. Эти постройки располагались напротив каждого жилища. В горах я постоянно видел подобные деревни, которые выглядывали из джунглей и облепляли все холмы. Они напоминали мирные островки в океане боевых действий.

Мы приземлились на холме и получили инструкции. Все то же, что и вчера. Капитан на холме сообщил, что нам нужно будет возить парней от этих координат к новым координатам по списку, и протянул мне лист бумаги.

– Глядите в оба. Мы заманили гуков в сеть, и они могут начать дергаться.

Когда он произнес «гуков», я увидел широкую улыбку на лице тупого переводчика. По пути из палатки я спросил его:

– Как твои дела?

– Да, – он кивнул.

Мы с Райкером просто взбесились от того, что нам снова предстояло летать без сопровождения. Где рота? Почему нас не отпустят к своим? Прошлой ночью мы слишком мало спали, чтобы отдохнуть. Мы снова вырубались на ходу и швыряли «Хьюи» при посадке. К полудню мы закончили перевозить отряды и вернулись на холм, чтобы отобедать и получить новое задание. При подлете я заметил, что упрямый паренек сдался и переместил свою палатку в другое место. Я заглушил двигатель, и лопасти еще продолжали вращаться, когда из палатки к нам выбежал санитар со срочными новостями.

– Запускайтесь обратно. Джип подорвался на мине в пяти милях отсюда.

Ричер, успевший только открыть капот двигателя для проверки, громко захлопнул его и запрыгнул вместе с остальными в «Хьюи», пока я заводил вертолет. Когда мы ослабили давление на полозья, к нам на борт запрыгнул солдат-медик.

Он кратко объяснил нам ситуацию через микрофон Ричера, пока мы плыли над деревьями на ста двадцати узлах.

– Джип перевозил шестерых солдат из артиллерийской бригады. Два человека на передних местах выжили. Остальные четверо либо ранены, либо мертвы. У них есть радио «Прик-10», поэтому мы можем поддерживать связь.

Впереди возле точки, которая совпадала с координатами, нацарапанными шариковой ручкой на ладони медика, я увидел дым.

– Вон они, – сказал я.

Мы приземлились перед джипом, вернее, перед его останками. Машина была покорежена, как сломанная детская игрушка. Края смятого, порванного метала дымились. Джип подорвался на гаубичном снаряде, который зарыли на дороге и активировали дистанционно. Сесть перед носом джипа было глупо, вокруг могли быть мины. Это был один из редких случаев, когда мы позволили парням с земли выбирать место посадки. Сержант подбежал к моей двери. Я вытянул ему микрофон, и он сообщил мне, что двое парней с заднего сиденья джипа до сих пор еще были живы.

– Грузить мертвых назад? – его глаза были широко раскрыты.

Мы кивнули. Они начали загрузку. Раненые были без сознания, в изорванной одежде, в крови, все серые.

У одного из погибших ступню вырвало вместе со штанами. Второе тело я пока не видел.

Во мне сработал какой-то инстинкт журналиста, и я сделал пару быстрых снимков, пока раненых тащили к нам. Я поймал в кадр солдата, несущего оторванную ступню, и вдруг до меня дошло, чем я занимаюсь. Я замер. Это было похоже на вопиющее вторжение в частную жизнь. Больше я никогда не фотографировал раненых или мертвых.

Я крутился в своем кресле, наблюдая за погрузкой и координируя Ричера по связи. Солдату, который потерял ступню, вдобавок оторвало яйца. Он лежал голый на спине, нацелив свою изорванную культю в открытую дверь. В расщепленной кости застрял комок грязи. Я пытался отвести взгляд от его паха, но не мог. На месте его мошонки торчали одни лохмотья из кожи. Ричер выглядел так, будто его сейчас вырвет. Не знаю, как со стороны выглядел я сам. Я попросил Ричера передвинуть мертвеца подальше от двери. Он мог выпасть. Суетящиеся ворчуны забросили ступню внутрь. Кровь сочилась сквозь порванный шерстяной носок над голенищем ботинка. Медик задвинул ее под сиденье.

Я повернулся и увидел рядового, бредущего в замешательстве мимо клубов дыма и держащего за волосы голову человека, которого он, по всей видимости, знал лично.

– Голова? Нам надо везти голову? – спросил я Райкера.

Райкер кивнул. Солдат забросил голову к остальным частям тела. Медик отвернулся, заталкивая окровавленную голову под сиденье. Он бил пяткой прямо по носу.

– Мы не можем найти его тело. Думаю, нам нельзя больше оставаться здесь. Головы хватит? – заорал ворчун.

– Конечно. Более чем. Полетели, – отозвался Ричер.

Я направился в Плейку на максимально возможной для «Хьюи» скорости. Со стороны двери Ричеру сообщили, что Одноногий съезжает к самому краю. Я попросил помощи у медика, который уперся ногой в окровавленный пах Одноногого. Тело перестало съезжать, но изорванная кожа на его культе начала хлопать на ветру, забрызгивая кровью весь отсек и попадая на Ричера, который сидел за пулеметом.

Ворчун плакал. Один из раненых, его друг, только что умер. Второй раненый еле дышал. Мне захотелось ускориться до тысячи миль в час.

Райкер связался с лагерем, чтобы мы могли сесть в Кэмп Холлоуэй без задержки. Мы молнией пронеслись мимо башни и приземлились на красный крест рядом с только что разбитой госпитальной палаткой. Носильщики выскочили из палатки, чтобы принять груз.

Я видел, что у них было слишком много работы. Рядом с госпитальной палаткой лежала гора погибших американских солдат.

Второй раненый умер.

Мы проиграли гонку.

Носильщики действовали со знанием дела, они скрестили руки мертвеца на груди, а затем одним движением скинули его с пола грузового отсека на носилки. Я наблюдал за тем, как два специалиста сгружали Одноногого. Они скинули его бесформенной кучей на брезент. В золотом браслете на левой руке отражалось солнце. Специалисты смеялись. Над чем? Я не понимал. Возможно, они так привыкли к своей работе, что находили ее забавной. Возможно, это был нервный смех. В любом случае, их беспечность стала для меня последней каплей. Я вылетел наружу и заставил их заткнуться, не дав им дойти до палатки. Я набросился на них и кричал, и кричал, и кричал.

– Так, рота Первого из Седьмой [1-й батальон, 7-я дивизия, подразделение Первого отряда кавалерии] окружена вот тут, – Шейкер указал на точку между рекой Йа-Дранг и массивом Чу Понг, стоя возле большой карты в нашей палатке для брифингов. – Чарли здорово их прижали. Ворчуны сообщают, что чарли не могут прорвать оборону, но им нужно вывезти несколько раненых. – Шейкер ненадолго замолк, сверяясь со своими записями. – Сегодня я отправлю к ним пять машин. Луны не будет, поэтому темнота послужит нам прикрытием.

Он снова закурил. Он курил даже больше моего. Привычка подкуривать одну от другой придавала ему нервный вид, но я сомневаюсь, что он нервничал. Я думаю, его жесткость объяснялась тем, что он был единственным чернокожим командиром взвода в батальоне. Он сделал еще одну затяжку и начал зачитывать имена экипажей и номера машин. Я слушал вполуха, зная, что нам с Райкером дадут возможность отсидеться и отдохнуть. Затем я услышал:

– …Райкер и Мэйсон, восемь-семь-девять.

– Что? – вскричал Райкер.

Шейкер сделал вид, что не заметил. Он бросил взгляд на свои часы.

– Сейчас семнадцать тридцать. Поужинайте и чтобы к двадцати ноль-ноль вы были на стоянке, готовые к запуску машины.

Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

– Все, кто не летит, остаются на территории роты и несут боевое дежурство.

Стоило ему уйти, как все разбрелись по сторонам, и я услышал разочарованное ворчание солдат, которым запретили покидать лагерь. Судя по всему, в Плейку можно было найти стоящие бары.

На лице Райкера читались и мои чувства. Создавалось ощущение, что наш доклад по возвращении с задания был проигнорирован. Всего два часа назад мы вернулись с марафона, который нам устроил Ворчун-6. Шейкер знал, что сегодня мы успели налетать уже восемь часов, плюс двадцать часов за прошлые сутки. Он что, пытался убить нас?

– Нет, я не пытаюсь вас убить. – Я догнал Шейкера на тротуаре в лагере советников. – Мэйсон, ты новичок в нашем подразделении, только из училища, и я отвечаю за твою подготовку. Тебе нужно как можно больше летать по ночам.

– Но…

– Ты спал сегодня ночью, так?

– Да.

– Ну вот и будь готов к двадцати ноль-ноль.

Он ушел, прежде чем я успел раскрыть рот. Я хотел объяснить ему, что я сильно устал и вымотался. Но вместо этого разозлился.

Только из училища, черт меня дери! Я мысленно общался сам с собой, шагая в столовую. Нужен ночной налет, да? Хочешь меня проверить? Ладно, давай посмотрим, на что я способен. Теперь у меня появилась цель поважнее выживания.

Армия Северного Вьетнама позволила нам спокойно приземлиться. Они даже подождали, пока бортмеханики и пулеметчики выйдут для погрузки раненых. Когда они убедились, что мы сели и занялись делом, начался обстрел. Нас спасла только безлунная ночь. Я помню, как сидел в кабине и не мог разглядеть два «Хьюи», которые стояли прямо передо мной. Все навигационные огни были выключены. Единственным источником света была слабая красная подсветка нашей приборной доски – пока чарли не начали стрелять. Ярко-красные трассеры вылетели из-за темной линии деревьев. Они не видели нас, поэтому беспорядочно поливали огнем всю зону высадки. Ворчуны рассредоточились и начали отстреливаться.

Шейкер заорал:

– Желтый отряд, на взлет!

Затем он улетел. Он не знал, что его бортмеханик до сих пор был на земле, помогая тащить очередного раненого ворчуна. Покинутому механику предстояло провести следующие несколько часов на земле.

До взлета мы успели загрузить четверых. Две машины позади нас были еще пусты.

Мы взлетели колонной по одному прямо под трассеры. Армия Северного Вьетнама стреляла на звук, и у них неплохо получалось. С моей позиции ситуация выглядела крайне паршиво. Я управлял машиной, виляя вправо-влево во время взлета, надеясь увернуться от пуль. Пока я был занят этим, весь мир замер вокруг. Наступила тишина. Горящие красные шары свистели мимо меня. Увидев расплывчатый горизонт, я резко накренился влево и вырвался из лап красной смерти, которая бросилась искать другие цели.

Звук снова вернулся, и я услышал сообщения в канале связи. Четыре из пяти вертолетов поймали пули. Мы стали исключением. К нашему удивлению, никто не пострадал.

В зоне высадки осталось восемь раненых и бортмеханик из экипажа Шейкера.

Мы вернулись в Плейку и выгрузили раненых. По пути Шейкер решил, что в зону высадки с ним полетят еще два вертолета. Нам с Райкером предстояло в очередной раз испытать свою судьбу.

Час спустя, когда мы возвращались в зону высадки, ворчуны связались с Шейкером и доложили, что в зоне высадки стало слишком опасно, поэтому командир решил сесть в двух милях оттуда и подождать.

Меня распирало от адреналина так, что я готов был лететь обратно вопреки всему. Я даже подумал, что Шейкер струсил.

Мы сидели, пристегнувшись и заглушив двигатели. Вокруг была кромешная тьма. Эту зону высадки расчистили сегодня днем, она считалась безопасной, но в это никто не верил. Мы были начеку.

Адреналин отступил. Я наблюдал за белыми мушками, скачущими перед глазами, и чувствовал, как улетучивается мой настрой. Мрачные мысли сливались с беспросветным миром. Рано или поздно все это закончится, думал я. Мое сознание спуталось. Если не вьетконговцы, то я сам себя сведу в могилу. Интересно, что думает Шейкер насчет просиживания штанов в этой дыре? Мы с Райкером сидели молча.

Я услышал шум небольшого вертолета-корректировщика (H-13), пролетавшего над местом с окруженными солдатами, – это был разведчик из батальона Кавалерии 1/9. Я представил себе пилота с кольтом сорок пятого калибра на поясе, в ковбойских сапогах, с нафабренными усами и волевым подбородком, который вглядывается в темноту, выискивая признаки Армии Северного Вьетнама. По инструкции он должен был летать низко и медленно, чтобы вьетконговцы могли открыть по нему огонь. Если ему удастся выжить, он сможет дать наводку артиллерии или боевым вертолетам. Менее чем за полгода разведывательная группа потеряет четырнадцать пилотов из двадцати.

Он нарезал круги в полной темноте. Армия Северного Вьетнама не реагировала. Пилот устал от пассивных поисков и либо он, либо его механик начали стрелять по джунглям из ручного пулемета. Трассеры выглядели как красные языки пламени, пикирующие из ниоткуда. Это сработало. После нескольких очередей вьетнамцы открыли ответный огонь. Трассеры начали выскакивать из джунглей в направлении, которое выбиралось наугад. Когда они начали стрелять, пилот прекратил огонь. Они выдали позицию. Через несколько минут где-то рядом застучали минометы. Атака продолжалась минут пять. Вертолет вернулся проверить обстановку. Он снова обстрелял джунгли и пролетел еще ниже, чем в прошлый раз, но никто не выстрелил в ответ. Либо пулеметчика стерло минометной атакой, либо враг поумнел. Нам предстояло угадать правильный вариант.

Шейкер отправил своего пулеметчика пробежаться по темноте и сообщить остальным машинам, что садиться будем по одному: заводитесь и ждите сигнала по связи, когда он взлетит.

Шейкер и вертолет, идущий за ним, успешно справились с задачей, пока мы ждали. Мы шли последними.

Заход на посадку сильно меня беспокоил, поскольку я садился без огней. Яркая посадочная фара или даже мелкие габаритные огни сделали бы нас идеальной мишенью. Вражеский пулеметчик был определенно выведен из строя, но ворчуны сообщили, что за линией деревьев сидят снайперы. Я управлял машиной и принял решение не останавливаться. Связался с ворчуном, который пообещал подсветить фонариком место посадки, выровнялся над площадкой и начал плавно снижаться в темноту. Ворчун координировал меня по связи.

– Так, левее. Отлично. Как надо. Еще, еще. Ниже. Возьмите правее. Так, вы видите фонарик? Видите свет?

– Да.

Приглушенный свет армейского фонаря со специальной насадкой разрезал темноту подо мной и дал хорошую наводку на солдата.

Один луч света в кромешной тьме не сильно помогает. Все вокруг может перевернуться с ног на голову. Без каких-либо других ориентиров фонарик казался лишь неясным пятном в темноте. Я постоянно переводил взгляд, пытаясь не пялиться на свет. Такие моменты часто вызывали дезориентацию. Я так и не смог понять, как у меня это получилось, но машина опустилась прямо перед фонариком; полозья мягко коснулись земли еще до того, как я понял, что она уже рядом. На подлете мы не встретили снайперского огня. В противном случае я узнал бы об этом только в случае попадания или из сообщений ворчунов.

Мы забрали оставшихся раненых, двух носилочных и одного ходячего. Прямо перед взлетом внутрь запрыгнул парень с фонариком.

Во время взлета я осторожничал, поэтому решил облететь старую позицию пулеметчика, сделав резкий поворот, едва поднявшись над деревьями. В «Хьюи» было мало топлива, поэтому он потерял в весе. Я немного пролетел на малой высоте для разгона, а затем потянул ручку управления, подняв нас прямо в ночное небо. Включил габаритные огни, чтобы другие машины могли нас видеть, и с высоты три тысячи футов через полминуты мы заметили трассеры пятидесятого калибра, которые плыли вверх светящимися бейсбольными мячами. И стоило нам снова провалиться в темноту, как огонь прекратился.

Во время получасового полета до Плейку владелец фонарика болтал без умолку.

– Мистер Райкер, – сообщил пулеметчик. – Парень, который запрыгнул к нам на борт, сходит тут с ума. Он тараторит мимо моего микрофона.

Пока Райкер управлял вертолетом, я обернулся назад и увидел парня, сидящего на скамье рядом с открытой дверью. Он широко размахивал руками, но из-за темноты я больше ничего не мог разглядеть. Его очертания дирижировали кошмаром, понятным только ему самому. К трем раненым на борту прибавился один полоумный.

Мы выгрузили раненых в четыре утра, но парень остался с нами. Он не был ранен, по крайней мере физически. Райкер решил, что его нужно отвести в штаб-палатку. Пока мы шли туда, парень плелся сзади и нес какую-то околесицу.

В то время как мы сдавали бортовой журнал и докладывали о выполнении задачи сержанту Бэйли, парень стоял в сторонке, мямлил что-то себе под нос и дико оглядывался по сторонам. Мы и не пытались остановить его. Бэйли сообщил нам, что он не должен был улетать с нами; ему следовало остаться в джунглях. Бэйли решил не сообщать о нем подразделению; вместо этого он связался с палаточным госпиталем. Пока мы с Райкером брели прочь в поисках палаток, голос парня постепенно затихал вдали.

Кто-то поднял меня в шесть и сообщил, что надо вылетать. Я помню только, как я зашел на заплетающихся ногах в палатку и сказал:

– Я не могу лететь сейчас. Я слишком много летал.

Простая констатация факта. Я повернулся и поплелся обратно. Услышал чей-то голос:

– Он не может лететь. Они с Райкером вернулись всего два часа назад.

Так приятно было скользнуть обратно в постель. Надувной матрас сдулся, но было наплевать. Находясь в полусонном состоянии, я понимал, что всем остальным пора работать, а мне можно отдыхать.

Через три часа меня все равно заставили подняться. Не армейские дела. Это был Бог. Он хотел, чтобы я просыпался. Его метод был прост до безобразия. Превратить эту несчастную палатку в печь и заставить меня выскочить наружу. Я почувствовал, что сейчас сгорю, поэтому скатился со своего сдутого матраса и уткнулся лицом в прохладную землю. Мои веки распухли и не открывались, я был весь в поту. Холодная земля была так себе лекарством. Как минимум она была ужасна на вкус. Довольно! Я потянулся к своей летной сумкой за чистыми вещами. Сумка стояла в темной палатке последние три дня и воняла, как корзина с грязным бельем. Я выудил комплект чистой формы, от которой исходил душок, и оделся, лежа на спине. Ботинки. Я нащупал их руками возле брезентовой стенки. Я обратил внимание, что палатка была разработана таким образом, что могла удерживать влагу внутри; моя рука стала липкой, пока я искал сапоги. Я снова попытался разлепить веки, но солнце так ярко светило через ткань, что это было невыносимо. Не открывая глаз, я машинально зашнуровал ботинки и пулей вылетел наружу. Я шатался вокруг, как монстр Франкенштейна. Поймав ногой палаточную растяжку, я упал и был вынужден открыть глаза.

Сквозь распухшие веки мне открылся размытый вид лагеря, но этого было достаточно, чтобы понять, в какой стороне сортир. Думаю, я нашел бы его и с закрытыми глазами, по запаху, но мне не хотелось провалиться.

Сортиры в «Индюшачьей ферме» представляли собой длинные каркасные скамейки, поставленные на манер ступеней с четырьмя сидячими местами, которые располагались над соответствующим количеством распиленных бочек. Сортиры в Кавалерии были хороши тем, что их не превращали в интимный уголок. В том смысле, что настоящие мужики могут сесть посередине оживленного лагеря и посрать. Никто не будет наблюдать за тем, как ты вытираешь задницу.

Я взял чашку кофе и поплелся под навес, который наши парни соорудили на скорую руку, пока мы с Райкером летали. Они назвали его «шапито». По сути это был огромный кусок брезента, растянутый на двух толстых двадцатифутовых шестах. По сравнению с палаткой, из которой я только что выбрался, здесь было прохладно и свежо.

Постепенно превращаясь из зомби в человека, я начал вспоминать события последних дней. Мы с Райкером налетали одиннадцать часов вчера, десять часов позавчера и двадцать часов в самый первый день! Многовато часов в вертолете. Неудивительно, что мне было так паршиво. Новый мировой рекорд. Это уж точно. Может быть, мне дадут героя и отправят домой?

Когда мои мысли немного прояснились, я понял, что у меня выходной, и я могу отправиться в город.

Я зашел в штабную палатку, чтобы получить увольнение. Ни капитана Оуэнса, ни мистера Уайта не было внутри.

– Что, Оуэнс и Уайт летают? – спросил я сержанта Бэйли шутки ради.

Он всегда торчал в палатке, поскольку делал почти всю работу за других.

– Нет, сэр, они в лагере советников.

Бэйли раньше был полковником. Он не успел дорасти до бригадного генерала и попал под сокращение штатов (таким образом армия контролировала численность офицеров резерва). Он решил остаться в армии в качестве военнослужащего без офицерского звания. У него была особенность обращаться к уорентам «сэр».

– Они ночуют в лагере советников? – спросил я.

– Да, сэр. Прошлой ночью они были на ногах. До четырех утра.

– Я не видел их, когда мы вернулись.

– Они были на своих местах по боевому дежурству, – Бэйли и сам не очень в это верил.

Это было мое первое утро в «Индюшачьей ферме». Я заинтересовался проделками мерзких Близнецов Боббси, потому что они меня жутко бесили. Я хотел, чтобы они летали вместе с остальными. Усталость и утренние расстройства начали вгонять меня в депрессию.

Райкеру хватило ума выспаться как следует: перед рассветом он успел вскочить и переместиться в пустую койку одного из высокопоставленных офицеров, который отбыл на утреннюю задачу. Я случайно наткнулся на него в столовой. Мы с ним решили отправиться в город.

До города по пыльной деревенской дороге мы протряслись на грузовике.

Стены лачуг, сделанные словно из пивных банок, тянулись по обеим сторонам дороги на подъезде к Плейку, прямо как в Ан Кхе. Эти одноразовые халупы будут попадаться мне на окраинах всех городов и деревень, которые я увижу за время путешествия по Вьетнаму.

Мы выпрыгнули из грузовика рядом с центром города, и нам с Леном стало ясно, что мы были единственными американцами вокруг. Мы разошлись по времени с обычной вечерней толпой.

На немощеной полоске красной земли между главной улицей и тротуаром мужчины делали обувь из выброшенных покрышек, а женщины продавали готовые изделия. Женщины-монтаньярки терпеливо сидели возле своих корзин, пока их мужчины делали покупки.

Мы шли по узкому тротуару, удивленно глазели по сторонам и улыбались всем подряд, а нам улыбались в ответ. Но даже сквозь улыбки проступал страх. Я подумал, что наши французские, японские и бог его знает какие еще предшественники получали схожие впечатления от Плейку. Надо полагать, улыбки жителей были средством самозащиты. В общем-то, как и наши. Мы не видели особой разницы между людьми, которые крутились вокруг нас сейчас, и людьми, которые каждый день пытались нас убить. Мысль о том, что это были одни и те же люди, была далеко не параноидальной.

Опасливые улыбки прохожих заставили нас покинуть улицу и обратиться к профессионально-уверенным улыбкам владельцев ресторанов, лавочников и барных шлюх. От убедительности улыбок зависел их заработок.

Мы зашли в темный прохладный бар-ресторан и заказали по стейку с пивом. Я всегда заказывал стриплойн, так азиатский буйвол казался более приемлемым на вкус. Нам принесли две тонкие полоски пережаренного мяса, картошку фри и поджаренные хлебцы с консервированным сливочным маслом из Австралии. Это было угощение для королей, для двух пилотов вертолета, которые только что закончили трехдневный летный марафон. Мы были единственными людьми в баре, заказавшими еду. За исключением трех или четырех солдат Южного Вьетнама, которые выпивали за стойкой, мы были единственными мужчинами.

Но в баре было и несколько женщин. Вскоре за столиком возникла компания. Эх, и снова мы в самом центре женского внимания.

Они не были похожи на отчаянных и дерзких женщин из Ан Кхе. Никто не хватал меня за яйца. Насколько я помню, они были даже красивы. И без того красное лицо Райкера совсем распалилось, когда одна девчонка начала в открытую за ним ухаживать. Она наливала ему пиво, намазывала масло на хлеб и все такое. Она взяла Райкера на мушку, как говорили солдаты.

Мы говорили о войне, о дерьмовом ротном лагере, о полетах и еде, но беседа складывалась с трудом. Навязчивый ангел Райкера продолжал маячить у него перед глазами. Совсем скоро я обнаружил, что меня игнорируют.

Естественно, мне ничего не оставалось, кроме как завязать разговор с другой девчонкой. Райкер и его новая подружка скоро направились наверх в заднюю часть бара.

Пока черноглазая улыбалась и что-то волшебным образом шептала мне, я забыл и про войну, и про все свои обещания. Волшебство состояло в том, что она практически не говорила по-английски, но я все равно ее понимал. Ее истинная любовь ко мне была неоспорима. Совпадение наших интересов было очевидным. Наш поход наверх был неизбежен. Мои обещания Пейшнс перед отъездом и Господу Богу в грузовом отсеке «Хьюи» были позабыты.

У нас с Райкером остались исключительно теплые воспоминания об этом баре. Он стал весьма популярен у солдат нашей роты. Как-то раз мой дружище Реслер так потерял голову от одной из его очаровательных обитательниц, что пропустил комендантский час и не успел вернуться в лагерь. Ему пришлось заночевать прямо в ловушке со своей возлюбленной и еще двадцатью девчонками, если это вообще можно назвать ловушкой. Его рассказы про ту ночь стали легендой.

На следующий день началась рутинная работа. Меня назначили на полет с Лизом. Он собирался преподать мне очередной ценный урок.

Нас отправили в одиночный рейс для перевозки реактивных снарядов из Плейку до лагеря спецназа в тридцати милях к югу от города. Эти снаряды весом две с половиной тысячи фунтов использовались на боевых вертолетах. Мы часто припрятывали их рядом с зоной боевых действий, чтобы не терять время на полеты туда-обратно.

Вертолет Ричера загрузили еще до запуска двигателя. Мы стояли на грузовом перроне рядом с полосой из перфорированных стальных плит напротив туалета в «Индюшачьей ферме». Снаряды были упакованы так плотно, что Ричеру с пулеметчиком пришлось сдвинуться со своих мест возле дверей и лететь чуть ли не стоя. Я не представлял, как можно взлететь с таким грузом, но Лиз сказал, что это проще простого.

По традиции Лиз полностью доверил мне управление. Мне это нравилось.

– Полетели, – скомандовал он.

Пусковой двигатель взвыл. Трубина издала знакомый свист, и над кабиной появился размытый круг лопастей.

Когда все датчики зажглись зеленым, я медленно добавил газу, чтобы переместить «Хьюи» в парение. Безуспешно. Я дал полную мощность, но «Хьюи» продолжал трястись на месте. Мы подняли вокруг целый ураган, но не поднялись над землей ни на дюйм.

– Придется взлетать по-самолетному, – сказал Лиз.

Когда вертолет не может перейти в парение из-за перегрузки, как это было в нашем случае, нужно ослабить давление на полозья за счет работы газом, а затем ручкой управления направить вертолет вперед, чтобы он начал скользить на полозьях по земле. Если скольжение будет продолжаться достаточно долго, вертолет поднимется в воздух даже без парения.

Не самый изящный процесс. Царапая полозья, я заскользил по взлетной полосе к точке взлета в поле. Визг и грохот металлических пластин, трущихся о стальной настил, раздавались по всему вертолету.

Я запросил по связи разрешение на полет и продолжил медленно ползти по полосе. Когда полозья цеплялись за неровности на полосе, машину швыряло взад-вперед. Таким медленным шагом мы проползли почти сотню футов.

Нам нужно было разогнаться до такой скорости, чтобы винты выскочили из своего турбулентного потока, скошенного вниз, и уцепились за невозмущенную атмосферу. Когда вся несущая система вращается в невозмущенном воздухе, машина резко поднимается вверх – закон поступательной подъемной силы.

Поэтому я скользил и трясся по взлетной полосе, пытаясь разогнаться до нужной скорости. Казалось, будто «Хьюи» сейчас развалится на куски от шума и тряски, но Лиз спокойно улыбался, сидя в левом кресле.

– Все в порядке.

Когда две трети взлетной полосы были позади, перегруженный и страдающий «Хьюи» наконец-то набрал полетную скорость и с трудом взлетел. Ричер наградил свою ласточку одобрительным возгласом.

Мы хотели взлететь на три тысячи футов, но на протяжении всех тридцати миль полета я не смог подняться даже на половину этой высоты. Пока мы продвигались вперед, как навьюченная лошадь, до меня дошло, что переход несущего винта в авторотацию при такой перегрузке мог обеспечить нам более жесткую посадку, чем хотелось бы во время перевозки тонны взрывчатки.

Единственная новость, меняющаяся в лучшую сторону с каждой секундой нашего пути, заключалась в том, что мы сжигали много топлива. Машина должна была сильно потерять в весе к моменту захода на скользящую посадку, которую мне предстояло выполнить в пункте назначения.

Командир лагеря, в который мы направлялись, решил переложить задачу выбора места посадки на плечи сержанта, специально обученного всем премудростям авиации. Однако этого сержанта не оказалось на месте, поэтому задача выбора места перешла его помощнику, который, даром что напустил на себя серьезный вид, ничего в этом не понимал.

Мы начали долгое, очень плавное снижение в направлении лагеря.

Я заметил помощника. Он высоко поднял руки, указывая на поросшую травой полоску рядом с передней границей лагеря. Создавалось впечатление, будто точка, на которую он указывал, находилась ровно с внешней стороны растянутого мотка проволочного заграждения, которое проходило между территорией лагеря и ближайшими деревьями. Места для посадки было достаточно, поэтому я не стал оспаривать его решение.

Подлетев ближе, снизившись и сбросив скорость, я добавил мощности. Только так мы могли смягчить удар при посадке.

Я пролетел над небольшой стеной из деревьев и выровнялся; находясь в шести футах над травой за пределами заграждения, в наушниках я услышал панический голос:

– Не садитесь здесь! – визжал голос. – Здесь минное поле!

– Минное поле?! – даже Лиз был впечатлен.

Если Лиз был впечатлен, то я был в ужасе. «Хьюи» неумолимо приближался к земле. Я находился слишком низко, чтобы продолжить посадку за изгородью. Я подтянул рычаг общего шага к своей подмышке и замер в ожидании шума. Наш «Хьюи», храни его Господь, перешел в трясущееся, насилующее двигатель парение в нескольких дюймах от земли. Сигнал предупреждения о низких оборотах пронзил мои уши, и в течение нескольких кошмарных секунд я молился, чтобы вертолет удержался в парении. Двигатель начинал захлебываться от напряжения. Чтобы не закипеть, мне пришлось снизить мощность, поэтому я немного отодвинул рычаг общего шага, опустил машину еще ниже и дал турбине возможность немного разойтись. Когда полозья почти коснулись травы, сигнал предупреждения отключился и обороты стали возвращаться в норму. Когда все стабилизировалось, я медленно поднял машину обратно, на шесть дюймов над минным полем.

Нелегальные манипуляции Ричера с двигателем только что спасли нам жизнь, но у нас все еще оставалась одна проблема. Четырехфутовое заграждение перед нами было слишком высоко, чтобы его перелететь, а деревья позади нас блокировали путь назад.

– Что ж, мы хотя бы можем держаться над землей, – прокомментировал Лиз.

Как по мне, мы представляли дикое зрелище: две с половиной тысячи фунтов взрывчатки пытаются удержаться подальше от взрывчатки, закопанной в землю.

Мы могли зависнуть в таком положении, чтобы сжечь топливо и потерять в весе, но проблема была в том, что нас могли подстрелить прямо из деревьев возле лагеря, и никто из нас не знал, сколько времени «Хьюи», даже «Хьюи» Ричера, мог провисеть в воздухе на полной мощности. И мы не могли разгрузиться.

Я добавил мощности, и «Хьюи» взлетел еще на один фут вверх, но стоило машине удалиться от воздушной подушки у земли, как двигатель получал перегрузку, и нас тянуло обратно к траве. Я проделал этот трюк несколько раз и обнаружил, что во время движения вниз после набора высоты мне удавалось выжать еще несколько оборотов из двигателя. Я поразмыслил и решил, что смогу использовать эту дополнительную мощность на пути к траве, чтобы подняться выше во время следующей попытки. Я начал двигаться вверх-вниз, поднимаясь выше с каждым разом.

Эта техника, а также тот факт, что мы стали легче из-за сгоревшего топлива, наконец-то позволили мне задрать полозья над заграждением. Но когда я попытался перелететь через него на самой пиковой высоте, «Хьюи» слишком быстро нырнул вниз. Двигаясь вперед, я вылетал из зоны воздушной подушки.

И что же делать? Я попросил Ричера осмотреть местность позади нас. Он сообщил, что ряд проволочного заграждения находится в пятидесяти футах. Это было новостью для меня. Я решил сдать чуть назад, чтобы освободить пространство впереди для разгона и перелететь над барьером. Ориентируясь на команды Ричера, я отлетел как можно дальше и начал разгон. Бесполезно. Я был в футе от заграждения, но мне пришлось выровнять машину и остановиться, чтобы не запутаться в проволоке. Я сдал назад и снова низко завис над минами.

Лиз предложил:

– Попробуй поворот с правой педалью.

То, что надо. Именно поэтому Лиз выжил в двух войнах. Он знал машину. Педали отвечали за рулевой и хвостовой винты. Поворот направо с реактивным моментом должен был высвободить мощность для несущего винта.

Я снова сдал назад. Вместо того чтобы рвануть вперед, я парил рядом с заграждением на высоте в несколько футов, а затем резко накренился направо. Сработало! Я получил дополнительный толчок, который позволил перемахнуть над барьером.

Я продолжил поворот уже за изгородью и приземлился на тротуаре с другой стороны. Обливаясь потом, я чувствовал себя так, будто только что вплавь пересек Атлантический океан.

– Неплохо, – отметил Лиз, когда мы приземлились с безопасной стороны проволочного заграждения. – Надеюсь, ты усвоил урок, – он говорил спокойным тоном.

– Урок? – совсем без сил спросил я. – Какой урок?

– Никогда не доверяй ворчунам, – ответил он.

Тем вечером в «Индюшачьей ферме» нам запретили ехать в деревню. Кто-то в лагере советников снова начал подворовывать. На этот раз сообщили о пропавшем холодильнике.

После первой ночи в той адской палатке я перебрался в шапито, где соорудил себе подобие койки (на деле это была просто спальная полка). Я воспользовался досками от старых ящиков для боеприпасов. Я постелил свой сдутый надувной матрас сверху и расположился в самом углу продуваемого навеса. Несколько других парней проделали то же самое; здесь было прохладней и суше, чем в палатках.

Поскольку отправиться в город не удалось, мы сидели за длинным деревянным столом в шапито, играли в шахматы и слушали радио. Мы слушали радио «Ханой», там ставили самую нормальную музыку. Каждый вечер на этой радиостанции шел выпуск новостей, его вела Ханойская Ханна. Женщин-дикторов было несколько, но мы всех называли одним именем. Нам хотелось верить, что она была из Токийских Роз.[3]

Впервые за три месяца Ханна упомянула название нашего подразделения. Она сообщила, что ей очень жаль нас, бедняг, но сегодня ночью нас ждет минометный обстрел.

Мы переглянулись и заржали.

– Ну хрень собачья! Ха-ха-ха!

– Эй, а я все равно сделаю себе окоп. И вам советую.

Через несколько минут после объявления Ханойской Ханны сооружение окопов стало популярным времяпрепровождением. Земля полетела во все стороны. Правило, запрещавшее раскапывание дерна вместе с травой, было проигнорировано. Обитатели Кэмп Холлоуэй спали за стенами из мешков с песком и всегда могли нырнуть в близлежащий бункер в случае обстрела. Расположившись на так называемой передней лужайке, мы внезапно почувствовали себя незащищенными.

Красная почва на участке так ссохлась и затвердела, что к полуночи окопы едва были по пояс. Когда пробил назначенный час и обстрела не последовало, копание замедлилось. Я соорудил окоп рядом со своей койкой, и он был одним из самых глубоких.

Минометы ударили, но не по «Индюшачьей ферме», а по нашей заправочной станции в «Чайной Плантации». Из всех снарядов, залетевших единым залпом, одна проклятая мелкая мина приземлилась прямо посередине палатки, где ночевала заправочная бригада. Семь человек, включая троих рядовых нашей роты, погибли на месте. Мы успокаивали себя тем, что они даже не успели понять, в чем дело.

На следующее утро во время брифинга нам сообщили, что французский хозяин чайной плантации по соседству подал на нас жалобу.

– Вьетконговцам? – спросил Коннорс.

– Нет, не вьетконговцам, а нам, – ответил Уильямс. – Он говорит, что близость нашего лагеря к его ферме приносит ему одни убытки, и хочет, чтобы мы переместили заправочную базу вместе с пехотой.

– Мы переезжаем? – спросил кто-то.

– Не знаю. Полковник отправился к нему в гости этим утром.

– Что за дела! – воскликнул Коннорс. – Уильямс замер на месте, пока Коннорс продолжал: – Мы жертвуем жизнями, чтобы освободить эту тупую страну, а какой-то французский козел заносит в карман вьетконговцам и не хочет, чтобы наша вонючая армия сидела в его чайных кустах. Предлагаю расхерачить этого козла!

Уильямс проигнорировал Коннорса и продолжил брифинг, но большинство было согласно.

Мы не стали его херачить; база тоже осталась на месте. Кавалерия просто пообещала не трогать его плантацию. Нам запретили летать над ней, особенно на малой высоте.

«Самая долгая неделя стартовала в солнечное воскресное утро, на небольшой поляне Рентген, в предгорье Чу Понг. Разведка давно подозревала, что в массиве Чу Понг скрываются многочисленные войска коммунистов, получающие помощь с камбоджийской стороны границы. Зона “Рентген” считалась самым вероятным вариантом местонахождения врага – и это подтвердилось». Я прочел это в Time через неделю после происшествия в «Чайной Плантации».

Потратив две недели на поиск противника, Кавалерия не только уничтожила несколько сотен солдат Армии Северного Вьетнама, но и выяснила, где можно найти три полка вражеской силы. 14 ноября наш батальон высадил 1-й батальон, 7-ю дивизию (старое подразделение Кастера) в зоне «Рентген», где они должны были вступить в бой. Рота нашего подразделения, «Змеи», утром провела первую атаку и не встретила особого сопротивления. Однако к раннему полудню две роты 7-й дивизии, которых высадили «Змеи», оказались в окружении и понесли тяжелые потери. Нашу роту отправили на подмогу «Змеям», мы должны были доставить подкрепление.

Мы забрали пехотинцев в «Чайной Плантации» – по восемь солдат в «Хьюи». Было ясно, в какую сторону держать путь. Хоть мы и находились в пятнадцати милях от зоны, клубы дыма после атак бомбардировщиков Б-52 и боевых вертолетов, которые кружили над зоной для прикрытия ворчунов, все еще виднелись. Когда мы шли над джунглями и полями со слоновой травой, происходящее напомнило мне кадр из кинофильма: плавные перемещения «Хьюи» в воздухе, вид вертолетного строя на фоне дымящегося горизонта, тишина. Экипажи не переговариваются между собой. Мы все вслушивались в шумные взволнованные голоса, которые вызывали воздушную поддержку по связи к своей территории, а затем орали, что пули бьют по позициям.

Зона высадки «Рентген» могла принять восемь «Хьюи» за раз, поэтому вертолеты сгруппировались в воздухе соответствующим образом. Желтый и Белый отряды шли в первой группе; во второй были Оранжевый и Красный. Мы с Лизом были Красным-2. На подлете к «Рентгену» разрыв между нами и первой группой начал увеличиваться, это делалось для того, чтобы идущие впереди машины успели приземлиться, высадить пехоту и улететь.

В пяти милях от зоны мы перешли на малую высоту и летели под артиллерийским огнем, стремящимся в зону высадки.

В миле перед нами первая группа зашла на посадку и исчезла в клубах дыма. Пилоты по внутренней связи стали сообщать, откуда идет огонь. Пулеметчики на всех машинах слышали эту информацию. Обычно она очень помогала, но на этот раз, когда на земле находились союзники, пулеметчики не могли отстреливаться. Желтый и Белый задержались на земле. Артиллерия грохотала сверху. Территория за зоной высадки была полностью скрыта дымовой завесой. Мы продолжили заход на посадку. Лиз управлял. Я дважды или трижды проверил выдвижную бронированную панель со стороны своей двери и снова проклял командование за отсутствие бронежилета. Я придвинул руки и ноги к управлению и стал наблюдать.

– Оранжевый-один, остановить посадку. Сильный обстрел в зоне, – доложил наводчик из «Рентгена».

Оранжевый отряд развернулся, мы последовали за ним. Канал связи заполнился криками. Я слышал, как два вертолета, находящиеся над зоной высадки, доложили о серьезных повреждениях. Полный бардак. Оранжевый отряд отвел нас широким радиусом на две мили, все еще на малой высоте. Штурмовики А1-E из ВВС начали массивный обстрел переднего края зоны высадки вместе с артиллерией и нашими боевыми вертолетами. Для меня было загадкой, как они все умудрились не столкнуться друг с другом. Наконец, мы услышали команду на взлет от Желтого-1 и увидели, как они выскочили из дыма по левой стороне зоны высадки, два одиноких вертолета. Находясь под мощным обстрелом, они дождались, пока экипажи двух подбитых вертолетов заберутся в другие «Хьюи». Один бортмеханик остался и погиб. Пилот был ранен.

Мы кружили еще минут пятнадцать. Я обернулся, чтобы глянуть на ворчунов, которые пялились в сторону зоны высадки. Они не имели ни малейшего понятия, что происходит, ведь у них не было летных шлемов.

– Оранжевый-один, заходите на посадку, – скомандовал наводчик.

По-видимому, психологическая атака Армии Северного Вьетнама на зону высадки закончилась.

– Оранжевый-один, у всех восьми машин двух ваших отрядов раненые в приоритете.

«Приоритет» означал, что на земле для нас подготовили группы раненых солдат, которых нужно было грузить первыми.

– Понял. Красный-один, приняли?

– Красный-один принял.

Оранжевый-1 вышел из виража, и мы последовали за ним. Штурмовики А1-Е уже улетели, но боевые вертолеты вернулись, чтобы прикрыть нас во время посадки. Даже при плотной концентрации союзников на земле боевые вертолеты умудрялись своими пулями и снарядами попадать аккурат во врага, поэтому ворчуны позволяли им вести обстрел. Нашим бортовым пулеметчикам разрешалось стрелять только по явным вражеским позициям.

Мы пересекли переднюю линию деревьев и погрузились в дым. Два «слика» лежали на земле, в самом начале зоны, их лопасти уже не вращались. Из-за них нам было немного тесно, но мы справились. Ворчуны выпрыгнули наружу еще до того, как полозья коснулись земли. Стоило «Хьюи» опуститься в траву, как другие ворчуны начали загружать раненых и носилочных. Обстрела не было. По крайней мере, в нашу сторону ничего не летело. Треск пулеметов и сотен винтовок сливался в единый рев вокруг нас, пока солдаты обеспечивали огневое прикрытие. Наводчики, прячущиеся где-то за линией деревьев, сообщили нам, что загрузка завершена, и разрешили взлетать в левую сторону. Оранжевый-1 подтвердил и повел нас обратно. В пятидесяти ярдах от границы несколько машин получили попадания, и мы дали разрешение пулеметчикам на огонь. Наш вертолет остался нетронутым.

Выгрузив раненых, мы с Лизом повезли часть солдат к позициям артиллерии, из-за чего задержались и отстали от остальной роты примерно на полчаса.

Мы спешили воссоединиться с отрядом, как вдруг я увидел подбитый винтовой штурмовик А1-Е возле зоны «Рентген». Все снова выглядело, как в кино. Оранжевые языки пламени вырвались из-под корневой части правого крыла и устремились к хвосту самолета, превращаясь в угольно-черный дым. Огонь плотно охватил весь фюзеляж и в считаные секунды окутал многопанельный экран кабины. Пилот либо погиб, либо был без сознания, потому что он не катапультировался. Самолет с ревом падал вниз с высоты три тысячи футов, примерно в миле от нас с Лизом. Оставляя за собой клубы черного дыма, он вошел в джунгли под крутым углом и моментально взорвался, разлетевшись на обломки и выпустив оставшиеся снаряды и пули в деревья.

Я связался с базой и сообщил им про падение, о чем тут же пожалел.

– Понял, Красный-два, ждите, – ответили мне в наушниках.

– Так, Красный-два, Ворчун-шесть приказывает отправиться к месту падения и осмотреть его.

Летать над зоной, где только что сбили штурмовик, мне хотелось так же сильно, как остаться во Вьетнаме навсегда. Лиз предложил пролететь мимо на высокой скорости и мельком осмотреться. Я нырнул вниз с высоты три тысячи футов и воспользовался скоростью пикирования, чтобы пронестись над горящей проплешиной в джунглях.

Я попросил базу передать Ворчуну-6, что пилот не смог катапультироваться перед крушением и что в горящей проплешине остались дымящиеся обломки самолета и срабатывающие время от времени снаряды.

– Понял, Красный-два, ждите.

Когда они просили подождать, ничего хорошего это не сулило.

– Красный-два, Ворчун-шесть принял. ВВС просят вас приземлиться и провести осмотр на месте.

Лиз качнул головой.

– База, не подтверждаю, – передал я. – В зоне слишком опасно. Мы вернемся, медленно пролетим мимо и проверим снова, но мы знаем, что там никого нет.

Лиз кивнул.

Кому-то может показаться, что я предложил хороший компромисс. Но я только что подписал нас всех четверых лететь обратно в крайне опасную зону на одиноком «Хьюи», заново проверить очевидное.

Предложение не понравилось базе. Через нашу базу командующий ВВС передал, что этого ему недостаточно.

– Красный-два, ВВС хотят, чтобы вы приземлились и проверили выживших на месте крушения, – объявил голос.

Я попросил их подождать, объяснив, что нахожусь в процессе второго полета над местом крушения.

Пока связист нашей базы общался с командующим ВВС, мы с Лизом, Ричером и нервничающим бывшим пехотинцем, который был нашим пулеметчиком, приблизились к месту крушения. На этот раз я хотел проверить все окончательно. Я сбросил скорость до тридцати миль в час возле деревьев, окружающих свежую проплешину, кружил над дымом и пламенем, как вдруг мы услышали звуки взрывов. Лиз, который всегда отдавал мне управление, произнес:

– Забрал, – он схватил управление и опустил нос «Хьюи», чтобы ускориться. – Скорее всего, это взрываются остатки снарядов штурмовика, – пояснил он. – Но я хочу еще раз быстро все облететь, на всякий случай, – он глянул в свое окно. – Кто-то сбил этого парня, и они до сих пор где-то рядом.

Лиз начал левый поворот, чтобы сделать очередной вираж над дымом. Он быстро набрал скорость и, когда мы подлетели к проплешине, очень резко накренился влево. Мы все провалились в свои кресла, ощущая минимум двукратную перегрузку во время крена почти в девяносто градусов. Я глянул мимо его левого кресла через боковое окно и увидел всю зону крушения. Я никогда не встречал таких маневров в летном училище. Сперва мне показалось, что «Хьюи» просто оторвется от несущего винта, что гайка Иисуса не выдержит.

Тем не менее открывшийся вид был уникальным и исчерпывающим. А еще мы летели так быстро, что по нам было трудно попасть.

С такой головокружительной точки обзора мы увидели несколько металлических частей, которые не успели расплавиться, и вспышки взрывающихся боеприпасов. Мы надеялись, что все снаряды успели сдетонировать во время крушения. И сообщили по связи, что пилот совершенно точно был мертв.

– Понял, Красный-два, ждите.

Мы кружили на высоте две тысячи футов примерно в миле от места крушения.

– Красный-два, это Пастор-шесть. – Майор Уильямс у аппарата. – Я только что говорил с ВВС и подтвердил, что вы приземлитесь и проведете осмотр на месте.

Лиз, как командир экипажа, ответил:

– Пастор-шесть, Красный-два. Мы уже убедились, что на месте крушения нет ни живых, ни мертвых. Мы и так рискнули больше, чем следовало, для установления этого факта.

Зря Лиз решил воззвать к логике.

– Когда и как вам рисковать, решаю я, Красный-два. Вам приказано отправляться на место крушения и приземлиться. Там ваш экипаж вылезет наружу и проверит упавший самолет. Конец связи.

Наступила тишина. Я уверен, что Лиз очень хотел послать Уильямса куда подальше, но ему нельзя было терять лицо.

Он его не потерял.

– Подтверждаю.

Мы отправились обратно к месту крушения, где Лиз снова заложил вираж, от которого сжимались яйца. Левая сторона «Хьюи» смотрела ровно вниз. После пары таких яростных поворотов он стал заходить на посадку. Он решил не приземляться в усеянной обломками проплешине, потому что мы не смогли бы сесть достаточно далеко от огня и срабатывающих боеприпасов. Прямо за местом крушения в джунглях виднелся естественный узкий просвет, где стояло несколько голых семидесятипятифутовых деревьев. Было очевидно, что «Хьюи» там не поместится, но Лиз направлялся именно к этому месту – хотел показать мне очередной прием.

Он вошел в парение на сотне футов прямо над высокими деревьями и стал выискивать нужную точку, чтобы поиграть в газонокосилку, затем попросил Ричера и пулеметчика высунуться наружу и следить за хрупким хвостовым винтом. Заняв подходящую позицию, он начал сажать вертолет между деревьями.

Лиз выбрал идеальную точку для посадки. Хвостовая балка с вращающимся винтом на конце беспрепятственно шла к земле. Несущему винту пришлось скосить лишь несколько веток толщиной в пару дюймов, в летном училище о таких маневрах даже и не слышали. Звук лопастей, бьющих по ветвям, был похож на выстрелы.

В воздух взлетали щепки. Вершины деревьев нарастали над нами, пока мы прорубали себе путь вниз. Мы устроились посреди урагана из отрубленных веток, свесив хвостовую балку над пологим склоном, покрытым непроходимой порослью. Когда все ветки и листья улеглись, воцарилась тишина. Машину мы не повредили.

Ричер и пулеметчик схватили винтовки, выпрыгнули в густые заросли и поспешили к месту крушения, откуда до сих пор раздавались взрывы. Шнуры, торчавшие из летных шлемов, болтались у них позади.

Мы с Лизом сидели в самом низу вертикального туннеля, который он прорубил, и мотали головами, нервно оглядываясь по сторонам. Пока что слышались лишь звуки взрывающихся боеприпасов, которые изредка перекрывали шум работы двигателя. Ричер с пулеметчиком исчезли за плотной стеной деревьев. Мы ждали.

Плюх! Плюх, плюх! Минометный обстрел! Армия Северного Вьетнама пустила в ход самое страшное оружие из своего укрытия.

Мы были одни. База не стала отправлять боевой вертолет для сопровождения или хотя бы еще один «слик» для поддержки. Мы с Лизом переглянулись, когда мины начали подлетать ближе. Его губы сжались в полоску, подбородок напрягся. Мне стало интересно, насколько это было хуже, чем посадка планеров. Сквозь плотную листву вокруг я слышал громкие взрывы, сотрясающие воздух в поисках нас. Они звучали, как поступь пьяного великана. Громкий хруст сбоку, затем с другой стороны, затем позади нас – невидимый великан бродил вокруг, пытаясь растоптать нас. Армия Северного Вьетнама отлично управлялась с минометами, но им сложно было нащупать вертолет. Они не видели нас, поэтому им приходилось бить наугад.

Когда мой страх достиг пикового уровня, совершенно белые от страха Ричер с пулеметчиком наконец-то выскочили из зарослей и позволили нам убраться из ловушки. Все это время Лиз не давал нашему «Хьюи» расслабиться, если так можно выразиться. Он был готов взлетать в любую секунду. Как только два солдата забрались внутрь, Лиз тронулся.

Он взлетел наверх по своему туннелю из деревьев, как скоростной лифт, и резко уронил нос «Хьюи», едва несущий винт показался над деревьями. Снаряд ударил в просеку, когда наш хвост миновал последнее дерево.

Ричер рассказал нам, что на месте крушения от пилота не осталось ни кусочка, и командующий ВВС наконец-то был удовлетворен. «Прошу заметить, – я представил себе, как он пишет письмо вдове пилота, – я отправил четырех болванов из армии прямо к месту крушения, чтобы убедиться в смерти вашего мужа».

Мы с Лизом слетали в «Индюшачью ферму» для дозаправки и присоединились к роте для следующего рейса за ранеными.

На этот раз в зоне «Рентген» было тихо. Мы высадили пехоту и забрали раненых. Возле госпитальной палатки Кэмп Холлоуэй, которая находилась сбоку от взлетной полосы, лежала такая груда тел, что я не поверил своим глазам. Уильямс передал по связи, что нам с Лизом и еще одному экипажу можно отправляться в лагерь и глушить машины, от следующего рейса мы освобождались. Я еще раз посмотрел на трупы и меня передернуло.

Сержант Бэйли высунулся из штабной палатки и прокричал, что рота летит обратно в Холлоуэй: два пилота ранены.

Мы с Лизом уже десять минут как валялись в шапито, попивая кофе и наслаждаясь каждой минутой, проведенной на земле. Когда раздался крик Бэйли, я увидел на горизонте батальон, летящий с юга. Чем ближе был рой вертолетов, тем больше их рокот напоминал настоящую войну. Было несложно догадаться, каким образом вьетконговцы нас выслеживали.

За несколько миль батальон разбился в строй колонной и начал единой цепочкой заходить на посадку с запада. Мы с Лизом находились с подветренной стороны, и теплый сладкий запах горящего в турбинах керосина доносился на нас.

«Хьюи» сели в линию, двигатели замолкли, пилоты выпрыгнули наружу в полной экипировке. Бортмеханики терпеливо ждали остановки лопастей, чтобы провести осмотр машин. Пилоты шли в нашу сторону, и слышны были их радостные возгласы. Такой реакции после новостей о раненых мы не ожидали.

Когда они добрались до шапито, все прояснилось: два раненых пилота из другого взвода шли вместе с ними, поддерживая общее веселье. На их волосах и лицах видна была запекшаяся кровь.

Их ранили в голову во время последнего рейса. В одного стреляли спереди, во второго сбоку. Они оба размахивали своими шлемами, указывая на пулевые отверстия. Одному пуля попала в защитную пластину передней части шлема. Она раздробила шлем и отскочила в сторону. У парня по щекам текла кровь.

Второй счастливчик расхаживал, просовывая палец сквозь дырки с обеих сторон своего шлема. Это была магическая иллюзия. Судя по шлему, пуля должна была пройти сквозь голову. Мы хотели узнать, в чем фокус.

– До меня дошло только на обратном пути, – начал он. – Когда я прекратил щупать дырки с обеих сторон головы и спросил у Эрни, живой ли я! – Он был бледен, но все равно смеялся. – Пуля попала на крайнем заходе к «Рентгену». К счастью, управлял Эрни. Меня будто битой по башке огрели. В глазах все расплылось. Я было подумал, что пуля попала в шлем и отскочила. Эрни первым заметил кровь. Он повернулся, чтобы рассказать мне о пуле, которая прошла через экран перед ним, и увидел.

Я представил, что подумал парень при виде рваной дыры в шлеме своего товарища, обливавшегося кровью.

– Я стал щупать шлем и нашел дырку справа, но Эрни сказал, что кровь с другой стороны. Я пошарил левой рукой и нашел вторую! Я глянул на свои руки, они были в крови! Я снова пощупал шлем. Две дырки, точняк. Две раны. С обеих сторон головы. Я не верил, что выжил! – он пустил шлем по рукам, продолжая рассказ. – Гляньте, вот сюда попало, – он указал на точку рядом с правым ухом. – Пуля ударила в край кости, срикошетила вверх между моей башкой и шлемом. Затем, – он в изумлении потряс головой, – затем она прошла через верхнюю часть шлема и ударила в край кости слева, – он ткнул пальцем. – Она срикошетила здесь, прошла через шлем и вылетела через экран перед Эрни!

Он просиял. Я увидел путь пули, как она прошла, прорвав подкладку с внутренней части шлема, и посмотрел на две раны с каждой стороны головы пилота. Я обалдел. Снова Господь?

Он закончил свой рассказ, и оба пилота сели в джип, который повез их через взлетную полосу в госпитальную палатку. Глядя им вслед, я обратил внимание, что в небе с востока со стороны Ан Кхе летит внушительный строй вертолетов. Кавалерия отправила нам 227-й авиаполк в подмогу. Мы мобилизовали практически все свои силы.

Я присоединился к Реслеру и остальным пилотам, направлявшимся на ужин в столовую. Нас было почти сто человек, мы шагали поперек взлетной полосы нестройной толпой, переговариваясь друг с другом под сумеречным небом. Мы прошли мимо госпитальной палатки, где стоял сильный запах крови и лежали мешки для трупов, наброшенные на обезображенные тела, которые ждали своей очереди.

На следующее утро мы с Лизом остались на земле, когда вся рота вылетела на задачу. Нам предстояло отправиться на полчаса позже, чтобы выполнить одиночный рейс до воссоединения с остальным строем.

Задача была простой – рейс до артиллерийского подразделения. Мы должны были довезти несколько радиостанций, свежую почту и командира подразделения, который собирался заглянуть к своим парням на брифинг. После брифинга нам нужно было отвезти его обратно в Плейку и присоединиться к роте.

Ворчуны сидели в самом сердце огневой задачи: двадцать стальных орудийных стволов жадно смотрели на юг. Высокая влажность позволяла разглядеть ударные волны, которые расходились над дульными срезами. Орудия тряслись от отдачи. Они били по целям в пяти милях отсюда.

Нам дали разрешение на посадку, но огонь не прекратился. Место приземления находилось прямо перед носом у орудий.

Посадка на артиллерийских позициях давала острые ощущения. Артиллеристы всегда находились в самом центре огневой задачи, и они продолжали вести огонь до тех пор, пока вертолет не зависал над первой линией орудий. Естественно, окончательное решение насчет прекращения огня из-за близости вертолета принималось исключительно солдатом, дергавшим за спусковой трос миномета. А тут уже как повезет. Все зависело от настроения артиллериста, которое, в свою очередь, зависело от того, сносил ли когда-нибудь этот вертолет ветром от лопастей его палатку.

Это была моя вторая посадка на артиллерийской позиции. Я начал заход в зону перед орудиями и с опаской пополз внутрь, постоянно напоминая артиллеристам по связи, что я рядом. Когда поравнялся с деревьями, они продолжали палить, по сверкающим вспышкам слева было понятно, что я иду на уровне орудий. Огонь прекратился. Пролетая перед орудиями, я заглядывал в черные стволы и наблюдал за дымом, лениво поднимающимся вверх.

Кто-то решил возобновить обстрел.

Дула смотрели прямо на меня, и я был очень близко, когда они сработали – мне показалось, артиллеристы ошиблись и разорвали нас в клочья. Звук прошил меня насквозь. Грудная клетка завибрировала. Вертолет качнулся от ударной волны. Я приземлился и проверил кресло. Все в порядке.

Командир артиллерии сообщил, что будет через час, поэтому я вылез наружу, чтобы осмотреться.

Двадцать стопятимиллиметровых гаубиц были собраны вместе на одной стороне круговой площадки. Они занимали одну четверть доступного места, остальная часть зоны была отведена вертолетам.

Пустые снарядные гильзы сверкали в траве. Время от времени их складывали в большую грузовую сеть, расстеленную посередине поляны, которую по мере заполнения вывозили на «Чинуке».

Я прогуливался позади орудий и наблюдал за работой расчетов. Обстрел был в самом разгаре, «Рентген» бомбили с бешеной скоростью. Залпы были не просто громкими – они сотрясали даже мозг. Я запихал клочки туалетной бумаги в уши и держал рот открытым. Считалось, эти действия защищают барабанные перепонки от разрыва.

Возле каждого орудия стоял солдат, который доставал из снарядных гильз связки в виде четырех-пяти зарядных картузов и отрывал по одному. Он бросал оторванные картузы в костер, где они ярко вспыхивали. Сила заряда зависела от количества картузов, которые можно было вытащить для сокращения дальности. Настроив силу заряда, солдат закладывал цилиндрический снаряд – главный ингредиент со взрывчатым веществом или белым фосфором внутри – в открытый конец снарядной гильзы. Готовые гильзы складывались в кучу возле орудийного расчета.

Сотни парней, раздетых по пояс, трудились, повторяя отработанные синхронные движения в горячем, застоявшемся воздухе, повисшем над полем. Я наблюдал, как они заправляли снаряд за снарядом во время пятнадцатиминутного артобстрела, который в конечном итоге завершился командой о прекращении огня, прозвучавшей над линией орудий.

Гром прекратился, и наступила оглушительная тишина. Солдаты орудийных расчетов начали выбрасывать пустые снарядные гильзы и наводить порядок вокруг гаубиц, интересуясь результатами сражения. Я слышал их вопросы:

– Есть попадания?

Воздушный корректировщик, находящийся у их цели в нескольких милях отсюда, докладывал обстановку.

– Попадание. Убито более ста пятидесяти.

Раздалось несколько разрозненных возгласов одобрения. Их потные спины заблестели на солнце, когда они уселись на перекур.

У солдат была своя война. Они лихорадочно работали посреди леса, на полянах, разбросанных то тут, то там, вдалеке от других подразделений, не глядя в лицо врагу, а мерилом их успехов или неудач считался доклад воздушного корректировщика, который подсчитывал убитых. Это был тяжелый труд в диком шуме. Во время битвы в долине Йа-Дранг, которая шла целый месяц, обстрелы не прекращались ни на минуту. Как вообще можно спать в такой какофонии? Однажды я пытался, но у меня не вышло.

Я пообщался с некоторыми парнями из орудийных расчетов, им нравилась их работа, это было лучше, чем бегать в пехоте или летать пулеметчиком на «Хьюи». Их единственной реальной угрозой, помимо разрыва снаряда в стволе, были вражеские наземные атаки. Пока что Кавалерия ни разу не попадала под такие атаки.

Солдаты забросали меня вопросами о происходящем. Они видели отряды вертушек, летающих на юг. У них росло количество огневых задач и убитых врагов. Война набирала обороты. Им понравилась идея о заманивании Армии Северного Вьетнама в ловушку. Может, врага действительно получится окружить и убить. Может, после такого удара они сдадутся. И мы поедем домой. Вполне реальный вариант. Мы ведь выигрываем, да?

Количество раненых, которых мы перевозили, стремительно росло. За неделю мы с Лизом доставили в госпитальную палатку более сотни. У других «сликов» были похожие результаты.

Если время и обстановка позволяли, мы таскали мертвых сами. У них был низкий приоритет, поскольку они уже никуда не торопились. Иногда их грузили в черных мешках, но это делалось в редких случаях. Без мешков кровь сочилась на пол отсека и наполняла «Хьюи» узнаваемым и пугающим сладковатым запахом. Но это было ничто по сравнению с запахом тел, найденных через несколько дней после смерти. Мы никогда раньше не возили такое количество трупов. Нам говорили, что победа близко. Армия Северного Вьетнама была загнана в угол под шквальный огонь, но груда мертвых тел возле госпитальной палатки продолжала расти. Похоронная служба не справлялась с таким наплывом.

Я сидел в лагере, меня уже трясло от всего увиденного. Я слышал, что два пилота попали в плен на земле.

Нэйт и Кайзер отправились на их спасение. Нэйт едва сдерживал слезы, когда выговаривался перед нами в шапито:

– Тупые болваны. Их отправили на дозаправку. Вы же знаете Пастера и Ричардса: типичные пилоты боевой вертушки. Думают, если у них есть пулеметы, они неуязвимы. Короче, они шли в одиночку обратно, заметили вьетконговцев, или солдат Северного Вьетнама, или кого-то еще на земле, и решили провести атаку. Никто не знает, сколько они там кружили, потому что они вызвали помощь, только когда их подбили. Мы с Кайзером прилетели через десять минут или типа того, «Хьюи» стоял на поляне, вроде бы целый. С нами шли две боевые вертушки, они сделали круг – стрельбы не было. Мы с Кайзером сели за подбитой вертушкой. Когда приземлились, я заметил куски мяса, свисающие с ветки. Оказалось, это Пастер – его подвесили за ногу, содрав кожу. Рядом никого. Вертушки кружили над лесом, «пылесборник» сел сразу за нами. Я вышел, Кайзер остался в машине. Медик выпрыгнул и побежал вместе со мной. – Нэйт продолжал хлопать себя по нагрудным карманам в поисках трубки, но так и не нашел ее. – Кожа Пастера лохмотьями свисала вниз, прямо на голову. Ублюдки даже член ему отрезали. Они не успели разделать Ричардса, он лежал в траве полуголый примерно в сотне футов. Они почти отрезали ему голову. – Нэйт, побледнев, на секунду замолк. – Я чуть не блеванул. Мы с Ричардсом были в одном училище. Медики срезали Пастера с ветки и запихали его в мешок. – Он потряс головой, отгоняя слезы. – Помните, как Ричардс постоянно хвастался, что сможет выжить в джунглях, если его собьют? Твою мать, он даже ходил на курсы выживания в джунглях в Панаме. Если кто и мог оттуда улизнуть, то только Ричардс.

Рассказ Нэйта ударил по всем нам. Я помнил Ричардса, его нашивку из школы подготовки для действий в джунглях. Специалист по джунглям, все дела. А в итоге ушел от врага лишь на сто футов. Вся подготовка коту под хвост. Мысль о том, что курсы выживания не спасли Ричардса, заставила меня рыдать.

Война шла в бешеном темпе. На следующий день мы провели несколько высадок в небольших зонах рядом с «Рентгеном», чтобы расширить полосу нашего наступления на Армию Северного Вьетнама. Фэрриса назначили командиром звена на совместный вылет «Змей» и «Пасторов». Мы отправлялись в мелкую зону, рассчитанную на три вертолета. Он выбрал меня своим пилотом.

Все были напряжены. Общение по связи было отрывистым. Ворчуны в грузовом отсеке мрачно молчали. Даже Фэррис выглядел встревоженным. Армия Северного Вьетнама была окружена, мы знали, что им придется вступать в бой.

Мы с Фэррисом летели в числе трех вертолетов, которые должны были первыми заходить на посадку. Остальная рота, везущая по восемь ворчунов в машине, держалась позади.

Фэррис, как командир звена, имел право лететь на любой позиции в отряде. Он выбрал вторую машину. Ранние теории воздушно-штурмовых операций гласили, что командир звена якобы лучше понимает обстановку, находясь в середине или даже в конце строя. Самые высшие чины летали высоко над нами и видели всю обстановку целиком.

Кажется, это был мой первый полет в качестве пилота штабного корабля, и мне очень хотелось его пережить. Я бы предпочел полетать с командиром бригады на высоте пять тысяч футов или довезти Уэстморленда до его штаба в Сайгоне. Словом, вместо этого полета в мире была куча мест, в которых мне хотелось оказаться.

На высоте тысячи футов, а иногда и на пятистах мы обычно провоцировали огонь. На этот раз враг не отвечал нам. Двигаясь по глиссаде к зоне высадки, мы заметили дым, который неспешно поднимался после очередной огневой подготовки, проведенной артиллерией и боевыми вертолетами. Должен же настать день, когда огневая подготовка сработает и уничтожит всех врагов в зоне высадки. Я надеялся, что это будет сегодня.

Борясь с чувством страха, я проверил направление дыма, чтобы обнаружить ветер. Штиль. Мы летели с востока колонной из трех машин, собираясь приземляться в узкой зоне высадки. Но внизу было слишком тихо!

Находясь в сотне футов над деревьями возле ближнего края зоны высадки, бортовые пулеметчики Желтого-1 открыли огонь. Они стреляли по деревьям на краю зоны, били по кустам, по местам, где мог прятаться враг. Ответного огня не было. Два боевых вертолета, идущие по обеим сторонам нашего отряда, тоже пустили в ход пулеметы. Пока они трещали, шел дым. У меня в ушах зазвенело от громких, но сдавленных хлопков, когда мои бортовые пулеметчики присоединились к остальным. Я жалел, что у меня не было отдельного спускового крючка. Глядя на количество пуль, врезающихся в зону высадки, было сложно поверить, что на земле мог хоть кто-то уцелеть.

Когда мы выровнялись, боевые вертолеты прекратили стрельбу, чтобы пули не срикошетили в нас. Никакого ответного огня. Может, они все убиты? Или мы ошиблись зоной?

У меня зашкаливал адреналин, поэтому я чутко улавливал каждое движение своего вертолета. Полозья уже приближались к земле, и я ждал, когда машина накренится в сторону под весом толпы высаживающихся пехотинцев. Они ревели и орали в грузовом отсеке, взвинчивая себя перед битвой. Я слышал их крики сквозь шум двигателя. Я до сих пор их слышу.

Моя посадка была синхронизирована с головным кораблем, и наши полозья коснулись земли одновременно с сапогами ревущих пехотинцев.

В тот момент солдаты Северного Вьетнама и решили захлопнуть ловушку, открыв стрельбу по нашим машинам как минимум из трех разных точек и ударив по высаживающимся ворчунам перекрестным пулеметным огнем. Зона высадки внезапно ожила, пули врага засвистели. Я схватился за управление и непроизвольно наклонился вперед в готовности к взлету. Мне пришлось подавить в себе естественное желание убраться оттуда немедленно. Давление с полозьев было убрано, ворчуны высадились. Полетели! Фэррис орал в микрофон, приказывая Желтому-1 взлетать. Они не двигались с места.

Ворчуны даже не успели добежать до деревьев. Всего мгновение назад они выпрыгивали наружу и воинственно рычали, но теперь лежали вокруг нас, убитые и раненые. Лопасти головной машины до сих пор вращались, но экипаж не отвечал. Я увидел, как перед носом вертолета начал разлетаться песок от разрывающих землю пуль. Я весь сжался, пытаясь мысленно остановить их. Наши бортовые пулеметчики палили поверх упавших ворчунов по привидениям в джунглях.

В моем сознании наступило странное затишье. Я отдалился от происходящего. Под треск пулеметов, крики о том, что все погибли, и вопли Фэрриса в адрес Желтого-1 я думал о пулях, летящих бесконечным потоком сквозь плексиглас, сквозь мои кости и кишки, сквозь нашу машину. Какой-то голос отозвался эхом в тишине. Это был Фэррис, который орал:

– Пошел! Пошел! Пошел!

Я среагировал так резко, что «Хьюи» подпрыгнул. Казалось, машина шла только на моем адреналине, когда я круто опустил нос, чтобы разогнаться. Я облетел справа головной вертолет, стоявший на месте как вкопанный. Наши бортовые пулеметчики продолжали вести огонь с обеих сторон. Трассеры, летевшие в мою сторону, напоминали теперь крупные капли дождя. Как они промахиваются? В детстве я в шутку пытался уворачиваться от капель под летними ливнями. Рано или поздно я промокал до нитки. Но не сегодня. Я скользнул за верхушки деревьев и пошел, ускоряясь, для прикрытия на малой высоте. Я резко вилял влево и вправо, уворачиваясь, сбивая врага с толку, как учил Лиз, и, когда я отлетел на достаточное расстояние, я взмыл вверх и убрался из этого кошмара. Сознание вернулось на место вместе с окружающими звуками.

– Что случилось с Желтым-три? – произнес какой-то голос.

Машина до сих пор стояла на земле. В канале связи царило безумие. Наконец, я разобрал голос Фэрриса, который командовал:

– Запрещаю, Белый-один. Берите левее. Уходите обратно.

Фэррис заставил Белого-1 увести остальную роту по круговой траектории на пару миль от зоны. Желтый-1 и Желтый-3 остались внизу.

Я глянул вниз на два вертолета, которые тихо стояли на земле. Их лопасти лениво вращались, пока турбины работали на малых оборотах. Машинам было все до лампочки, в отличие от мягких сгустков протоплазмы, которые ими управляли. Вся зона была завалена телами, но из тридцати ворчунов, которых мы высадили, некоторым удалось выжить. Они смогли укрыться за деревьями на краю поляны.

На Фэрриса свалилась куча хлопот. Ему нужно было посадить и разгрузить еще двенадцать машин. Затем на связь вышел пилот Желтого-3. Он был жив, но его партнер, судя по всему, погиб. Бортмеханик и пулеметчик тоже не подавали признаков жизни. Сам он был в состоянии управлять машиной.

Два боевых вертолета тут же нырнули вниз, сверкая пулеметами, чтобы обеспечить ему отступление. Со стороны это выглядело потрясающе.

Только Желтый-1 оставался внизу. Машина стояла на земле, не выходя на связь, поддерживая обороты. За ней было достаточно места, чтобы высадить оставшихся пехотинцев.

Один из выживших ворчунов добрался до связи. Он сообщил, что может обеспечить хоть какое-то огневое прикрытие с парой других солдат.

Несколько минут спустя вторая группа из трех вертолетов пошла на посадку, и Фэррис приказал мне возвращаться в зону ожидания. Я вернулся на пару миль назад к большому полю, приземлился и подобрал очередную партию парней с безумными глазами.

Они тоже ревели и орали. Дело было не в боевой подготовке. У них была мотивация. Мы все думали, что нам предстоит последний рывок, который способен положить конец войне. К моей второй посадке в боевой зоне пулеметы врага стихли. По крайней мере, эта партия переживет высадку.

Кто-то наконец заглушил двигатель Желтого-1, когда мы улетали. Точно не экипаж – он терпеливо ждал возвращения домой в черных мешках.

Для меня навсегда останется загадкой, как в меня не попали. Должно быть, я верно распознал все сигналы. Верно? Меня стали называть фартовым после того вылета.

В тот же день, пока закат догорал на горизонте за Плейку, мы с Лизом и еще несколькими парнями прогулялись до госпитальной палатки посмотреть на тела. Небольшая толпа живых стояла и смотрела на растущую кучу мертвых. Во всем этом кошмаре был организованный порядок: оторванные части тела разносились по разным кучам. По всей видимости, руки, ноги и головы должны были воссоединиться с владельцами в мешках для трупов. Но у похоронной службы закончились мешки, и трупы просто складывали друг на друга.

Новоприбывших, как раненых, так и мертвых, приносили из вертолетов. В проеме штаб-палатки стоял медик и отсылал некоторых раненых обратно. Тех, кому уже было не помочь, например с разорванными животами. Медики делали им инъекцию морфина. Но морфин уже ничего не менял. Я уставился на одного обреченного солдата, лежавшего в пятидесяти футах от нас. Он посмотрел в ответ, и я прочитал его мысли. Его испуганные глаза расширились, он цеплялся за жизнь. Он умер. Через несколько минут к нему кто-то подошел и опустил веки.

Новый пулеметчик, черный паренек, еще вчера бегавший в пехоте, пришел вместе со мной и Лизом. Мы держались на расстоянии, но он подошел ближе к горе тел, просто чтобы поглазеть. Внезапно он зашелся слезами, начал кричать и цепляться за трупы, его пришлось оттащить. Он увидел своего брата в самом низу кучи.

Через два дня наступило боевое затишье, по крайней мере, для нашей роты. Нам дали выходной. Все дружно вздохнули с облегчением. По сравнению с Долиной Счастья здесь шла настоящая война, и мало кто рассчитывал протянуть в ней еще год.

Чем заняться в первый выходной после нескольких недель сражений, когда на улице жарко и сыро, а ты измотан, подавлен и торчишь в стенах Кэмп Холлоуэй во Вьетнаме? Запрыгнуть в кузов грузовика, отправиться в Плейку и надраться до потери сознания. Вот чем заняться.

Я сидел в кузове с Лизом и Райкером, Кайзером и Нэйтом, Коннорсом, Банджо и Реслером. Я помню, что мы пили пиво весь день, и эффект был достигнут, потому что обычно я не шатаюсь по нескольким барам. Все равно они смешались в один бар. Я начинал пить с Реслером, но к вечеру вдруг оказался за столом с Кайзером в доме вьетнамских офицеров.

– Все американцы как обезьяны: огромные, грубые, с волосатыми руками, – объяснял Кайзеру вьетнамский лейтенант. – А еще вы воняете жирным мясом.

Кайзер ввязался в беседу с расистом из противоположной расы. Я наблюдал за тем, как они ненавидят друг друга, и потягивал настоящий американский бурбон, которым вьетнамский лейтенант так любезно угощал нас.

– Вы же не обидетесь, если я продолжу? – спросил лейтенант.

– Неа, – ответил Кайзер, сузив глаза. – Все окей. Мне вообще насрать, что там думает какой-то узкоглазый, – он опрокинул очередную рюмку.

Мужчины продолжили обмениваться искренними оскорблениями, суть которых заключалась в раскрытии самых сокровенных стереотипов. Кайзер поделился распространенным среди американцев недовольством по поводу того, что подразделения Армии Республики Вьетнам, по всей видимости, не могут или не хотят сражаться самостоятельно. Лейтенант по секрету сообщил, что солдатам Армии Республики Вьетнам противно получать помощь от таких тупых, неоправданно богатых горилл, которые накладывают свои лапы на что попало в их стране, включая их женщин.

Наша пьянка с оскорблениями продолжалась около часа, пока Кайзер не положил ей конец, рассказав лейтенанту старый анекдот про затычку. Это была циничная история про то, как отличить союзника от врага во Вьетнаме и закончить войну. В анекдоте американцы собирали всех «союзников» на огромной лодке в океане, чтобы те переждали, пока мы не перебьем врагов. Затем, как гласила ключевая реплика, мы вытаскивали затычку из лодки и топили ее.

Кайзер даже немного удивился, что лейтенант не засмеялся. Вместо этого оскорбленный мужчина поднялся и ушел. Вскоре остальные вьетнамские офицеры начали кидать на нас недружелюбные взгляды. Мы ушли и продолжили пить в другом баре.

Каким-то образом мы умудрились опоздать на грузовик до лагеря. Мы отправились обратно к дому офицеров и одолжили у них джип. Мы не стали предупреждать их, в конце концов, машина была сделана в Америке. На следующее утро, когда джип обнаружили на автобазе Кэмп Холлоуэй, поднялась шумиха. Никто не знал, чья это проделка, но Фэррис выглядел устрашающе-подозрительно на утреннем брифинге. Ночью он заметил, что мы вернулись в лагерь самостоятельно.

– Хитро, парни, – произнес он после брифинга.

– Капитан Фэррис, это не мы! – Кайзер звучал искренне. – Это проделки союзников.

– Союзников?

– Так точно, сэр. Эти мелкие засранцы готовы на все, лишь бы подставить американцев. Вы бы слышали, какими словами они обзывали нас вчера вечером: волосатые гориллы, вонючее мясо, тупицы. Но, сэр, меня это совершенно не удивило, я и так подозревал, что они нас недолюбливают.

– Да уж, – Фэррис вздохнул. – Но учтите, мистер Кайзер, с нынешнего момента я буду сопровождать вас всякий раз, как вам выдастся возможность закатить вечеринку в городе.

– Капитан? – Кайзер в недоумении взглянул на Фэрриса.

– Парни, а если бы вас тормознули на КПП? Двух уорент-офицеров. Вам не помешает капитан, который может спасти от неприятностей. Кроме того, я не хочу трястись в кузове грузовика, когда у меня есть парни с джипом.

Обычно Кавалерия возила только свою пехоту, но однажды нам пришлось взять на борт солдат Республики Вьетнам. Я был наслышан об их нежелании сражаться.

– Когда приземлитесь в зоне высадки, убедитесь, что ваши бортовые пулеметчики следят за выбегающими солдатами Республики Вьетнам, – рассказывал Уильямс на брифинге. – Было несколько случаев, когда так называемые «солдаты» Республики Вьетнам разворачивались и начинали палить по вертолету. И еще, у вас на борту могут оказаться ребята, которые не захотят вылезать. Прикажите одному из пулеметчиков вышвырнуть их наружу. Второй пулеметчик должен прикрывать его. Ваш пулеметчик обязан знать, что, если ему пришлось открыть огонь, он должен немедленно его прекратить после попадания по солдату, который сделал неверный шаг. Неверный шаг – это винтовка, наставленная вам в лицо. Сегодня мы окажем услугу и отвезем одну партию таких ребят. В первый и последний раз. – Уильямс окинул всех парней отеческим взглядом. – Смотрите в оба.

Я пребывал в изумлении. Впервые за долгое время слухи подтвердились. В последующие месяцы меня будут постоянно предупреждать насчет Армии Республики Вьетнам, как предупреждали раньше насчет Вьетконга. Если никому нельзя доверять, то кто тогда наши союзники? Чья это война? Люди, у которых на кону стоит их родина, не хотят вылезать из вертушек и сражаться?

Однако на этот раз перевозка Армии Республики Вьетнам прошла спокойно. Мы доставили их до крупной зоны высадки, от которой они должны были направиться на разведку в только что освобожденную долину Йа-Дранг и поддерживать статус-кво в виде превосходства союзных сил. За сутки вьетконговцы загнали их в угол. Через два месяца нам предстояло вернуться и захватить долину по новой.

Пока мы стояли пару часов в ожидании солдат Республики Вьетнам, я заметил тело, которое лежало в поле у зоны загрузки, рядом с Холлоуэй. Шею трупа до сих пор сжимала веревка.

Я спросил у Реслера:

– Что приключилось с тем парнем?

– Это китайский советник, – объяснил Гэри. – Тот самый, которого мы вчера отдали солдатам Республики Вьетнам для допроса, – он продолжал смотреть на тело. – Видел его вблизи?

– Нет.

– Сдается мне, он неверно ответил на их вопрос, потому что они выдрали у него из головы кусок размером с кулак, – он скривился. – Мозги вытекли наружу. Хочешь глянуть?

– Нет. Я на всю жизнь насмотрелся на мозги.

– Эй, глянь на тех парней.

Гэри указал в сторону тела за две сотни футов от нас. Два солдата из лагеря советников позировали на камеру. Один встал на колено позади тела, а его товарищ бегал вокруг в поисках нужного ракурса. Он сделал несколько снимков, но, судя по всему, кадру не хватало живости. Он заставил своего товарища схватить мертвого китайца за волосы и приподнять окровавленную голову с вытекающими мозгами над землей. Солдат выглядел, как охотник с мертвой газелью в руках.

Доставив Армию Республики Вьетнам в долину, Кавалерия выполнила свою задачу. Мы только убивали; мы не захватывали территории. Такая вот война на истощение.

К 26 ноября Америка успела одержать победу в своем первом крупномасштабном столкновении с Армией Северного Вьетнама. Кавалерия вместе с бомбардировщиками Б-52 убили тысячу восемьсот коммунистов. Армия Северного Вьетнама убила более трехсот американских солдат. Кампания в долине Йа-Дранг была одним из немногочисленных сражений, в котором я видел зоны высадки, заваленные телами северовьетнамских солдат. Думаю, что в общей сложности я видел около тысячи их трупов, распластанных и разлагающихся под солнцем. Мы оставляли их в таком виде.

Кавалерия выжидала несколько дней, прежде чем отправляться на поиски своих пропавших солдат. За это время тела успевали достаточно разложиться – в высокой слоновой траве мертвеца можно было найти только так.

Они больше не кричали. Они лежали в куче на полу грузового отсека и продолжали вести бой, застыв внутри своих резиновых мешков со странно скрюченными конечностями. Запах смерти просачивался сквозь застегнутые на молнию мешки и вызывал у живых рвотные позывы. Какую скорость я бы ни набирал, запах все равно не выветривался.

«Мы не просто дали врагу под дых, мы перерезали ему глотку. Это только начало», – заявил один из наших генералов журналу Life.

В течение нескольких дней, пока мы слонялись вокруг Плейку перед возвращением в Ан Кхе, я проводил большую часть свободного времени с парой детишек. Я познакомился с ними в одной из первых поездок в Плейку. Они были частью шайки, которая выпрашивала конфеты и подкладывала своих сестер под американских солдат. Однако старший из двух братьев имел на удивление зрелое мышление для своего девятилетнего возраста. Пока другие дети агрессивно кидались на прохожих, Лэнг оставался в сторонке и осуждающе глядел на происходящее. Он понимал, что другие вели себя слишком грубо, слишком хищно.

Выпросив достаточно конфет и распределив всех сестер, шайка убиралась восвояси. Обычно я ждал один или с Реслером, и Лэнг подходил к нам, улыбаясь. Он любил посидеть, поговорить. Мы опускались на корточки прямо на улице и обсуждали два наших мира на английском пиджине или при помощи жестов. Он был босой, в черной хлопковой футболке и коричневых шортах. У него не хватало двух передних зубов, а на голове красовался неровный ежик.

Каким-то образом Лэнг всегда знал, в какой день я приеду в город. Он говорил, что все знает, и стучал пальцем по виску. Скорее всего, просто каждый день ждал, если не меня, то кого-нибудь другого. Парень всегда подбегал и приветствовал меня, когда я шел по улице.

Как-то вечером, когда Лэнг познакомил меня с понурым ребенком младше его самого, которого он назвал братом, у меня сдали нервы, и я отвел их обоих в небольшой магазин, где купил им новые ботинки и футболки. Люди в магазине были впечатлены. Они наблюдали за мной с теплотой и одобрением.

Следующей остановкой был ресторан, где я заказал каждому по обеду со стейком. Лэнг прихлебнул у меня немного пива и гордо откинулся назад на спинку стула, воображая себя владельцем заведения. Его брат был очень стеснительным, я так и не смог наладить с ним общение.

Последние два дня своего отпуска я провел с ними. Из наших бесед и собственных расспросов людей на улицах я установил, что они были сиротами. Никто не знал, где они ночуют. При помощи жестов, догадок и кивков мы вежливо беседовали с ними о том, как их родители вернутся (откуда, они не знали) и обязательно отблагодарят меня за то, что я взял их детей под свое крыло. Затем мы гуляли по городу. Поскольку они вечно были голодны, нашей первой остановкой был ресторан, после чего мы долго шли мимо бесчисленных магазинов к городской площади, где из громкоговорителей разносились правительственные новости.

Вечером накануне моего отъезда в Ан Кхе они все поняли без слов. Поняли, что это конец, и зарыдали. Я смотрел на них из кузова грузовика, который увозил меня в лагерь. Они стояли под фонарем, махали руками и горько плакали. Свет фонаря превращался в далекое пятно, пока мы тряслись по дороге к «Индюшачьей ферме». Темнота скрыла мои слезы, хотя на меня все равно никто не смотрел.

II. Изощренный пилот

Вымокший до нитки Коннорс откинул полог палатки и ввалился внутрь. Дождь яростно барабанил снаружи. Он посмотрел на земляной пол.

– Несмотря на нестояк, я изощренный и элегантный пилот, – сообщил он.

– Правильно будет «изящный», – поправил я.

– Не в наших обстоятельствах.

Глава 6. Праздники

Вьетнам напоминает Аламо.

Линдон Джонсон, 3 декабря 1965 г.

Декабрь 1965 года

Когда мы вернулись из Йа-Дранг, крысы успели прогрызть контейнеры с едой и оставить за собой маленькие кучки крысиного дерьма, выстроив их в аккуратную линию на заплесневевшем полу палатки. От запаха слезились глаза, но мы были дома. В роте все пилоты выжили, и за это стоило воздать хвалу небесам.

В первую неделю по прибытии мы положили пол в палатке и купили стулья, рисовые циновки и прочую утварь для обустройства. Я даже повесил лампу.

Через неделю полковник собрал офицеров батальона на слякотном участке между нами и «Змеями». Он стоял, скрестив костлявые руки на груди, переводя взгляд с нестройных рядов на землю, как будто ожидая, что ему принесут какой-нибудь ящик и предложат встать на него.

– Я промок, – Коннорс жаловался на изморось.

– Джентльмены, мне нужно обсудить с вами несколько моментов. Во-первых, прошла всего неделя с нашего возвращения, а до меня уже успели дойти жалобы военной полиции на офицеров, которые ночью разнесли КПП, чтобы попасть в лагерь, на офицеров, которые напиваются и безобразно водят машины, на офицеров, которые участвуют в насильственных половых актах в местных барах, – полковник разочарованно покачал головой. – Медики сообщают, что уровень венерических заболеваний возрос в четыре раза. Подобное поведение противоречит уставу американского офицера, это безнравственно и отвратительно. Я решил принять меры.

Полковник разжал руки и собирался было шагнуть вперед для пущего эффекта, но слякоть его остановила.

– С сегодняшнего дня офицерам запрещается автотранспорт: никаких джипов, грузовиков или даже ослов. Любой офицер, запланировавший поездку на автотранспорте, сначала должен запросить водителя. Исключений не будет. Теперь к проблеме с венерическими заболеваниями. Джентльмены, я понимаю, через что вы проходите. Я тоже человек. Но какой пример вы подаете новобранцам? Эти городские девки таскают целые букеты болезней, причем самых злостных, – полковник сделал паузу, изображая глубокую озабоченность. – Поэтому я призываю каждого мужчину, находящегося здесь по долгу службы, к благоразумию, и прошу на неопределенный срок полностью воздержаться от посещения этих женщин.

По толпе полетели приглушенные смешки. Он и правда думает, что воздержание офицеров повлияет на новобранцев? Прямо сейчас по Ан Кхе бегали сотни рядовых, которые по понятным причинам были готовы прыгнуть на любой объект женского пола, попавший в их поле зрения.

– Господа, тяжелые ситуации требуют тяжелых решений. Не сочтите за оскорбление, но я и вышестоящее командование полагаем, что мастурбация в данной ситуации вполне допустима.

– Это приказ?

– Кто это сказал?

Ответа не последовало. Полковник выжидающе уставился на промокшую ораву, пытаясь вычислить негодяя. Никто не выбежал вперед и не кинулся в грязь к ногам полковника, умоляя о пощаде. Недовольный полковник продолжил:

– Нет, это не приказ, а предложение. Если возникнут новые случаи триппера, я перекрою выезд в деревню всем вам, господа. Никаких увольнительных.

– Он только что приказал нам передернуть? – приглушенный голос Коннорса раздался из задней части толпы.

Строй зашелся смехом. Полковник не расслышал комментарий.

– У меня есть идея, которая обеспечит всем занятие и сохранит здоровье. На этом самом месте мы будем строить дом офицеров.

Командиры захлопали из первых рядов строя.

– Господа, будем откровенны. Мы здесь надолго застряли. Нам пригодится заведение, куда будет приятно вернуться, где можно будет пропустить стаканчик после долгого дня, развлечь себя беседой с медсестрами, откинуться в бархатном кресле под музыку, – все это возможно, если начнем прямо сейчас.

– Медсестры? – Снова Коннорс.

– Да, медсестры. Медсестры в дивизионном звене. Они готовы приехать и пообщаться с нами, если им будет куда приехать. Вы же не хотите, чтобы они сидели в запрелых палатках, верно?

– Я хочу.

– Кто говорит?

Полковник бегал глазами по толпе, выискивая умника. Мы все начали вертеть головами, глядя друг на друга, показывая свою невинность. Капитан Уильямс сверкнул взглядом в сторону нашего отряда в направлении Коннорса.

– Джентльмены, именно из-за такого отношения мы и живем, как звери, – он печально покачал головой. – Итак, начиная с этой минуты мы проводим сбор взносов за первый месяц посещения дома офицеров. Эти деньги пойдут на покупку необходимых материалов. Капитан Флоренс назначается ответственным, поскольку на гражданке он был строительным подрядчиком. – Флоренс просиял и кивнул. – Рабочая сила будет формироваться из волонтеров-военнослужащих. Я надеюсь, каждый из вас ежемесячно будет вносить равноценный вклад в строительство до его окончания.

* * *

Несколько дней спустя у меня брал интервью японский журналист. Часть парней наблюдала за тем, как фотограф делал снимки. Среди этих парней был высокий, долговязый капитан из Индианы, которого я навсегда запомнил как Нового Парня. От него веяло жизнерадостностью и уверенностью – свойства, которые давно завяли в ветеранах.

– Если нужна новая столовая, давайте строить! – вскричал он как-то раз, когда Уильямс объявил, что мы подписались волонтерами и на это, вместе с клубом. – Я построил кучу всего в свое время, – объяснил он. – Могу и в одиночку построить. Только бы избавиться от этого вшивого тента, черт возьми.

Райкер вылупился на него и буркнул:

– Твою ж мать.

Коннорс кивнул.

– Гм, гм…

Банджо подавил смешок. В тот самый день Новый Парень заложил фундамент столовой.

– Слушай, Боб, – обратился ко мне Новый Парень.

Японский фотограф изгибался передо мной, выбирая ракурс.

– Чего?

– Может, лучше уберешь тот плакат за тобой?

Я повернулся к фотографии красотки, пришпиленной к стене палаточной секции Райкера.

– Не смей трогать Кэтти, – вмешался Коннорс. – Пусть ребята в старой доброй Японии знают, за что мы сражаемся.

– Но что, если его жена увидит это? – не унимался Новый Парень.

– Это? – промолвил Коннорс. – Это? Я попрошу, это Кэтти Гнилая Манда, главная лохматка нашего жилища! Она тебе не «это».

Журналист рассмеялся, и фотограф снова изогнулся, чтобы ухватить Кэтти в кадр.

– Каково это, летать под пулями? – спросил журналист.

Кому интересно мое мнение? В долине Йа-Дранг я часто думал о пулях. Мне всегда было страшно. Вот и ответ: мне было страшно каждый раз. Перед вами трус в солдатской форме, товарищ журналист.

– Что ж, немного боязно сначала, но чем больше делаешь посадок, тем больше привыкаешь.

Мать твою, привыкаешь, ага. Вот бы сейчас оказаться прямо в зоне высадки.

– Вам случалось оказываться на волосок от гибели?

Да, на самый волосок. На такой тонкий волосок, что мурашки по коже. Я мог очутиться в той куче трупов.

– Как и всем остальным парням. Несколько очередей по кабине пилота. Типа того.

– Вы летаете прямо в этом?

На мне были полевая форма, штурмовой бронежилет и пистолет, по просьбе фотографа.

– Да.

– А это? – он ткнул пальцем.

– Бронежилет.

– Он защищает от пуль?

– Нет. Если честно, он их даже не замедляет.

Все рассмеялись.

Мы летели в качестве сопровождения автоколонны, направляющейся в Плейку, с двухчасовой остановкой в «Индюшачьей ферме».

Ветер от колонны из двадцати вертолетов прибивал к земле траву высотой по пояс. В середине дня, пока мы копались в контейнерах с сухпайками, кто-то из передней части колонны умудрился опрокинуть свою горелку на керосиновом топливе.

– Пожар!

Вихри дыма вырвались впереди из травы рядом с несколькими «Хьюи». Я кинулся с остальными парнями к огню. Оранжевое пламя пробиралось сквозь траву. Люди пытались сбить его своими куртками, но безуспешно. Легкий ветерок нес его к задним машинам. Мой вертолет вместе с двумя машинами позади стоял прямо на пути у огня. Я рванул обратно.

Ричер стоял прямо за моим креслом.

– Скорее, сэр!

Я потянулся за ремнями, но окружающий дым намекнул мне, что сейчас не до этого. Я обругал себя за то, что не успел подготовить машину к запуску. Совсем расслабился. Я щелкнул переключателями и ударил по кнопке запуска.

– Скорее, сэр. Мы скоро загоримся!

Лопасти завертелись медленнее, чем обычно. Огонь был уже почти в сотне футов, он мчался вперед. Датчик температуры выходящих газов зашкаливал. Горячий запуск? Нет, стрелка вернулась в зеленую зону. Винты замелькали, набирая рабочие обороты. Когда пламя замелькало оранжевым в нижнем окне-капле, я дернул за рычаг общего шага, не дав разойтись турбине, и машина со стоном взмыла в воздух. Когда я разворачивал хвост педалями подальше от пламени, моя дверь распахнулась. Черт. Даже не застопорил дверь. Шум вертолета бил по ушам. Я ощутил горячее дуновение и понял, что забыл надеть шлем. Что за кретин! Я сдал назад в парении и посадил вертолет. Две машины позади тоже успели отлететь.

Коннорс парил, пытаясь прервать цепочку горящей травы. Он подлетал с подветренной стороны и сбивал языки пламени потоком воздуха от лопастей. Я вернулся в парение и присоединился к Коннорсу и еще одному вертолету в их операции «перехват». Пламя разбилось о ветряную стену.

Пока мы торчали в Йа-Дранг, лагерь завалили рождественскими посылками. Подарки, консервированная ветчина, печенье, открытки и фотографии близких. Нам даже прислали большую картонную коробку с письмами от школьников со всей Америки на адрес палаточной столовой. «Дорогой американский солдат, – говорилось в одном из этих писем. – Я очень горжусь тобой. Я знаю, что ты победишь. Бекки, пятый класс, старший учитель – миссис Лэйк». Меня ждал фунтовый торт от Пейшнс, который она отправляла в сентябре. После трех месяцев в дороге он стал несъедобным.

За две недели до Рождества мы провели еще несколько вылетов в Долину Счастья, но теперь высаживали пехоту на возвышенностях, а не в самой долине.

Я стал летать вместе с Реслером. Мы были самыми молодыми уорент-офицерами в роте. Нам двоим доверили одну машину, и это была большая честь. Налет командира экипажа обычно засчитывался мне.

– Почему? Мы с тобой вообще-то равны, – возмущался Реслер.

– Не совсем. Я выпустился за месяц до тебя.

– И что?

– А то, что я старше тебя, Реслер. Ты пилот, а я командир экипажа.

– Будем меняться!

– Посмотрим.

Мы оба отрабатывали посадку на высоких платформах с более опытными пилотами из нашей роты. Эти платформы плавали в воздухе, словно небесные островки. Некоторые вершины холмов возвышались аж на восемьсот футов над долиной. Главная хитрость заключалась в том, чтобы держать точку посадки ниже уровня горизонта. Если точка забиралась за этот уровень, значит, машина шла слишком низко и вы попадали во власть вибраций встречных потоков воздуха с подветренной стороны холма. Заходя на посадку с тяжелым грузом сквозь эти завихрения, тянущие вниз, пилот рисковал врезаться прямо в холм. Восстановить высоту было тяжело из-за отсутствия пространства для нырка и набора воздушной скорости. Один капитан из нашего соседнего взвода допустил эту ошибку несколько дней назад, и в результате он кубарем покатился со склона, разбрасывая солдат и боеприпасы из раскрытых дверей «Хьюи». Он успел выбраться наружу и приземлился на все четыре конечности в яму-ловушку с заостренными кольями. Учитывая, что два других члена экипажа погибли, он еще легко отделался. Его отправили в Японию, чтобы прочистить дырки в коленях от всякого дерьма.

Мы с Реслером хорошо сработались – выручали друг друга подсказками.

Реслер управлял машиной, пытаясь выровняться над травянистой вершиной холма. Скорость вертикального снижения была высокой благодаря восьми ворчунам в грузовом отсеке. Мы оба понимали, что посадка будет жесткой.

– Мощность, – подсказал я.

– Я выжимаю все, что могу.

– Тогда выравнивайся лучше. А то расшибемся.

– Слушай, Мэйсон, сейчас я пилот. Все под контролем.

К счастью, дул сильный ветер. К счастью, потому что он раздул траву, и я увидел несколько огромных валунов на том месте, куда мы собирались садиться. Удар об эти валуны вполне мог опрокинуть нас и отправить кувырком вниз по другой стороне холма.

– Камни!

– Мм? – Гэри не видел их, потому что подлетал справа и не мог посмотреть вниз сквозь окно-каплю.

Мы рисковали разбиться.

– Камни! – я схватил рычаг общего хода и резко потянул за него.

Я не успел поставить ноги на педали, поэтому машина дернулась вправо. Мы неуклюже зависли над валунами, струя от несущего винта прибила траву вниз, и Гэри увидел их сам. Вертолет лениво скользнул поверх валунов. Перелетев через вершину холма, Гэри нырнул вниз с другой стороны, чтобы несущий винт заново набрал потерянные обороты

– Я только что спас твою никчемную жизнь, – сказал я.

– Да ну? От чего же?

– От тех валунов, слепой козел.

– Каких валунов?! – Гэри вспылил. – Какого ты вообще схватился за рычаг? Мог угробить нас обоих, – он неодобрительно качал головой, поднимаясь над долиной. – Тебе повезло, что я удержал машину, – сказал он.

Несмотря на то что мы летали каждый день, нам постоянно умудрялись ставить прививки: от чумы, от тропической лихорадки, от гепатита – регулярно. Мы всей душой ненавидели день прививок.

Пока ждал своей очереди внутри палатки, я наблюдал за солдатом, которому чинили большой палец. Я неотрывно следил за тем, как хирург пытался поддеть его ноготь. Он был расплющен до черноты. Когда хирург приподнял ноготь, черный гной прыснул наружу. Когда ноготь наконец-то отошел от пальца, я упал на колени. Что за дела? Простая операция подкосила мне ноги. Я чуть не потерял сознание.

– Зря смотришь на такие штуки, – прокомментировал медик.

– И правда, – я слабо кивнул с пола. – Была бы это обычная кровь…

Коннорса назначили пилотом новостной съемочной группы канала Си-би-эс, которая должна была снимать полет нашей с Гэри машины.

– Так, парни, сделайте все красиво, – Коннорс стоял возле моей двери в ангаре.

– Это как?

– Закладывайте виражи покруче, летайте ниже обычного, резче заходите на посадку. Типа того. В общем, сделайте все красиво.

Мы кружили весь день над долиной, высаживая пехоту, – в тот день в долине не было сражений – под прицелом кинокамер. Выполняя повороты на малой высоте, я подлетал к деревьям так близко, что гладил листья лопастями. Я нырял на посадку так резко, что ворчуны сзади визжали.

– Красиво, – одобрил Коннорс.

Пейшнс рассказывала, что видела сюжет по телевидению. Она знала, что вертолетом управлял я, потому что на двери была знакомая метка моей роты и потому что тот пилот летал так же, как я вожу автомобиль.

Как-то утром мы с Нэйтом и Реслером отправились в город. В тот день ничего не предвиделось, поэтому мы шатались по барам и глазели на девчонок. Нэйт утверждал, что у него иммунитет к вьетнамскому трипаку, поэтому он развлекался больше всех.

Внезапно нарисовалась какая-то задача, но поскольку мы были далеко, вся рота вылетела без нас. Мы вернулись пораньше в пустой лагерь. Там не было ни души, за исключением мерзавцев Боббси.

– К северу от Лимы началась большая заварушка, – объяснил Оуэнс. – Вы где были, парни? Командир в бешенстве. У вас была увольнительная? Там все серьезно. Говорю вам, командир просто в бешенстве.

Нэйт решил, что настал подходящий момент открыть консервированную ветчину, которую он отложил до Рождества. Мы ели молча. Ветчина была хороша.

После заката Лиз влетел сквозь двери палатки:

– Нового Парня убили.

– Что? – переспросил Гэри.

– Нового Парня. Ну того, из новичков. Пробили голову насквозь. Так, парни, готовьтесь к вылету.

Интересно, а меня удостоят такой же многословной эпитафии, случись чего? «Мэйсону прострелили голову. Так, парни, готовьтесь к вылету».

– Что происходит? – спросил я.

– Все плохо, – пояснил Лиз. – Куча пулеметов. Все в той же зоне, над которой мы ковырялись последние две недели. Вчера чарли решили воевать. Сегодня утром в зоне было горячо. Вы поведете следующие две машины, которые ждут там. Моей хана. Нэйт, мы с тобой берем первую вертушку, а Боб с Гэри летят за нами. Лады?

Мы вылетали через час после Лиза с Нэйтом. Реслер и я остались одни в нашей части палатки. Я закурил. Реслер хрустел костяшками.

– Где-то в двадцати милях от Куинёна есть несколько островов, – сказал Гэри.

– Знаю.

– Двадцать миль отсюда. Необитаемые, кстати.

– Откуда знаешь? – спросил я.

– Слышал.

– Блеск.

– Думаешь о дезертирстве? – спросил Гэри.

– Иногда.

– Я тоже. Иногда. Видимо, мы с тобой слабаки.

– Может, и так. Но мы с тобой летаем, верно? Значит, не такие уж и слабаки.

– Надеюсь, что так, – он помолчал. – Но когда я лечу на высадку, во мне просыпается храбрость, я ощущаю какое-то спокойствие в самом центре событий. Как ястреб, что ли.

– То же самое. Когда я в самой гуще. Но в такие моменты, как сейчас, я готов улизнуть при любой возможности. И кто же я? Цыпленок или ястреб?

– Ястребенок, – Гэри улыбнулся.

– Угу.

Повисла тишина. Да, думал я. Мы напуганы до безумия. Казалось, будто мы вот-вот должны были отстоять свою очередь за смертью.

– Как думаешь, сколько мы могли бы протянуть на «Хьюи», целиком забитом сухпайками? – спросил Гэри.

– Черт, да все два года. Две тысячи фунтов еды!

– Еще мы могли бы взять на пару контейнеров еды меньше и захватить с собой пару девчонок.

– С собой куда?

– На остров.

– Знаешь, а ты прав. Мы действительно могли бы.

– Я знаю, что смогли бы, – Реслер гордо улыбнулся.

Мне очень понравилась эта идея. Ей-богу, мы могли бы улететь!

– Точняк! Решено. Полетим прямо с очередной задачи. Загрузим с собой кучу сухпайков. Остановимся в Куинёне, захватим пару девочек, отправимся на остров, высадимся, выгрузим пайки и девок. Затем одному из нас придется вывезти вертушку с острова и утопить ее.

– Зачем топить? Мы замаскируем ее, – Гэри живо подался вперед, увлеченный планом.

– Ну, посмотрим по обстановке. Может, там будет куча деревьев и прочей херни, чтобы спрятать «Хьюи». Если нет, утопим.

– Договорились. Но только если не будет деревьев.

– Не забудь про выпивку. Только представь. Мы с тобой и двумя шикарными девчонками валяемся под пальмами. Надо взять с собой радио, чтобы следить за войной. Ну, чтобы оставаться в курсе, понимаешь.

Гэри выглядел озадаченным.

– Может, сперва полетим в Плейку?

– Зачем?

– Ну, я не уверен, что готов жить там прямо с любой девчонкой. Помнишь Мэри, с которой я провел всю ночь?

– Ага.

– Ну вот, она полюбила меня.

– Гэри, послушай, она… Она не влюбилась в тебя, ей нужны были твои деньги. Она хотела выбраться из этой сраной страны.

– Она была ничего так, да? Она полюбила меня.

Внезапно мы оба затихли. Мы отвлеклись и задумались. Моя уверенность улетучивалась. Что за глупая идея. Тупые желания, тупые надежды. Думай о фактах. Думай о фактах. ДУМАЙ О ФАКТАХ!

– Гэри, я думаю, в Плейку улететь не получится. Чтобы все удалось, нам нужно вылететь из лагеря вместе со всеми, а затем исчезнуть. Возможно, мы могли бы затеряться после посадки в Куинёне. Там всегда неразбериха в воздухе.

– Без Мэри не полечу.

– Гэри, включи логику.

– Так, парни, ваша очередь. – Вендалл занырнул в палатку. Остров с пальмами и загорелыми красотками испарился. – Старшему механику нужно подлатать пару дырок, но машина будет готова к полету через минуту. – Вендалл выглядел каким-то бледным. – Командир хочет, чтобы вы присоединились к остальным в Лиме. Сегодня будут вылеты. Парни, надеюсь, вам больше повезет.

Старший механик вместе с офицером по техническому обслуживанию изучали вертолет. Их беспокоили дырки в хвостовой балке, поскольку пули могли повредить хвостовой вал или тросовую проводку. Но все обошлось. Старший механик залепил дырки зеленой изолентой, которая практически совпадала по оттенку с защитной раскраской вертолета. Теперь это была наша машина.

Словно по сигналу, тучи затянули все небо. Над перевалом Ан Кхе Гэри пришлось снизиться до пятидесяти футов над дорогой, чтобы сохранить видимость. Мы сели в Лиме.

– Что там за возня на дороге? – поинтересовался я у Коннорса.

Пока мы делали над Лимой круг, заходя на посадку, заметили толпу солдат вокруг непонятной бесформенной кучи, накрытой брезентом, рядом с перевернутым ишаком.

– Ворчун, водитель ишака, потерял управление и перевернулся.

– Его ранили?

– Нет, убили.

– Вы с Реслером Красный-четыре, – сообщил Лиз и поспешил обратно к началу строя.

Лима кишела солдатами. Пехотинцы передвигались небольшими группами, выискивая свои вертолеты. Несколько «Хьюи» парили над тросовыми грузами, ожидая сцепки. «Чинук» заходил на посадку, таща под собой огромный черный топливный резервуар с зоны «Гольф».

– Сэр, можно запускать солдат? – спросил сержант Кавалерии.

– Да, сержант. Запрыгивайте, – я посмотрел на другие отряды, бегущие к своим вертолетам. – Скоро вылетаем.

Он развернулся.

– На борт! – они загрузились в секунду.

Я ненавидел летать такой огромной оравой – более сорока вертолетов. Вдобавок мы шли на четвертой позиции. Нам предстояло выжимать газ до предела во время крена от центра поворота и выравниваться как проклятым во время крена к центру поворота. Плюс наша машина была аутсайдером. При взлете она зависала внизу под вихревыми потоками идущих впереди, надрывая кишки. Мы нагнали строй на заданной высоте и стали наблюдать за огневой подготовкой. Дым поднимался длинными струйками и тянулся в сторону запада. Летчики ВВС направились обратно к базе, выполнив всю работу. Наши боевые вертолеты прорабатывали зону высадки пулеметным огнем и ракетами. Гэри управлял, поэтому я наслаждался представлением и курил. Все как в кино. Ворчуны за моей спиной орали друг над друга, перекрикивая какофонию двигателя, улыбались, гоготали, курили сигареты и всячески отгоняли страх. Орава вертолетов поднялась вверх и поплыла по воздушному морю. Строй всегда казался неровным из кабины вертолета, поскольку машины не могли идти на одинаковой высоте. С земли строй выглядел гораздо лучше, ровной буквой V. Сквозь шум в канале связи послышался голос полковника.

– Желтый-четыре. Подлетите ближе. По-вашему, это строй?

Полковник летел над нами, потому что он полковник. У нас было объяснение, почему все полковники так себя вели. Секрет в самом слове «пол(к)овник» – ковш с дерьмом. Чего еще от них ожидать?

– Пулеметчики готовы? – спросил Гэри.

Мы быстро снижались, оставив позади исходную точку в виде убогой лачуги, стоявшей возле ряда деревьев, от которых шла конечная прямая полета. Зона высадки была в двух милях от нас.

– Готов.

– Готов.

– Огонь по команде, либо по цели. Не стрелять по домам.

– Есть, сэр.

– Есть, сэр.

Не стрелять по домам. Если выстрелишь, убьешь ненароком парочку вьетконговцев.

Пока мы приближались к земле, переходя на малую высоту, я аккуратно обхватил ручку управления; нога лежала на педалях; левая рука находилась возле рычага общего шага.

– Равняйтесь!

Пятьдесят футов над землей, Гэри отлично справлялся. Он махнул хвостом прямо перед деревьями, хотя мне казалось, что он сейчас их заденет. Вся орава садилась, залетев в зону. Пехотинцы выскакивали, стреляя на ходу.

– Желтый-один, впереди слишком опасно. Советую разворачиваться и улетать по старому маршруту.

Это был один из пилотов боевых вертолетов, которые обстреливали дальнюю часть зоны высадки. Парни, шедшие впереди, орали, что впереди сильный огонь, но я ничего не видел со своей позиции.

– Принял. Строй, улетаем по старому маршруту. Ждите своей очереди.

Командир звена перешел в высокое парение и развернулся, чтобы пролететь над нами. Вертолеты поднимались за ним по очереди и пролетали над нашей машиной. К моменту, как мы дождались своей очереди, первые вертолеты начали докладывать о попаданиях. Когда мы подобрались совсем близко, пули застучали по машине, идущей впереди, и нас окатило осколками плексигласа. Затем я услышал тыц-тыц-тыц, и свежие пулевые отверстия нарисовались уже над нашими головами. Гэри выжал полную мощность, пытаясь подняться выше, но машина была аутсайдером, поэтому мы отстали от остальных. Тыц. Куда-то в корпус.

На тысяче футов или около того я зажег сигарету и стал разглядывать новые дырки. Неудачно попали. Теперь кабина будет протекать во время дождя.

Мы не вернулись в Лиму. Нас и еще три машины Красного отряда отправили на несколько экстренных эвакуаций. Мы с Гэри шли за Фэррисом и Кайзером в Красном-3, чтобы забрать раненых из горячей зоны высадки. Два других вертолета отправились куда-то еще.

Фэррис сделал пару кругов, чтобы убедиться в отсутствии огня. Мы должны были дождаться, пока ворчуны не расчистят зону высадки.

– Красный-три, все чисто.

Я слышал выстрелы на заднем фоне, пока пехотинец докладывал Фэррису по связи. Фэррис тоже их слышал.

– Уверены?

– Так точно, Красный-три. Все чисто, садитесь.

Конечно, он лгал. Я бы тоже солгал в таком положении.

Во время захода на посадку Фэррис занял место, к которому я направлялся, поэтому мне пришлось пролететь дальше на сотню футов. Я приземлился в высокую траву перед деревьями. Ворчуны по-пластунски поползли к вертолетам.

– Чисто, черт их дери, – произнес Гэри.

Два солдата, пригибаясь, бежали к нам с носилками. Из травы рядом вылетел песок, и они кинулись вниз. Тело сползло с носилок, как кукла.

– Огонь спереди, – доложил я Фэррису.

Носильщики поднялись на ноги и добежали до боковой двери, откуда быстро высунулся старший механик, схватил носилки за один конец и задвинул их на пол. Еще несколько очередей вскопали землю перед нами. Я взглянул на антенну радио, которую командир ворчунов разматывал за деревьями.

– Брехло.

Еще одни носилки просунули в другую дверь, и теперь на помощь пришел пулеметчик. Мы были заперты на земле. Фэррис сообщил, что улетает.

– Быстрей! Быстрей! – орал я, обернувшись назад.

Двое ходячих раненых забрались на борт. Командир ворчунов на секунду вскочил, но тут же упал на землю. Я слышал лишь рев турбины. Никаких выстрелов. Просто небольшие всплески песка в короткой траве. Возле деревьев мужчина поднял большие пальцы вверх. Он качал головой, указывая на человека, который лежал у его ног. Я только сейчас заметил труп. Конечно, это был труп. Пули вытянули наружу часть его внутренностей, которые теперь торчали поперек живота. Он мог и подождать.

Я был наверху. Поворот педалью. Опустить нос. Тыц. Вперед. Тыц. Наверх.

Четверо раненых выжили.

В старой доброй Лиме ночью шел дождь. Вода капала сквозь свежие пулевые отверстия.

Наступило временное рождественское перемирие, но мы продолжали летать, доставляя отряды разведки на участки нашей территории, где хулиганили вьетконговцы. Я никак не мог смириться с дикостью происходящего. Мы решили сделать паузу и не убивать друг друга несколько дней, а затем все возобновить. Я был тогда совсем молод.

По правде говоря, я летал на Рождество потому, что серьезно облажался несколькими днями ранее на рейсе с капитаном Джиллеттом, нашим офицером снабжения. Мы с ним возглавляли строй из более чем сорока машин во время полета к холмам. На обратном пути я с ужасом понял, что все эти вертолеты летят за мной. Я никогда не возглавлял такую ораву машин.

От меня требовалось лишь отвести строй к зоне дозаправки, туда, где мой вьетнамский рабочий погиб от укуса змеи. Головной корабль должен лететь плавно – никаких резких поворотов, снижаться только постепенно. Но когда я начал замедляться для захода на посадку, я стал слишком осторожничать. Я постоянно думал, что весь строй врежется в меня. Я поздно сбросил скорость и умудрился перелететь точку захода на посадку. Я промахнулся мимо целого гребаного поля! Джиллетт удивленно уставился на меня. Меня считали очень смышленым пилотом, и вот те раз – Мэйсон промазал над целым полем на вертолете! Пролетая мимо поля и заходя на второй круг, я представлял, как весь строй хохочет надо мной. Но все было еще хуже. Когда я развернулся, то увидел, что весь строй проследовал на посадку и успешно приземлился, пока их командир звена мотался в Ла-Ла Ленд. Я вернулся на поле весь красный от стыда. Как теперь жить с этим?

Поэтому в Рождество я оказался в вертолете с Фэррисом. Он больше молчал, но пристально следил за мной, пытаясь понять, почему я облажался. Я снова управлял головным вертолетом, но я успел так подробно изучить и обдумать свою ошибку, что на этот раз выполнял идеальные заходы. Выбирал правильные места. Оставлял достаточно пространства для посадки всему строю. Мои взлеты, посадки и все остальное прошли идеально.

– Джиллетт сказал, что у тебя небольшие проблемы с заходом на посадку, – деликатно намекнул Фэррис.

– Да, было один раз.

– Вижу. Сегодня ты молодец.

– Спасибо.

– Счастливого Рождества.

Тем вечером, доставив рождественский ужин по группам разведки, мы приступили к своим порциям индейки. Потом мы спели пару веселых песен и умяли часть лакомств, которые нам прислали жены и семьи, а я, что уж скрывать, пустил скупую слезу перед сном.

– Да что же это такое, – возмущался Гэри Реслер, скрючившись возле своей койки. Снаружи грохотал шквальный огонь. – Зачем?

Я недоуменно тряхнул головой в темноте.

– Безумие.

Пулемет трещал прямо возле палатки. Я задвинул задницу еще глубже под койку, между распорок. Закрыл глаза, пытаясь представить, что хаос снаружи – всего лишь сон. Треск пулемета затерялся в раскатах сотен других срабатывающих орудий. Я прятался от этого безумия.

По проходу палатки скользнула тень, споткнувшись о разболтавшуюся доску под моей головой. В палатке раздались пистолетные выстрелы; затем тень исчезла.

Огонь продолжался. Мы сидели внутри с Гэри и Райкером. Остальные были снаружи в траншее – возможно, там было безопасней. Наши койки не могли остановить пули, но я чувствовал себя спокойней, лежа на полу в темноте.

– Может, вылезем отсюда? – предложил Гэри из своего угла.

– Мы пытались, забыл?

Отрывистый треск раздавался прямо за брезентовой стеной.

– Они не прекратят! – крикнул я.

Ревущее безумие напоминало шторм. Я никогда не забуду новогодний вечер 1965 года, думал я.

Когда наступило затишье, Гэри сказал:

– Думаю, все улеглось. Выйду.

– Все равно вернешься.

Он не услышал меня. Доски заскрипели, когда он поднялся и ушел. Он вернулся через пять минут.

Я почувствовал, как кто-то снова затопал по нашему проходу.

– Мэйсон, Реслер. Парни, вы тут? – Капитан Фэррис.

– Ага, – отозвался я с пола.

– Ну так вылезайте и остановите их. Остановите их.

– Мы пытались.

– А вы еще попытайтесь. Вперед, – он гуськом вылез из палатки.

– Да что за дерьмо! – услышал я свой голос.

– Ладно, погнали, – сказал Гэри.

Под расчерченным трассерами небом стоял специалист пятого класса, уперев пулемет М-60 в бедро и отстреливаясь. Вокруг висела дымка, но она не могла скрыть демоническое выражение на его лице.

– Хватит! – заорал я. – Убери пулемет!

Специалист пятого класса покачал головой и зловеще улыбнулся. Он смотрел, как его трассеры взмывают в небо в направлении холма Гонконг. Боже, на том холме ведь есть люди, куча людей, думал я.

Все началось с того, что люди стали палить в небеса в канун Нового года. Теперь это полностью вышло из-под контроля, и пули летели в сторону радиорелейного отряда на вершине холма. В какой-то момент сверху полетели ответные трассеры. Связисты отстреливались по дивизии.

Полковник перебирал ногами как паук, маневрируя между кучами мешков с песком, траншеями и палаткой, натыкаясь на своих обезумевших солдат. В пятидесяти футах от нас он остановился и зарычал на солдата, державшего пулемет.

– Хватит! Приказываю остановиться!

Солдат прекратил стрельбу с раздраженным видом. Командир батальона начинал ему досаждать. Он грозно улыбнулся и развернул упертый в бедро М-60 в сторону полковника, направив дуло аккурат тому в грудь. Полковник шарахнулся в сторону и посмотрел на меня с Гэри:

– Сделайте хоть что-то, – крикнул он, выпучив глаза.

– Что? – мы пожали плечами. Он согнулся и поспешил обратно к своей палатке.

Наконец, наступила тишина. Полпервого ночи или около того битва у холма Гонконг прекратилась. Самолеты, кружившие рядом с самого начала перестрелки, смогли приземлиться. Огонь прекратился, солдаты сложили оружие. Новый год продолжался, но уже в полной тишине.

– На базе техобслуживания убиты несколько человек, – сообщил Коннорс.

Мы молча при свете сидели на своих койках, будто ничего и не случилось.

– Сколько? – кто-то спросил.

– Семь, вроде как. Есть еще раненые, – он говорил тихо, уставившись в пол. – Жаркая вечеринка, да?

Праздникам на войне не место.

Глава 7. Полигон

Вердикт по концепции Первого отряда был вынесен на прошлой неделе. Выйдя из камуфляжной палатки в Ан Кхе после часового брифинга с командованием отряда, министр обороны Макнамара не скупился на похвалы. По его словам, отряд стал «уникальным явлением в истории американской армии… В мире нет второго такого отряда».

Newsweek, 13 декабря 1965 г.

Январь 1966 года

Вскоре после наших с Реслером разговоров о побеге на «Хьюи», одним туманным утром вертолет из роты «Змей» с бортовым номером 808 вылетел в Лиму с сухпайками и припасами на борту и исчез навсегда.

Пилоты вышли на связь один раз перед перевалом и сообщили, что собираются лететь вперед, несмотря на практически нулевую видимость. К девяти ноль-ноль я уже летал вместе с поисковой группой. Их не удалось обнаружить до заката, никаких следов.

– Думаешь, они сделали это? – спросил Реслер.

– Неа. Глупая идея.

На следующий день полдюжины вертолетов из батальона прочесали все джунгли на несколько миль вокруг перевала в поисках пропавших. Безуспешно.

Первый отряд – вертолетная дивизия, по сути – потерял «Хьюи» на своей же территории. Ситуация не пошла на пользу.

А тем временем сержанты по снабжению держали пальцы скрещенными: им выдалась редчайшая возможность подбить баланс журналов учета имущества и решить сразу все вопросы.

Здесь требуется объяснение. В армии нужное количество военного оборудования распределялось по ротным отделениям снабжения. Один или два раза в год генеральные инспекторы, посланцы от высшего командования, приезжали для проверки имущества, которое должно было либо находиться на складе снабжения, либо фигурировать в журнале учета. Если обнаруживалась недостача, начиналась бесконечная бумажная волокита, командиров и офицеров по снабжению вызывали на ковер. Проводились обыски. Так работала официальная армейская система.

Неофициальная армейская система снабжения работала в обход. Офицеры по снабжению покупали и продавали излишки, чтобы прикрыть свои задницы, а инспекторы ни о чем не подозревали. Если, конечно, они сами в прошлом не служили офицерами по снабжению. В неофициальной системе журналы учета имущества приводились в красивый вид и поддерживались снабженцами, но у нас до сих пор не было сапог для джунглей или нагрудной брони. Некоторые вещи приходилось доставать самим. Я смог выменять у ворчуна-снабженца пару сапог для джунглей на бутылку виски. А вот бронежилеты не достать. Во всем батальоне было лишь несколько штук.

Все снабженцы мечтали о том, чтобы раз и навсегда подбить свои журналы учета без всей этой торговли с обменом. Рейс 808 выглядел идеальным решением.

Через два дня поисков нашелся какой-то «Хьюи». Это были обломки курьерского вертолета, который пропал по пути в Плейку год назад. Поиски отменили, вертолет 808 был объявлен пропавшим.

Переход вертолета в статус пропавшего запустил шестеренки канцелярского механизма по всему батальону. Снабженцы были счастливы, когда их спрашивали, было ли что-нибудь на борту пропавшего вертолета.

– Так, раз уж вы подняли эту тему, у меня действительно было на борту шесть саперных лопаток. Плюс несколько матерчатых лент, семь лент, если быть точным, три термоса, четыре пакета первой помощи, двадцать четыре фонарика, – и так далее.

Когда все отчеты были сданы, капитан Джиллетт рассказал мне, что на борту вертолета должно было находиться пять тонн различного армейского оборудования, примерно в пять раз больше нашей обычной загрузки.

– Не вертолет, а зверюга, да, парни? – веселился Джиллетт.

– Может, поэтому и разбился, – отозвался Гэри. – Легкий перегруз. На восемь тысяч фунтов, так сказать.

– Да уж. Второго такого не будет.

Боевые действия в Долине Счастья снова сошли на нет. Высшее командование сочло это признаком нашей победы. Почему? Да хотя бы потому, что мы заставили противника понести большие потери и полностью завладели воздушным пространством. Вендалл считал, что коммунисты решили на время выйти из боя, они часто проделывали такой трюк с французами. Вместо того чтобы взяться за оружие, чарли отправились на рисовые поля и начали работать. Мы не верили ему. Мы думали, что полчища кровожадных врагов получили свое и убрались подальше в джунгли, зализывая раны. Но Вендалл утверждал, что они затерялись среди крестьян. Потому что сами были крестьянами.

Еще перед Рождеством группа монтаньярских наемников подняла бунт и убила более двадцати офицеров Армии Республики Вьетнам на перевале Манг Янг. После этого Кавалерия выставила охрану у перевала и возле мостов на Трассе 19, которая вела в Плейку. Американские разведгруппы разбили свою базу рядом с трассой. Мы каждый день доставляли туда еду, одежду, почту и боеприпасы. На рейсы снабжения были выделены четыре или пять вертолетов нашей роты. Мы с Реслером летали на одной из таких машин, записывая на свой счет от шести до восьми часов налета ежедневно.

Мы никак не могли привыкнуть к периоду перемирия. Смерть, постоянная опасность и безумный ритм прошлых нескольких недель воспитали в нас боевое мышление и готовность к длительным боям. Снабжение нескольких разведгрупп на охраняемой дороге было таким банальным занятием, что мы начали всячески себя развлекать. Мы с Реслером закладывали виражи на малой высоте над дорогой, пытаясь удержать машину как можно ровнее в воздухе. Как-то раз спикировали на автоколонну. Военная полиция из колонны приняла нас за безумцев и доложила по связи в наш батальон. Фэррис уже поджидал нас на пороге, когда мы вернулись тем вечером в лагерь. Он сказал, что мы перепугали военных до смерти.

– Если хоть раз еще услышу про ваши ковбойские выходки, я… – он остановился и задумался. Что он мог нам сделать? Поставить в угол? Отправить домой? Как бы нам насолить? – Завтра у вас выходной. Вы двое только что добровольно вызвались строить дом офицеров.

Остроумно.

Слухи оказались правдой. 229-й батальон перебрасывали в долину Бонг Сон. Каждый вертолет-разведчик, залетавший в эту прибрежную долину в пятидесяти милях к северу от Куинёна, попадал под обстрел с земли. Вьетконговцы считали эту территорию своей. Кавалерия, морская пехота, военно-морской флот и Армия Республики Вьетнам планировали масштабную совместную операцию. Флот должен был забросать зоны высадки тяжелой артиллерией. Морпехи должны были высадиться на берегу к северу от долины. Кавалерия должна была ворваться в самую гущу и захватить территорию. Армия Республики Вьетнам должна была ошиваться где-нибудь поблизости.

Один из пилотов-разведчиков, уорент-офицер из соседнего взвода, зашел в штабную палатку роты и сдал свои «крылышки» – серебряный знак летчика, который он получил еще до Второй мировой. Он положил его на стол и сказал: «Довольно».

– Бог ты мой! Что теперь ему будет? – спросил Реслер.

– Не знаю. А что, можно просто так отказаться? – поинтересовался я у Коннорса.

– Если б я знал, – ответил Коннорс. – Может, они его расстреляют или отрежут ему яйца, может даже заставят строить дом офицеров.

Отказника быстро увезли подальше. Через несколько недель мы узнали, что его перевели вглубь страны, на работу в центр отдыха и восстановления сил.

Нам ни разу не приходило в голову, что мы могли просто отказаться. Технически, мы все были волонтерами, и если кому-то стало совсем невмоготу, он имел право отказаться от полетов. Но решиться на такое… Взять и отказаться. Вне всяких сомнений, это был разумный шаг, но слишком тупой. Как потом жить с этим?

Пару дней спустя мы провели несколько прощальных высадок в старой доброй долине Йа-Дранг, после которых Армия Республики Вьетнам сообщила, что Армия Северного Вьетнама собирает свои силы возле границы с Камбоджей. Около двадцати четырех экипажей нашего батальона, включая меня и Нэйта, полетели на разведку.

Шерман редко летал командиром звена. Но стареющему капитану, ему было уже за сорок, требовались часы боевого налета, чтобы дотянуть до майора. Наш бравый командир боевого вылета в зловещую долину нервничал и дерзил на брифинге. По плану мы должны были добраться до спецназовского лагеря Плей Дьеренг возле границы с Камбоджей, а затем разбиться на группы по четыре машины для высадки ворчунов в стратегических точках.

Нэйт летел по пути к лагерю, а я развлекался с картами. Навигация была не обязательна во время строевого полета, но мне всегда было интересно, в какую задницу меня занесло на этот раз. Мы пролетели над «Индюшачьей фермой» на высоте две тысячи футов, направляясь на юго-запад. Через полчаса я заметил предполагаемый лагерь слева в пяти милях от нас, но Шерман продолжал вести строй прямо.

– Приближаемся к границе, – сообщил я.

– Далеко? – спросил Нэйт.

– Вообще, мне кажется, что мы уже прямо над ней.

– Серьезно?

– Желтый-один, Желтый-два. – Желтый-1 был Шерман. Желтый-2 – Моррис и Декер.

– Принял, Желтый-два. Идем вперед.

– Желтый-один, думаю, нам лучше повернуть. Поскорей, – процедил Моррис.

Повисла тишина. Я представил, как Шерман сворачивает, разворачивает и мнет карты, пытаясь разобраться, над какой частью этих проклятых джунглей он находится.

– Желтый-два, мы идем по курсу.

– Эм, отрицательно, Желтый-один. Мы перелетели нашу цель.

Так Моррис пытался объяснить, что мы уже шли над Камбоджей.

Еще одна пауза.

– Отрицательно, Желтый-два. Я держу курс.

Недоумение Морриса передавалось через микрофон:

– Принял.

Бедный Шерман облажался и до сих пор не подозревал об этом. Его первый настоящий боевой вылет в качестве командира. До свидания, майорские лычки.

Пролетев пять миль вглубь джунглей с пометкой «Камбоджа» на карте, вертолет Шермана задергался. Он взял левее, затем правее, и только потом повернул. Он даже не стал командовать, а просто развернулся.

– М-да, в этих гребаных джунглях потеряется только полный кретин, – сказал Нэйт.

Канал связи молчал до тех пор, пока наш экспедиционный строй не вернулся в нужное место. С того дня бедному Шерману стали доверять только такие увлекательные и престижные задачи, как командование раскопками ротного колодца.

Когда мы пересекли границу, канал связи ожил. Шерман вызвал Коннорса и сообщил, что наш отряд должен остаться на земле в качестве резервных сил после посадки. Затем он приказал всем нам вытянуться в колонну.

Вертолеты выстроили в один ряд для посадки в Плей Дьеренг. Когда первые машины начали выравниваться над землей, их полностью поглотили клубы красной пыли. Спецназовцы сгребли посадочную полосу бульдозерами, и засуха превратила насыпь в пыль.

– Не парите. Садитесь сразу на землю, – командовал Шерман.

Мы даже не могли разглядеть вертолеты, которые успели сесть в красных облаках.

Я летел за Коннорсом. Когда он подлетел к земле на пятьдесят футов, пыль от впереди идущей машины полностью закрыла обзор. Он скомандовал сделать второй круг. Он снова поднялся вверх и взял правее. Я последовал за ним. Третий и четвертый вертолеты нашего отряда двинулись вперед и приземлились. Сделав круг, мы с Коннорсом оказались в самом хвосте. Пока мы выравнивались для второй попытки, я отдалился от Коннорса подальше, чтобы не попасть под клубы пыли. За десять футов от земли Коннорс испарился. Пришла моя очередь, последний вертолет в колонне.

Корни и голые кусты в изобилии торчали на дальнем конце полосы. Когда я выравнивался, струя от несущего винта взбаламутила пыль, и все вокруг исчезло. Я почувствовал удар. По звуку было похоже, будто мы задели брюхом какой-то пенек, что случалось достаточно часто во время высадок, поэтому я решил двинуться на несколько футов вперед. Куда тут вперед? А куда вверх? Оставались считаные секунды на принятие решения. Компас показывал, что мы поворачиваем направо. Я вдавил левую педаль, чтобы остановить вращение. Не сработало.

Хвостовой винт отказал. В таких случаях требовалось быстро отключить мощность, чтобы прекратить механическое вращение несущего винта и перейти в парящую авторотацию. Мы отрабатывали эти действия в летном училище сотни раз.

Я попытался дернуть рычаг управления двигателем, чтобы остановить вращение, но он был заблокирован. Нэйт, который летел командиром экипажа, заблокировал рычаг на время полета. Мне было не дотянуться до него со своего кресла. Времени обсудить проблему с Нэйтом тоже не было. Вертолет раскручивался вокруг своей оси и рисковал устроить крупную аварию. Поэтому я решил посадить машину, не дожидаясь слишком быстрой раскрутки. Машина ударилась о землю и прыгнула на полозья, наклонилась в левую сторону, угрожающе зависла в воздухе и хлопнулась обратно.

Мы выскочили задолго до того, как пыль полностью улеглась. Казалось, все не так плохо: машина криво стояла на полозьях, хвостовой редуктор болтался на пучке тросов, сам хвостовой винт был изогнут и покорежен.

Коннорс подошел с искренней обеспокоенностью:

– Что случилось?

– Судя по всему, я что-то задел хвостовым винтом.

Мы с Нэйтом, Коннорсом, Банджо и убитым горем Ричером стали бродить вокруг машины, выискивая пенек, корень или любую подходящую причину такого ущерба, но безуспешно. Наконец, Нэйт опустился на корточки и подозвал нас.

– Корень? – воскликнул я.

– Похоже на то, – сказал Нэйт. – Глянь, ты рубанул вот здесь.

Он указал на свежую зарубку на ссохшемся корне, который торчал из земли. Зарубка находилась в двух футах от земли.

– Мать твою, – произнес я.

– Не переживай, Мэйсон. Никто бы не разглядел его, в такой-то пыли, – успокаивал Нэйт. – Я не видел его.

– Да, но управлял не ты.

– Там было без вариантов.

Я проклинал свою невезучесть, но Нэйт с Коннорсом продолжали уверять меня, что я не виноват.

Ричер подошел и сказал:

– Все в порядке, мистер Мэйсон. Ее поправят в два счета.

Мне стало легче. Ричер знал свое дело. Это была его машина, самая мощная во всей роте, именно на ней Лиз вытащил тот неподъемный груз. Если Ричер считал, что все не так плохо, значит все не так плохо.

Мы с Нэйтом отправились в штабную казарму спецназа, чтобы скоротать время до обратного полета. Ричер решил остаться с «Хьюи» и дождаться «Чинука», который должен был отвезти вертолет на тросе обратно в лагерь для ремонта.

– Хотите по пиву, парни? – спросил один из советников.

На нем была камуфляжная форма вьетнамских рейнджеров, покрытая красной пылью. Красная пыль въелась в кожу всех обитателей лагеря.

– Конечно, – ответил Нэйт.

Все равно закончились полеты на сегодня, поэтому можно было и выпить.

Мы сидели на койке под брезентовым навесом и потягивали пиво, пока остальные экипажи запускали на борт ворчунов, заводились и улетали. Полчаса спустя пыль снова улеглась.

– Как вам вообще? – спросил советник.

– Пиво?

– Нет, местечко. Плей Дьеренг. Жопа мира.

– Пыльно.

– Да, мы специально ее разводим. Зато дерьмом не воняет.

Одинокий курьерский «Хьюи» приземлился в лагере. Мы с Нэйтом напросились попутчиками до Плейку. По просьбе пилот связался с батальоном, который был в пути, и сообщил о нашем местоположении. Шерман ответил, что отправит кого-нибудь за нами ближе к концу дня. Кэмп Холлоуэй в Плейку был знакомой территорией. Мы тут же отправились в дом офицеров, выпили еще пива и побросали мелочь в игровые машины. Я до сих пор переживал за поломку вертолета. Мне было совершенно не до развлечений. Пока остальные экипажи летали под пулями, я вел себя как классический советник – пил пиво, играл в автоматы, в общем, маялся херней. И все из-за моей некомпетентности: никто кроме меня не задел корень. Поэтому я выпил больше пива, чем следовало. Как и Нэйт. Он предложил отправиться в город, раз уж мы застряли тут до самого вечера. Я согласился. Мы решили, что лучше всего будет дойти до города пешком, и тут же выдвинулись в путь. Когда мы прошли примерно милю, солнечный свет начал меркнуть.

– Слушай, Нэйт, у меня что-то со зрением. Все как в дымке, – я остановился.

– И у меня.

Небо окрасилось в бледно-оранжевый, хотя солнце было еще высоко.

– Мужик, каждый раз, когда я напиваюсь слишком рано, происходит всякая херня. Но это уже чересчур, – произнес Нэйт.

Пока мы пытались проморгаться от потемневшего мира, мы увидели батальон, подлетающий к Кэмп Холлоуэй. Солнце разгорелось ярче.

– Ага! – воскликнул я. – Это не выпивка, это солнечное затмение.

– И точно, – Нэйт ухмыльнулся.

Нам не грозили полное отключение и провал в неизвестность.

Солнце ярко засияло, и строй захлопал, засвистел и загрохотал по воздуху, заходя на посадку. Мы бросились обратно в Холлоуэй, чтобы присоединиться к товарищам.

Изначально ущерб оценили в десять тысяч долларов, но затем цифра взлетела до ста тысяч. Комиссия по расследованию решила, что причиной стали экстремальные пыльные условия. Меня пронесло. Обычно их вердиктом была ошибка пилота. Даже если в полете отлетели лопасти, пилота посмертно обвиняли в нарушении правил предполетного осмотра. Однажды я видел, как лопасти «Хьюи» пробили кабину и обезглавили двух пилотов, пока машина стояла на земле. Пилотов признали виновными в игнорировании записей бортового журнала. Ранее бортмеханик вертолета поставил в нем красный крест, разбираясь с тягой путевого управления. Ошибка пилота. Если «Хьюи» насаживался на острый пенек во время высадки, это была ошибка пилота. Если машина катилась вниз по горе после неудачной посадки на возвышенности под обстрелом, это была ошибка пилота. Как правило, других вердиктов не существовало. Поэтому со стороны комиссии было очень великодушно признать, что авария произошла в результате экстремальных условий. Но я все равно считал, что это была ошибка пилота.

Мы успели полностью захватить Долину Счастья, но нам все равно пришлось вернуться и поставить все точки над «и». Кто-то забыл сообщить чарли, что они проиграли, поэтому они продолжали сидеть в джунглях и сбивать вертолеты, тупые кретины.

Новости о нашей победе над Армией Северного Вьетнама в долине Йа-Дранг были так красиво поданы прессой, что Кавалерия обрела новое мифическое качество, которым обычно наделяли морпехов. Мы стали профи.

О том, что пресса не дремлет, стало понятно, когда нас отправили на поддержку подразделения, только прибывшего с Гавайев. Когда мы приземлились, чтобы подобрать солдат, они бросились к нам, как дети, едва завидев знаменитую аэромобильную бригаду. Мы были знаменитостями, передовым отрядом среди подразделений, которым предстояло загнать коммунистов обратно на север, расплющить их в лепешку.

За два дня мы успели сделать двенадцать высадок в зонах, которые захватывали уже много раз. Что самое обидное, вьетконговцы сражались еще яростней.

Одна из зон располагалась возле редких джунглей у подножия холмов. Я шел третьим вертолетом в левом крыле строя, наш отряд был вторым на посадку. Боевые вертолеты стрекотали рядом, а бортовые пулеметчики расстреливали кусты. Дым от огневой подготовки клубился в небе, и когда мы подобрались на пять сотен футов к земле, между нами засверкали красные трассеры. К тому моменту я уже научился уходить с головой в управление вертолетом и подавлять страх. Я даже расхрабрился. Мы в Долине Счастья. Я бывал здесь много раз, и ей не сравниться с долиной Йа-Дранг. Кроме того, я же был профи.

Чем ближе мы подлетали, тем сильней становился огонь невидимых чарли. Мы продолжали входить в зону.

В самом конце захода на посадку примерно в сотне футов над землей я увидел плавный поток трассеров, которые шли с левой стороны. В кого они целятся? Кто идет за мной? Затем поток начал перемещаться к моему вертолету. Нас выбрали целью. Мы на мушке. Черт возьми, мы на мушке!

Я не мог покинуть свое место в строю или увернуться. Я шел прямо за второй машиной, а в спину мне дышал четвертый вертолет. Ладно, летим дальше. Я почувствовал, как Гэри схватил управление. Трассеры были совсем близко, в миллиметрах от кабины.

Я весь сжался, словно надеясь отразить пули. Мои руки оцепенели, подбородок застыл, пальцы онемели. Нет, пули не должны достать меня. Я видел лишь свои наручные часы. Почему именно часы? Я даже не смотрел на них. Это были золотые квадратные «Хэмилтоны», которые достались мне от деда. Для секундной стрелки был отдельный циферблат, прямо над цифрой «шесть». Стрелка стояла на месте. В тот момент я мог спокойно отстегнуться, открыть дверь, выйти наружу, перекурить и рассмотреть всю сцену сражения, застывшего в самом разгаре. Я мог бы прогуляться между трассерами и прикурить от одной из пуль. Весь полет замер посередине неба. Я видел себя со стороны, сжавшегося от звука свистящих трассеров. Это было даже забавно.

Реактивный свист возле кабины возобновил ход времени. Дымящиеся снаряды устремились прямо в источник трассеров, и все прекратилось. Боевой вертолет успокоил засранца, попав прямо в пулеметную позицию. Я был спасен.

На земле шла еще более яростная перестрелка, но это уже не имело значения. Все равно: я был спасен.

Когда вернулись в зону «Гольф», нам сообщили, что следующим утром ждет первая высадка в долине Бонг Сон.

Первая высадка была назначена в зоне «Пес», нам предстояло расчистить плацдарм для ворчунов. Флот и артиллерия успели забросать «Пса» снарядами, морпехи начинали высадку на пляже в десяти милях от зоны, а Кавалерия высылала сотню «сликов» для захвата территории.

Строй из сотни вертолетов превращается в поезд из разрозненных частей, которые собираются в кучу и растягиваются гармошкой, как поток транспорта в перемотке. Сперва ты пытаешься наверстать расстояние до идущего впереди отряда, а через секунду чуть ли не переходишь в парение, пытаясь затормозить.

Деревни, которые попадались нам во время полета, казались островками в море рисовых плантаций. Эта долина считалась одной из самых ценных во Вьетнаме из-за своего богатого рисового урожая. Проживающие в ней люди поддерживали Дядюшку Хо, как и восемьдесят процентов всех вьетнамцев. Остальные двадцать процентов находились в городах, захваченных американцами, и принимали участие в поддержании колониальной системы, которая была навязана французами, а теперь управлялась американцами. Я знал об этом из рассказов Вендалла. Он говорил: «Прочти “Улицу без радости”, и сам все поймешь». Но эту книгу нельзя было достать во Вьетнаме, а даже если и можно было, я все равно не поверил бы прочитанному. Не поверил бы потому, что Кеннеди, Макнамара, Джонсон и остальные явно знали про «Улицу без радости» и все равно отправили нас сюда. Я не сомневался, что Бернард Фолл был очередным чудаком, покровителем чокнутых вьетников, которые превратились в раковую опухоль на теле нашей страны. А самым главным доказательством всех моих идей был тот факт, что Вендалл лично торчал рядом со мной, занимаясь теми же вещами. А Вендалл был далеко не дурак.

– Желтый-один, вы сбились с курса.

Нет ответа.

– Желтый-один, поверните налево на двадцать градусов.

Желтый-1, головной вертолет нашей исполинской оравы, не отвечал. Вместо этого он еще сильнее замедлился и отклонился от курса. Мы с Нэйтом (Реслер был в отпуске) шли совсем далеко, четвертой машиной в отряде или около того. Мы сбросили скорость до двадцати узлов. Весь строй сгрудился в кучу на высоте ста футов над разбросанными внизу деревнями.

– Желтый-один, как слышно?

Нет ответа.

– Желтый-два, ведите строй. Возьмите левее на сорок градусов.

– Принял.

У нас снова появился лидер. Радиосвязь Желтого-1 вышла из строя, и он давно махал руками, пытаясь показать Желтому-2, чтобы тот шел на обгон, но Желтый-2 неотрывно следовал за головным вертолетом.

Жители деревень высыпали наружу прямо под нами, стреляя по вертолетам, которые летели низко и медленно. В одной деревне я заметил толпу из пятидесяти человек, которые просто стояли, прикрывая глаза от солнца ладонями и наблюдая за нами. Кто-то из них вел стрельбу, потому что машины докладывали о попаданиях. Я видел только женщин, детей и мужчин, следящих за воздушным парадом, но никакого оружия.

Когда наш строй пролетел над очередной деревней по маршруту, все больше машин стали докладывать о попаданиях. Коннорсу прострелили топливный бак, и ему пришлось отстать. Из другого вертолета сообщили о гибели пилота и машину развернули обратно. Это был какой-то крестьянин, но ему удавалось оставаться незамеченным. Мы же в это время продолжали плыть мимо на малой высоте и скорости.

Вертолет, идущий прямо перед нами, сообщил о попадании. В тот же самый момент я увидел стрелка. Среди всех людей, буйволов, соломенных лачуг и пальм стояла небольшая кучка невинных на первый взгляд крестьян. В самом центре этой кучки я заметил дым, а затем и стрелка. У него был пулемет.

На вступительной армейской комиссии мне задали вопрос, который задавали всем потенциальным солдатам: «Представьте, что вы находитесь за рулем грузовика с солдатами в кузове и очень быстро едете по грязной дороге с крутыми обрывами по бокам, как вдруг перед вами на дорогу выбегает маленький ребенок. Вы попытаетесь объехать ребенка и свернуть на верную смерть, или поедете прямо и собьете ребенка?» Конечно, все знали правильный ответ: надо сбить ребенка. Эта ситуация не имела особого значения, поскольку она была выдумана, как и ребенок. Поэтому я тогда ответил, что остановлю грузовик.

– Нет, нет. Вы не можете остановить грузовик. Он едет слишком быстро.

– Что ж, тогда я не буду ехать так быстро по плохой дороге.

– Вы немного не поняли. Здесь нет других вариантов выбора, кроме как убить ребенка или убить своих товарищей.

– Если у меня действительно нет выбора, то я поеду вперед и задавлю ребенка.

– Именно это мы и хотели услышать.

Сейчас вопрос звучал так: как убить стрелка, который только что убил несколько пилотов, не пробив живой щит из невинных людей вокруг него?

– Вижу стрелка, сэр! – доложил Рубенски, бортовой пулеметчик.

– Ударь по земле. Распугай людей, – приказал я.

– Есть, сэр.

Рубенски, один из самых точных пулеметчиков, открыл огонь, когда мы подобрались к позиции стрелка. Все зрители остались возле деревни, прямо по правому боку, в сотне футах от нас.

Пули подняли грязные фонтаны воды на затопленном рисовом поле, сверкая прямо перед кучкой людей. Вьетконговский стрелок сосредоточился на другом вертолете и пока не замечал огонь Рубенски. Я всей душой надеялся, что черные пижамы, остроконечные шляпы и маленькие дети бросятся врассыпную и раскроют стрелка. Их что, привязали к земле? Когда пули застучали в пятидесяти футах перед ними, я понял, что они не сдвинутся с места. От попаданий они взмахивали руками и скатывались по земле. Спустя некоторое время, показавшееся вечностью, стрелок показался перед нами, продолжая вести огонь. Рубенски тоже не прекратил стрельбу. Ствол вьетконговского пулеметчика уткнулся вниз на турели, и стрелок сполз на землю. Дюжина тел валялась вокруг, как сбитые кегли. Грузовик расплющил ребенка.

Двадцать вертолетов получили повреждения, пять были сбиты, два пилота и два пулеметчика погибли, пока мы барахтались над деревнями по пути к «Псу». Сама зона оказалась древним вьетнамским кладбищем, и мы захватили территорию без особых проблем. Вертолеты садились отрядами, высаживали пешек и возвращались за новыми партиями. К вечеру того дня зона «Пес» превратилась в американский аванпост посреди вьетконговской глухомани. Нас с Нэйтом и еще три экипажа оставили на ночь в зоне вместе с ворчунами, в качестве запасных вертолетов для командира пехоты. Всю ночь моросил дождь.

– Почему они не пригнулись? – я сидел в своем кресле, уставившись в темноту.

– Вьетконговцы приказали им стоять.

– Как можно заставить людей стоять под пулями?

– Он застрелил бы их, если бы они стали убегать.

– Но если бы они стали убегать, он не успел бы их застрелить, ведь мы бы убили его первыми.

– Очевидно, они боялись его больше, чем нас.

– Вот в чем дело? Они так боялись погибнуть, что продолжали стоять, чтобы погибнуть?

– Восточные люди мыслят иначе.

Пулеметы трещали всю ночь, но заснуть я не мог по другой причине. У меня перед глазами стояла картина произошедшего. Я четко помнил все лица. Старуха, жевавшая бетель, слабо закивала, когда пули ударили по ней. Ребенок повернулся, чтобы убежать, но был изуродован пулями прямо в движении. Женщина завизжала и бросилась к ребенку, но по ней тоже попали. Стрелок не прекращал огонь. Я видел сцену снова и снова, пока не выучил лицо каждого человека. Они тоже запомнили меня, они кивали и улыбались, разворачивались, кружились и умирали.

В три ночи шум стрельбы подобрался прямо к границе кладбища. К нам подбежал ворчун и приказал заводиться. Пятнадцать минут спустя стрельба затихла, и тот же ворчун сообщил, что можно глушить машины.

Следующим утром мы с Нэйтом отправились на пятьдесят миль южнее, к месту под названием Полигон, где остатки нашего батальона вместе с частью 227-го батальона успели разбить лагерь. Мы заняли палатку общего пользования с Моррисом, Декером, Шейкером, Дэйзи, Шерманом и Фэррисом. Реслер был до сих пор в увольнительной. Моя койка потерялась, поэтому я соорудил себе носилки, положив две палки параллельно между ящиками с боеприпасами и натянув поверх одеяло.

Мы расположились на старом полигоне Армии Республики Вьетнам возле деревни Пху Кат, у Трассы-1. Около тысячи южнокорейских солдат из Тигровой дивизии стояли по периметру в качестве охраны. Это успокаивало, потому что южнокорейские солдаты были отъявленными головорезами. Они коротали время до рассвета, колошматя друг друга ради развлечения.

Быстро пообедав, мы с Нэйтом поднялись обратно в воздух и присоединились к двум отрядам, возвращавшимся в зону «Пес». В зоне мы загрузились ворчунами и вылетели на задачу.

Фэррис летел впереди. Головной вертолет должен был встретить нас по пути и проводить до зоны высадки.

– Пастор-шесть, видите меня?

– Так точно, – ответил Фэррис.

– Следите за мной. Я захожу.

Вертолет нырнул с тысячи футов вниз и стал заходить на посадку к одному из расчищенных участков. Я думал, что он пролетит дальше, но он выровнялся и опустился вниз. Рисовые кусты колыхались вокруг него.

– Сюда, отряд «Пастор». Все чисто.

Я в первый и последний раз видел такую технику посадки. Со стороны выглядело неплохо. Мы прибыли в крайне спокойную зону высадки. Головной вертолет опустил нос и устремился в сторону севера над деревьями.

Фэррис скомандовал:

– К оружию, – и мы плотным строем последовали за ним.

– Выбирайте места, – продолжал Фэррис по связи.

Зона высадки была узкой, поэтому я немного отстал от вертолета, шедшего вторым, и сел за его спиной.

Пока мы выравнивались, нас окутали мелкие брызги с рисовых полей. Я решил не приземляться полностью, а остаться в парении прямо над водой. Ворчуны начали выпрыгивать, не дожидаясь касания земли, это была уже привычка, а не боевой раж. Обычная высадка в спокойной зоне.

Мы подождали тридцать секунд, пока Фэррис не убедился, что все высадились. По нам открыли пулеметный огонь сразу с трех позиций. Они прижали нас спереди, с левого фланга и сзади. Я заметил вспышки за линией деревьев в пятидесяти ярдах, они блокировали путь для взлета. Я изо всех сил стал давить на педали, разворачивая машину в парении и ожидая сигнала Фэрриса. Мне была видна только одна позиция пулеметчика, он сидел и палил по нам в свое удовольствие. Наши бортовые пулеметчики не могли высунуться так далеко, поэтому сосредоточились на фланговых позициях. Пока я раскачивался вправо и влево, услышал один тыц, после чего Фэррис пошел на взлет, облетая переднюю позицию пулеметчика справа, и мы сели ему на хвост. Когда мы полетели над деревьями, откуда-то появился еще один вьетконговский пулеметчик и стал поливать наш строй трассерами. Я поднялся чуть выше остальных и стал выполнять небольшие резкие повороты вправо и влево. Пока мы набирали высоту, все пулеметы снизу сосредоточились на наших восьми машинах. Я продолжал вилять в воздухе, твердо веря в правоту Лиза: делай все возможное, чтобы стать непривлекательной целью. Вскоре мы были вне пределов досягаемости. Шесть из восьми вертолетов были повреждены, два бортовых пулеметчика были убиты. Наш вертолет принял одну пулю, еще находясь на земле.

Впоследствии я проверил угол, под которым пуля вошла в машину, и обнаружил, что попадание произошло во время моего разворота в низком парении. Пуля пролетела прямо возле меня на уровне груди и застряла в хвостовой балке. Я был уверен, что моя тактика уклонений спасла мне жизнь.

– Если бы ты вообще не двигался, пуля с таким же успехом могла бы пройти мимо, – возразил Нэйт, когда мы уже вернулись на Полигон.

– Та самая пуля ударила, когда я разворачивался вправо. То есть, если бы я не повернул, она попала бы прямо в кабину.

– Ты не можешь этого знать. Просто повезло.

– Ага. Счастливый случай.

– Нет, просто удача. А что, если бы ты повернулся под пулю? Та же техника могла запросто угробить тебя.

Конечно, он был прав, но я твердо верил, что сам увернулся от той пули.

– А как тебе взлет? Всех остальных разорвали на лоскуты, – продолжал я.

– Слушай, Мэйсон, когда придет твое время умирать, ничего не попишешь. Здесь нельзя просчитать шансы. Значит, сегодня тебе не суждено было попасть под пулю.

– То есть ты утверждаешь, что я должен просто сидеть и плавненько лететь за остальными? Я так не могу. Я прекрасно представляю, каково это – целиться по «Хьюи» с земли. Если одна машина в строю дергается как умалишенная, я даже не буду брать ее на прицел. Я переключусь на других.

Нэйт кивнул и глотнул кофе.

– Слушай, если тебе от этого легче, то продолжай в том же духе. Но как по мне, ты просто страдаешь ерундой.

Мы узнали, что одному из пулеметчиков попали прямо в бронежилет, который ему посчастливилось надеть в тот раз, и он с легкостью остановил пулю. Я сразу подумал о пуле, которая могла попасть мне в грудь, и в очередной раз взбесился от нехватки снаряжения в роте. Несмотря на все те обстрелы, под которыми мы побывали за последние пять месяцев, нас продолжали игнорировать. Наверно, мы потеряли слишком мало пилотов.

Вьетконговцы держали долину под огнем. Это был их дом, и они прочно окопались на позициях. По нам стреляли везде, где бы мы ни летали. За два дня сорок пять наших «сликов» получили серьезные повреждения. 228-й батальон потерял несколько «Чинуков», что было редкостью в Йа-Дранге, и десять пилотов. Мы думали, что «Геркулес С-130», который разбился и сгорел на перевале Ан Кхе накануне, унеся жизни восьмидесяти солдат, тоже подбили с земли.

Тем вечером мы с Нэйтом, Морисом и Декером поехали в деревню, которая находилась чуть дальше по дороге. Я сделал несколько фотографий улыбающихся детишек, мы купили свечи и мыло в небольшой лавке. По пути обратно, сидя в кузове грузовика, мы жаловались на нехватку бронежилетов. Моррис сидел, скрестив руки на груди, пока машина тряслась по ухабам.

– Я разговаривал со своим другом из батальона, – сказал он. – Он говорит, что нам со дня на день должны привезти кучу защиты.

Грузовик остановился возле столовой, и, пока мы вылезали из кузова, Декер сказал:

– Ага, со дня на день. Представляю, как он заторопился бы, если бы летал в нашем дерьме.

На следующий день, 31 января, мы отправились на очередную высадку. Зона называлась «Квебек». Она находилась в пяти милях за зоной «Пес».

Зона «Пес» превратилась в большой лагерь, куда перебросили кучу наших пехотинцев. Во всей долине было не сыскать места безопасней, чем зона «Пес». Когда двенадцать вертолетов, заходя на посадку, пересекали реку во время новой задачи, одна из машин с правого фланга получила пулю от мирной деревни.

Мы торчали на земле около часа, наблюдая за тем, как «Фантомы» из ВВС забрасывали «Квебек» бесконечными снарядами. Я сидел на крыше своего «Хьюи» и любовался зрелищем. В самом конце своих виражей «Фантомы» ныряли вниз и врубали форсаж, чтобы вырулить на тяге двигателей. Это было настоящее шоу. Я был готов сидеть и смотреть его целый день.

Параллельно с этим я изредка поглядывал на двух ворчунов, которые пытались установить мину «Клеймор» чуть впереди, в сотне футов от нас. Когда я проходил повышенную подготовку пехотинца, у нас был курс по подрывному делу, поэтому я заинтересовался происходящим. Мина «Клеймор» имеет форму полумесяца. Ее ставят выпуклой стороной к врагу. Она срабатывает на расстоянии и разносит вокруг миллионы мелких кусков проволоки, которые разрывают жертв в клочья. Пока ворчуны укрепляли мину на земле, она сработала. Обоих солдат, стоявших по бокам, отбросило в стороны изуродованными безжизненными кусками.

Карнавал продолжается, подумал я.

«Фантомы» закончили огневую подготовку «Квебека», и воздушное шоу прекратилось.

– Взлетаем. Вперед! – заорал Уильямс.

В каждый вертолет запрыгнуло по восемь ворчунов. Мы запустились, включились в канал связи и поднялись в воздух. Мы с Нэйтом шли за второй машиной, за Моррисом и Декером.

Дым от предварительной бомбардировки лениво висел над зоной «Квебек», пока мы пролетали мимо, чтобы зайти на посадку с юга.

– Пастор-шесть, Станция-шесть. Направляйтесь на юг. Вьетконговские пулеметчики впереди.

Станция-6 (полковник) летела над нами.

– Пастор-шесть, вас понял, выполняю. – Уильямс начал разворачиваться обратно к зоне высадки.

– Пастор-шесть, артиллерия до сих пор обстреливает зону. Осторожней.

– Понял. Пастор-шесть готов к посадке.

Зона высадки представляла собой узкую полоску сухого песка с зарослями кустарника по бокам, которая располагалась возле подножия холмов в западной части долины. Следуя предыдущим инструкциям, мы выстроились в шахматном порядке.

– Пастор-шесть, огонь малого калибра с запада! – сообщил Коннорс.

– Желтый отряд, это Пастор-шесть. Выбирайте места. В зоне опасно.

Уильямс висел прямо над землей, выравниваясь для посадки. Моррис и Декер шли в пятидесяти футах от него, а я шел в сотне футов от них.

– Пастор-шесть, это Желтый-два. Капитан Моррис ранен! Капитан Моррис тяжело ранен! – Машина Морриса внезапно нырнула вниз и ударилась о землю.

– Желтый-четыре, по нам стреляют справа.

Справа ничего не было видно, кроме длинного ряда глухих кустов.

– Капитан Моррис убит! Капитан Моррис убит!

– Понял, Желтый-два.

– Машина уничтожена. Я выбираюсь!

Я увидел, как Декер выпрыгнул из своего «Хьюи», пока мы садились прямо за ним. Он приземлился на землю возле машины с обрезом наготове. Он находился спиной к вьетконговцам.

Нэйт доложил:

– Пастор-шесть, это Желтый-три. Мы подберем Декера и его экипаж.

– Отрицательно, Желтый-три. Освободите зону высадки для следующего отряда.

Все ворчуны высадились. Некоторые из них бросились к Декеру, пригибаясь под пулями, и увели его за собой. Пехотинцы старались не высовываться. Песок разлетался от пуль вьетконговцев.

– Желтый отряд, полетели. – Уильямс оторвался от земли.

Пока я разбегался для взлета мимо все еще работающего вертолета Декера, я глянул внутрь кабины пилотов и увидел Морриса, который сидел в правом кресле, уронив голову на грудь. Казалось, он задремал.

Тыц.

– В нас попали.

Тыц-тыц-тыц.

Пулеметчик, убивший Морриса, принялся за нас. Я врубил полную мощность и стал карабкаться вверх. Я забрался гораздо выше Уильямса, и на высоте около тысячи футов у нас отказал двигатель. Тишина. Я сбросил шаг.

Это была моя первая настоящая аварийная посадка, и мне сильно повезло. Хоть у меня и не было выбора, я приземлился именно туда, куда хотел. Место было безопасным. Я проскользил десять футов после посадки, винты замедлились и остановились.

Бортмеханик начал изучать повреждения еще до того, как я выбрался наружу.

– Четыре пробоины в топливопроводе, сэр.

Сегодня эта машина уже никуда не полетит. Мы с Нэйтом остались у вертолета, пока наш отряд полетел обратно в «Квебек». Не знаю насчет Нэйта, но меня под палящим солнцем всего трясло от холода.

Батальон всегда высылал минимум один ремонтный вертолет в подобных ситуациях. Механики высаживались в безопасных зонах и проверяли, можно ли починить машину на месте.

До меня донесся громкий шум «Хьюи», который пересекал зону «Пес» в двух милях от нас. Сомневаюсь, что строй из «Хьюи» мог хоть кого-то застать врасплох. Когда машина была в четверти мили от нас, глухое хлопанье несущих винтов сменилось жужжанием хвостового винта и свистящим завыванием турбины. Машина приземлилась в сотне футов позади нас, подняв небольшую песчаную бурю перед сбросом шага. Турбина замолчала, лопасти замедлились. Два специалиста-механика бросились к нашему вертолету. Бортмеханик показал повреждения под капотом двигателя, и они занялись изучением внутренностей «Хьюи». Оставив их наедине с двигателем, я направился к ремонтному «Хьюи», чтобы поздороваться с пилотом.

Это был Райкер.

– Кто-то ранен? – спросил он.

Он не знал про Морриса.

Я стоял возле полозьев и пытался подобрать слова, чтобы сообщить новость Райкеру, который выпутывался из ремней. Когда я открыл рот, мое лицо исказила болезненная ухмылка:

– Морриса подстрелили и убили.

На лице Райкера показалось потрясение, которое мгновенно сменилось такой же ухмылкой:

– Что? Моррис?

– Да. Несколько минут назад. В «Квебеке».

Я говорил отрывисто, пытаясь сменить выражение лица. Как вообще я мог ухмыляться? У Райкера была та же проблема: рот искривился в улыбке, но на лице застыла боль. Он попытался сменить тему разговора, чтобы снять наваждение:

– Что с твоей машиной?

– Ничего особенного. Пробили топливопровод.

– То есть все в порядке? – рассеянно спросил он.

– Ага. В порядке.

– Куда ему попали? – поинтересовался Райкер.

Задача по сохранению самообладания была выше его сил, и он непроизвольно растянул рот все в той же ужасной ухмылке.

– Не знаю, но думаю, в грудь.

– Даже так?

– Думаю, да.

Нам обоим было неловко, поэтому мы замолчали и уселись на покрытую песком траву, закурив по сигарете. Механики продолжали копаться в вертолете. Нэйт, наблюдавший до этого за ними с любопытством, подошел.

– Боб рассказал тебе про Морриса? – Нэйт пытался выглядеть бравым и деловитым.

– Ага. Кстати, что с Декером? – спросил Райкер.

– Он до сих пор в зоне высадки.

– Да ну? Почему его не забрали?

– Был сильный обстрел, Декер выпрыгнул наружу и укрылся с ворчунами на земле. Да и Уильямс не разрешил нам дождаться его.

– Почему?

– По-другому было никак. Следующий отряд дышал нам в спину, и мы могли потерять кого-нибудь еще, пытаясь довести Декера до машины.

– Все равно не пойму, как его можно было бросить там.

– Он справится, – заверил Нэйт. – У него с собой старый добрый обрез.

– Сэр, машина не в состоянии лететь, – механик обратился к Райкеру.

– Понял. – Мы поднялись на ноги. – Ну что, парни, вас подкинуть до Полигона за новым вертолетом?

– Еще спрашиваешь, – отозвался я. – Хочу поскорей вернуться в бой.

Нэйт и Райкер улыбнулись моей напускной смелости. Затем Райкер произнес:

– Парни, а помните ту модель «Кроатана», которую он сделал?

– Угу.

– Интересно, где она сейчас.

Через час мы с Нэйтом снова были в воздухе. Мы присоединились к нашему отряду и продолжили доставлять ворчунов в «Квебек». Декер улетел из зоны со следующим отрядом. Позднее тем же днем, после того как мы заменили двух убитых лейтенантов, доставили подкрепление и вывезли раненых, ворчуны наконец захватили «Квебек», оба песчаных акра целиком. Два пулемета и десять винтовок были найдены в длинной траншее за теми безобидными на первый взгляд кустами. К сумеркам мы уже вернулись на Полигон.

Декер сидел на краю своей койки и пялился в грязь, уперев локти в колени и положив лицо на ладони.

Я был рад его возвращению.

– Эй, Дек!

Кто-то остановил меня, качнув головой. Я кивнул. Не доходя до него, я вышел наружу, вернулся в палатку с другого конца и уселся на свои носилки.

Нэйт, сидевший напротив, наливал «Старого Дедушку» в колпачок фляги.

– Будешь?

– Да, не помешает.

Я наполнил колпачок на пару дюймов, долил воды и размешал пальцем. Мы сидели в тишине. Нэйт перечитывал одно из своих писем, а я наблюдал за Декером. Все остальные в палатке тихо переговаривались, держась на расстоянии от скорбящего пилота.

Он был бледен. В конце концов, поднял взгляд с какой-то детской растерянностью, покачал головой и слабо улыбнулся:

– Он авторотировал.

Мы смотрели на него, ожидая продолжения. Но он замолчал.

Шерман нарушил тишину.

– Моррис?

– Да. Когда он умер, он сбросил газ до авторотирования. Но мы были слишком близко к земле, поэтому машина нырнула вниз и увязла в песке. – Декер сморщился от боли и замолчал.

Я размышлял. «Нырнули вниз»? С машиной было все в порядке. Они сели чуть жестче, чем обычно, но вертолет стоял ровно и работал, когда Декер выпрыгнул наружу.

Декер мрачно продолжал:

– Пуля влетела через треугольное окно, прошла через его бронежилет, будто его и не было, и попала в самое сердце. Бронежилет остановил ее только со спины. Он сбросил газ, как будто хотел перейти в авторотацию, и мы разбились, прежде чем я успел что-либо сделать, – он на секунду остановился. – Если бы я быстрее среагировал, мы бы не разбились.

– Ты все сделал как надо, – возразил Шерман.

– Это ты так думаешь. А теперь представь, что твоего лучшего друга застрелили у тебя на глазах, а ты даже не можешь удержать сраный вертолет в воздухе. Он сумел сделать все правильно, даже когда был при смерти. Он выставил авторотацию, но я просто не успел среагировать.

– Слушай, Декер, Моррис к тому моменту уже был мертв. При чем тут посадка? – спросил Шерман.

Декер внезапно поднялся на ноги.

– Он мертв, и это моя вина! – он схватил свой обрез и вышел из палатки.

– Боже, – произнес Нэйт.

– Не понимаю, почему он винит себя? – спросил Шерман. – Моррис уже был мертв. К тому же вертолет не разбился.

Мы все посмотрели на Шермана. Конечно, он был прав. Но его рациональность напрягала. Она была совсем не к месту.

Командир ничего не сказал про Морриса, кроме того, что нас попросили собрать денег на цветы его жене, а вот Шерман тем вечером вызвался произнести небольшую речь.

– Что ж, до сегодняшнего дня нам сильно везло. Но это был лишь вопрос времени. В других ротах погибло гораздо больше пилотов, теперь пришла наша очередь. Выходит, что статистика у нас один к пяти. Каждому пятому пилоту суждено погибнуть. Мы потеряли всего двух ребят, и это на пять человек меньше средних показателей. Нам просто везло.

Я возненавидел Шермана. По его словам, мы не выполняли обязательства перед смертью. Отстали от нужных показателей по смертям, да? Ладно, сейчас разберемся. Так, парни, а ну-ка все быстро умирать!

На рассвете следующим утром к нам прилетел «Чинук», на фоне «Хьюи» он казался великаном. К его откидному трапу подъехал грузовик, и солдаты начали грузить комплекты нагрудной брони в кузов. Сотни комплектов.

Глава 8. Долина Бонг Сон

Эта страна обречена стать борцом за свободный мир; ей просто не избежать подобной участи.

Генерал Максвелл Тэйлор, U.S. News & World Report, 14 февраля 1966 г.

Февраль 1966 года

Пляж был покрыт скользкой красной глиной. Коннорс утверждал, что это лучше, чем на Карибах.

– Из-за песка на Карибах не так-то просто соскользнуть в воду.

Не поспоришь. Чтобы не съехать в теплую красную воду, приходилось держаться за кусты. А когда ты оказывался в центре пруда, под ногами образовывалось столько слоев липкой глины, что казалось, будто ты касаешься дна, хотя на деле это было не так. Я забрел в пруд по подбородок и оглянулся на остальных.

Банджо подныривал, окунался с головой – достаточно смелый поступок в такой склизкой воде – и появлялся в нескольких футах от предыдущего места.

– Дружище, зачем ты ныряешь с головой в это дерьмо? – спросил Кайзер.

Кайзер, как и я, никуда не нырял, а просто стоял в воде по подбородок, наслаждаясь относительной прохладой.

Банджо лишь засмеялся и снова поднырнул. Старая вьетнамка смеялась, глядя на него, оторвавшись от прополки поля возле пруда. Четыре или пять женщин и двое мужчин наблюдали за тем, как мы голышом купались в пруду, служившем водопоем для буйволов. Женщины смущенно улыбались. Голые чужаки выставляли себя полными придурками. Мы расценивали их улыбки как дружеское одобрение.

Патруль из южнокорейских солдат, стоявший на охране моста в сотне футов от нас, тоже смеялся. Позже я выяснил, что корейцам было запрещено ходить раздетыми на виду у вьетнамцев, потому что это считалось демонстрацией своей уязвимости перед врагом.

Нэйт сидел на своей одежде под солнышком, как вдруг перед ним нарисовалась девчонка, продающая колу. Заметив ее, он в смятении скрестил ноги.

Девчонки с колой были вездесущими. Они приходили к нашим стоянкам и приносили бутылки с колой в пластиковой оплетке.

– Пятьдесят центов, солдат. Покупай крокакрола? – они были исключительно молоды и милы, поэтому я никогда не покупал колу. Я был убежден, что напиток был отравлен.

– Эй, Нэйт, у тебя стручок видно, – заорал Коннорс.

Нэйт глянул на него, пытаясь одновременно отказаться от колы, и сжал ноги сильнее.

– Я тут на живца ловлю, умник.

– Мм. Вот как это делается. Только вот приманка коротковата.

Все заржали.

– Тебе вообще никто не даст, Коннорс. У тебя член с граммофонную иглу.

– Ты окончательно решился? – спросил я.

– Ага. И тебе советую подумать над этим, – ответил Кайзер.

– «Эйр Америка». Что за ребята?

– Вообще они считаются гражданской авиакомпанией, но за ними стоит ЦРУ.

– Сколько платят?

– В этом вся соль. Они гарантируют двадцать штук, а средняя зарплата у них тридцать пять. Плюс они дают скидки в гарнизонных магазинах, скидки на авиабилеты и десять дней отпуска каждый месяц.

– Двадцать штук? – Мне платили семь.

– Ага. Можешь присоединиться к ним прямо сейчас, еще до увольнения из армии.

– Ты этим займешься?

– Да мне осталось всего два месяца на службе, поэтому я спокойно закончу и переберусь в Сайгон как гражданский. – Кайзер ударил конвертом себе по руке. – Письмо сегодня пришло. Обо всем уже договорились. Что скажешь, Мэйсон? Чиркануть тебе адресок?

– Неа. Я лучше буду летать на кукурузниках во Флориде, чем стучать ЦРУ во Вьетнаме.

– Ты подался в агенты ЦРУ? – спросил Нэйт Кайзера.

– Не в агенты. В пилоты. «Эйр Америка», слышал?

– Тебе по душе наша работенка, да?

– Мать твою, они не летают на высадки. Они летают курьерами и связистами в Камбоджу. Или подбирают сбитых пилотов, когда армия не может помочь. Мы рискуем гораздо больше них, а получаем гроши.

– А с чего ты взял, что они возьмут к себе такого кретина, как ты?

– Здесь меньше кретинов, чем ты думаешь, Нэйт. Вот увидишь. Через два месяца я буду зашибать по двадцать кусков на непыльной и безопасной работенке.

Нэйт разместил пластинку поверх коробки. В углу коробки торчал раскладной звукосниматель.

– Это проигрыватель? – спросил я.

– Ага. Класс, да? Жена отправила на Рождество, но его только привезли.

Заиграла музыка.

– Да ты издеваешься! – вскричал Кайзер.

– «Волшебный дракончик по имени Пафф»? Сейчас блевану! – он поднялся и ушел.

– Что же ты печалишься, Кайзер! – Нэйт напевал под нос вместе с песней.

Барбер, товарищ Вендалла, нырнул сквозь двери палатки.

– Мэйсон, не видел Вендалла?

– Нет.

– Я видел. Он возле столовой, делает окоп, – сообщил Нэйт.

– Спасибо. – Барбер ушел.

– Зачем он делает окоп? – спросил я.

– Он все твердит, что нас обстреляют. Мне кажется, он всерьез воспринимает слова Ханойской Ханны, – пояснил Нэйт.

«Волшебный дракончик по имени Пафф» вызывал тревогу. В честь этой слащавой песни назвали смертоносный ударный самолет С-47, оборудованный пулеметом Гатлинга. Я не мог слушать.

– Пойду поговорю с Вендаллом.

В сумерках я разглядел небольшую кучку грязи рядом с палаткой. Когда я подошел ближе, я увидел армейскую кепку, торчавшую из-под земли. Кепка задвигалась, и улыбка Вендалла засияла под козырьком.

– Здорово, Мэйсон.

– Здорово, Вендалл. Милый окопчик.

– Тоже думаешь, что я чокнулся?

– Нет. Совсем нет.

Вендалл вытягивал подбородок над краем ямы глубиной в пять футов и одновременно шарил по дну руками. Большая консервная банка, полная песка, протиснулась между его грудью и узкими стенами. Он опрокинул ее в кучу возле ямы.

– Вьетконговцы любят минометы, а мы беззащитны, – пояснил он.

– Нам же запрещено делать окопы. Мы должны прятаться вон в той канаве.

– Она слишком широкая. Если туда попадет снаряд, мы станем котлетой в гамбургере. Поэтому я решил соорудить свой окоп. Я нахожусь ниже уровня земли, в меня очень сложно попасть.

– Хитро.

– Да не скажи. Хитро только по сравнению с тем, что приказывают нам делать всякие болваны.

Он намекал на противоокопную политику Кавалерии, которая таким образом пыталась защитить ландшафт лагеря.

– Иногда мне кажется, что этой войной командует садовник, – добавил он.

Я прошелся до технической зоны и сделал на долгой выдержке снимок Ричера и еще нескольких механиков, которые возились с «Хьюи» под яркими прожекторами. Тысячи мотыльков кружились вокруг ламп, пока Ричер и Рубенски, вооруженные гаечными ключами и отвертками, пытались поставить вертолет на ноги к следующему утру. Они занимались этим каждый вечер. Наши вертолеты были припаркованы длинным рядом, друг за другом, вместе с восемью другими «Хьюи» на полигоне. Оставшиеся машины были скрыты в безлунной темноте.

Когда я вернулся, музыка уже не играла и Нэйт спал. Я разделся до трусов и укрылся подкладкой своей плащ-палатки.

Я не мог заснуть. Почему бы мне не послушать Кайзера? Пойти на работу в «Эйр Америка» и покончить со всем этим? Двадцать штук долларов в год как-никак. Пейшнс давно жаловалась в письмах на проблемы с деньгами. Мы платили за новый «Вольво», потратили кучу денег на дорогой спальный гарнитур, делали взносы на страхование жизни и выплачивали огромную арендную плату за жилье в Кейп Корал. Двадцать штук перенесли бы нас в новый мир. Который, к сожалению, находился в этой вонючей стране. Что угодно, только не это.

Комар впился в руку, но я даже не дернулся. Один мой знакомый из соседней роты до сих пор прохлаждался в отеле в Японии, пока его лечили от малярии.

Я заерзал от перевозбуждения. С каждой ночью засыпать было все труднее. Я подумал было подрочить, но игра не стоила свеч. Нужно было соблюдать большую осторожность, потому что малейший треск или скрип кровати мог спровоцировать крик какого-нибудь умника: «Эй! Кто-то трахает кулак!» Потом пришлось бы искусственно кашлять (так мастурбирующие солдаты приглушали быстрые шлепки перед самым окончанием). Пока что я ни разу не попадался. Но знал, что это лишь вопрос времени.

В конце концов, мои мысли вернулись к вопросу, над которым я размышлял с самого прибытия. Я разрабатывал бамбуковые часы. И уже определился с количеством элементов механизма, с тем, каким образом нужно нарезать бамбук для шестеренок и как установить спуск. Я размышлял о плане, выискивая ошибки. И постепенно провалился в сон.

Бум! Плюх, плюх, бам! Я сел в полусне, ничего не понимая. Тяжелые снаряды, летящие со стороны канавы полигона, сотрясали землю.

– Минометы! – заорал кто-то.

Минометы? Твою мать! Я схватил свой пистолетный ремень и пихнул ноги в ботинки. Мимо пробегали люди.

Снаряды разрывались над песчаной насыпью перед канавой. Солдаты забились в самый низ траншеи. Я не полез туда. Вендалл был прав: если туда попадет снаряд, будет мясорубка. Я решил поискать другое укрытие.

Я держал пистолет перед собой на бегу. Расшнурованные ботинки так и норовили слететь с ног; мой член так и норовил вывалиться из трусов. Наши минометные батареи начали отстреливаться. Я слышал, как пилотам, ответственным за эвакуацию вертолетов, бешеным голосом приказывали заводиться. Меня это не касалось, поэтому я продолжил искать укрытие. Наконец, я заполз под грузовик и стал наблюдать за взрывами. Они были до ужаса мощными и непредсказуемыми. Пока что ни один снаряд не попал на территорию лагеря. Я пролежал под грузовиком несколько минут, пока до меня не дошло, что при попадании снаряда грузовик взорвется и разнесет меня на куски. Я выкатился наружу и забился в небольшую выемку в песке. Осветительные ракеты отбрасывали тени. Трассеры пятидесятого калибра медленно пролетали сверху, направляясь в нашу сторону, – это точно были вьетконговцы. «Хьюи» уже давно завелись, но так и не взлетали. Когда осветительные ракеты направились в сторону позиций южнокорейских патрулей, я заметил каску Вендалла, которая металась посреди его песочной кучи. И почему он всегда прав?

Я слышал, как звуки пулеметных выстрелов разрывали темное небо над нами. Наши боевые вертолеты вышли на атакующий рубеж и отправили несколько потоков трассеров к холмам подножия за позициями южнокорейских солдат. Пока что ни один снаряд не смог перелететь песчаную насыпь перед траншеей. Наши вертолеты стояли заведенные, не взлетая.

Через пятнадцать минут все затихло. Остался лишь звук нашего ответного огня. Я поднялся на ноги и попытался отряхнуть песок с вспотевшей кожи. У меня тряслись руки, и я проклинал Вьетконг, минометы и армию.

Пилоты, ответственные за эвакуацию, возвращались со стоянки.

– Слышишь, придурок, меня отправили в два-два-семь. Какого хера ты делал в моем кресле? – до меня донесся чей-то голос.

– Командир сказал, что я лечу на нем, идиот!

Вертолеты не смогли оторваться от земли из-за того, что на борт втиснулось слишком много человек. Вес пилотов и бортмехаников, забившихся внутрь машин, удерживал их на земле, пока люди спорили о том, кто должен лететь.

Корейцы выслали свои Тигровые отряды. Они вернулись с минометными стволами, опорными плитами и отрезанными головами вьетконговцев. Еще корейские солдаты пожаловались, что наши боевые вертолеты расстреляли несколько человек из их отрядов.

Мы выглядели как кучка сопляков по сравнению с южнокорейскими наемниками.

Остаток ночи я постоянно просыпался, готовый бежать в укрытие. Но все было спокойно.

– Пастор-шесть, на пути вашего взлета есть пулеметная позиция.

Боевые вертолеты ныряли взад-вперед перед нами, не прекращая огонь.

Уильямс шел перед нами, он находился прямо перед линией деревьев, поэтому ему пришлось выжать все возможное из своего «Хьюи», чтобы перелететь их. Боевые вертолеты кружили впереди, паля по джунглям.

– Пастор-шесть, возьмите левее. Вы летите прямо на пулеметчика.

Нет ответа.

– Левее. Левее! – пилот боевого вертолета вышел из себя, наблюдая за тем, как мы взлетали прямо над позицией, от которой он уводил нас.

Это был отдельный пулеметчик. Когда мы пролетали над ним, он дал очередь по нашему брюху.

– Сэр, один из ворчунов ранен, – доложил Миллер, бортмеханик.

Ворчун, черный парень, получил пулю в задницу. Я услышал нашего пулеметчика, Симмонса, который орал что-то нечленораздельное в общем шуме.

– Сэр, это брат Симмонса, – сообщил Миллер.

– Пастор-шесть, – я вышел на связь. – У нас раненый на борту. Мы направляемся в медпункт.

– Принял.

Мы приземлились рядом с передвижным армейским хирургическим госпиталем, который доставили на «Сикорских» из зоны «Гольф». Медики подбежали к нам и погрузили солдата на носилки. Симмонс оббежал вертолет с другой стороны и поспешил рядом с носилками весь в слезах. Мы ждали. Несколько минут спустя он вышел наружу, его щеки блестели, но он улыбался.

– Врачи говорят, все будет в порядке. Его отправят домой, – сообщил он бортмеханику.

Эх, легендарное ранение на миллион долларов. Затем я вспомнил, как Симмонс опознал своего второго брата в самом низу кучи тел в Плейку.

Ни братья, ни отцы и сыновья не должны принимать участие в одних и тех же боевых действиях одновременно. Я знал двух людей во Вьетнаме, которые не обязаны были там находиться.

Я поговорил с Симмонсом, когда мы вернулись на полигон.

– Да, сэр, я знаю, – ответил он.

– Так поговори с командиром. Он вытащит тебя отсюда. Ты уже потерял одного брата, второго только что ранили. Хватит с твоей семьи.

Он улыбнулся и сказал:

– Нет, я останусь.

– Почему?

– Кто-то же должен остаться.

Он говорил серьезно. Казалось, что я в кино. Может, он думал точно так же.

Бои переместились из долины возле деревни Бонг Сон на север к узкой долине Ан Лао, которая была окружена высокими горами. Мы приземлились на рисовые поля.

Ворчуны, высыпавшие из «Хьюи», к своему удивлению, увязли в воде, пытаясь добраться до укрытия за тропинкой. Эти поля были коварны. Когда мы приземлялись на них для стоянки, машины просаживались в трясину до самого брюха и намертво застревали. Лиз научил меня правильно взлетать в таких ситуациях еще несколько месяцев тому назад в Долине Счастья.

– Нельзя просто дать газу и выскочить из болота, – объяснял он. – Сперва задери нос, чтобы немного высвободить полозья, затем выровняй машину и медленно дай газу, очень медленно, пока полозья полностью не освободятся. В противном случае один полоз выскочит наружу, а второй останется в болоте. Тогда ты перевернешься и разобьешься.

Реслер, только вернувшийся из увольнительной, летел со мной. Мы приземлились на поле в Ан Лао, чтобы дождаться ворчунов, которые направлялись в зону эвакуации.

Приземлившись, все «Хьюи» превратились в подобие островков в озере из рисовых полей. Мы изнемогали от жары. Воздух от влажности был таким же плотным, как и слякоть под ногами.

Пилоты вертолетов брезговали мочить ноги, прямо как кошки. Не зря же они стали пилотами. Пачкаются ворчуны, но только не пилоты – таковы были правила. Поэтому мы с Реслером перебрались за кресла, уселись в тени на полу грузового отсека и стали копаться в коробках с сухпайками в поисках перекуса.

Когда наш боевой ритм нарушался подобными затишьями, мы иногда спасались, развлекая себя игрой под названием «найди дурака». Иными словами, мы пытались рассмешить друг друга.

– Слушай, как же нам вскипятить воду для кофе? – спросил Реслер.

– Так, дай-ка мне ту банку. Я сделаю горелку.

– Да ну? А кто полезет под сливной клапан?

– Точняк. Ладно, сейчас Миллер все сделает.

– Нет, – ответил Миллер.

– Да заканчивай! Мы должны быть начеку, так ведь? Ты же не хочешь, чтобы мы заснули и опрокинулись? – обхаживал его Реслер.

– Вы не заснете, а я не полезу в это дерьмо за керосином.

Я глянул на Рубенски, который сидел у двери возле своего пулемета.

– Рубенски, ворчуны вроде как любят грязь. Достанешь мне немного топлива?

– Нет. И я не ворчун. Я был ворчуном, но теперь я пулеметчик.

– В чем разница?

– В том, что ворчун полез бы за топливом для тебя, а я не полезу.

– Справедливо.

Я огляделся и заметил баночную горелку, которая полыхала на тропинке возле «Хьюи», стоявшего сбоку от нас.

– Эй, парни, – заорал я. – Поделитесь кофе, а?

– Нагибайся, – прокричал Нэйт.

– Эй, будьте людьми. Я никакой без утреннего кофе.

– Ты и так никакой, Мэйсон.

– Вашу мать, вы достали со своим нытьем. Будет вам сраное топливо.

Рубенски выпрыгнул наружу и ушел по колено в болото, кишащее пиявками.

– Вот это по мне! Американские ворчуны не сдаются! – орал я.

– Пулеметчики! – крикнул в ответ Рубенски, медленно бредя к машине Нэйта.

Когда он почти дошел до парней, спереди донесся крик:

– Заводись!

– Черт вас дери! – Рубенски развернулся и побрел назад по болоту. – Сука!

Мы завелись и отрапортовали по связи. Ворчуны приближались через поля, каждый шаг давался им с трудом. Они были уставшие, изможденные, потрепанные и небритые. Ящики с боеприпасами с усталым лязганьем опустились на пол отсека. За ними последовали винтовки, фляги и каски. Когда в отсек забрались восемь человек, весь пол исчез под слоем грязи и рисовых побегов.

Командир звена скомандовал подниматься. Один за другим вертолеты извивались в слизи, пытаясь высвободиться. Я раскачивал машину вперед, назад, вправо и влево, мягко поддавая газу. Это поле оказалось особенно вязким.

В машине перед нами, которая была приставлена от роты «Змей», сидел либо новичок, либо просто торопливый пилот. Он резко дернулся вверх из грязи и моментально опрокинулся набок. Лопасти ударили по воде и разлетелись на куски. Вал несущего винта отвалился. Вокруг летали части вертолета. Когда «Хьюи» заглох, солдаты начали выбираться из двери грузового отсека, которая теперь стала вершиной помятого и грязного фюзеляжа. Головной вертолет приказал улетать. Он сам собирался подобрать солдат. Пока мы разворачивались над горной грядой, служившей границей долины, я заметил головной корабль и легкий боевой вертолет, которые садились для эвакуации солдат. Я ухмыльнулся, представив себе, о чем сейчас думает пилот разбившегося вертолета.

Мы гоняли чарли по долине более двух недель, получая часы налета каждый день с избытком. Наблюдаемые или докладываемые передвижения врага моментально пресекались высадкой десанта в нужных местах. Третья бригада Кавалерии славно и без устали сражалась в этой безумной скачкообразной войне, ведя впечатляющий счет убитых врагов. Морпехи просиживали штаны на пляжах к северо-востоку от боевых действий. Пока что им ни разу не удалось вступить в огневой контакт с противником, но один пехотинец умудрился подвернуть ногу во время высадки на пляже. Дела пилотов налаживались, потому что по нам все реже и реже стреляли в безопасных зонах. Главный вопрос был в том, почему враги прекратили стрелять: потому, что мы их разбили, или потому, что они просто решили сложить оружие и прикинуться гражданскими?

Полковник Лестер из 3-й бригады, судя по всему, тоже задавался этим вопросом. Он решил выяснить это, загнав вьетконговцев в ситуацию, в которой им не останется выбора, кроме как принять бой, потому что им будет некуда бежать. Вьетконговцы всегда знали наши точные позиции, отслеживая полеты «Хьюи».

На первом этапе его плана мы должны были доставить почти три батальона пехоты в «птичью лапку» – точку, от которой расходились семь переплетающихся долин, в двадцати милях к югу от Бонг Сон. Обычная операция, за исключением того, что мы не собирались возвращаться к войскам после их высадки. Вместо этого они сами таскали припасы, рассчитанные на несколько дней, и действовали независимо. В течение трех дней они бесшумно, без летающих вокруг вертолетов разворачивали свои силы по «птичьей лапке» и готовили засаду для вьетконговцев, которые должны были пойти прямо навстречу.

На втором этапе мы должны были убедить чарли, что собираем огромные силы на высокогорье вдоль длинной равнины, которая вела к «птичьей лапке». Для этого мы летали на пустых вертолетах в течение двух дней к зонам высадки вдоль горных вершин, проводя стандартные огневые подготовки. Мы имитировали шумиху, которая обычно сопровождала высадки пехоты, во всех липовых зонах без исключения. На подлете бортовые пулеметчики били по кустам. Мы приземлялись и сидели на земле в течение около тридцати секунд, а затем улетали. Позже мы прилетали через равные промежутки времени, чтобы подвезти «припасы» для пехоты. Мы втянулись в план. Сам факт наличия плана был для нас в новинку. В итоге, понаблюдав в течение двух дней за нашим развертыванием, вьетконговцы решили, что в долине становится слишком опасно, и начали смещаться южнее, в направлении засады.

Пока мы размещали воображаемые войска на высокогорье, настоящие пехотинцы высадились в ложе долины и стали действовать на манер загонщиков. Загонщики нападали на случайные отряды чарли, которые специально задерживались и жертвовали собой, чтобы их товарищи могли добраться до безопасной зоны. На протяжении нескольких следующих дней мы снабжали наших загонщиков горячей пищей и свежей одеждой, совершая параллельно фантомные высадки в фальшивых зонах.

Ворчуны вели мрачное существование в долине. За несколько дней они превратились в отупевших, вымотанных солдат, из которых пиявки высосали все соки. Одна рота устроила привал в особо живописном местечке возле реки. Сто пятьдесят солдат сбросили с себя прогнившую форму, чтобы искупаться на песчаном мелководье, оставив горстку людей в качестве охраны. Чарли были далеко впереди. Никто даже не подозревал о возможности внезапного нападения в такой деликатный момент.

Чарли открыли огонь без предупреждения. Голые солдаты бросились врассыпную, когда пули забурлили в воде. Часовые не могли понять, откуда идут выстрелы. В течение нескольких долгих минут солдаты оказались полностью беззащитны. Когда они добрались до оружия, ход битвы резко изменился и чарли были вынуждены отступить.

Я приземлился возле берега реки вскоре после перестрелки, и голые солдаты до сих пор хохотали. Никто серьезно не пострадал. Невероятно, оттого и смешно.

Мы выгрузили еду и уселись отдохнуть, пока солдаты трапезничали. Я уже несколько раз ночевал с этими ребятами. Как всегда, несколько ворчунов обступили вертолет. Парней интересовали всякие технические детали. До какой скорости можно разогнаться? Сколько можно летать без дозаправки? Почему нельзя всегда взлетать вертикально? Страшно ли летать? Остальные держались в сторонке и ухмылялись со знанием дела (обычно так толпятся вокруг автогонщиков).

Другие солдаты открывали коробки с одеждой, которые мы привезли. Их старые, двухдневные комплекты формы в прямом смысле гнили на ходу.

Один парень указал на пулевое отверстие в моей двери.

– Куда попала пуля? – я выдвинул боковую броню и показал ему лунку от попадания.

– Черт меня дери, да ты везунчик.

– Ага, если бы не броня, я бы погиб на месте, – согласился я.

Кто-то просунул голову в кабину и воскликнул:

– Вы и вправду пользуетесь всеми этими кнопками, переключателями и прочими штуками?

– Ага, только не всеми сразу. Мы проверяем их в нужной последовательности.

– А это что такое?

– Это искусственный горизонт, он показывает, где находится настоящий горизонт, когда ты его не видишь, в тумане, например.

Солдат кивнул и произнес:

– Мне дико хочется полетать на такой штуке.

– Чего? Ты рехнулся, Дэниелс? – отозвался его друг. – Хочешь стать гребаной мишенью?

– Всяко лучше, чем бегать, кретин.

– Дружище, ты вообще о чем? Да, мы лезем в грязь, но мы хотя бы можем в нее нырнуть, когда по нам палят. Сколько раз тебе хотелось обоссаться от страха на высадке? Полеты в зоны высадки – худшая часть этой гребаной войны, ты как на ладони. Если бы не эта грязь, я бы целовал землю каждый раз, выходя из этих птичек.

– Ага, но готов спорить, что медсестрички в вашем лагере сходят по вам с ума, да, парни? – спросил Дэниелс.

– В нашем лагере? – я уж собирался объяснять им, что наш лагерь представляет собой кучу песка в Пху Кат и что я не видел ни одной белой женщины с самого прибытия сюда. – Да, в лагере хорошо. Но мы такие же солдаты, как и вы. Хотя медсестрички у нас и правда ненасытные.

– Видишь, придурок. Разуй глаза, вот где высший класс. Здесь мозги нужны. Пока мы хаваем грязь и трахаем кулаки, эти парни спят в мягких кроватках и выбирают, какой девочке они будут присовывать на этот раз.

Его друг не был впечатлен.

– Они имеют право на перепихон. Погляди на эти дырки от пуль. По ним стреляют через крышу, двери и стекла – вся эта машина выглядит как гребаное решето. Я лучше останусь на земле и сотру ладони о свой несчастный член, но вернусь домой к матушке целым.

– Аминь, мать твою, – поддержал его кто-то.

Я обратился к Дэниелсу:

– Если хочешь полетать на вертушке, можешь пойти волонтером. Нам всегда нужны пулеметчики.

– Надо подумать. – Дэниелс выглядел несчастным. – Я уже слишком давно тут торчу. Еще полгода и до свидания.

– Что ж, если вдруг передумаешь…

– Ага, если передумаю.

Рубенски подошел к кабине пилотов.

– Мистер Мэйсон, я тут друга своего встретил.

– Он в этом подразделении?

– Ага, это моя старая рота. Я предложил ему перевестись в 229-й, бортовым пулеметчиком.

– А он что?

– Он согласен. Только представьте, мы вдвоем на одной вертушке! Мы будем выкашивать, просто выкашивать вьетконговцев!

Один из пулеметчиков должен быть бортмехаником, как Миллер. Я рассказал ему об этом.

– Да плевать. Главное, чтобы мы с ним оказались в одной роте. Мы вместе прошли через многое в Чикаго. По возвращении нас ждут большие дела. Знаете, сэр, мы тут стольким штукам научились, что можем любой банк вынести.

– Вынести банк? Вы собираетесь ограбить банк?

– Как по мне, это слишком мелко. Надо что-то покрупнее банка. Поэтому я и пытаюсь подтянуть его к себе. Мы разрабатываем план. Он мозги, а я мышцы.

Я действительно удивился, когда услышал, что Рубенски собирается стать бандитом по возвращении домой. Парень наверняка все выдумал, чтобы хоть как-то отвлечься. Я рассмеялся.

– Думаете, я шучу?

Я снова рассмеялся.

– Что ж, мистер Мэйсон. Вот увидите. Рубенски и Мак-Элрой. Следите за этими именами, сэр. Мы лучшие.

– Буду читать газеты, Рубенски.

– Класс. Большего мне и не надо: дайте нам шанс и читайте газеты. – Рубенски развернулся и увидел, что ворчуны готовят нас к обратному вылету. – Сейчас вернусь, – он побежал к группе солдат.

Ворчуны переоделись в новую форму и принялись за дело. Они грузили на борт пустые пищевые контейнеры, которые нам предстояло отвезти обратно вместе с двумя парнями, получившими незначительные ранения. Когда они отошли от нашего вертолета, я увидел Рубенски, который на прощание обнимался с одним из ворчунов. Он кинулся к машине, когда я запустил двигатель.

Пока вьетконговцев загоняли в сторону юга, они двигались в направлении «птичьей лапки» в долине Ким Сон. В этой долине река совершала такой змеиный изгиб, что практически закручивалась в петлю. На клочке земли посередине этой петли располагалась крупная деревня.

Это зона высадки «Птичка». Майор Уильямс указал на карту в нашей оперативной палатке на полигоне.

– Подразделения Армии Северного Вьетнама и Вьетконга прячутся прямо здесь и в джунглях к северу отсюда. Наша высадка будет проходить прямо в деревне. Путь захода на посадку пролегает над этой возвышенностью к югу от «Птички», пулеметных позиций на маршруте быть не должно. Есть информация о наличии противовоздушных установок в зоне, но перед посадкой будет осуществляться тщательная огневая подготовка. После первой волны высадок некоторым из вас придется вернуться в зону ожидания, подобрать новые отряды и отвезти их в зону. Удачи. Полетели.

Пока мы шли к вертолету, Райкер сетовал:

– Боже, иногда мне кажется, будто я нахожусь в самом центре войны!

– А ты что думал? Что война закончится, когда ты вернешься?

– Я надеялся. Господи, ты бы видел Бангкок. Отборнейшие девочки, шикарная жратва, странные пейзажи и, самое главное, никакой стрельбы.

Мы подошли к машине и забросили бронежилеты со шлемами на кресла. Гэри осмотрел вертолет по кругу, а я забрался на крышу, чтобы проверить втулку и вал несущего винта.

– Там все такие милашки и скромняшки, по ним даже не скажешь, что они обожают трахаться, – добавил он.

– Не трави душу, – бросил я.

Винт был в порядке, никаких расслоений.

– Говорю тебе. Они буквально вешались на меня.

Он обратился к бортмеханику:

– Здесь не хватает заклепки. Не знаю, насколько это критично, учитывая эту дырку от пули рядом.

Демпферы были в порядке, на втулке не было никаких трещин, гайка Иисуса держалась надежно, изломы отсутствовали. Я спустился вниз.

– Сапфиров хоть достал? – спросил я.

– Неа. Я в них не разбираюсь. Зато потрахался.

– Гэри, я прибью тебя, если не заткнешься.

– У них такие громадные глаза. Аккуратные маленькие личики; маленькие твердые сиськи и тугие узкие киски.

– Тугие? – я вздохнул.

– И мокрые, – Гэри оскалился и пошел к своей двери.

– Боже, хочу в Бангкок, – пробормотал я. – Сколько отдал? – спросил я Гэри, пока тот пристегивался.

– Нисколько.

– Нисколько?

– Ага. Пока не устанешь. Если на обратном пути сможешь ходить, то зря ездил.

– Заводи! – заорал кто-то.

Я забрался в свое кресло и пристегнулся.

– Реслер, сегодня ночью я придушу тебя.

Он смеялся до слез.

Орава из пятидесяти машин поднялась в прохладный воздух и направилась к «Птичке». Мы с Гэри шли двадцатыми или около того. Мы почти не общались по пути. Я сомневаюсь, что странное щемящее ощущение в животе перед началом высадок возникало у меня именно от страха. По крайней мере, сознательно я не боялся. Вместо этого я концентрировался на болтовне по каналу связи, чтобы следить за ситуацией, то и дело пожимал плечами, пытаясь расслабить шею и позвоночник, которые, по моим ощущениям, всегда были напряжены, и похлопывал себя по кобуре.

Когда мы перелетели горный хребет, в самом низу чащи показалась зона высадки. Клубы дыма после огневой подготовки поднимались над долиной и рассеивались по сторонам. Двадцать машин перед нами сформировали колонну, которая круто пошла на снижение к «Птичке», на манер лестничных ступенек. Через колонну «Хьюи» тихо устремились линии огромных трассеров, которыми палили зенитные пулеметы. Звуки битвы раздавались только в моих наушниках, когда пилоты выходили на связь. В такие моменты я слышал стрекот их бортовых пулеметов.

– Бортмеханик тяжело ранен! Лечу обратно, – доложил кто-то позади.

Рядовой первого класса Миллер получил прямое попадание в бронежилет, но осколки пули оторвали ему левую руку. Он мог истечь кровью до смерти, если бы пилот не прервал полет.

– Принял. Везите его в госпиталь.

Раненый член экипажа или серьезные механические повреждения были единственными причинами, по которым можно было прервать полет. Когда ранение получал ворчун, полет продолжался.

Гэри управлял. Мне удалось пощелкать камерой, висевшей у меня на шее, но я все равно поглядывал за его движениями. Я не смотрел в видоискатель – лишь пару раз спустил затвор, на удачу.

Непонятно, почему трассеры казались столь медленными. Я понимал, что они летят очень быстро, но всегда возникало ощущение, будто они лениво ползут. Неумолимо, но лениво.

Парни впереди нас проделали всю работу, рискнули и потеряли два вертолета. К тому моменту, как мы подошли ближе, пешки уничтожили всю тяжелую артиллерию, за исключением одной позиции, с которой до сих пор шел огонь.

Мы приземлились на чьем-то песчаном огороде, и пешки покинули вертолеты, устремившись к линии деревьев. Гэри направил нос вниз, и мы убрались оттуда прочь. Целыми и невредимыми. Обратно в прекрасные небеса, где небольшие облака плавали в прохладном воздухе.

– Забирай, – сказал Гэри.

– Принял.

Нам предстояло загрузить новый отряд ворчунов и вернуться. Гэри щелкнул радиопеленгатором и настроился на станцию Куинёна. Нэнси Синатра исполняла «Эти сапожки созданы для ходьбы».

– Хорошо принимает, на такой-то высоте.

– СосиСолдатСосиСолдатСосиСолдат! – донеслось из канала связи.

– Ого, чарли влезли в нашу частоту, – удивился я.

– Чарли, повторите, – Гэри передал сообщение по тому же каналу.

– СосиСолдатСосиСолдат…

– Кто разговаривает с чарли? – завизжал головной вертолет.

– СосиСолдатСосиСолдат, – продолжал восточный голос.

Я покрутил ручку FM-пеленгатора, и когда стрелка дошла до нуля, получил примерное местоположение передатчика.

– Передают с юга.

Гэри связался с головным вертолетом.

– Мы засекли передатчик чарли, они на юге.

– Принял.

– СосиСолдат…

Пронзительный голос настаивал на своем, но тут же замолк, когда «Хьюи» повернул в его направлении.

– Похоже, наш гук отрастил яйца, – произнес Гэри.

– Ага. Больше его самого.

Если бы всех гуков можно было сразу уничтожить, я бы оставил этого парня в живых. Каждый раз, когда я слышал его пылкую отрывистую декламацию «СосиСолдат», я надрывал живот со смеху. Еще один любитель пострадать ерундой.

Пока головные вертолеты пытались отследить вьетконговский радиопередатчик, мы с Гэри вернулись в зону ожидания и забрали очередной отряд ворчунов.

Второе приземление в зоне высадки прошло без осложнений. Мы сели справа от деревни в каких-то садах. Нам приказали заглушить машину и ждать загрузки трофеев, добытых в сражении.

«Чинуки» таскали на тросах артиллерийские орудия, пока мы гуляли по только что разбитой деревне. Пальмы, недавно пышные, превратились в голые палки, уныло пробивающиеся сквозь дымовую завесу, которая покрывала воронки и сгоревшие хижины. Ни одной живой вьетнамской души вокруг.

Трупы вьетконговцев были свалены в кучу возле бункера. У некоторых отсутствовали конечности и головы. Некоторые сгорели заживо, их лицевые мышцы застыли в яростных, нелепых криках. Вьетконговский пулеметчик лежал под своим зенитным пулеметом, подняв руку, за которую он был пристегнут к оружию. Американские солдаты обыскивали мертвых и складывали найденное оружие в растущую груду. Многие из них победно улыбались. Запах горелого дерева от хижин смешивался со зловонием сгоревших волос и плоти. Солнце жарило вовсю, воздух был спертым.

На берегу реки ворчуны возились с плетеными лодками: легкие посудины диаметром шесть футов. Солдаты пихались и плескались, как дети. Крестьяне раньше рыбачили на этих лодках. Сейчас, естественно, крестьян здесь не было.

На другом берегу реки продолжало вращаться огромное водяное колесо. Оно было около двадцати пяти футов диаметром, пять футов шириной, полностью из бамбука. На кромке колеса были закреплены длинные бамбуковые трубки, которые всегда оставались в горизонтальном положении и были заткнуты с одного конца: они черпали воду, оказавшись в нижней точке колеса, после чего поднимались наверх и выливали ее в желобок, через который вода поступала к полям. В общей сложности, вода взлетала более чем на двадцать футов и уверенно выплескивалась в желобок, не ведая о судьбе, постигшей создателей этой конструкции. Ворчун забрался в реку и схватился за колесо, пытаясь его остановить. Оно вытянуло его из воды. Он поднялся на десять футов вверх. В колесо тут же вцепился еще один ворчун. Он тоже проехал до самого верха и плюхнулся обратно в воду. Два ворчуна попытались вцепиться в колесо одновременно, и оно замедлилось почти до остановки, но все равно сделало оборот. Когда ворчунов стало трое, колесо вытянуло их из воды, но затем сдалось. Они радостно завопили. Победа!

Я изучал одну из плетеных лодок. Плетение было столь плотным и аккуратным, что вода не могла просочиться. Гладкие прутья не были просмолены, но лодка все равно не протекала. И лодка, и колесо были построены из материала, растущего вокруг деревни. Я задумался, а нужны ли вообще вьетнамцам наши технологии? Может, из-за того, что мы поубивали нужных людей, к примеру, крестьян, которые обладали таким мастерством, выжившим все-таки придется воспользоваться нашими технологиями? Это водяное колесо по своей эффективности могло соперничать с любым изобретением наших инженеров. Умение и знание, создавшие это колесо, уничтожались.

Мы проторчали в «Птичке» еще час. Я глазел на колесо и резвящихся рядом солдат, размышляя над тем, кто здесь варвары.

Когда мы улетали, я заметил, куда поступала вода из колеса. По этому полю уже не ходили люди. Там не было урожая. Вода заполняла воронки от снарядов.

На следующий день мы с Гэри не полетели на высадку, вместо этого нас отправили возить специальный отряд радиоразведки для выслеживания вьетконговцев, которые продолжали влезать в наши частоты. Разведка обнаружила, что генерал Армии Северного Вьетнама руководил по этой связи своими солдатами, не стесняясь нашего присутствия. Американское командование решило проучить генерала. Специальные отряды пехотинцев были наготове.

Четыре специалиста забрались в отсек со своей огромной антенной слежения. Мы начали летать вдоль долин, следуя указаниям отряда. Один из специалистов хлопнул другого по плечу и сообщил по внутренней связи:

– Так, поворачиваем на курс один-восемь-ноль. Попался, мелкий засранец.

Пехота выдвинулась вперед и окружила засеченное место. Они обнаружили горящие костры, беспорядочно раскиданную утварь и еду, но не застали ни радио, ни вьетконговцев, ни генерала.

– Ладно, возвращаемся на курс два-семь-ноль, – приказал командир отряда радиоразведки.

Гэри управлял, поэтому я повернулся назад, чтобы понаблюдать за специалистами.

Они выглядели взбешенными.

– В чем дело? – спросил я.

– Гуковский генерал вышел на связь и ржет над нами.

Они раскачивали крестообразную антенну туда-сюда. Мы несколько раз меняли курс, прежде чем снова смогли засечь местоположение генерала. Мы полетели на дозаправку, а пехотинцы выдвинулись к точке.

Когда мы поднялись в воздух, стало известно, что на обнаруженном месте снова были лишь признаки бегства. Специалисты изумленно трясли головами. Один из них поделился со мной:

– Охренеть можно. Гук бегает, как лиса.

Нам пришлось еще два часа метаться по долинам, прежде чем генерал снова позволил себя вычислить. Какого черта он вообще творит? Очередной отряд пехоты двинулся в путь – снова пустой лагерь, покинутый в спешке. На закате операцию прервали и перенесли на утро.

Генерал играл с нами еще два дня, пока операция не перестала иметь значение. Стрелковая рота Кавалерии взяла в плен полковника Армии Северного Вьетнама. Он раскололся и выдал местоположение базы, которую генерал пытался спрятать. Точка под названием Железный Треугольник находилась в противоположном направлении. Все это время генерал уводил нас подальше от гнездышка. Он никогда больше не выходил на связь. Железный Треугольник захватили после двух дней свирепых сражений. Все думали, что это положит конец делам чарли в долине Бонг Сон. Однако бои продолжились.

Вскоре после этих событий мы с Гэри услышали сообщение, которое наш старый знакомый читал нараспев: «СосиСолдатСосиСолдат…» Все равно что сорняки полоть.

Кайзер уставился вперед, опустив плечи. Его можно было принять за квотербека проигрывающей команды, но он был всего лишь уставшим пилотом вертолета.

Я курил «Пэлл Мэлл», прислонившись к двери, чтобы дать передышку ноющей спине. Мы летали на высадки более восьми часов подряд без перерывов, а теперь направлялись обратно к полигону.

– Желтый-два, Пастор-шесть.

– Принял, Пастор-шесть. Слушаю.

– Принял. Берите курс на два-шесть-девять и заберите раненых.

– Принял, – ответил я.

Кайзер покачал головой, пока я выходил на связь с ворчунами.

– Желтый-два, Росомаха один-шесть. Мы под сильным минометным обстрелом, несколько человек серьезно ранены, нужно забрать.

– Принял, скоро будем. Какие координаты?

Лейтенант зачитал шесть цифр, и я засек его по карте. Он был всего в двух милях от нас. Я ткнул в точку на карте, и Кайзер молча сменил курс. Я облокотился на дверь и щелчком отбросил сигарету через окно. Может, хоть джунгли сгорят.

Лейтенанта по дыму, заполнившему всю его зону, найти было просто. Это был единственный признак боевых действий, который я мог разглядеть.

– Желтый-два, все чисто. Повторяю, все чисто. Обстрел прекратился.

– Принял, подлетаем.

Так вот просто. Никто из нас и не думал о том, что отряд был окружен ловушкой. Минометы могли проснуться в любой момент. Нам было плевать.

Мы подлетели к зоне сквозь тени и облака дыма, опускающееся солнце светило нам в спины. Даже когда Кайзер пошел над высокими деревьями, я не ощутил прилив адреналина. Я сидел ровно, расправив плечи и положив руки на управление, но совершенно не волновался.

Рубенски внезапно дал очередь по деревьям справа.

– Попал? – спросил я.

– Не уверен.

– Молодец какой.

Кайзер посадил машину практически без отскока. Зона представляла собой крошечный луг, окруженный высокими деревьями. Трава была короткой, будто ее постригли. Я уставился сквозь переднее окно: поперек лужайки ровным рядом лежали десять мертвых солдат. Рядом с одним солдатом лежало содержимое его брюшной полости, а оставшаяся рука была погребена прямо под кучей внутренностей. Другой солдат выглядел целым и невредимым, как человек, решивший прикорнуть в теньке. Я разглядывал его, пока ворчуны спешили к нам с пятью ранеными на носилках. Ага, подумал я, заметив белесую жидкость за его головой, не спит – мозги-то снаружи.

Нам только успели загрузить двух изорванных солдат, как вдруг минометный обстрел возобновился. Когда ударили первые снаряды, ворчуны нырнули в грязь вместе с ранеными. Вот дерьмо, подумал я, придется задержаться.

Я обратил внимание, что в эпицентре взрывов сверкали яркие оранжевые вспышки из разлетающихся газов и осколков, освещавшие комья грязи в самом низу воронки, пока снаряды разрывались в сотне футов от нас.

Должно быть, ворчуны устали не меньше нашего. После нескольких первых залпов они поднялись на ноги и загрузили трех оставшихся раненых; снаряды впереди продолжали разлетаться.

Я глянул назад, когда загрузили последнего солдата; ниже колена у него не было ноги. Жгут успешно удерживал кровотечение. Рубенски палил по линии деревьев справа. Как давно он этим занят?

– Готово, Желтый-два. Осторожно, впереди вас пулеметная позиция.

Кайзер потянул рычаг общего шага. Я доложил:

– Принял.

Снаряд разорвался в пятидесяти футах от нас.

Кайзер так резко потянул машину вверх, что в наушниках раздался визг сирены о недостаточных оборотах. Он сбросил газ, чтобы успокоить сирену, и взял левее, чтобы облететь позицию пулеметчика, о которой нас предупредили ворчуны.

Когда мы пересекали линию деревьев, я услышал треск пулемета Рубенски, а затем тыц-тыц-тыц. Ого, еще одна пулеметная позиция. Я кивнул сам себе. Три пули прошили алюминиевый лист и застряли в адской дыре, никого не зацепив.

Снова воцарилось спокойствие. Я зажег очередную сигарету и стал наслаждаться закатом.

– Парни, командир ворчунов от вас в восторге, – сообщил Нэйт, когда мы вернулись на полигон. – Я слышал, он просит наградить вас крестом за летные боевые заслуги.

– Ошибся с наградой, – отреагировал уже пьяный Кайзер. – Нам нужна медаль «Срал я на все» с литерой V за храбрость.

Когда выгрузили четырех раненых солдат в зоне «Пес», нам с Банджо, Дэйзи и Джиллеттом стало ясно, что на полигон придется возвращаться в ночи. Дэйзи шел головным вертолетом, он решил подняться примерно на две с половиной тысячи футов и отправиться по радиолокатору из зоны «Пес» к полигону.

Я применял метод радиолокационного наведения всего один или два раза во время обучения полетам по приборам в училище. Мое слабое понимание этого метода отбивало всякое желание его использовать. Мне даже никогда не приходило в голову, что можно летать не по компасу. Дэйзи боялся врезаться в горы, но если держаться подальше от горного хребта на западе, то горы можно было с легкостью обойти.

В итоге, Банджо шел в строю за Дэйзи, который по спирали поднимался над зоной «Пес».

– Отряд «Пастор», берите курс один-семь-ноль, – сообщила нам радарная станция.

Эта станция представляла собой коробку четыре на четыре фута, которая устанавливалась в кузове грузовика. Она была покрашена в камуфляжный цвет.

Дэйзи взял заданный курс, и Банджо искусно повернул вместе с ним. Нам было проще держаться как можно ближе к другому вертолету, так близко, что можно было видеть красные лампы освещения чужой кабины. На таком расстоянии слышно сбоку жужжание хвостового винта.

– Отряд «Пастор», – сообщил наводчик, – я потерял вас.

Потерял нас? Мы всего пару минут шли по курсу.

В тот же миг мы потеряли из виду вертолет Дэйзи, влетев в облака. Вокруг все потемнело, где верх, где низ? Куда летит Дэйзи? Вправо? Влево? Вверх?

– Желтый-два, я беру левее, – вышел на связь Дэйзи.

– Принял, – ответил Банджо.

Он повернул направо. Я следил за компасом. Мы кругом повернули направо, на север, а затем взяли на запад. Именно там находились горы.

– Эй, Банджо, нам не надо на запад, – сказал я.

– Знаю.

– Ладно.

Я ждал, что он сменит курс, но он не реагировал. Вместо этого он начал снижаться. Указатель воздушной скорости перевалил за сто двадцать узлов. Указатель вертикальной скорости сообщал нам, что мы снижаемся со скоростью тысяча футов в минуту.

– Банджо, мы пикируем.

– Все в порядке.

– Посмотри на воздушную скорость.

Он взглянул на указатель, и машина вернулась обратно к девяноста узлам, нормальная крейсерская скорость. Указатель вертикальной скорости свидетельствовал о небольшом подъеме.

Где Дэйзи?

– Желтый-два, Желтый-один. Мы снижаемся, чтобы выбраться из облаков. Рекомендую вам сделать то же самое.

Я представил себе, как Дэйзи мечется весь в поту, пытаясь отыскать низ гряды облаков, который заканчивался ровно там, где начинались горы. Представил, как мы с ним проделываем этот маневр и сталкиваемся.

– Банджо, не слушай его. Набирай высоту. Мы выскочим над облаками и двинем в Куинён.

– Дэйзи приказал снижаться.

– Дэйзи не соображает. Куда снижаться? Где мы сейчас находимся? Над долиной? Или над горами?

– Ладно, набираем высоту.

– Хочешь, заберу?

– Да нет, все в порядке.

– Тогда возьми курс на юг, будь добр.

И в этом бесформенном невидимом мире Банджо начал разворачиваться. Когда летишь вслепую, всегда чувствуешь изменения при повороте, как это было во время поворота Банджо, но когда выходишь из крена, кажется, что ровно идешь на одной и той же высоте. Машина начала пикировать.

– Банджо, вертикальная скорость.

Он ничего не сказал, но вышел из пикирования и стал снова набирать высоту.

Я поглядывал на свои и пристально следил за приборами Банджо. Если бы управлял Гэри или я, было бы проще. Банджо окончил летное училище за несколько лет до нас, когда вертолетчиков еще не учили летать по приборам. Мы с Гэри прошли полноценное обучение полетам по приборам в Форт-Ракере на «Хьюи». Но Банджо был старым воякой, настоящим ветераном, я в его представлении был молокососом.

Мы снова начали пикировать.

– Банджо, если продолжишь клевать носом, мы окажемся в полном дерьме.

Машина качнулась, когда он прекратил пикирование, но теперь мы направлялись на запад.

– Компас, – произнес я с интонацией своего старого инструктора полетов по приборам.

Банджо прекратил поворачивать и снова начал падать.

– Воздушная скорость.

Указатель воздушной скорости моментально сообщает вам о наборе высоты или пикировании: если воздушная скорость увеличивается, вы пикируете. Ясное дело, Банджо не мог признаться в том, что не понимал, какого хера происходит, особенно мне – гордость не позволяла. Мне приходилось руководить его действиями.

– Девяносто узлов.

Такая воздушная скорость обеспечит нам набор высоты.

Он снова начал поворачивать!

– Компас.

Он выровнялся. Значит, это все правда, подумал я. Федеральное управление гражданской авиации США как-то протестировало опытных пилотов в авиатренажерах, проверить, смогут ли они лететь при полном отсутствии видимости. Все подопытные разбились.

Господи, как же хочется увидеть хоть что-нибудь вокруг. А что, если облако поднимается на двадцать тысяч футов? Мы не можем подниматься выше десяти или двенадцати тысяч без кислорода. Может, над океаном будет чисто? Точно, полетим до океана и там снизимся.

– Банджо, курс на восток.

Альтиметр показывал четыре тысячи футов. Боже, скоро это закончится.

– Мэйсон, а что, если это дерьмо не закончится? – спросил Банджо. – Думаю, нам надо снизиться, как Дэйзи.

– Нет.

– Что значит нет? Я командир экипажа.

– Нет, не снижайся; ты не понимаешь, где находишься. Нам осталось несколько сотен футов. Я уверен. Воздушная скорость!

Мы потеряли пятьсот футов, пока спорили.

Банджо боролся с «Хьюи» целую минуту под моим руководством. Вскоре мы снова начали набирать высоту и во второй раз преодолели четыре тысячи футов.

– Лечу до пяти тысяч. Если не прояснится, буду снижаться.

Я промолчал. Мысль о слепом снижении в горный хребет вызывала у меня панику. Я твердил себе, что мы все делаем верно.

– Воздушная скорость, – крикнул я, не совладав с паникой. – Черт возьми, Банджо, следи за скоростью. Мы должны набирать высоту, – и, успокоившись, спросил: – Банджо, ты точно не хочешь, чтобы я забрал управление?

– Нет, я долечу. А ты следи за приборами.

– Ладно. Слежу за приборами.

Пять тысяч футов, и снова ничего.

– Я снижаюсь.

– Стой! – заорал я. – Набирай высоту! Мы почти долетели. Слушай, мы движемся к морю, там облака заканчиваются, поэтому смысла снижаться нет, нужно лететь вверх. Понимаешь?

– Черт тебя дери! – Банджо продолжил набор высоты.

Я моргнул. Мушки в глазах? Звезды? Да, звезды! Примерно на шести тысячах футов мы прорвались. Бортмеханик и пулеметчик одобрительно взревели. Мы все взревели, даже Банджо. Вселенная вернулась и приветливо замерцала. Мы разглядели блестящие огни Куинёна.

Дэйзи нас здорово разозлил. Это он втянул нас в такое дерьмо. Если бы мы пошли по нормальному маршруту до Полигона, мы бы никогда не ввязались в полет по приборам. Банджо не показал бы нехватку навыков, и мне не пришлось бы вести его сквозь облака.

Мы заметили Дэйзи, пока шли мимо стоянки. Он уплетал бутерброд из столовой. Банджо приблизился к нему вплотную.

– Кусок говна! – заорал он.

Дэйзи отпрыгнул.

– Ты едва не угробил нас! – уорент-офицер накинулся на капитана. Тот отошел подальше.

– Слушай, Банджо, вам всего лишь нужно было снизиться над долиной, как я.

– Шикарно, Дэйзи. Никто не снижается над горами вслепую. Кусок говна!

– Я все это время понимал, где долина, – возразил Дэйзи.

– Кому ты чешешь?

Я прошел мимо них в палатку. Фэррис хотел знать, что вызвало такую шумиху.

– Дэйзи решил полететь по радиолокатору из зоны «Пес» и привел нас в гряду облаков.

– Так в чем проблема?

– Наводчик потерял нас в облаках, и Дэйзи приказал снижаться.

– Ну и?

– Никто из нас не знал, где мы находимся – над долиной или над горой.

– И что вы сделали?

– Мы с Банджо набирали высоту, пока не вышли из облака на шести тысячах.

– Так и почему вы психуете?

– Потому, что если бы мы подчинились приказам Дэйзи, мы бы разбились. Меня бесит, что таким бездарным командирам все сходит с рук.

– То есть ты узнал, что даже командиры ошибаются.

– Да, вроде того. Если, конечно, Дэйзи можно назвать командиром. Я больше склоняюсь к тому, что он дебил, который случайно стал капитаном.

Фэррис кивнул и понимающе улыбнулся.

– Ладно, мне надо закончить свое письмо. Увидимся утром.

Засыпая, я пытался понять, почему мне так обидно. Я постоянно дергался и просыпался безо всякой причины. Мне показалось, что я дергался всю ночь.

Я постоянно слышал звуки рикошетов и каждый раз пригибался. Фэррис увидел это и улыбнулся. Он не пригибался.

– Что это за херня?

– Да ничего особенного. Не волнуйся.

«Ничего» не рикошетит. Да я и не волновался. Я был раздражен. Мы торчали на очередной стоянке в каком-то диком саду. Двадцать скучающих экипажей развалились внутри вертолетов, слонялись вокруг них или сидели рядом на корточках, мозги вытекали вместе с потом. Когда по небу засвистели пули, народ задрал головы. К нашему лагерю примыкала какая-то деревня. Нам было не разглядеть лачуги с места стоянки из-за деревьев высотой аж в сотню футов. В темно-зеленое буйство растительности вела тропинка. Я решил прогуляться. Через несколько шагов я оказался в другом мире. Под темным и прохладным прикрытием купола деревьев истоптанная чистая тропинка привела меня к некому подобию внутреннего дворика и затем оборвалась.

В сотне футов надо мной пробивался сквозь листву небольшой луч света. Я огляделся в поисках людей, толпы типа «тыжсолдат» – никого. Я шагнул на дорожку, которая соединяла лачуги между собой, и заглянул в дверь первой лачуги. Дома никого не оказалось. Я осторожно наклонился внутрь – внутренний голос предупреждал о минах-растяжках – и заметил очаг в задней части дома. Вокруг никого не было.

Я прошел к следующей двери, заглянул внутрь и возле у двери заметил лицо. Там пряталась женщина. Она улыбалась, но наморщенный лоб выдавал беспокойство. Из-за ее черных пижамных штанов выглядывал мальчуган.

Она слегка поклонилась, что-то мне сказала и позвала кого-то еще. Я занервничал и вышел на улицу, думая о том, какого хера я поперся сюда один. Женщина с ребенком вышли за мной, улыбаясь и нервно кланяясь. За спиной я услышал еще один голос. Резко обернувшись, я увидел древнюю старуху в черных одеждах, ковылявшую к нам через дворик.

Она улыбнулась, обнажив черные зубы. Я забыл все вьетнамские слова, кроме числительных. В голову лез только один вопрос: «Вы за Вьетконг?»

Внезапно они втроем замахали руками, словно бы прогоняя меня. «Вьетконг». Я хотел поинтересоваться, где их мужчины, но не знал слов. Наконец, я включил типичного американца и сфотографировал их.

Я начал ощущать себя неловко в компании этих людей, испуганно сбившихся в кучку в своем доме. Я объяснил им, что просто гуляю и пришел к ним по тропинке. Затем я махнул рукой на прощание.

Тропинка завела меня в еще один точно такой же дворик. Здесь тоже никого не было. Некоторые костры для готовки еще тлели, но все явно свидетельствовало о поспешном отступлении. Оказавшись в полном одиночестве в одной из лачуг, я потрогал плетеные стены и плюхнулся в гамак-сетку. Наверху торчали качественно сделанные бамбуковые стропила и балки. Пол был чистым, даром что земляной. Неплохое жилье, вообще-то. Гораздо лучше, чем палатка, в которой я спал. До среднестатистического американского дома было еще далеко, но я сомневался, что здешние жители выплачивали такую же ипотеку.

Я прошелся вглубь деревни, миновав подозрительную кучу рисовых стеблей, под которыми мог скрываться вход в подземные бункеры и туннели. Я вполне мог подойти и проверить, а еще я мог вытащить свой пистолет и пальнуть себе в голову. Между этими действиями не было никакой разницы.

Последняя лачуга, которую я осмотрел, служила пристанищем плотника. Я наткнулся на ящик с инструментами. Внутри ящика размером с небольшой чемодан были аккуратно разложены по отделениям всевозможные инструменты. Латунь тускло мерцала, сталь ярко горела. Рифленые ручки из твердой древесины прочно удерживали ножи для рубанка. Десятки инструментов для резьбы по дереву лежали в отдельных коробках. Широкий ассортимент инструментов и их качество говорили о том, что эти люди или этот человек были далеко не дикарями.

Мне всегда казалось, что гуки, или желтозадые, узкоглазые, умеют лишь жрать рис, гадить и вести бесконечные войны. Эти инструменты и водяное колесо убедили меня, что здесь можно было вести насыщенную жизнь, однако нам на глаза попадались лишь недоразвитые дикари, сражающиеся с полчищами коммунистов с севера. Почему все мужчины этой прекрасной деревни испарились именно в тот момент, когда рядом остановились американцы? Разве люди, пострадавшие от коммунистов, не хотят поздороваться с солдатами, прибывшими их спасти? Или я чего-то не понимаю? Может, выгоду от нашего присутствия получали только политики из Сайгона, богатеющие за счет американцев? Но только деревня была далеко от Сайгона, да и люди здесь небогаты; здесь жили обычные люди.

Плотник соорудил скамейку, подогнав все части настолько идеально, что все держалось без гвоздя. Она была так искусно собрана, что гвозди просто не требовались. Я воспринял эту скамейку как символ, раскрывающий истинный характер вьетнамского народа, поэтому украл ее. Взвалил ее на плечо и пронес обратно по тропинке мимо кучи рисовых стеблей, вдоль двориков, мимо все еще улыбающихся женщин, прямо на солнцепек нашего песочного сада. Я подошел к вертолету, поставил скамейку под тень лопастей, уселся на нее и сообщил:

– Гляньте, ни одного гвоздя.

Я поерзал взад-вперед, чтобы дать нагрузку на скамейку и показать, как крепко она держится. Кайзер подошел поближе.

– Гляди, они так грамотно собрали ее, что даже гвозди не нужны, – объяснил я.

– Так потому, что у них выбора нет. Тупые гуки не знают, как делать гвозди, – сказал Кайзер.

Нас не было в зоне «Гольф» больше месяца, когда она попала под минометный обстрел. Нескольких солдат убили, человек пятьдесят были ранены, несколько «Хьюи» разлетелись на куски, но все это не смогло помешать запланированному визиту посла Лоджа, который прибыл на следующий день, чтобы официально окрестить лагерь нашей дивизии «Кэмп Рэдклифф». Было слишком поздно. Название «зона “Гольф”» привязалось намертво.

– Не переживайте насчет Мак-Элроя, он способен позаботиться о себе, – успокаивал Рубенски.

Взвод Мак-Элроя окружили, и мы не могли до них добраться. Чарли расставили зенитные пулеметы на холмах вокруг взвода, и один экипаж, пытаясь приблизиться, погиб. Мы сидели в темноте в зоне «Пес» и ждали, когда боевые вертолеты разбомбят пулеметные позиции.

– Не сомневаюсь, – ответил я. – Но позаботиться о себе и выжить в засаде вьетконговцев – разные вещи.

– Если бы вы знали Мак-Элроя, вы бы понимали, что все будет в порядке.

Покрытое шрамами лицо Рубенски озарилось кривой улыбкой. Как-то он рассказал мне, что его с трудом взяли в армию из-за старых трещин в черепе, полученных во время разборок в Чикаго.

– Я расскажу вам план, – продолжил он, – план Мак-Элроя.

– А как же дело с банком?

– Нет. Это слишком мелко. В том-то и суть. Мак-Элрой – голова.

– Что за план?

– Озеро Тахо.

– Боже.

– Погодите, сэр. Выслушайте.

– Хотите ограбить озеро Тахо?

– Просто дослушайте. А потом расскажете про все слабые места, идет?

– Валяй. Все равно деваться некуда.

– Наша цель – казино возле озера. Мак-Элрой уже все разведал, осталось лишь понять, сколько раз в неделю они собирают выручку с автоматов и столов. Нам придется немного понаблюдать за ними, чтобы четко знать все моменты. Короче, они собирают все бабки в садовые тележки и вывозят их наружу к бронированной тачке. Там повсюду охранники, но в течение минуты или около того миллионы баксов просто торчат на месте и прямо просят, чтобы их схватили.

– То есть нужно всего-то пробраться через кучу охранников.

– Сэр, постойте, дайте рассказать, – нетерпеливо перебил Рубенски. – Мы забросим газ, прямо как здесь. Трое наших будут в засаде, они закинут газ, когда бабки выкатятся наружу. Затем, когда мы проберемся через газ к тележкам, вы подлетите на «Хьюи» и сядете на дороге в дыму.

– Я? Когда я успел попасть в этот план?

– Только вы, мистер Мэйсон, и никто другой. Я видел, какие штуки вы тут крутите. Понимаете, в чем гениальность плана Мак-Элроя? Мы учимся здесь всяким штукам и проворачиваем их в нужном месте. Понимаете?

– Ага, я уже представляю, как мы летаем над озером, раздумывая, куда бы припарковать «Хьюи», забитый доверху наличкой, не вызвав подозрений.

– Это лучшая часть плана, – продолжал он. – Когда мы закинем си-эс, рвотный газ, никто не сможет находиться рядом без противогаза. Мы также закинем кучу дымовух для прикрытия посадки и взлета. Загрузим все на борт и улетим на малой высоте. Пройдем сотню миль до озера, которое выбрал Мак-Элрой. Там есть домик, в котором можно будет спрятать все бабки и где мы сможем отсидеться полгода, пока все не уляжется.

– А никто не обратит внимание на «Хьюи», припаркованный рядом?

– Ой, точно. Мы зависнем на «Хьюи», – который, кстати, украдем у Национальной гвардии, – над озером и утопим его. Затем будем бездельничать полгода и думать о том, как потратим свои доли – больше миллиона на каждого. Представляете?

– Классический план, чего уж тут.

– Я знал, что вам понравится.

– Я не говорил, что мне нравится. Я сказал, что он классический.

Звезды сияли достаточно ярко, и мы смогли разглядеть солдата, бегающего между вертолетами, как тень. Когда он подбежал к соседнему вертолету, мы расслышали, что он ищет Рубенски. Рубенски отозвался и выпрыгнул навстречу.

В засаде погибло несколько солдат. В том числе и Мак-Элрой. Рубенски вернулся, уселся возле своего пулемета и заплакал. «Хьюи» наполнился прерывистыми всхлипами.

Я уставился в темную ночь и тоже заплакал по Мак-Элрою, хоть я даже и не знал его.

– Никогда не думал, что кому-либо хватит мозгов зайти под хвостовой винт.

– Согласен. Особенно ворчуну, который прошел кучу высадок.

Мы заржали.

Сейчас, когда мы сидели в кузове грузовика, направляющегося в Куинён, это казалось нам смешным. Но прошлым вечером, когда вернулись из зоны «Пес», какой-то ворчун умудрился попасть прямо под вращающийся хвостовой винт вертолета, стоявшего передо мной. Я был готов уволиться со службы. Это уже был перебор. Я не мог вынести мысль, что кто-то погиб от «Хьюи» после того, как этот «Хьюи» спас ему жизнь. Чуть ранее, пока я стягивал шлем с головы под затихающие завывания двигателя, я увидел парня, который выскочил из боковой двери вертолета. Прежде чем я успел хотя бы мысленно остановить его, он уже летел на землю. Хвостовой винт врезал ему по башке. Чпок. Плюх.

Я не уволился. Развязка была оригинальной: парень не погиб. Каска спасла ему жизнь, он отделался лишь тяжелым сотрясением и парой порезов.

– Тупоголовый кретин уже, наверное, домой двигает, – посетовал Кайзер.

– Он заслужил, – ответил Коннорс. – Любой, кто выживет после такого, заслуживает медаль и билет на самолет.

Эта поездка в кузове грузовика была первой передышкой за месяц для всех шестерых. Все остальные пилоты уже сгоняли в Куинён, настала наша очередь.

Случайно или нет, но так вышло, что я отправился со своей привычной шайкой: Коннорс, Банджо, Кайзер, Нэйт и Реслер. Фэррис поехал, чтобы проконтролировать наше возвращение.

Поездка длиной в двадцать миль от Полигона в Пху Кате до Куинёна занимала около двух часов по ухабистой насыпной дороге вдоль бесконечных рисовых плантаций. Время от времени дорога перемежалась островками в виде деревень.

– Разве гребаной армии так сложно довезти своих первоклассных летчиков на гребаном «Хьюи»? – произнес Коннорс.

– Свободных машин нет. Многие в ремонте, – ответил пресс-секретарь армии Фэррис.

Когда движение стало плотным, мы припарковались и нашли парнишку, чтобы тот присмотрел за грузовиком. Затем мы поспешили вниз по улице в поисках развлечений.

Коннорса остановил военный полицейский:

– Прошу прощения, сэр. Вам необходимо закатать рукава выше локтя, – потребовал он.

– Чего? – переспросил Коннорс.

– Ваши рукава, сэр. Вам необходимо закатать их выше локтя.

– Ты так пошутил?

– Нет, сэр.

Коннорс уставился на полицейского. Как и все мы. Ни у кого из нас не были закатаны рукава.

– А что, если меня мои рукава устраивают?

– Тогда я буду вынужден арестовать вас, сэр.

– Ты арестуешь меня за раскатанные рукава?

– Да, сэр. Таковы мои инструкции.

– Послушай, – тихо произнес Коннорс. – Ты в курсе, что сейчас идет война?

– Да, сэр. Конечно, я знаю о войне.

– Так какого хера тебя колышут мои рукава!

Полицейский вздрогнул.

– Сэр, меня это не колышет. Но если я не буду следить за правилами ношения формы, мне попадет от командира.

– Ага. Тебе попадет от командира, если я не закатаю рукава выше локтя. Так бы и объяснил сразу. – Коннорс начал закатывать рукава.

– Что ж, джентльмены, данный специалист цепляется к раскатанным рукавам не из личных извращенных убеждений; все дело в извращенных убеждениях его вышестоящего начальства. – Коннорс мрачно взглянул. – Я прав, специалист?

– Так точно, сэр.

Мы все скривились, но закатали рукава повыше.

– Черт. Я постоянно забываю, что армия никуда не девается даже в увольнительной, – произнес Гэри, выразив вслух общие мысли, пока мы прогуливались по оживленной улице.

Пока мы не успели уйти от грузовика далеко, Фэррис приказал вернуться к месту в шестнадцать ноль-ноль; мы согласились.

Кайзер бывал в этих краях:

– Так, банда, сперва нам надо хорошенько отпариться, чтобы не распугать красоток.

– Эх, красотки! – Коннорс был в экстазе.

– Баня тебя не спасет, Коннорс, – сказал Банджо.

– Красавицы-красотки.

– Разве что пластическая операция, – не унимался Банджо.

Мне всегда хотелось побывать в бане, но меня ждало разочарование. Там было жарко, и жарко в плохом смысле. Не успело пройти и двух минут, как я вынужден был припасть к полу, чтобы подышать якобы прохладным воздухом. И что в этом веселого? Полежав еще две минуты и почувствовав, что сейчас отключусь, я в прямом смысле выполз оттуда к массажному столу.

Вьетнамский массажист средних лет аккуратно разложил меня на столе и покарал мое западное тело.

– Хорошо, нет? – спросил он, хрустя моими позвонками. – Вам понравится это?

Я вздрогнул, когда он завел мои локти под голову. Он продолжал в таком же духе еще несколько минут. Затем мягко наклонился и спросил:

– Хотеть минет?

– Нет, – быстро ответил я в смятении.

– Я позвать сюда девочку, она делать лучший минет.

Облегчением было узнать, что речь шла о девочке, но меня все равно это не интересовало.

– Нет, но спасибо.

– Да, Мэйсон, да, – послышался голос Кайзера из-за перегородки. – Ты обязан пробовать все самое лучшее в каждом заведении. В этом заведении нет ничего лучше Нэнси и ее волшебных губ.

Вьетнамский массажист выжидающе кивнул, но я был непреклонен. Он пожал плечами и продолжил ломать мое тело.

На протяжении двух часов мы слонялись по городу, заходили в лавки и бары, более-менее держась группой. Я стал теряться в пространстве: торчал где-то в самом сердце Куинёна, то появляясь на солнечных улицах, то исчезая с них. Мы вчетвером сидели за столом в чудесном небольшом баре на приятной солнечной улице и вели беседы с четырьмя очаровательными малышками, которые не глядя готовы были нам отдаться. Кайзер закидывал за воротник очередную порцию выпивки, пытаясь заставить хохочущую девчонку заплатить ему за его услуги. Покрасневший Гэри разговаривал с ангелом во плоти. Нэйт превратился в трезвого интеллектуала и обсуждал мировые события с кивающей женщиной. Я пил и следил за происходящим в этом солнечном чудесном баре, удивляясь, насколько хорош этот бурбон.

– Секрет? – переспросил я, отреагировав на слова и мимику девчонки, которая сидела рядом со мной на диванчике. – Где?

Она подтянула меня к себе, чтобы прошептать свой секрет. Раздался смех, когда девчонка Кайзера согласилась и объявила, что трахнется с ним бесплатно, как он и предсказывал. Как же чудесно находиться здесь с этими приятными людьми.

– Но если это секрет, зачем же ты раздеваешься?

Да, будь остряком, и она полюбит тебя. Девчонка скорчила рожу, поймав трусики ногой. От спешки ее лицо омрачилось выражением беспокойства. С меня волшебным образом тоже слетела одежда. Она дернулась, когда я вошел в нее, затем сосредоточенно ожидала, пока я барахтался там, высвобождая месяцы накопившейся страсти. Долго ждать не пришлось. Вскоре меня уже вели обратно в бар, где я с восторгом рассказывал о том, как восхитительно трахаться с этими чудесными, солнечными людьми.

– Золотые слова, – у Кайзера заплетался язык. – Эти малышки лучше все малышек на свете, вот так.

– Вот так! – поддержал его Нэйт, ударившись лбом о стол.

С того момента события происходили как в тумане. Мы провели остаток дня, слоняясь по улицам и выпивая. Когда мы вспомнили про Фэрриса и добрались до джипа, то обнаружили, что опоздали на целый час.

– Мы заблудились, – пояснил Кайзер.

– Ага. Поехали, – бросил Фэррис.

К сожалению, после двухчасовой поездки до полигона я протрезвел как стекло. Мы тряслись по насыпи, наблюдая за бесчисленными деревнями, пока перед нами не появился песчаный палаточный городок зеленого цвета. Эх, подумал я, вот мы и дома.

Глава 9. Кульминация

Во Вьетнаме самые большие потери несут пехотинцы, морпехи и экипажи вертолетов.

U.S. News & World Report, 21 марта 1966 г.

Март 1966 года

Я стоял в числе тридцати солдат на площадке аэропорта Ан Кхе. Пот стекал по щекам и оставлял пятна на камуфляжной форме.

Мы следили за движением самолетов вокруг аэропорта и пытались определить, на каком из них полетим в Сайгон. Серебряный транспортный С-123 выехал в центр поля и заглушил двигатели. Армейский Карибу, выруливающий позади, зажал один тормоз и развернулся в обратную сторону, окатив нас струей горячего воздуха. Это был наш самолет.

Задний люк серебряного С-123 раскрылся. Четыре человека вышли наружу и направились к нам. Задний люк Карибу раскрылся. Бортмеханик сошел по рампе, с подозрением поглядывая на нас как на неугомонных сорванцов. Через фюзеляж я видел пилотов, сидящих в кабине. Один из них заметил мои «крылышки» и кивнул.

Люди из серебряного самолета подошли достаточно близко, чтобы мы узнали в них высшее командование – один из армии, три из флота. Бортмеханик открыл рот, чтобы скомандовать нам забираться на борт. Пилот помахал ему. Он развернул свой планшет, разрешая посадку.

Командиры быстро приближались. Впереди шел очень высокий, крупный мужчина со звездами на погонах и перевязанной рукой. Я напряженно думал. Кто у нас высокий, со звездами, рассекает на серебряных самолетах и носит руку на перевязи?

– Это, случаем, не Уэстморленд? – спросил рядовой позади меня.

Точно! Уэстморленд, командующий всеми силами во Вьетнаме, был всего в сотне футов и направлялся в нашу сторону. Я огляделся в поисках лейтенанта или капитана, которым следовало взять на себя командование толпой, крикнуть «смирно» и проделать всю ту ерунду, которую надо проделывать при появлении гребаного генерала. Результаты поисков показали, что я был самым старшим по званию в толпе.

– Смирно! – громогласно крикнул я.

Походные сумки и мешки с бельем рухнули в грязь, когда толпа выпустила все из рук, чтобы вытянуться по стойке смирно перед генералом.

Ему это пришлось по душе. Когда я развернулся, Уэстморлэнд был уже совсем рядом, маршируя с улыбкой и пытаясь посмотреть в глаза тощему уорент-офицеру, который только что отдал идеальное воинское приветствие. Я держал руку у козырька до тех пор, пока он не остановился и не отдал ответное приветствие. Генерал и его дружки-адмиралы стояли прямо напротив меня и тридцати ворчунов.

– Вольно, мистер Мэйсон.

Он стоял достаточно близко, чтобы разглядеть мое имя на нашивке, так близко, что казался гораздо выше, нежели был на самом деле. Такому парню путь только в генералы. Другого выбора у него не было.

– Мистер Мэйсон, – он доверительно обратился ко мне. – Мы с моими друзьями прибыли по важным делам, но мой самолет только что сломался.

Его самолет? Да здесь все самолеты его. Как и вертолеты. Как и корабли. Уэстморленду принадлежало все, даже пушечное мясо, к которому он сейчас обращался.

– Мне очень жаль слышать об этом, сэр.

– Благодарю. Мистер Мэйсон, если вы не возражаете, мне бы хотелось позаимствовать ваш самолет, чтобы я успел довезти этих уважаемых джентльменов до кораблей вовремя.

Адмиралы улыбнулись, услышав шутку про «если вы не возражаете».

– Не возражаю, сэр. Разумеется, безусловно, мой самолет – ваш самолет…

– Благодарю, мистер Мэйсон.

Его квадратная челюсть растянулась в улыбке, а в глазах проскочил огонек понимания.

– Могу я попросить вас переместить отряд в сторону, чтобы мы поскорее отправились в путь?

– Да, сэр.

Я развернулся и скомандовал солдатам убраться. Они суетливо похватали свои вещи и попятились в сторону.

Адмиралы зашли внутрь самолета и заняли три места из тридцати пяти. Уэстморленд обернулся ко мне и произнес:

– Еще раз спасибо, мистер Мэйсон. Надеюсь, вы не сильно опоздаете… куда вы направлялись?

– В отпуск, сэр.

– Ох, в отпуск! Скоро прибудет еще один самолет.

«Человек года» по версии журнала Time прошел внутрь и присоединился к адмиралам. Четверо мужчин сидели в огромном отсеке «Карибу». Бортмеханик, который выглядел так, будто его только что повысили минимум на два звания, нажал кнопку подъема рампы и запечатал самолет. Нас окатило потоками воздуха от винтов, и самолет улетел, сначала превратившись в точку, а затем растворившись в небе. Пыльная толпа оживилась.

– Эге, я надеюсь, им там не тесно.

– Нельзя сажать рядовых и важных шишек рядом, пойми.

– Да с хера ли?

– От нашей копоти они теряют блеск.

Я сидел в авиалайнере, который мягко плыл по воздуху в направлении Тайваня, и ощущал себя настоящим везунчиком. Мой пот давно испарился в кондиционированном воздухе салона, а сам я медленно наслаждался выпивкой, которую принесла стюардесса. Я глазел на море через иллюминатор и думал о том, что в этот самый момент Реслер с остальной шайкой пытаются вычистить горы крысиного дерьма и плесени из нашей палатки. Как тут не улыбнуться.

Мы вернулись из Бонг Сон всего пару дней назад. Вьетконговцы либо внезапно сдались, либо испарились. После сорока одного дня беспрерывных сражений в долине Бонг Сон было объявлено о том, что противник понес огромные потери. Победа наша. Пора домой.

Но мы же не могли просто взять и спокойно улететь, все-таки мы пробыли там сорок один день – хотелось уйти красиво. В конце концов, мы же были Первым отрядом.

Сотня «Хьюи» выстроилась в колонну над перевалом Ан Кхе и змейкой поползла по небу, пытаясь зайти на посадку в зону «Гольф» по спирали. Парни на земле потом сообщили нам, что мы смотрелись крайне впечатляюще. Они не могли слышать наши переговоры по связи – все орали, что это не строй, а дерьмо, что мы летим одной кучей; пилоты нервничали и беспокоились о том, как мы будем смотреться перед всей Кавалерией. Сотня вертолетов приземлилась, вызвав бурю в зоне «Гольф». Экипажи прошагали к палаткам.

Крысы снова одержали верх. Кучки их дерьма создавали ощущение уютного беспорядка, который способен устроить только хозяин дома. Плесень покрыла абсолютно все. Черные тени с блестящими глазками забились по углам, когда мы вошли.

– Пора валить этих гребаных крыс! – орал Коннорс.

Я сидел и глупо улыбался, когда стюардесса спросила:

– Вам повторить напиток, сэр?

– Мм? Ох, да.

Возмущенный Коннорс всегда веселил меня. Как-то раз, вернувшись с загула, он объяснял, что полог палатки должен быть опущен, а не задран. Потом уселся в темноте на свою койку и стал громко перечислять все неудобства, связанные с задранным пологом. Затем потянул возле себя за веревку, которая опускала полог. За день полог успел заполниться водой, поэтому когда он раскатался, несколько галлонов воды обрушились Коннорсу на голову и промочили его койку. Он разразился целым потоком ругательств, лопаясь от ярости и бешенства. А еще одолжил мне сотню баксов на отпуск. Днем ранее, когда я собирался на боевой вылет, Коннорс произнес:

– Мэйсон, будь осторожен, очень осторожен, лады?

– Я всегда осторожен.

– Да, но сейчас ты стоишь для меня сотню баксов.

К тому моменту, как мы сели в Тайбэе, я находился в прекрасном расположении духа. Мудрый Дядюшка Сэм полностью позаботился о своих воинах – все было придумано за нас. В Сайгоне нас распределяли по разным городам: Тайбэй, Бангкок, Сидней и другие. Развлечения в каждом городе были одинаковые – пьянствуй и трахайся. Или трахайся и пьянствуй, в зависимости от твоих моральных устоев.

Мы сошли с самолета, и улыбающийся госслужащий отвел нас к автобусу. Автобус гнал по улицам, пока мужчина бегло перечислял местные отели, указывая цену и местоположение. Я решил остановиться в «Кингс».

Когда госслужащий высадил нас у отеля, китайско-гражданская часть группы сразу взялась за дело. Приятный и толковый китаец, организатор нашей светской жизни в городе, вцепился в нас прямо возле автобуса.

– Так, ребята. Вы приехали куда надо, – он тепло улыбнулся. – Идем сюда. Я помогу вам заселиться в номера, но надо торопиться. В Тайбэе куча развлечений.

Я закинул сумку в номер. Напротив меня поселился мужчина по имени Чак. Чаку было уже за сорок, на войне он был капитаном. Он вышел из номера почти в таком же туристическом прикиде, как и я: слаксы, клетчатая рубашка, мокасины. Мы едва успели представиться друг другу, как к нам подлетел Дэнни, наш гид.

– Идем, идем, джентльмены, надо спешить. В Тайбэе куча развлечений.

Дэнни погнал нас по коридору к эскалатору.

– Помните, джентльмены, вы приехали сюда, чтобы ни в чем себе не отказывать, а я здесь, чтобы помочь вам. Сперва мы перейдем улицу и заглянем в отличный, первоклассный бар, чтобы выпить и обсудить планы. Вы расскажете мне, чем хотите заняться, а я буду вашим гидом.

Дэнни шел немного впереди и чуть ли не пятился, когда обращался к нам. Он был так взбудоражен, что можно было с легкостью подумать, будто он тоже выбрался в отпуск из Вьетнама.

Дэнни завел нас в бар. Я заметил тридцать или сорок девушек, которые сидели вдоль одной стены, одна за другой. Он сгреб нас с Чаком и пихнул к началу очереди.

– Марта! Как хорошо, что ты здесь, – обратился он к первой девушке. Она тепло кивнула сперва Дэнни, затем нам.

– Привет, – начал я. – Меня зовут Боб Мэйсон.

Всем своим видом Марта показывала, что очень рада мне.

Мы продвигались вдоль длинного ряда девушек, здороваясь практически с каждой из них. Когда девушки закончились, мы поднялись на второй этаж и уселись за столик, где один из друзей Дэнни мгновенно начал разливать нам выпивку.

– Итак, джентльмены, какую вы хотите?

– Ты имеешь в виду, какую из тех девчонок? – уточнил я.

– Конечно. Скажите мне, какая из них вам понравилась, и она будет с вами вот так, – он щелкнул пальцами.

– Что ж, я заприметил там одну, но не запомнил имя, – объяснил я.

– Где она сидит?

– Кажется, она была десятой по счету. В фиолетовом платье.

– Ага, Шэрон. У вас отменный вкус, Боб.

– Благодарю.

Чак описал девушку, которая запомнилась ему, и Дэнни удалился из-за стола.

– Скоро вернусь, господа. Выпивайте!

Не успел Дэнни сбежать вниз по ступенькам, как я увидел девушку в фиолетовом платье, Шэрон – она шла в компании другого мужчины к столику в противоположном конце зала. Она уселась напротив своего кавалера, лицом ко мне. Я почувствовал себя обманутым, хотя совершенно не знал ее. Из всех девушек в очереди только она посмотрела мне прямо в глаза. Пока я сидел и наблюдал за ней, я понял, что люблю ее всем сердцем. Она мне кого-то напоминала. Она мягко улыбалась своему кавалеру, но выражение ее лица немного изменилось, когда она подняла взгляд. Она не отвела глаза, и я понял, что она тоже меня любит.

Дэнни вернулся, ведя перед собой двух девушек. Обе в красивых платьях, с вечерними сумочками в руках. Они уселись напротив меня и Чака, и Дэнни представил нас друг другу.

– Линда, это Боб. Вики, это Чак, – он постоял еще немного, с ухмылкой глядя на счастливые парочки. – Пойду узнаю, что там с выпивкой.

Уходя, он нагнулся ко мне и шепнул:

– Шэрон была уже…

Я быстро кивнул.

Линда наклонилась ко мне через стол и прошептала:

– Мне жаль, что тебе не досталась та, которую ты полюбил. Если хочешь, я могу уйти.

Да, я хотел. Та девчонка, Шэрон, казалась восточной копией Пейшнс. Пейшнс посмотрела на меня точно так же, когда мы встретились впервые. Но я еще не успел выпить достаточно виски, чтобы зачерстветь. Готовность Линды уйти и стать отвергнутой пробудила во мне остатки сентиментальности, и я ответил:

– Нет, конечно нет.

– Она красивее меня, – произнесла Линда, нарываясь на комплимент.

По правде говоря, Шэрон действительно была красивее, но я напомнил себе, что ни одна из них не стала бы возиться со мной, если бы я не платил за это. Через четыре дня все кончится.

– Не глупи, ты красивее, чем она.

– Спасибо, мне приятно, – она улыбнулась.

Шэрон продолжала изредка поглядывать на меня. Я не мог понять почему.

У меня остались очень расплывчатые воспоминания об интерьерах многочисленных клубов, о песнопениях на улицах, о ярких ночных огнях и поездках на такси. Я даже проснулся в другом отеле. Моей спутницей за десять баксов в день была Линда. Она утоляла мою отчаянную страсть, изредка отвлекаясь, чтобы показать остров. Мы никогда не посещали одно и то же место дважды, каждый вечер ужиная в разных клубах и ресторанах. Иногда во время прогулок по острову я ловил на себе знакомый взгляд Шэрон.

Четыре дня пролетели как одно мгновение.

Как ни странно, когда мы прибыли в аэропорт, возле автобуса нас встретила толпа девушек. Стоило выйти наружу, как произошло воссоединение убывающих солдат с их китайскими подружками. Девчонки искренне рыдали. Как это понимать? Пять дней назад они были совершенно чужими людьми, а теперь слезно махали нам на прощание. Я выпрыгнул из автобуса, но Линды нигде не было. Я пробрался мимо обнимающихся парочек и направился по огражденному веревками пути к терминалу. У двери я услышал, как кто-то зовет меня по имени. Я поднял голову и увидел Шэрон. Она широко улыбалась, но по ее щекам текли слезы. Она протянула ко мне руки, и я инстинктивно обнял ее. Я не мог понять, зачем она это делает.

– Будь осторожен, прошу тебя, – сказала она.

Меня охватило близкое к истерике чувство, когда я вышел в Ан Кхе. Страх переполнял изнутри, сменяясь беспокойным ужасом, холодящим даже при такой влажной жаре. Я слабо встряхнулся и отогнал демонов как можно дальше от себя, выискивая полевой телефон. В темной палатке, пока меня соединяли с ротой, меня затрясло по-настоящему.

– Добро пожаловать обратно, мистер Мэйсон, – произнес сержант Бэйли. Я моментально успокоился, услышав его голос. – Сейчас вышлем за вами джип.

Погода была серой, облачной, влажной и невероятно жаркой. Я зажег очередную «Пэлл Мэлл» и стал ждать.

За несколько дней я успешно подавил свой страх, практически целиком. В горах, где теперь орудовала Кавалерия, нас обстреливали крайне редко. Самая боевая ситуация произошла, когда один из боевых вертолетов подбил наш «слик».

Майор Астор, пришедший на замену капитану Моррису, был высоким, крепко сбитым мужчиной с короткими светлыми волосами, он больше напоминал стереотипного морпеха, нежели военного пилота. Майор присоединился к нам сразу после долины Бонг Сон. Он застал лишь ненапряжные скучные вылеты в местные джунгли и сделал из этого ошибочные выводы.

– Они дают нам чуть ли не полную свободу перемещений, – майор Астор завел разговор с Джоном Холлом. – Как они вообще держатся, если мы контролируем весь воздух?

– Мы ничего не контролируем, а вот они – да, – ответил Джон.

– Ага. Видел я этих головорезов. Слушайте, у них же нет никаких шансов против наших вертушек. – Астор ухмыльнулся.

– Товарищ майор, вы заблуждаетесь. Маленькие люди просто решили взять небольшую передышку.

Джон потягивал виски, майор – пиво, а я слушал их разговор. Мы сидели в баре построенного собственными руками и готовящегося к открытию дома офицеров. Барменов пока не было, служащие приносили свою выпивку.

– Вы называете их «маленькими людьми»?

– Иногда.

– Они же не эльфы какие-то.

– Иногда кажется, что мелкие ублюдки таскают с собой волшебную пыль или что-то типа того, особенно когда они выскакивают там, где их совершенно не ждешь.

В бар зашли Коннорс и Банджо. Рубашка Коннорса липла к потной коже, пот стекал ручьями по его лицу. По сравнению с ним Банджо казался сухим.

– Бармен! – заорал Коннорс. – Пивка! Налей-ка пивка!

– Здесь нет бармена, – напомнил Банджо.

– Знаю, я просто тренируюсь. – Коннорс огляделся и кивнул новому майору: – Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер, мистер Коннорс. Я недавно узнал, что вы пилот-инструктор нашей роты.

– Ага, все верно. Я вертолетчик-ас.

– Советую держаться от него подальше, когда он арканит машину, – добавил Банджо.

– Заткнись, Банджо.

– Преподавали в летном училище? – поинтересовался Астор у Коннорса.

– Пока не приходилось. Но думаю, что после этой заварухи меня отправят именно туда. А что? Вы тоже пилот-инструктор?

– Нет, – ответил Астор. – Я только выпустился. Меня сильно впечатлила программа подготовки в Ракере.

– Там готовят лучших вертолетчиков во всей армии. После выпуска можно считать себя почти в безопасности.

– Почти в безопасности? – Астор рассмеялся.

– Именно так. Пилотов-новичков на каждом шагу подстерегает опасность. Им хватает знаний ровно на то, чтобы влипнуть в неприятности. Как по мне, в полной безопасности они будут, когда налетают около пяти сотен часов и поймут принцип работы машины. Если тебе удалось выжить после тысячи часов налета, значит, ты все верно усвоил. И это если летать в тылу. Здесь ты схватываешь все гораздо быстрее, иначе получишь пулю.

Коннорс вцепился в пиво, которое Банджо поставил перед ним.

– Ничего себе, а мне казалось, что это классная программа, – ответил Астор. – Я уже немного полетал здесь, и ваша подготовка меня впечатляет.

– Да, мы ничего. Но не судите всю обстановку по тому, что вы видите сейчас. Когда начнете летать в тесные зоны высадки строем и подставлять свою задницу под пули вьетконговцев, все будет по-другому.

– В любом случае, если вы летаете так, как вас учили, и не паникуете, то я спокоен, – ответил Астор.

– Что ж, в любом случае, вам виднее. – Коннорс повернулся к нам с Холлом и закатил глаза.

– За армейскую авиацию! – Астор поднял бокал.

– Эмм? – не понял Коннорс.

Я вышел из клуба и отправился сочинять ежедневное письмо домой, мысленно подсчитывая свой налет. По системе Коннорса я был чуть выше, чем в полной безопасности со своими семью сотнями часов. У самого Коннорса было почти три тысячи часов, почти все он провел в «Хьюи». Я в очередной раз убедился, что становлюсь профессионалом – пилотом вертолета. Когда вернусь домой, могу открыть собственную вертолетную компанию. Осталось лишь вернуться домой.

Чуть позже той ночью я услышал пронзительные крики человека, который орал как полоумный. Я выскочил из палатки весь в мурашках.

– Черт их дери! Черт их дери! – надрывался голос.

Возле дома офицеров я заметил четырех солдат, тащивших одного из пилотов, который извивался, брыкался и визжал. Это был капитан Фонтэйн. Фонтэйн ненавидел Оуэнса и Уайта.

– Я завалю их! Я завалю их!

– Успокойся.

– Я завалю их!

Голос Фонтэйна сорвался в тонкий писк. Он напоминал непокорную свинью, которую тащат на бойню, но четыре солдата, в том числе и Коннорс, держали его крепко и в итоге затащили перекрученного капитана по коротким ступенькам наверх в его комнату. Странно, Фонтэйн всегда был тихим парнем.

– Он напрочь рехнулся, – сообщил Коннорс.

– Да мы видим. С чего вдруг? – спросил я, вернувшись в палатку и наблюдая за тем, как Банджо кипятит воду для кофе возле своей койки.

– Гребаные Оуэнс и Уайт. – Коннорс уселся на койку. – Фонтэйн рассказал, что он обнаружил, как эти двое вписывали себе липовые часы налета. У них накапала куча боевых часов, хотя всем известно, что они ни разу не поднимались в небо. Короче, Фонтэйн предъявил Оуэнсу. Оуэнс ответил, типа, не надо завидовать! Просто скотина! Думает, что его окружают такие же ублюдки, как и он.

– А зачем им вообще налет?

– А ты не думал, что Оуэнс метит в майоры? Ему нужны часы боевого налета. Может, даже сумеет урвать пару медалей.

– Перерыв на кофе. Извиняйте, парни, здесь только на меня, – смеялся Банджо.

– Так и молчал бы.

– Не могу. Мне становится лучше от мысли, что я живу лучше, чем вы. – Банджо продолжал смеяться. – Печеньку?

– Вы так щедры, мистер Бэйтс.

– Ну что вы, мистер Коннорс! – Банджо поклонился и улыбнулся. – Мэйсон?

– Неа, спасибо. Я спать.

Когда над кроватью опускалась противомоскитная сетка, возникало ощущение уединенности, даже посреди переполненной палатки. Ты находишься на виду у всех, но в своем личном пространстве. Я нырнул под плащ-палатку и уснул.

Меня окружила темнота, и нечто бесформенное кинулось за мной в погоню. Кто-то нырнул в мое сознание и переполнил сердце подавляющим страхом. Я резко дернулся и поднялся на локтях, проснувшись. Через сетку я заметил Коннорса, который выглядывал с другой стороны палатки. Я попытался вспомнить, что меня так напугало, но не смог. В лагере было тихо. Я бессильно откинулся на спину и уставился в потолок противомоскитной сетки.

На следующий день нас с Гэри прикрепили к взводу майора Астора, который впервые проводил вылет в качестве командира. Большая часть дня ушла на развозку сухпайков по отрядам, которые прочесывали кусты в поисках чарли. Пока что чарли и след простыл. Время от времени сообщали о попаданиях снайперов. Старые лагерные стоянки. Новые лагерные стоянки. Даже пара пленных. Но, по существу, все джунгли и кусты, по которым мы рыскали, были безлюдными.

Астор действовал крайне грамотно в начале вылета. Он распределил все восемь вертолетов, которые ему выделили, по отдельным зонам доставки. Это позволило ускорить процесс. Доставка припасов считалась у пилотов нудным занятием, однако мы с Гэри видели в этих скучных вылетах свое очарование и всячески развлекались во время выполнения задач. Ничего злостного, никаких налетов на военную полицию, а лишь простая проверка навыков.

К примеру, нужно было лопастью поставить зарубку на ветке во время приземления в зоне высадки, подлетев к дереву как можно ближе. На родине в Штатах такое поведение могли счесть за идиотизм. Здесь оно могло спасти тебе жизнь.

В тот день я экспериментировал с затягиванием «Хьюи». Когда «Хьюи» слишком сильно наклонял нос при взлете, сопротивление воздуха, направленное в сторону плоской крыши, заставляло вертолет опустить нос еще ниже. В результате машина начинала пикировать к земле по мере ускорения. Если это случалось прямо над землей, то ты попадал в замкнутый круг. Тянуть за ручку управления было бесполезно, крыша не могла преодолеть сопротивление воздуха. Если добавишь газу, чтобы отлететь от земли, то разобьешься на более высокой скорости, ведь двигатель получит больше мощности. А если будешь просто сидеть и материться, то разобьешься на малой скорости. Так или иначе, ты проиграл.

Однажды меня чуть не затянуло в такое пикирование, и мне хотелось понять, как сильно нужно опустить нос, чтобы попасться. Я решил это выяснить, сымитировав взлет с высокой платформы.

Я сильно завалил нос и добавил достаточно шагу, чтобы машина пошла горизонтально над землей, подергал за ручку управления, но вертолет никак не отреагировал. Я понял, что меня затянуло. Если добавить мощности, то все станет еще хуже. Побывав в опасном капкане и почувствовав, как легко в нем можно очутиться, я убедился, что никогда не попадусь в него случайно. Я проводил свой эксперимент, летая над долиной, поэтому для выхода из затягивания мне нужно было лишь спикировать к земле.

Ближе к концу дня чарли решили выкосить пару наших взводов до наступления темноты.

Мы находились в полевом командном пункте, ожидая загрузки машин, когда командир пешек вызвал Астора в штабную палатку.

На стоянке было шесть «Хьюи». Через несколько минут Астор подал сигнал к запуску двигателей и подошел к нам с Гэри.

– Один взвод попал в засаду в паре километров отсюда. Нам понадобится всего пять машин, чтобы вытащить их. – Астор застегнул молнию на своем бронежилете. – Оставайтесь здесь и будьте готовы на случай, если я решу вас вызвать.

Он быстро зашагал к своему вертолету, который был уже заведен.

– Опасная задачка, – прокомментировал Гэри.

Мы оба забрались в кабину. Гэри завел двигатель, чтобы слушать канал связи, не сажая аккумулятор. Никто из нас не горел желанием экспериментировать с поисками второго аккумулятора для прикуривания, находясь посередине джунглей.

Я включил связь.

– Чарли один-шесть, Пастор Желтый-один, – произнес Астор.

Нет ответа.

– Принял, Чарли один-шесть. Мы на подходе. Закидывайте дымовые.

Нет ответа. Находясь на земле, мы могли слышать лишь реплики Астора. Казалось, он знает, что делает.

– Желтый-один, они сидят за линией деревьев, – раздался голос Джона Холла.

– Отрицательно, Желтый-четыре. Я вижу дым, – ответил Астор.

Я начал пристегивать ремни. Если они уже готовы забирать солдат, то нам нужно вылетать через несколько минут.

– Отрицательно, Желтый-один. Цель находится с наветренной стороны от дыма, – настаивал Холл.

– Желтый-четыре, я здесь командую, – отрезал Астор.

– Понял.

– Думаешь, нам пора подниматься? – спросил Гэри.

– Неа, пока нет. Ждем команды Астора.

– Желтый-четыре под сильным обстрелом со стороны деревьев! – заорал Холл.

Астор, вероятно, уже севший на землю, не ответил.

– Желтый-один, мы улетаем. Мой бортмеханик ранен.

Мы слышали треск пулеметов с вертолета Холла, пока он докладывал по связи.

– Думаю, нам пора, – произнес я.

– Да, – Гэри набрал обороты и быстро взлетел.

– Желтый-один, Чарли один-шесть. Вижу вас. Вы в пяти сотнях метров с подветренной стороны от нас.

Нам с Гэри было ясно, что Астор все запорол. Он приземлился с подветренной стороны от безопасной позиции ворчунов, последовав за снесенным в сторону дымом и не послушав Холла, который видел нужную позицию. Я увидел отряд и доложил Астору по связи, что мы присоединяемся к ним. Он ответил коротким «принял». Мы присоединились к отряду и спокойно сели возле позиции ворчунов.

Когда экипажи перемешались между собой, вернувшись с задачи в зону «Гольф», Астор отделился от толпы и быстро зашагал прочь.

– От этого парня одни беды, – произнес я.

– Точняк, ходячая катастрофа… Эй! Майор Катастрофа! – крикнул Гэри.

Все заржали. Кличка прицепилась с ходу.

Холл ждал нас в палатке. Его бортмеханик Коллинс был убит. Машина приняла на себя больше двадцати пуль. Холла трясло от ярости. Возле зоны он был прав. А Катастрофа пропустил его слова мимо ушей.

– Я убью его, – произнес Холл.

– Я знаю, каково это, – начал я.

– Нет, я правда убью его. Застрелю, понял? – Холл расстегнул кобуру своего револьвера и направился к палатке Катастрофы.

Я подумал, он играет на публику, но спустя пятнадцать минут, когда я встал в очередь за ужином, до меня донеслись крики Катастрофы, который звал на помощь из своей палатки.

Холл стоял молча, вытянувшись во весь рост, в одной руке он держал взведенный револьвер, в другой – банку пива. Он занял позицию на полпути между палаткой Катастрофы и нашей столовой. Около тридцати солдат с интересом наблюдали за происходящим в ожидании ужина.

– Холл, если ты сейчас же не опустишь свою пушку, я подведу тебя под трибунал, – голос доносился из-за двери палатки.

– Рано или поздно тебе придется выйти, майор.

– Ты спятил! Ты не можешь наводить оружие на вышестоящего офицера и запирать его в собственной казарме. У тебя будут серьезные неприятности, если ты сейчас же не опустишь ствол. Сейчас же!

– Ты убил Коллинса, майор. Теперь твоя очередь. – Холл поднял револьвер и прицелился.

– Помогите! – Катастрофа завизжал, увидев Уильямса, который направлялся к столовой.

Уильямс поднял голову и увидел Холла в сгущавшихся сумерках. Катастрофа в надежде выглянул наружу, после чего снова заорал:

– Помогите! Майор Уильямс, уведите этого чокнутого подальше! – Уильямс кивнул и сполоснул свои столовые приборы, прежде чем зайти в столовую.

Никто не пришел на помощь Катастрофе. Время от времени мы слышали его крики о помощи. На них уже не обращали внимания. Позже той ночью Холл снял осаду. Я слышал его бессвязное пение на тропинке возле моей палатки. На следующее утро он проснулся таким пьяным, что его не допустили к полетам.

Тот случай запустил целый ряд конфликтов между всеми нами, накопившееся напряжение сделало свое дело. Как-то вечером Холл избил Дэйзи и рассек ему губу. Он продолжал донимать Катастрофу, швыряясь в него монтаньярскими копьями во время прогулок по лагерю. Вскоре после того, как вопящего капитана Фонтэйна отволокли в его палатку, Райкер без обиняков посоветовал Шейкеру катиться куда подальше в ответ на приказ отправляться строить дом офицеров. Коннорс и Нэйт сцепились, не договорившись, где следует сушить белье. Нэйт с Кайзером не поделили общую территорию.

Прощальная вечеринка в честь Уильямса прошла очень спокойно. Майор, великолепный воздушный командир, получил перевод в бригаду из Сайгона – пошел на повышение. Сдержанность вечеринки объяснялась тем, что Уильямс никогда не общался с нами близко, как это делал Филдс.

На следующий день, после церемонии награждения, на которой мы получили свои авиационные медали, наш новый командир, майор Крэйн, выступил с приветственной речью.

– Мне кажется, что с дисциплиной здесь полный порядок, за исключением опрятности личного состава, – заявил Крэйн. – Эта рота может похвастаться впечатляющим списком достижений в Кавалерии. Полагаю, вы были так заняты, что позволили себе немного распуститься.

На нем красовалась хрустящая полевая форма и начищенные до блеска ботинки. Даже Уильямс, педант до мозга костей, не обращал внимания на такую ерунду. Уильямс концентрировался на наших боевых задачах. Крэйн с ходу завел шарманку о бесполезном.

– Даже если вам кажется, что в расположении роты не обязательно носить рубашку – прошу заметить, заправленную рубашку, – то у меня на этот счет другое мнение. Да, здесь всем тяжело. Это война. Но если мы упустим хотя бы один аспект нашего профессионального поведения, это моментально отразится на нашей эффективности. – Он сделал паузу и улыбнулся, типа «смотрите, я обычный парень, который хорошо делает свою работу». – Итак, с нынешнего момента мы будем придерживаться уставных правил ношения формы одежды. Сюда относятся заправленные рубашки, полевые брюки навыпуск и чистая форма.

Мы сами виноваты, подумал я. Мы убили столько времени, пытаясь привести свой лагерь в божеский вид, что этот парень думает, будто он вернулся в Форт-Беннинг.

– Раз уж речь пошла о личной гигиене, у меня есть для вас хорошие новости, – он улыбнулся. – Уже с завтрашнего дня мы начинаем копать собственный колодец, чтобы провести сюда душ.

Он выждал несколько секунд. Думаю, он рассчитывал на крики одобрения. Мы молчали.

– Капитан Шерман назначается руководителем проекта, и я рассчитываю, что вы окажете ему полное содействие. Вольно.

– Что за напасть на мою гребаную голову, – пожаловался Коннорс в палатке. – Я вроде как привык мыться по-своему.

– Мать твою. И как же ты моешься? – спросил Банджо.

– Как и все остальные. Таскаю форму, пока она не превратится во вторую кожу. Затем отрываю, и всякая гадость отлипает вместе с ней.

– Вообще-то душ нам не помешает, – произнес Гэри.

– Согласен. Интересно, как глубоко придется копать? – спросил я.

– Может, до самого Цинциннати! – пошутил Гэри.

В палатку зашел Фэррис.

– Парни, у меня еще одно объявление. – Он подождал, пока мы соберемся вокруг него. – Нам нужны добровольцы на перевод в другие авиационные подразделения, чтобы пополнить личный состав.

– Перевод из Кавалерии? – спросил Гэри.

– Верно.

– Когда? – спросил кто-то.

– С этой минуты и до конца следующего месяца.

Это был мой шанс. Может быть, мне удастся попасть на непыльную должность в Куинёне, возить советников или что-нибудь вроде того. Я поднял руку.

Следующие несколько дней я летал на рутинные задания по близлежащим зонам или копал колодец. Наполняя и провожая взглядом ведра, пока их вытягивали вверх на веревке, я мечтал о своей новой должности. Один мой товарищ по летному училищу недавно написал мне, что его распределили на военно-морской авианосец и выдали личный «Хьюи». Я знал, что за пределами Кавалерии была куча достойных вакансий. Например, пилот курьерского вертолета в Сайгоне, нормированный график с девяти утра до пяти вечера. Представить только, больше никакой грязи, никаких палаток и джунглей.

На глубине двадцати пяти футов мы наткнулись на каменную породу. Шерман проконсультировался с саперами, и те сказали, что нужно взрывать.

По пути в Счастливую Долину мы с Гэри залетели на шоу Боба Хоупа. Пока мы занимались развозкой задниц-и-хлама тем же днем, нам удалось подслушать самые бредовые переговоры по связи, которые я когда-либо слышал.

– Ворон-шесть, Дельта-один. Видим цель.

Дельта-1 был военным вертолетом.

– Принял, Дельта-один. Видите что-нибудь у них на спинах?

– Отрицательно.

– Ладно, тут уже как повезет. Давайте, валите их.

– Принял.

– Черт возьми, о чем они вообще? – спросил Гэри.

Мы только что забрали пустые контейнеры из-под еды и плавно плыли над горным склоном.

– Не пойму, – сказал я.

– Ворон-шесть, наши пули их не свалят.

– Пробовали стрелять в голову?

– Да.

– Пускайте ракеты.

– Принял.

Тишина. Гэри заходил на посадку к стоянке дорожного патруля, которому мы должны были доставить припасы.

– Ворон-шесть, Дельта-один. Сработало. Оба готовы.

– Это радует, Дельта-один. Я уже начал думать, что нам не остановить слона.

Слона? Мы что, убиваем гребаных слонов?

– Принял. Будут еще указания?

– Конечно, Дельта-один. Спускайтесь и заберите бивни.

– Бесит, – произнес Гэри. – Убить слона – все равно что расстрелять собственную бабку.

В роте началось всеобщее негодование, когда стало известно, что слоновую кость доставили на базу дивизии. На войне можно было убивать людей, но зачем трогать невинных созданий типа слонов?

– Любой, кто занимается этим, с таким же успехом придет к тебе домой и пристрелит твою собаку, – высказался Декер.

– Тащи камеру, Мэйсон! – заорал Шерман.

– В чем дело?

– Будем взрывать колодец. Тащи камеру.

Я встал позади очереди к колодцу и нацелил объектив.

– Все готовы? – прокричал Шерман.

– Готовы.

Бум. Облачко пыли зависло в пяти футах над землей. Я щелкнул затвором.

– Вот дерьмо. Я думал, тут как бабахнет, – орал Шерман.

– Да уж. Взрыв-то был вообще?

– Ну что, есть вода? – Все склонились над колодцем.

– Ура, мать вашу, – произнес Коннорс. – Под камнями еще больше земли!

– Продолжаем копать, – объявил Шерман.

Кто-то расписал стену изображением зоны «Рентген» размером пять на десять футов. Я прогуливался вокруг, держа в руке бокал с бурбоном, разбавленным водой. Мебель, доставленная из Штатов, выглядела чужой. Стулья были сделаны из мореного бамбука, на сиденьях красовались тропические узоры. У столов были бамбуковые ножки.

Заведение обставили для торжественного открытия. Мы все знали, что полковник собирался привезти медсестричек по такому случаю. Он еще не приехал. Около сотни парней коротали время, потягивая напитки за двадцать пять центов.

Практически вся рота собралась там. Нэйт вел с Кайзером серьезную беседу возле бара и постукивал рукой под ритм песни, которая звучала через новую стереосистему. Коннорс с Банджо веселились за соседним столиком. Фэррис пил «Севен-Ап», но все равно улыбался. Холл сидел в углу и разглядывал настенную живопись. Катастрофа обсуждал дела с Крэйном, полностью загораживая собеседника. Вендалл и Барбер рассматривали работающий магнитофон. Реслер с ребячьим восторгом смаковал второе пиво. Райкер выпил больше обычного и сильно раскраснелся. Я стоял у бара и размышлял о том, уж не подхватил ли я в Тайбэе триппер.

– Ты ничем не болеешь? – произнес я тогда, указав на ее промежность. – Ничем таким?

– Я? – ее лицо приняло страдальческое выражение. – Я? Не глупи. Я не болею.

– Чего я точно не могу себе позволить, так это трипак, – объяснил я.

– Слушай, – запыхтела она. – Я практически девственница.

Я заметил тишину, и в этот же момент Реслер пихнул меня в бок.

– Боб, – зашептал он. – Сестрички приехали.

Полковник прибыл тихо, зашел через заднюю дверь и привел обещанных медсестер. Бьюсь о заклад, они даже не подозревали о том, что стали главным источником вдохновения для строительства дома офицеров. Было очевидно, что они чувствовали себя ужасно неловко. Все собравшиеся тихо и сосредоточенно следили за тем, как четыре женщины почтенного возраста и звания рассаживались за столиком полковника. Как тут не занервничаешь.

Музыка продолжала играть. В зал вошли два крайне пухлых лейтенанта. Я смотрел на дверь, ожидая остальных. Всё. Мы поняли это спустя долгую минуту. Разговоры возобновились.

– В этой гребаной дивизии должны же быть настоящие медсестры, – рычал Коннорс. Банджо натурально плакал от смеха.

– Вон сидят медсестры, – сообщил Реслер.

– Ты понимаешь, о чем я, – не успокаивался Коннорс. – Медсестры, понимаешь? У которых сиськи торчат здесь, – он показал руками, – а не болтаются здесь. Черт, да моя бабка и то выглядит сексуальней.

Полковник оглядывался вокруг, пока его адъютанты переговаривались с медсестрами.

– Дамы, – пьяный уорент-офицер подгреб к столику и вежливо поклонился медсестрам. – Джентльмены, – он кивнул адъютантам. – Сэр, – снова поклонился.

Полковник свирепо уставился на него. Медсестры засмеялись. Когда парень развернулся, чтобы уйти, полковник расслабился. В момент, когда в зале повисла тишина и все взгляды были прикованы к сцене, пьянчуга с оглушительным треском выпустил газы.

Полковник, его адъютанты и медсестры аж вздрогнули от такого доклада. Полковник побагровел и стал подниматься со стула, вероятно, чтобы прибить пьянчугу. Но зал снова ожил, тем самым остановив полковника на полпути. Мы хохотали. Выпустив газы, пьянчуга выразил наше общее мнение, и полковник понимал это. Он беспомощно опустился на стул. Медсестры сообщили ему, что им пора обратно, как можно скорее.

Фэррис произнес:

– Господа, я настаиваю на том, чтобы вы закончили с выпивкой и отправились по палаткам. Завтра нас ждет важный вылет.

Вылет был не столько важным, сколько долгим. С тех пор как я вернулся из отпуска, мы каждый день отправлялись в горы в сорока или пятидесяти милях от Ан Кхе. Поднимались в пять утра, подбирали ворчунов в зоне «Гольф» или у топливной станции, везли их в горы, высаживали в различных зонах и забирали раненых с убитыми у отрядов, которые давно торчали в джунглях.

В горной местности пилоты чувствовали себя спокойно. Нас не убивали. Ворчуны сдерживали натиск врага, но несли постоянные потери от снайперского огня и коварных ловушек-растяжек.

За неделю таких перевозок пол и перегородки грузового отсека здорово пачкались. Затекшая под сиденья кровь присыхала намертво, а на металлических частях болтались всевозможные куски плоти. Когда запах человеческих останков становился совершенно невыносимым, пилоты обычно перелетали через мост, который вел в Ан Кхе, и садились в реку.

Мойка «Хьюи» породила новую сферу услуг у вьетнамского населения в окрестностях Ан Кхе. Когда мы пролетали над мостом, местные мальчишки, готовые поработать, наперегонки спешили к мелководью у песчаной косы, где мы обычно садились.

Нашей главной задачей было не промочить электронику. Все остальные части машины до уровня пола грузового отсека не боялись воды. Я парил над мелководьем, держа полозья под водой в поисках местечка с нужной глубиной. Чтобы не нырнуть слишком глубоко, достаточно было поглядывать за хвостовым винтом. Как только мы глушили двигатель, мальчуганы хватали ведра со щетками и начинали скоблить машину. Бортмеханик обычно снимал кресла, чтобы их отмыли со всех сторон.

Я снимал ботинки с носками, ставил их поверх приборной панели, закатывал штаны и брел к берегу. Стоял на песчаной косе и наблюдал, бортмеханик руководил процессом, а мальчишки выполняли всю работу. Они даже забирались на крышу и лили воду через «адскую дыру», что было крайне исполнительно с их стороны, но совершенно не обязательно.

На песчаной косе процветали и другие формы бизнеса. Там торговали кока-колой. А еще там водились русалки. У продавщиц колы были свои зоны работы. Девчонку, работавшую в зоне, куда я обычно приземлялся, звали Лонг. Я часто летал на песчаную косу, поэтому она меня хорошо знала.

Лонг было около десяти, она носила черные волосы по пояс. У нее были черные глаза и смуглая кожа, смуглее, чем у большинства вьетнамцев. Она была красивой и веселой девчушкой.

– У тебя есть жена? – спросила она, когда мы только познакомились.

Я ответил утвердительно.

– Она высокая, как ты?

– Нет, она мне по подбородок.

– Ой, очень высокая. У нее растут волосы на руках, как у тебя?

– Не как у меня, а как у тебя, – я погладил пушок на ее руке.

– Ой, здорово.

Она засмеялась. Она никогда не встречала белых женщин.

За несколько месяцев мы с ней подружились. Обычно Лонг сидела рядом со мной на песчаной косе, пока шла мойка «Хьюи», и рассказывала о том, как ей хочется, чтобы война закончилась. Она верила, что война закончится совсем скоро. Уже ходили слухи о том, что мирные переговоры вот-вот начнутся. Она не могла понять, как вьетконговцы сражаются с солдатами, которые маршируют по небу.

Когда чистый вертолет споласкивали, бортмеханик обычно оставлял его на просушку. Затем он раздевался, чтобы «быстренько искупаться». Подобные занятия здоровой физкультурой провоцировались более взрослыми девушками, которые притворялись русалками и ласково манили к себе, сидя на островках ниже по течению.

Русалки появились на реке на следующий день после того, как генерал запретил походы в Ан Кхе из-за возросшего уровня социально значимых заболеваний. На протяжении нескольких месяцев, пока на окраине города возводили специальную зону борделей для американской армии, русалочий бизнес процветал. Сам я ни разу не спускался вниз по речке, но русалки и вправду были заманчивы.

Спустя некоторое время вертолет полностью высыхал, и улыбающийся бортмеханик возвращался к машине. Лонг поднималась, чтобы попрощаться. Стоя во весь рост, она была лишь на пару дюймов выше меня сидящего.

– Пока, Боб. Будь здоров.

Она улыбалась и убегала продавать свои товары пилотам других «Хьюи», которые садились рядом.

Во время полетов к песчаной косе я часто пытался обучить бортмеханика основам пилотирования, для того чтобы он мог принять управление, если пилота ранят, и посадить машину на землю единым целым. Результаты подобных уроков сильно меня огорчали, потому что нам вечно не хватало времени. Как следствие, я ни разу не встречал бортмеханика, которой мог выполнить хотя бы элементарный заход на посадку.

То, что представлялось мне крайне примитивным человеческим умением (парение на вертолете), обошло стороной даже самых смышленых бортмехаников. Из всех моих учеников только Ричер добился существенных успехов. Я успел налетать с ним столько часов, что он практически научился парить, и я был уверен, что в экстренной ситуации он сможет посадить машину на землю если не единым целым, то хотя бы двумя кусками.

Поползли слухи о том, что в Йа-Дранг снова становится горячо. Пока 1-й батальон 9-го кавалерийского полка разнюхивал обстановку, мы продолжали таскать задницы-и-хлам по окрестностям базы. Эти вылеты порядком надоели пилотам, а вертолеты начали страдать от истощения и механических расстройств. К полетам было пригодно менее пятидесяти процентов машин. В тот же день, когда подбили один из «Чинуков», в нашей роте сломались сразу четыре «Хьюи», просто из-за небрежного пилотирования. «Еще минус четыре “Хьюи”», – такова была реакция на известия о четырех поломках. Мы пребывали в апатии.

Как-то вечером меня отправили на вылет с новичком капитаном Херцем. Нэйт летел с другим новичком, нам предстояло слетать до Куинёна и обратно, чтобы устроить им проверку.

Пока оранжевое солнце тускло светило в спину, мы летели над перевалом Ан Кхе, направляясь на восток. Херц управлял машиной с самого взлета. Он следовал прямо за Нэйтом и неплохо справлялся. Мы почти не разговаривали в воздухе. Он лишь рассказал, что налетал кучу часов в Штатах.

На днях столкновение при полете строем унесло жизни десяти человек из Кавалерии. До нас со всей страны доходили новости о подобных крушениях. Навыки полета строем в ночных условиях имели критическую важность. Малейшая оплошность одного человека могла угробить целую кучу людей – достаточно было сцепиться лопастями.

Когда стало темнеть, Херц начал отставать от Нэйта. Я заставлял его держаться как можно ближе, потому что слишком большое отставание не позволяло воспринимать ситуацию с точки зрения головного вертолета.

– Держись прямо за ним, как будто летишь днем.

Херц придвинулся к Нэйту на расстояние двух диаметров несущего винта. Как на грех, он начал при этом раскачиваться, то сильно отдаляясь, то сильно приближаясь. Он пытался остановить раскачивание, но действовал слишком резко. Я молчал. Во время очередного колебания в сторону Нэйта он перепугался и отлетел еще дальше.

– Надо держаться ближе, – объяснил я. – Если бы мы летели обычным строем, то подставили бы всех. Если бы Нэйт решил сейчас повернуть налево, мы бы узнали об этом, оказавшись уже прямо над ним.

– Да я просто сдал назад, так безопасней.

– Понимаю. Но, поверь мне, безопасней держаться ближе.

– Ладно.

Пока он подтягивался обратно к Нэйту, его снова начало раскачивать. Он словно уселся на маятник, который то уносил его от Нэйта, то приносил обратно. Либо он знал какой-то секретный вертолетный прием, либо мы собирались сцепиться лопастями с Нэйтом. В самый последний момент, когда я понял, что секретных приемов не будет, я схватился за управление.

– Забрал, – я резко выровнялся назад и вернулся на позицию.

– В чем дело?

– Ты чуть не задел Нэйта.

– Даже близко не было, – возразил Херц.

– Достаточно близко для того, чтобы забрать управление.

– Мне так не кажется.

– Мы торчим тут в темноте ради твоего же блага, а не для моего. Попробуй еще раз.

Он забрал управление и снова начал раскачиваться взад-вперед. На мой взгляд, он излишне сильно боялся столкновения, что было разумно, но это мешало ему правильно оценивать ситуацию. Он продолжал резко дергаться, усугубляя первоначальную ошибку до тех пор, пока все полностью не вышло из-под контроля. Когда нас размашисто качнуло назад, я поинтересовался:

– Все в порядке?

– Да, – отрезал Херц.

Маятник устремился в сторону Нэйта, и мне снова пришлось забрать управление.

– Забрал.

Это выбесило его.

– Еще никто не позволял себе забирать у меня управление, особенно уорент-офицер!

Ого, да у нас здесь сноб, который ненавидит уорентов.

– Послушай, капитан, на мой взгляд, следует поблагодарить меня за то, что я спас тебе жизнь. Мне эти вечерние полеты нужны так же, как вторая дырка в заднице.

– Когда мы вернемся, я подам на тебя рапорт за нарушение субординации.

– Отлично. Сейчас будем разворачиваться. На обратном пути Нэйт пойдет у нас на хвосте. Забирай управление и веди машину на запад. Передал.

Херц забрал управление. Мы не произнесли ни слова по дороге к зоне «Гольф». Я всерьез обдумывал возможность перехода в глубокий крен, где мог отстегнуть ремни, открыть дверь и вышвырнуть эту сволочь наружу. Но такой возможности у меня не было.

Херц безупречно зашел на посадку к зоне «Гольф». По правде говоря, его единственной ошибкой было раскачивание во время полета строем. Я бы помог ему с этим справиться, если бы он вел себя поспокойней. Оказавшись на земле, он выпрыгнул наружу и яростно зашагал прочь. Я открыл бортовой журнал и указал себя командиром экипажа, а Херца – пилотом.

– Как все прошло? – поинтересовался Гэри, когда я плюхнул свою сумку на койку.

– Паршиво. Тот новичок, Херц, пытался угробить меня и Нэйта, а когда мне пришлось схватить управление, он выбесился.

– М-да. Я только что слышал, как он орал на Фэрриса.

– Что он сказал?

– Я особо не прислушивался, но твое имя он точно упомянул.

Нэйт зашел внутрь с ухмылкой.

– Мэйсон, новый капитан сильно взбеленился на тебя.

– Знаю. Он обещал мне рапорт о нарушении субординации. Может, хоть домой раньше срока поеду.

– Держи карман шире. – Нэйт уселся на мою койку. – Фэррис в итоге устроил ему выволочку.

– Да ладно? Что он сказал?

– Он сказал, что вне зависимости от звания ты был командиром экипажа. А еще он сказал: «Если Мэйсон посчитал, что ты летел слишком близко, значит, ты летел слишком близко».

– Серьезно?

– Ага. – Нэйт водил пластиковой шахматной фигуркой по доске. – А еще Херцу придется извиниться перед тобой.

У меня ощутимо поднялось настроение.

– Сыграем? – Нэйт взял две пешки.

– Легко, – ответил я.

III. Дембельский блюз

Глава 10. Отстранен

А маленькие люди все шагают своей неуклюжей и неспешной походкой, словно бы все еще на плечах у них тяжелое коромысло, которое они всю свою жизнь таскали.

Бернард Б. Фолл, The New York Times, 6 марта 1966 г.

Апрель 1966 года

Когда 1-й батальон 9-го кавалерийского полка высадился возле Чу Понга, ему удалось взять в плен нескольких солдат Армии Северного Вьетнама, которые сообщили, что в окрестностях обитает еще как минимум тысяча бойцов. Спустя несколько мгновений батальон оказался в ловушке под обстрелом. Пытаясь спасти батальон, американцы потеряли два «слика» и пятнадцать солдат.

Это были плохие новости для многих из нас. Стратегия войны на истощение оказалась бесконечным круговоротом, в котором мы по несколько раз захватывали одни и те же территории.

– Какого хера они не могут оставить там пехоту? – ругался Коннорс. – Нельзя заткнуть все протечки одним пальцем!

Неделю за неделей пресса продолжала публиковать информацию о масштабных потерях противника, которые были увеличены за счет местных жителей, уж мы-то знали об этом. В журналах мелькали цитаты генералов, которые докладывали о том, что мы заставили врага спасаться бегством, и цитаты главного вожака, Линдона Б. Джонсона, который утверждал, что победа уже не за горами.

Периметр зоны «Гольф» теперь был заминирован, его освещали прожекторами, по нему ходили дозорные, везде стояли часовые. За семь месяцев вьетконговцы смогли перебросить через него лишь несколько снарядов и горстку своих солдат.

Когда восточная смекалка натыкается на столь сложное препятствие, она часто прибегает к подобию мысленного дзюдо. Вьетконговцы задались вопросом: как бы забраться на борт американских вертолетов, чтобы подробно изучить оборону?

– Мэйсон, отправляйтесь с Реслером через мост и доставьте сюда нескольких пленных, – скомандовал Фэррис.

Мы с Гэри поднялись с третьего ряда и полетели к небольшому полю в юго-восточном углу периметра. Второй лейтенант подбежал к нам, держа винтовку М-16 за основание прицела.

– Забирайте двух подозреваемых, – произнес он.

Он указал на двух ребятишек, которым на вид было лет двенадцать. Они улыбались, ворчуны успели угостить их конфетами. Один из мальчишек неумело затягивался сигаретой.

– Вот этих двух? – уточнил я.

– Да. Они ошивались прямо возле периметра.

– Может, они просто не знали, что там нельзя гулять?

– Да все они знали. Нам приказано арестовывать всех, кто заберется слишком близко. Везите их в тюрьму.

– Это где? – спросил я.

– Знаешь, где финансовый отдел?

– Ага.

– Ну вот, там рядом в поле стоит загон, обнесенный колючей проволокой. Не ошибешься.

– Понял.

Лейтенант подтолкнул арестантов к нашему вертолету. Их лица озарились неподдельным детским восторгом, и они залезли внутрь.

– Разве им не надо завязать глаза? – спросил Гэри.

– Да не, – бросил лейтенант. – Это ж дети.

Один мальчишка устроился на тканевом сиденье, а второй расположился на полу, свесив ноги наружу – так обычно садились ворчуны. Мы с Гэри пристегнули ремни.

Возвращаясь к зоне «Гольф», мы отклонились от привычного маршрута и сделали круг вокруг дивизии, чтобы зайти на посадку по второму развороту. Мальчишки смотрели во все глаза. Паренек, сидевший на полу, пихнул своего товарища и указал ему на что-то. Они оба засмеялись.

Гэри сообщил диспетчеру, что мы направляемся к загону, после чего мы получили команду снижаться над третьим рядом и лететь дальше. Мы пересекли северный периметр, прошли над военным городком ворчунов, над стволами орудий наших огневых позиций, над противовоздушной радарной установкой, над аэродромом «Сикорских» и над длинным рядом «Хьюи». Оказавшись за вертолетной станцией, мы облетели палаточные городки и направились к полю.

Два служащих из караула подошли к нам, чтобы принять арестантов. Мальчишки с улыбками выпрыгнули наружу и зашагали в указанном направлении. Пять или шесть узников ползали на четвереньках под колючим потолком клетки высотой в три фута. Один из них помахал ребятишкам. Они что-то радостно крикнули в ответ. Торчать в таком местечке было то еще удовольствие, но нам объяснили, что надолго здесь никто не задерживался.

– Сначала мы их допросим, а затем либо отправим домой, либо передадим Армии Республики Вьетнам. Эти два мелких засранца, скорее всего, поедут домой, – рассказал дежурный офицер.

Пока мы летели обратно, я не мог отделаться от ощущения, что нас только что обвели вокруг пальца. Мальчишки запросто разведали с воздуха всю территорию Первого отряда.

* * *

Через периметр, обставленный переплетенной колючей проволокой, наземными и противопехотными минами, проволочными нитями-растяжками и наблюдательными вышками, постоянно просачивались природные лазутчики – сорняки. Сорняки не просто портили вид: они могли скрыть приближение врага. Было решено отправить солдат распрыскивать дефолианты с высоты парящих «Хьюи». В случае отказа двигателя выбраться с минного поля было просто невозможно. Учитывая мое нервное отношение к взрывчатке, вероятность того, что мина сработает под воздушным напором парящего вертолета, казалась мне вполне реальной. Прибавьте сюда палки и ошметки, которые разлетались в стороны от воздушных потоков лопастей. Воображаемых угроз было море. Я ни разу даже не задумался о том, что опасность может таиться в самом дефолианте.

На протяжении двух или трех дней мы с Реслером успешно справлялись. Это превратилось для нас в очередную игру, как и любой другой небоевой вылет на «Хьюи».

– Делай что хочешь, но не смей притрагиваться к колючей проволоке полозьями, – предупредил Реслер.

– Думаешь, я лицензию на распродаже купил?

Мы медленно летели над рядами колючей проволоки, проходя в миллиметрах от коротких металлических стоек, к которым она была прикреплена. Солдат использовал длинный пульверизатор, он распылял через него целое облако химикатов, окутывающее вертолет. Долетев до конца ограждения длиной в три сотни футов, мы слегка поднялись вверх, развернулись и отправились обратно, параллельно старому маршруту, но на десять футов выше. Один из солдат помахал из грузового отсека часовому в наблюдательной башне. Часовой помахал в ответ и для пущей убедительности покрутил у виска пальцем. Стоять в карауле – то еще занятие, но я, по крайней мере, не был идиотом.

На протяжении трех часов мы с Гэри методично покрывали дефолиантами каждый квадратный дюйм отведенного нам участка. Эта штука залетала в кабину, но у нее не было ни запаха, ни привкуса. Солдаты из отряда оросителей защищались полностью застегнутыми воротничками и бейсбольными кепками, надвинутыми на глаза.

Однажды утром нас отправили в Йа-Дранг в качестве курьерского вертолета. Мы везли курьера, с важными документами для всяких полевых командиров. Это были мои любимые вылеты. Никаких полетов строем, никаких горячих зон высадки, никаких кричащих ворчунов и никаких красных трассеров.

Преодолев перевал Манг Янг, мы прибыли в крошечную зону высадки к югу от Плейку. Курьер выпрыгнул и попросил нас заглушить машину. Мы так и сделали, после чего побрели к группе офицеров, которые допрашивали солдата Армии Северного Вьетнама. Руки солдата были связаны за спиной. Он резко тряс головой в ответ на выкрики переводчика. Грузный полковник злился и повторял вопросы. Позади пленного стоял майор с пистолетом сорок пятого калибра, держа оружие возле бедра.

– Скажи, чтобы говорил, или мы пристрелим его, – произнес полковник.

Переводчик от Армии Республики Вьетнам ухмыльнулся.

– Скажи ему!

Переводчик напустил на себя грозную суровость, резко развернулся и отрывисто закричал по-вьетнамски, подкрепляя слова жестами. Пленный дернулся от услышанного, но твердо покачал головой.

– Ты объяснил, что мы пристрелим его?

– Да, я сказал, ты говори сейчас! Если не говорить сейчас, мы убивать сейчас! Бу!

Он ударил кулаком по ладони.

– Отлично. Скажи ему это еще раз.

Переводчик повторил, но пленный упорно отказывался говорить.

– Мать твою! – заорал полковник. – Майор, приставь пистолет к его затылку, – тихо произнес он, словно не хотел раскрывать карты заранее. – Когда Нгуен снова поговорит с ним, прижми ствол к его башке.

– Есть, сэр.

Майор поднял пистолет.

Переводчик обрушился на пленного с целым потоком ругательств, и майор ткнул стволом своего оружия в затылок солдату. От тычка пленный дернулся и закрыл глаза, ожидая выстрела. Когда переводчик прекратил орать, он покачал головой. Нет.

Полковник отпихнул переводчика в сторону и вплотную уставился на пленного.

– Слушай сюда, хитрожопый гук. Ты заговоришь. Прямо сейчас, – он свирепо сверкнул глазами. – Я размажу твои хитрожопые мозги по этим гребаным джунглям, – он еще ближе придвинулся к пленному. – Щелкни затвором, майор!

– Эм?

– Щелкни чертовым затвором, пусть он услышит. Засранец не верит, что мы можем пристрелить его.

– Но мы ведь не можем, сэр.

Полковник резко повернулся к майору.

– Мы с тобой это знаем, а он – нет. Взводи.

– Есть, сэр.

Майор с опаской оттянул затвор и отпустил его обратно. От громкого щелчка пленный дернулся. Казалось, будто он уже смирился со смертью. Он опустил голову. Майор упирал пистолет в основание его черепа. Не успел переводчик задать вопрос, как пленный снова начал медленно качать головой. Нет.

– Ладно, ладно. Пока хватит, – произнес полковник. – Черт дери этих гуков!

Тут он увидел курьера и нас с Гэри.

– Вам чего?

– Доставка из дивизии, сэр.

Курьер протянул полковнику пухлый конверт и отдал воинское приветствие.

– Так, – полковник кивнул. – С этой гребаной писаниной они из-под земли достанут.

– Так точно, сэр, – произнес курьер.

Полковник оторвал взгляд от документов.

– Чего еще?

– Вы должны расписаться о получении, сэр.

– Сейчас, сейчас.

Пока он похлопывал по карманам своей формы в поисках ручки, он заметил на себе пристальный взгляд пленного.

– Майор, завяжите глаза этому желтозадому. И передайте ему, что я решил казнить его.

– Сэр?

– Выполняйте. Передайте ему, вперед, – полковник устало покачал головой. – Господи, майор, это же элементарный трюк. Я сейчас ненадолго отойду, чтобы переводчик по-дружески переговорил с гуком и пообещал, что попробует вытащить его паршивую шкуру отсюда. Но для этого ему надо заговорить. Понял?

– Так точно, сэр.

– Вот вам роспись, – полковник отдал бумагу курьеру. – Погодка сегодня летная.

Полковник глянул на меня.

– Да, сэр, летная, – произнес я.

Он пару раз кивнул, словно соглашаясь сразу с несколькими вещами, затем резко остановился и пристально уставился на меня.

– Чего еще?

– Ничего, сэр, – быстро произнес я. – Нам пора.

Я сплюнул кровь. Недавно я бросить курить, и теперь кровь скапливалась во рту возле щек. Я сидел в столовой, пытаясь разобраться с кипой документов с докладами о летных происшествиях. Я успел схватить сильную простуду, поэтому меня ненадолго сделали переписчиком комиссии по расследованию авиационных происшествий. Рота была на вылете где-то в окрестностях, но ходили слухи, что вскоре нам придется на несколько дней отправиться в «Индюшачью ферму».

Я пребывал в смешанных чувствах. Эта работа удерживала меня в безопасных стенах лагеря, но смириться с тем, что тебя оставили в тылу, и неважно, по какой причине, было тяжело. Идиотское ощущение! Я был готов перелопатить горы документов, лишь бы не летать. И почему мне тогда так паршиво? Я что, марионетка? Расслабься и получай удовольствие, пока есть возможность.

«По словам командира экипажа, он не ожидал, что в зоне высадки будет полно скрытых пеньков, – гласило донесение. – Воздушное судно село прямо на высокий острый пенек, поэтому машину пришлось покинуть». Да какая разница? Почему мы должны фиксировать каждое происшествие на этой гребаной войне? Пилот не может знать все! Или они думают, что у нас рентген вместо глаз?

– Сэр, можно я здесь сяду? – сержант Райлс переминался возле моего столика.

– Конечно.

Он отодвинул папку с документами и поставил колпачок от своей фляги на освободившееся место.

– Хоть немного передохну от гребаной палатки снабжения, – пояснил Райлс.

– Хех. Там суровые ребята.

Я ненавидел себя за то, что так цинично беседовал с одним из тыловиков. А этот был главным неудачником всей роты. Райлс не просыхал от виски, который он воровал из заначек экипажей, пока те были на вылетах. Раньше он был мастером-сержантом, но из-за пьянства его понизили до рядового первого класса. Мы обращались к нему «сержант», потому что его угнетало слово «рядовой».

– Ну, не такие уж и суровые, – засмеялся он.

Если Райлс тыловик и неудачник, то кто тогда я? Меня охватило сильное отвращение.

– Сержант, я бы с радостью поболтал, но мне нужно разгрести всю эту кучу.

– Понял. Не обращайте на меня внимания. Все равно скоро обратно. Сегодня пришла бумажка, чтобы мы готовились к инспекторской проверке.

– Угу, – я заставил себя оторвать взгляд от документа.

– Ненавижу это дерьмо. Проводили такие проверки?

– Ни разу. И не собираюсь.

Райлс поднялся, ожидая от меня какой-нибудь реплики. За меня высказалась тишина, и он наконец утопал прочь. Мне захотелось окликнуть его и попросить прощения за свои мысли. Но я не стал.

Пока автоколонна пробиралась по Трассе 19, я думал о британцах, уверенно марширующих в американские засады. Повар одолжил свою винтовку М-16, которая теперь лежала у меня на коленях, пока я ехал в джипе. Я подумал, что мое звание эквивалентно британскому «красному мундиру», и запахнул воротник внутрь. В силу того что меня временно отстранили от полетов, я был ответственным офицером нашей первой автоколонны, направляющейся в Плейку.

– Груп Мобиль-сто тоже как-то раз ехали из Ан Кхе в Плейку, – произнес Вендалл.

– Это еще кто? – спросил я.

– Французский эквивалент Первого отряда, – пояснил Вендалл. – Они ехали по этим же дорогам длинной колонной, чтобы разбить Вьетминь. Груп-сто выкосили начисто возле перевала Манг Янг.

– Спасибо, Вендалл. Отличные новости.

– Слушай, это история. История может многому научить, сам знаешь.

– Сейчас мне это как поможет?

– Ну, на твоем месте я бы не спал во время поездки. Удачи.

Разумеется, огромная разница была в том, что вдоль всей дороги у нас были расставлены патрули. Но от этого я не стал меньше бояться. Я уже давно скептически относился к безопасным зонам высадки, дорогам, мостам и стоянкам. Во время поездки длиной в пятьдесят миль я постоянно наблюдал за слоновой травой, растущей вдоль дороги, мысленно готовился к обстрелу в каждом узком проходе и старался чуть приподняться над сиденьем, когда мы пересекали мосты. Когда мы прибыли к «Индюшачьей ферме», я первым делом отыскал авиационного врача и попросил допустить меня к полетам.

– Извини, но у тебя нос забит полностью. От полетов станет еще хуже. Приходи через пару дней, посмотрим.

В промозглом тумане около сотни солдат вытаскивали громоздкие палатки общего назначения из грузовиков и устанавливали их на земле, пока вертолеты были на задании. Менее чем за час плоское и поросшее травой поле возле Кэмп Холлоуэй превратилось в палаточный городок. Водяные резервуары, называвшиеся мешками Листера, стояли на треногах, палаточная столовая была почти собрана, и пока солдаты складывали по бокам палатки контейнеры с сухпайками, повара готовили ужин.

Пока шел весь этот процесс, я слонялся рядом и следил, чтобы багаж роты разносили по правильным палаткам. Потом я остался наедине со своими мыслями: в одиночестве уселся на койку в отсыревшей палатке общего назначения и принялся за кофе с сигаретами. Меня разрывали противоречивые чувства. Мерзавцы Боббси были единственными пилотами на земле помимо меня, и это лишь усиливало страдания.

Заслышав первые звуки возвращающихся вертолетов, я выскочил наружу и стал наблюдать. «Хьюи» выскальзывали из тумана и с нарастающим шумом собирались на поле к западу от лагеря. Один за другим «Хьюи» заходили на посадку. Вращающиеся лопасти, раскачивающиеся фюзеляжи и разлетающийся туман сплелись в хитром танце. Оглушительный рев турбин прервался, и лопасти стали лениво покачиваться, пока вертолеты глушили двигатели. Экипажи побрели к лагерю. Потерь не было.

Я ощутил себя брошенным ребенком, который встретил семью. Вскоре палатка оживилась разговорами.

– Слышь, Нэйт, еще раз подрежешь меня, я…

– Пошел на хер, Коннорс. Лучше бы следил за полетом и держал дистанцию.

– Господи помилуй! Даже не знаю, кто хуже – ты или конги.

Я был рад их слышать.

Десять дней на земле казались мне вечностью. Наш батальон провел еще два дня в «Индюшачьей ферме», после чего собрался на север в сторону Контума. И снова я ехал в автоколонне.

Мы обнаружили старые французские казармы, которые вьетнамцы превратили в конюшни и курятники. Проведя капитальную уборку, мы разбили там лагерь. Я каждое утро показывался врачу, и каждое утро он выписывал мне таблетки, запрещая летать.

Наконец, после двух дней, проведенных в Контуме, меня допустили к полетам. Нас с Райкером отправили на совместный вылет. Я не шел к стоянке, а буквально парил в воздухе от счастья. Моя работа стала мне домом, и я был рад вернуться.

В ранней утренней дымке вертолеты казались призраками. Мы взлетали поодиночке, чтобы воссоединиться над туманом. Поднявшись над размытыми силуэтами деревьев, мы потеряли землю из виду. Райкер, знавший куда лететь, скомандовал повернуть налево. Сразу после маневра мы увидели силуэт «Хьюи», летевший нам наперерез. Я схватил управление и накренился назад, но от столкновения в воздухе нас спасло не это. Нам просто повезло.

Нам предстояло развезти припасы по разведывательным группам. Мы прошли около тридцати миль за тремя другими вертолетами по пути к Дак То, затем отделились и направились на запад к одной из групп.

Мы заглушили машину, а ворчуны начали вытаскивать теплоизолированные контейнеры с горячей едой. К нам подошел сержант и пригласил позавтракать с солдатами. Мы не стали отказываться. Горячий восстановленный омлет, бекон, тосты из белого хлеба и кофе. Мы сидели на полу «Хьюи» и ели в тишине. Туман уже начал рассеиваться, и темные силуэты вокруг нас разоблачили себя, увеличившись в размерах и превратившись в горы.

Командир взвода, худощавый второй лейтенант, подошел к нам поболтать.

– Что нашли? – спросил Реслер.

– Пару старых лагерных стоянок.

Лейтенант похлопал себя по куртке в поисках сигарет. Я протянул ему «Пэлл Мэлл».

– Благодарю.

– Говорят, вьетконговцы не хотят воевать с Кавалерией.

– Ну, их можно понять, – произнес лейтенант. – Мы каждый раз даем им просраться.

Это пока у нас есть вертолеты, фантомы и бомбардировщики Б-52, подумал я. Вслух сказал:

– Надеюсь, войне скоро конец.

– Надеюсь. Все вокруг твердят про мирные переговоры. Джонсон поймал их в сети на севере, а мы плющим их здесь. Может, они наконец поймут, что им не победить.

– Ага, – согласился Райкер. – Не пойму, как эти мелкие ублюдки до сих пор держатся. Макнамара говорит, что мы сможем убраться отсюда менее чем через год. Поговаривают, что мы даже не успеем весь срок отслужить, так быстро все закончится.

– Может, и так, – протянул лейтенант. – По крайней мере, мы точно захватили Дак То.

– У нас в роте есть парень, Вендаллом зовут, он говорит, что они уже проделывали это с французами, – произнес я.

– Что проделывали? – спросил лейтенант.

– Заставляли их поверить в свою победу, разбить лагеря и прочие стоянки, а затем бам!

– Сейчас идет другая война, – лейтенант швырнул бычок на влажную от росы землю. – Французы не могли разгуливать так свободно, как мы, – он похлопал «Хьюи» по полу. – Эти ласточки решают все. Я бы не хотел партизанить против армии, которая может оказаться в любое время в любом месте.

– Точняк, и не поспоришь, – согласился я. – Да и Вендалл тот еще балабол.

– Похоже на то, – ответил лейтенант.

– Ага, – произнес Райкер. – У меня уже есть планы. Вернуться домой пораньше, потрахаться и только потом разобрать чемодан.

– Ладно, пойду работать. Удачи, – лейтенант улыбнулся и направился к своим солдатам. – Филипс. Отправь ребят загружать пустые контейнеры в «Хьюи».

– Что дальше? – поинтересовался я у Райкера.

– Нам надо вернуться, скинуть это дерьмо и отвезти куда-то каких-то беженцев.

Черные пижамы, конические шляпы, связанные поросята в корзинах, курицы, перевернутые с ног на голову и вытягивающие шеи вверх, дети с широко раскрытыми глазами, плачущие младенцы, скатанные рисовые циновки, охапки дров и побитые ящики, обшитые металлом, которые держались на честном слове, были загружены в «Хьюи».

– Паноптикум какой-то, – ворчал Райкер.

Поросенок завизжал под вой турбины. Я обернулся и увидел молодую мать, которая смотрела на нас круглыми как блюдца глазами, пока младенец сосал грудь. Я кивнул ей и улыбнулся. Она быстро кивнула и улыбнулась в ответ. Боже, да они до смерти напуганы, подумал я. А как бы я себя ощущал, если бы чужаки загнали меня и всю мою семью в хитроумный аппарат и увозили по воздуху от моего дома черт знает куда?

– Теперь они за нас, – произнес я.

– Не пори чушь, – ответил Райкер.

Мы полетели на север, мимо Дак То и стыка границ Камбоджи, Лаоса и Вьетнама. Я никогда еще не видел таких высоких гор. Дымчатые облака, как одеяло, лежали на влажной зеленой постели.

Мы летели на своей позиции строем из десяти машин, держась над долинами, чтобы не попадать в облака. Миновав темную гору, вершина которой терялась в белизне, мы увидели под собой свежую посадочную полосу из красной земли. Новые лачуги с жестяными крышами были оборонительно сосредоточены за стенами из мешков с песком, поверх которых шла колючая проволока. Добро пожаловать домой, подумал я. Все глаза из грузового отсека напряженно уставились на красную землю, едва строй вертолетов выплыл из дымки.

Мелкорослые солдаты Армии Республики Вьетнам с винтовками на ремне приказали беженцам вылезать наружу. Перепуганная мать оглядывалась на своих двух детей, оставшихся внутри. Солдат сцапал поросенка и швырнул его в общую кучу, перехваченную веревками. Визг поросенка растворился в свисте наших лопастей, он задергался в куче, как живая сосиска. Один из детей кричал, обливаясь слезами. Обезумевшая мать быстро стянула его с пола грузового отсека и усадила себе на колени. Он крепко вцепился в ее кофту, и она побежала к своим пожиткам, пригибаясь под нашими лопастями.

Я смотрел ей вслед. Ее фигурка уменьшалась, пока мы набирали высоту. Вскоре она стала лишь суетливым и перепуганным воспоминанием, оказавшимся в полном одиночестве вдалеке от дома. В тот момент я ненавидел коммунистов и стыдился быть американцем. Опять-таки, меня всегда обвиняли в чрезмерной чувствительности.

Весь следующий день мы продолжали перевозить беженцев. Мы должны были закончить расчистку этой части долины Йа-Дранг и отправиться домой, в зону «Гольф». Тем не менее к заходу солнца мы высаживали последнюю группу людей в одной из новых деревень. Командир решил переночевать прямо там и выдвинуться обратно утром.

Двадцать машин расположились в сгустившихся сумерках на поросшей травой вершине. Вершина служила территорией временного лагеря Армии Республики Вьетнам. Для нас установили две огромные палатки.

Мы с Райкером принесли туда свои спальные принадлежности и надули матрасы в свете армейских фонариков.

На ужин были сухпайки, за которые мы принялись в вертолете. Райкер с Реслером сидели на полу грузового отсека и ели из банок, пока я крутил консервный нож вокруг банки с курятиной. Я счищал куриное мясо с зазубренной крышки, как вдруг тишина лопнула. Плюх! И затем звенящий звук. Звон стоял в ушах. Никто не стал сообщать очевидное: минометы. Банки клацнули об пол, и тени бросились врассыпную. Я выронил банку и рванул к узкому окопу, который я разглядел еще во время посадки. Он был всего в двадцати футах. Бум! Я увидел яркую вспышку от снаряда, который разорвался в сотне футов от меня. Припав к траве, я ползком преодолел оставшийся путь до окопа. Бум! Окоп уже заняли два человека из экипажа вертолета, который стоял перед нами. Бум! Черт возьми! Куда мне бежать? Бум! Мать твою! Чуть не попал! Я вскочил и бросился обратно к вертолету. Вертолет был гарантом безопасности. Он всегда выручал меня в трудную минуту. Бум! Моя тень скользнула по темной надписи АРМИЯ США на хвостовой балке. Я рухнул вниз и закатился под брюхо машины. Плечом я задел кран слива топлива и чуть не вырвал его с мясом. Разум уже давно меня покинул, и я вслепую пополз к передней части вертолета, подальше от топливного бака. Бум! Я добрался до поперечины и остановился.

– Черт вас дери! – заорал я. – Ублюдки!

Затем до меня дошло, что «Хьюи» – это всего лишь тонкий алюминий, магний, плексиглас и топливо и что прямое попадание могло превратить меня в пепел вместе со всей конструкцией. «Беги отсюда, тупой кусок дерьма!» – заорал я сам себе. Я пополз через траву высотой около фута, утыкаясь носом в сырую землю, словно он был рельсом, а голова – тележкой. Через десять футов я остановился. Бум! Попали чуть правее. Ни каски. Ни оружия. Я проклинал свою тупость и глотал слезы. Тишина! Какой-то жучок пополз по моей щеке. Я услышал приглушенный плюх и чпок. Сигнальная ракета озарила небо и зависла в воздухе. Плюх-чпок, плюх-чпок. Тени от «Хьюи» переплелись между собой и бешено заскакали по траве. Ракета померкла и исчезла из виду, упав за горным хребтом. Серый дым тянулся ленивыми полосами в свете ракет, сверкающих выше. Тишина. Они закончили? Пролежав в траве еще минут десять, я услышал голоса:

– Все, конец.

– Боже, как нам повезло!

Я поднялся. Плечо болело в том месте, которым я ударился о кран. Я поверил в Бога. Правда. Я вернулся обратно к вертолету, опустился на колени и стал шарить по траве в поисках уже открытой банки куриного мяса.

Туман был таким густым, что я едва мог разглядеть «Хьюи» из палатки. Горы, которые еще вчера виднелись вдали, полностью исчезли. Реслер встал раньше, и я видел дружеский язычок оранжевого пламени над его горелкой. Я встряхнулся. Ночка выдалась прохладной и бессонной.

Никто не пострадал во время обстрела. Никто не мог понять, почему вьетконговцы, или Армия Северного Вьетнама, или кто бы там ни был так резко прекратили обстрел. Мы даже не проводили никаких контрнаступлений. Вероятней всего, у них просто закончились боеприпасы. Хвала Господу за скудное снаряжение вьетконговцев. Мы были легкой мишенью.

– Нужна горелка? – Реслер улыбался, сидя на корточках.

Он высыпал сахар из бумажного пакетика. Кофе источал аромат жизни.

– Ага, спасибо.

Я перегнулся внутрь через дверь грузового отсека и подтянул к себе коробку с сухпайками.

– Дай-ка угадаю. Омлет и бекон?

– Естественно. У нас же завтрак.

– Мне кажется, ты единственный из всей роты жрешь это дерьмо.

– Ну и отлично, мне больше достанется.

Я выудил банку и пакетик кофе из коробки. Налил немного воды в банку от печенья, которую мне выделил Реслер, и поставил ее на горелку. Пока пламя высушивало поверхность банки, я открыл свой омлет. Внутри лежал знакомый желтовато-зеленый яичный ломоть с маленькими кусками коричневатого бекона. Я ел его холодным. Реслер скорчил брезгливую рожу, когда я зачавкал. Я подцепил ложкой очередной кусок и протянул ему.

– Будешь?

– Я не питаюсь блевотиной.

Он скривился.

Мы часто повторяли этот диалог. Это был наш утренний ритуал.

– Никогда не видел такого плотного тумана.

– Ага, – он посмотрел на часы. – Уже семь, а кажется, что еще пять.

Я кивнул. «Хьюи», стоявший перед нами, выглядел бледным привидением, а машина, которая, как я знал, стояла перед ним, была полностью скрыта в тумане.

– По приборам?

– Посмотрим. Когда ты последний раз взлетал по приборам?

– В летном училище.

– Вот и я.

Фэррис выплыл из тумана, держа в руках дымящуюся чашку кофе.

– Только что говорил с пилотом ВВС. Наша долина в тумане, но возле вершин все чисто.

Мы кивнули.

– Подождем еще час, может растянется.

Он двинулся дальше и растворился.

– Где ты прятался прошлым вечером? – спросил я.

– Вон там, – Реслер показал в сторону палатки.

– В палатке?

– Неа. Видишь вон ту канаву?

– Ага. Слушай, если бы они не прекратили…

– Знаю. Когда-нибудь не прекратят.

Час спустя Фэррис приказал заносить вещи в вертолет. Они с Райкером собирались подняться в воздух с парой других машин, и он хотел, чтобы мы слушали переговоры по связи. Он должен был сообщить, как высоко поднялся туман.

Когда я шел за Реслером вниз по склону, таща летную сумку, меня повело влево; ничего особенного, кроме того, что пытался-то я идти прямо. Я наклонился направо, чтобы сменить курс, но меня продолжило уводить левее. У меня не кружилась голова, и это было очень странно. Я постоял минуту и снова двинулся вперед. Я почувствовал, как меня снова начало стягивать с дороги, но я не стал обращать на это внимания. Когда я добрался до вертолета, странное ощущение пропало. Я потряс головой. Похоже, я разваливаюсь на части.

Я пристегивал ремни, пока Реслер искал канал, где должен был вещать Фэррис. Мы слушали, как он называл вертолеты, которым предстояло отправиться вместе с ним. Он поинтересовался, все ли подключились к каналу.

– Принял, – ответил Гэри.

Шесть вертолетов, которые сидели в ожидании, поочередно откликнулись.

– Никуда не спешим, – передал Фэррис. – Мы возвращаемся в Контум за пехотой. Парни, вы можете присоединиться к нам в любом месте над долиной, где мы летали вчера. Мы вернемся где-то через час.

Мы по очереди подтвердили.

Пока Фэррис говорил, я заметил нечто странное своим боковым зрением. В десяти футах, справа от вертолета в траве торчал серый минометный снаряд. Я пихнул Гэри. Он проследил за моим пальцем и кивнул. Его брови удивленно взлетели наверх.

– Чтоб я сдох!

– Все не так плохо, как кажется, – продолжал Фэррис. – Туман заканчивается на пяти-шести сотнях футов. Главное, двигайтесь во время взлета на запад. Помните, по бокам горы.

– Принял, – ответил Гэри. – Желтый-один, мы видим застрявший минометный снаряд возле нас.

– То есть?

– Прямо возле нашей машины торчит минометный снаряд со вчерашнего обстрела.

– Принял. Вызовите Армию Республики Вьетнам. У них должен быть отряд подрывников.

Я зажег сигарету и уставился на снаряд. Он торчал примерно там, где я валялся прошлой ночью.

Гэри вызвал офицера связи – американца, который находился в расположении Армии Республики Вьетнам.

– Принял, мы разберемся. Не пытайтесь трогать его сами.

Мы оба расхохотались.

– Хорошо, что он предупредил, – произнес я. – А то я уж было полез обезвреживать.

Набравшись достаточно смелости, экипажи семи вертолетов стали докладывать о взлете, и мы слышали, как они устремляются в туман. Мы с Гэри решили, что раз снаряд не сработал раньше, то он не сработает и сейчас, поэтому ждали. Никто из нас двоих не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы взлетать по приборам. У нас была еще куча времени, можно было и подождать. Последний вертолет поднялся в воздух. Они доложили, что туман до сих пор достигал пяти-шести сотен футов.

– Видимо, он еще не скоро рассеется.

– Видимо, так.

– Попробуем?

– Да, – я посмотрел на минометный снаряд. – Полетели-ка на хер отсюда.

Я разглядывал снаряд, пока Гэри заводился. А он может среагировать на наши лопасти, когда они начнут хлопать по воздуху? Даже если может, я все равно об этом не узнаю.

– В Армии Республики Вьетнам первоклассные подрывники…

– Что, уже пришли?

– Нет.

– А, ты в этом смысле. Ну да, первоклассные.

Гэри опустил искусственный горизонт для взлета.

– Так, Боб, ты тоже следи за взлетом.

– Конечно.

– Все на борту?

– Так точно, – ответил бортмеханик. – Сэр, вы уверены, что не хотите еще подождать?

– Расслабься, сержант. Мы знаем, как управлять этой штукой.

– Принял.

Похоже, мы его не убедили. Гэри глянул на меня и улыбнулся. Я кивнул.

Когда он добавил мощности, я посмотрел на снаряд. Трава вокруг него пригибалась под потоком воздуха от лопастей. Он только что качнулся? Вертолет оторвался от земли. Снаряд исчез из поля зрения вместе со всем остальным.

Ощущение движения не было. Искусственный горизонт находился ровно в нужном месте, и воздушная скорость нарастала. Гэри дал ей разойтись до сорока узлов и стал удерживать это значение. Поворот и разворот с креном прошли отлично.

– Стрелка, шарик, воздушная скорость.

Такой слоган мы заучивали в летном училище. Я проверил приборы в этом порядке. Гэри шел идеально. Белая пустота простиралась во всех направлениях. Вертолет гудел, инструменты показывали, что мы движемся, однако по ощущениям казалось, будто прилипли на месте в странном вакууме.

– Пока что ты на две пятерки налетал, – произнес я, имея в виду систему оценок полетов в контрольных листах, которые наши инструктора таскали с собой. – Не облажайся.

– Как два пальца, – ответил Гэри.

Белизна становилась ярче. Она уже сияла. Если бы не ориентир в виде кабины пилотов, я бы мог поклясться, что ослеп. Яркая белизна приняла синий оттенок, и мы увидели темно-зеленую вершину справа от нас.

– Ура, – одобрительно произнес я.

– Высший пилотаж, сэр! – Бортмеханик уверовал.

Я посмотрел вниз. Дымчатое море под нами скрывало долину, по которой метались полуночные снаряды. Вершины гор выглядели блестящими островками. Я поежился от облегчения и улыбнулся. Ночка выдалась тяжелой, но впереди было чистое небо.

Глава 11. Перевод

Не думаю, что коммунисты или нейтралисты победят на выборах, но если это случится, мы будем сражаться. Даже если их официально изберут, мы все равно будем сражаться.

Нгуен Као Ки, Time, 13 мая 1966 г.

Май 1966 года

Мы с Райкером сидели на подвесном сиденье транспортного «Фэйрчайлда», который с жужжанием летел до Сайгона. Я закинул ноги на летную сумку, где лежали абсолютно все мои вещи. Я улетал навсегда. Райкера впереди ожидала пересадка на рейс в Гонконг, он был в отпуске. Я добровольно согласился на перевод и мне было не понять, почему я уже тосковал по Кавалерии.

– Видел, как Реслер разбил восемь-восемь-один? – спросил Райкер.

– Не Реслер, а новичок.

– Ага, но машина-то Реслера.

Я успел попрощаться с Гэри чуть ранее, поймав его на пути к стоянке самолетов, куда он направлялся вместе со Суэйном, тем самым новичком. Гэри предстояло проверить его летные навыки.

– Может, и не увидимся больше, – произнес Гэри.

– Может, и нет. Точно не увидимся, если я замечу тебя первым.

Он рассмеялся.

– Ага. Что ж, было весело, хоть мы и любили поспорить.

– Да ничего. Я все равно всегда был прав.

Он улыбнулся и протянул руку.

– Погоняю нового паренька как следует. У меня есть твой домашний адрес. Я напишу, когда отслужим свое.

Мы пожали руки.

– Пиши обязательно. Не теряйся.

Я кивнул и ослабил рукопожатие.

– До скорого.

Он улыбнулся и направился к вертолетам.

– До скорого.

Я смотрел ему вслед.

Я решил посмотреть, как он будет взлетать, поэтому уселся на мешки с песком возле штаб-палатки.

– Куда тебя направили, Мэйсон? – Капитан Оуэнс вышел и задвинул кепи на затылок.

– Местечко называется Пхан Ранг, сорок девятая авиарота.

Оуэнс кивнул.

– Никогда о таких не слышал.

– Я тоже, но они не относятся к Кавалерии.

Гэри и Суэйн забрались в машину, бортовой номер 881, самый старый «Хьюи» во всей роте.

– Хах. Не относятся точно, – Оуэнс ухмыльнулся. – Кавалерия тут только одна.

Вертолет Гэри завелся, и я поднялся на ноги.

– Ну что, удачи в новой роте, – произнес Оуэнс.

– Спасибо.

Они перешли в парение и стали сдвигаться с места парковки, как вдруг началось полное безумие. Машина кувыркнулась на спину через хвост, винты замолотили по земле, хвостовой вал отлетел в сторону, фюзеляж грохнулся вниз. Части вертолета летали повсюду.

– Господи! – заорал я и ринулся к ним по тропинке.

Покореженный фюзеляж лежал на крыше. Я увидел бортмеханика, который выбирался из-под обломков, весь бледный и с ошалевшими глазами. Меня охватило дурное предчувствие, я уже представил себе Реслера в таком же помятом состоянии, как его машина. Но тут увидел, как он протискивается сквозь перекрученный металл. Он был перепуган, но улыбался.

– Ты в порядке? – заорал я.

Гэри отряхнулся и начал хохотать. Суэйн бродил рядом кругами. Бортмеханик стоял на коленях, пытаясь вытащить пулеметчика из двери. Вокруг него уже собирались лужи из топлива.

– Ну же! – орал бортмеханик, надрываясь изо всех сил.

У Фрида, пулеметчика, текла кровь из глубокой раны на виске. Гэри безмолвно побрел к штабной палатке. Затем остановился и вернулся к месту крушения.

– Ты в порядке? – я подбежал к нему.

– Конечно, – он смеялся. – Конечно, в порядке. А что такого?

– Что такого?! Посмотри на машину!

Он снова засмеялся, улыбка не вязалась с его бледным и растерянным лицом.

– Жесткая посадка!

Пулеметчику помогли добраться до палаточного госпиталя. Пострадал только он. Я выдохнул.

– Жесткая посадка – это когда не можешь сам выйти из вертолета.

– Что случилось?

Вопрос Гэри вызвал у меня приступ смеха.

– Ты не знаешь?

– Твою мать, последнее, что я помню, это как застегивал ремни, и тут – бам!

– Суэйн управлял?

– Ага. Я и подумать не мог, что он способен облажаться на вылете со стоянки.

– Эй, Мэйсон, нам пора, джип до аэродрома уже здесь, – заорал Райкер из палатки.

– Дерьмо. Ладно, мне пора. Ты точно в порядке?

– Да конечно. Что такого-то?

Райкер копался в своей сумке. От жужжания грузового самолета меня начало клонить в сон.

– Слушай, Райкер, каждый раз, когда мне надо в Сайгон, ты тут как тут.

– И это значит, что ты фартовый говнюк. Мне придется снять номер на ночь, мой самолет улетает только завтра. Возьмем номер пополам?

– Я только за. В новой роте меня ждут только через два дня, – произнес я.

Я посмотрел в иллюминатор через весь грузовой отсек и заметил, что самолет сильно накренился. Похоже, мы на подлете. Затем мы попали в небольшую турбулентность. Это напомнило мне о воздушном параде для генерала.

Два дня подряд мы тренировались, и погода была просто идеальной. Колонна из «Хьюи», «Чинуков», «Карибу», «Мохауков» и даже нескольких мелких H-13 вытянулась на две мили, соединив своей цепочкой перевал Ан Кхе и зону «Гольф».

– Держитесь плотно, – командовал полковник.

Мы последовали его приказу. Реслер летел вторым пилотом, а я управлял, потому что в нашей строевой позиции я был ближе к машине, за которой мы шли.

– Слушай, не обязательно так сильно прижиматься, – произнес Реслер.

– Эти парни знают свое дело, – сообщил я, имея в виду Коннорса и Банджо, летевших перед нами. – С ними можно спокойно идти лопастями внакрой.

– Гребаный экстремал.

Я ухмыльнулся такому титулу и подлетел еще ближе.

– Знал ведь, что не надо открывать рот, – прокомментировал Гэри.

Я пододвинул законцовки лопастей так близко, что между нами и соседней машиной было не более трех футов. Я держал запас высоты в три фута на случай порывов ветра и возможного смещения.

– Когда-нибудь шел внакрой?

– Нет. И не планирую.

Продолжая выдерживать запас высоты в три фута, я плавно двигался вперед. Левой рукой дергал рычаг общего шага то вверх, то вниз, удерживая наши лопасти над лопастями Коннорса и Банджо. Банджо наблюдал. Он улыбался всего в нескольких футах от нас, показывая поднятые большие пальцы. Затем он махнул мне, чтобы я подлетел еще ближе. Оскал на его лице сообщал, что это был вызов.

– Так, строй, смотритесь неплохо. В поворотах держитесь как можно шире. Не вздумайте сбиваться в кучу.

– Только не в повороте, Мэйсон.

Я кивнул. Я видел лишь запас высоты между нашими лопастями. Остальной мир для меня не существовал. Когда их машина подпрыгнула на воздушной яме, моя рука в тот же момент дернула нас вверх. Я понимал, что смогу выдержать дистанцию и накрыть их лопасти своими. Я медленно пододвинулся, когда начался поворот.

– Все, все. Ты сделал это. Давай обратно, – умолял Гэри.

Коннорс знал, что у меня на уме, поэтому летел как шелковый. Мы выполнили весь поворот с лопастями внакрой, на расстоянии двух или трех футов. Когда мы вышли из поворота, я отлетел от них и выдохнул.

– Тебе и правда нравится страдать такой херней? – с отвращением спросил Гэри.

– Чего улыбаешься? – Райкер вернул меня в грузовой отсек «Фэйрчайлда».

– Да ничего. Вспомнил наш парад.

– Гребаная трата времени, а не парад.

– Ага, – согласился я.

Но мои мысли уже переключились на вылет, который мы недавно проводили в Бонг Сон. Когда мы вернулись после прочесывания окрестностей Дак То, роту отправили в Бонг Сон на подмогу 227-му. Вьетконговцы снова отвоевывали долину, которую мы захватили два месяца назад. Во время брифинга на Полигоне ответственный офицер сообщил:

– Проверьте свои противогазы. Мы будем использовать «си-эс» и слезоточивый газ.

Толпа заворчала. Противогазы? Какие еще противогазы?

Снаружи командир провел быструю инвентаризацию и обнаружил, что у нас хватало противогазов ровно на половину состава. Одному из пилотов и одному из пулеметчиков в каждой машине предстояло обходиться без противогазов.

– А мы не можем вернуться и захватить побольше?

– Нет времени, – ответил командир.

Мы с Реслером и двумя членами нашего экипажа стояли возле машины, глядя на два противогаза. Реслер достал монетку. Бортмеханик и пулеметчик подкинули. Бортмеханик выиграл.

– Орел или решка? – Реслер уверенно улыбался. Он никогда не проигрывал.

– Орел.

Он подкинул.

– Орел.

Как выяснилось, газ почти рассеялся в зоне нашей посадки, и мы получили всего одну пулю, пока улетали. Но я вспомнил, как Реслер сидел в своем кресле, гримасничал, вытирал слезы и орал по внутренней связи:

– Мать вашу! Черт вас дери!

Самолет сильно накренился. Через иллюминатор я разглядел окраину большого города.

– Вовремя прибыли, – произнес Райкер. – Смотрю, тебе понравился полет. Улыбался всю дорогу.

– Ага. Очень понравился. Я просто счастлив убраться из Кавалерии.

– Ну-ну. Когда окажешься в новой роте, тогда и посмотрим.

Нам предстояло остановиться в отеле, который кто-то посоветовал Райкеру. Я не помню, как он назывался и где находился. Отчасти это можно объяснить тем, что мы успели отлично пообедать и много выпить тем вечером, прежде чем добрались до него. Там был узкий вестибюль и потолки высотой двенадцать футов. Сам отель выглядел темным и сомнительным, администратор равнодушно зарегистрировал нас. Складывалось ощущение, что вьетнамцы уже привыкли к нам и были от нас не в восторге. Нам выдали ключ и указали в сторону темного коридора.

– Ну и дыра, Райкер.

– А мой товарищ очень советовал: огромные номера, низкие цены.

В номере без окон стояли две кровати, комод и небольшой деревянный стол. Над высоким дверным проемом, занимавшим один угол, было окно. Я плюхнулся на кровать с выпуском журнала Time. Райкер переоделся в шорты и что-то писал, сидя за столом.

В статье говорилось о переводе генерала Киннарда, для которого мы устраивали парад.

– Эй, – воскликнул я. – Здесь столько написано про перевод Киннарда и ни слова про мой.

После парада я полетел на речку, чтобы вымыть машину. Как обычно, мы сидели с Лонг на песчаной косе и беседовали.

– Жалко, что ты улетаешь, – сказала она.

Ее английский улучшался с каждой встречей. Она была гением-самоучкой.

– Я тоже буду скучать по тебе.

– Ты передашь жене подарок от меня?

– Конечно, но не стоит давать мне подарки.

– Не тебе! – она хихикнула. – Твоей жене.

Она сняла свои сережки из золотой проволоки и протянула мне.

– Нет, – я покачал головой. – Ты не можешь просто так отдать свои сережки, Лонг. Я здесь богач, я заплачу тебе за них.

Я потянулся в карман. На ее лице показалась обида. Она и правда пыталась сделать мне приятное.

– Ладно, ладно. Никаких денег. Я передам их Пейшнс.

Она широко улыбнулась и отдала мне подарок. Я завернул серьги в клочок бумаги из блокнота и положил в нагрудный карман рубашки.

– Спасибо тебе за подарок. Они очень понравятся Пейшнс.

Она улыбнулась.

Я похлопал по нагрудному карману. Лежат. Надо бы выслать их почтой, как только доберусь до нового расположения. Я уже не читал, а просто смотрел на буквы, поэтому отложил журнал в сторону. Райкер уже успел улечься. «Хэмильтоны» моего деда сообщали, что уже одиннадцать. Кто-то постучал в дверь.

– Да? – крикнул я.

Нет ответа. Еще стук.

– Кого еще черт принес? – я поднялся.

– Может, горничная.

Я подошел к двери. «Может быть». Если это горничная, то почему мне было страшно открывать дверь? Совсем уже расклеился, подумал я.

Когда я повернул круглую ручку, дверь распахнулась вовнутрь, врезалась мне в ботинки и остановилась. Я инстинктивно потянул ее дальше и в итоге очутился лицом к лицу с хмурым азиатом, который был всего на пару дюймов ниже меня.

– Эй!

Я надавил на дверь, пытаясь ее захлопнуть, моя нога начала скользить назад, дверь открывалась все шире. Я навалился на нее всем телом и видел, что снаружи на дверь давили четыре или пять человек. Молча. С недобрыми намерениями.

– Эй, Райкер! Скорей сюда. К нам пытается прорваться кучка гуков!

Райкер на секунду замер, но затем понял, что я не шучу.

– Какого?!

Он подбежал.

Моя ступня отъехала еще дальше. Сквозь щель в проеме уже можно было протиснуться.

– Давай, мать твою! Навались! – орал я.

Нога, застрявшая под дверью, была единственным препятствием, которое мешало гостям прорваться в номер. Райкер навалился, подперев дверь спиной и уперев ноги в подножие моей кровати. Щель в проеме чуть уменьшилась, и я пододвинул ногу вперед. Гости ударили с разбега, и я подумал, что мои пальцы сейчас треснут от давления. Через щель показались руки, они хватали воздух, пытаясь дотянуться до нас. Кряхтение и тяжелое дыхание были единственными звуками вокруг. Мы с Райкером уже обливались потом. Тяжелая дверь стонала и трещала, но щель постепенно уменьшалась. В это было сложно поверить, но мы побеждали. Чья-то рука схватилась за косяк двери, когда мы уже готовились ее захлопнуть. Я ударил по руке кулаком. Не помогло. Я начал колотить по руке, пока она не разжалась и не скользнула обратно через щель. Едва пальцы соскочили с косяка, дверь захлопнулась. Трясущимися, неловкими, влажными пальцами мы задвинули замок и накинули дополнительный крючок. Мы с Райкером переглянулись в недоумении. Нам снится один и тот же кошмар? Вдруг мы услышали глухой звук тела, которое ломилось в дверь, и дверь начала прогибаться внутрь. Глухие удары начали ритмично повторяться, как тяжелый стук сердца.

– Звони гребаному администратору! – очнулся Райкер.

Я кинулся к ночному столику и снял трубку. Райкер двигал комод к двери. Фанера с треском ползла по плиточному полу. Я набрал администратора.

– Ты звонишь?! – орал Райкер, пытаясь заблокировать бухающую дверь комодом.

– Да. Не отвечают, – я вытер пот с глаз. – Сука, не отвечают!

После пятидесяти гудков я понял, что они и не ответят. Мы уселись на кровати друг напротив друга и стали следить за дверью, которая тряслась с каждым ударом.

– «Дерринджер»! Доставай «дерринджер». – Райкер просиял от своей идеи.

– Я продал его Холлу.

– Продал Холлу! Это же был твой револьвер последнего боя! И он только что начался.

Я кивнул и пожал плечами. Револьвер был продан Джону Холлу за двадцать пять баксов.

– Это самый тупой поступок, о котором я слышал…

Я горестно кивнул.

Хрусть! Мы подпрыгнули от нового звука. Они начали кидаться чем-то металлическим в прямоугольное окно. Хрусть! Осколки стекла посыпались внутрь. В окно была встроена проволочная сетка. В самом центре окна, там, где было стекло, зияла дыра размером с кулак.

– Попробуй еще раз позвонить, – произнес Райкер.

Я прослушал механический щелчок переключателя, затем целый ряд громких гудков, затем снова щелчок и гудки. Райкер разбирал кровать. Под матрасом оказались перекладины из твердой древесины. Он швырнул одну из них мне на кровать. Вполне себе внушительная дубина. Я покачал головой, когда он посмотрел на телефон. Затем повесил трубку.

– Ублюдки! – заорал Райкер.

В два часа ночи стук прекратился. Райкер успел заснуть, доказав, что можно привыкнуть к чему угодно. Я сидел, прислонившись к подушке, держа свою дубину на коленях. Когда стук прекратился, я еще раз попробовал позвонить.

Под потолком в другом конце комнаты было еще одно небольшое окно. Пока я звонил, оттуда полетели стеклянные осколки. Райкер подпрыгнул от нового звука.

– Какого черта тут происходит? – взмолился он.

Я не знал. Я просидел на кровати два часа, слушая звуки трещащей двери и задаваясь таким же вопросом. Очевидно, они хотят нас убить. Почему они еще не взорвали эту дверь к чертям? Не сходили за топором? Не подожгли ее? Не придумали хоть что-то, кроме этих гребаных ударов? Может, впустить их внутрь и разнести им головы дубинами? Быстрое «нет» промелькнуло в моей голове. Я был храбрецом в кресле вертолета, пока остальные пытались убить меня, но я совершенно был не готов сразиться на кроватных перекладинах с пятью разъяренными азиатами. Я ждал, что они предпримут. Раздолбай-администратор скоро вернется, услышит всю свару и вызовет полицию. В Сайгоне же есть полиция? Может, их услышат соседи. И сходят за помощью. Но стук продолжался. Мне хотелось закричать от полной абсурдности ситуации. Но я не мог кричать, я же солдат. Эта мысль заставила меня рассмеяться вслух.

– Солдат Джо сейчас успокоит кучку этих грязных гуков, – произнес я.

Затем я представил себе море способов, которыми Солдат Джо мог укокошить эту толпу. Конечно, все способы основывались на том факте, что у Солдата Джо всегда была запасная пушка. Я вцепился в свою дубину и ждал. Огнемет бы сюда.

Номер был без окон, поэтому рассвет прошел незамеченным. Мои часы сообщали, что было шесть утра. Стук прекратился. Я разбудил Райкера. Мы оттащили покрытый осколками комод в сторону и осторожно открыли дверь. Снаружи валялся какой-то мусор, но людей не было. Мы быстро собрали свои вещи и вышли в коридор. Чисто. Подойдя к стойке, мы чуть не слегли с сердечными приступами, увидев администратора, который пялился на нас.

– Сука, ты где был прошлой ночью? – заорали мы.

– Сэр, я не работаю по ночам. По ночам работает Тьеу.

– А он где был? – спросил я.

– Он сидел здесь всю ночь, сэр. Он точно был здесь утром, когда я пришел.

– Херня собачья! – заорал я.

Администратор немного дернулся, но спросил:

– С вашим номером что-то не так?

– Какие-то люди ломились всю ночь к нам в номер, козлина! – ответил Райкер.

– Да вы что? Странно, – произнес администратор. – Вы звонили на стойку?

– Да, всю ночь, – сказал я.

– Может, телефон сломался.

– Даже если он сломался, – начал я, – наш номер максимум в пятидесяти футах отсюда. Такой шум нельзя было не слышать.

– Я сообщу управляющему, – ответил администратор.

Он тихо смотрел на нас. По его глазам было видно, что он прекрасно знал о событиях прошлой ночи и что мы могли кричать, орать и жаловаться хоть до судного дня. Он не собирался ни в чем признаваться. Мы схватили свои сумки и ушли.

Фан Ранг находится на берегу моря, примерно в ста шестидесяти милях к югу от Куинёна и в ста шестидесяти милях к северо-востоку от Сайгона, но я отправился туда не сразу. Сперва я отметился в лагере 12-го авиационного батальона возле Нха Транга. Затем сидел в баре в деревушке на уровне моря и общался с пьяным, депрессивным и пожелтевшим механиком, который работал в одной из многочисленных американских компаний во Вьетнаме.

– Достало тут торчать, – говорил он.

– Почему домой не едешь?

– Уж больно хорошо платят, – он жадно опрокинул остатки своего пива. – А еще на родине не сыскать таких мокрощелок, как здесь. Меня дома ждет моя стерва.

Еще бы. Мистера Мрачность могла вытерпеть только стерва, а единственным местом на земле, где он мог раздобыть себе мокрощелку, была страна, в которой он превращался в Богатого Американского Механика. Я молча кивнул. Он рассказал мне про свою работу, жилье, мадам, стереосистему, растущий счет в банке. Я чуть не падал в обморок со скуки. Заслышав шум двигателей, я ретировался. Механик туманно кивнул и повернул свою будку к бармену. Он постучал кружкой по стойке и грозно указал на нее.

– Повтори, – сказал он.

«Хьюи» приземлился на песчаный клочок земли, где я его ожидал. Бортмеханик пробежал мимо меня с мешком писем для базы батальона. Я закинул свои вещи на борт и натянул летный шлем.

– Ты Мэйсон? – спросил пилот.

Я кивнул.

– Отлично. Ждем его и вылетаем.

Он указал на удаляющегося механика.

Я забрался в «Хьюи», который стоял на малых оборотах, и закурил. Было здорово снова очутиться в вертолете после тряски в грузовых самолетах.

Механик вернулся, и пилот взлетел, подняв песчаную бурю. Мы летели вперед, и встречный ветерок приятно холодил кожу.

Залив Кам Ранх находился на полпути к моей новой роте. Пока мы летели мимо, я разглядывал ряды морских патрульных бомбардировщиков (гидропланов), которые качались у пристани. Остаток полета я мечтал о собственном гидроплане, на котором мог бы возить грузы по Багамам или туристов по озерам Канады.

Увидев бетонные здания на базе ВВС в Пхан Ранге, я ощутил прилив счастья. Наконец-то я буду жить как человек. Но «Хьюи» проследовал мимо казарм и приземлился на поросшем травой поле в миле от взлетной полосы. Я увидел знакомые ряды провисших, покрытых грязью палаток общего назначения, и сразу же узнал свой новый дом.

Солнце светилось красным на западе, почва под ногами была очень сырой. Мы прохлюпали по полю и забросили свои бронежилеты в палатку. Два пилота, Дикон и Рэд, отвели меня в дом офицеров.

– Так, так! – майор приветственно улыбнулся. – Второй пилот Кавалерии за два дня.

Высокий, темноволосый, с гладко выбритым лицом, он подошел и пожал мне руку.

– Добро пожаловать к «Старателям». Я командир роты, и вскоре ты узнаешь, что парни за глаза называют меня Перстнем.

Около пятнадцати парней засмеялись, сидя за столиками в баре с бамбуковыми стенами и жестяной крышей. Я нервно кивнул, впервые в жизни наткнувшись на такого дружелюбного командира.

– Приятно познакомиться, – произнес я.

– Смотришь прямо в глаза, когда говоришь. Это хорошо. Значит, не боишься.

Он повернулся к парням.

– Это хорошо, – повторил он.

Они кивнули. Я не боялся, но был настороже. Чего ему от меня надо?

– Сперва о главном, – начал Перстень. – Рэд, отведи Мэйсона в палатку. Выдай ему пустую койку.

Я направился к двери за Рэдом.

– Когда разберешь вещи, возвращайся. Ужин будет примерно через полчаса, там и поговорим.

– Есть, сэр.

Он просиял.

На полу перекатывалась красная пыль, но возле моей койки стояла платформа из фанеры. Я уселся на койку, которая уже была заправлена, и огляделся. Рэд улыбался мне со своей койки. Боже, у них даже пола нет, подумал я.

– Почему его называют Перстнем? – спросил я.

– Он выпускник Уэст-Пойнта, им выдают перстни на окончание.

– Ого.

Я никогда прежде не встречал выпускников Уэст-Пойнта. Теперь его агрессивно-дружелюбное поведение казалось вполне объяснимым.

– Вроде бы неплохой мужик.

– Так и есть. Гораздо лучше нашего предыдущего командира. Никто не любил того козла. И поэтому однажды он проснулся от ножа, торчащего из груди.

Рэд рассказывал об этом так, словно подобные разбирательства с некомпетентными командирами были у них в порядке вещей.

– Шутишь?

– Нет. Он был черным и полной сволочью. Мы до сих пор не знаем, кто его пырнул.

– Он умер?

– Нет. Мы успели довезти его до Кам Ранх. Как ни странно, все закончилось хорошо. На его место прислали Перстня, и он прирожденный командир. Ну, ты понимаешь.

Я ни разу не встречал прирожденных командиров, но все равно понял, о чем он.

Дом офицеров, в котором я успел побывать, располагался в одной части здания с жестяной крышей. Во второй части была столовая. Ужин разносили вьетнамские официантки, за каждым столом с тканевой скатертью, чистыми салфетками и металлическими столовыми приборами сидело по четыре человека. За трапезой Рэд объяснил мне, что все это оплачивалось офицерскими взносами и талонами на питание.

– Ты особо не привыкай. Мы тут редко бываем.

Не успели мы доесть, как я услышал звуки гитары, которые доносились из дома офицеров, с другой стороны бамбуковой стены. Здание затряслось, когда «Фантом-II Ф-4» врубил форсаж на взлете. Да, это была военно-воздушная база. Взлетная полоса находилась в четверти мили от лагеря «Старателей». Сами «Старатели» были мелкой шайкой цыган, которые заняли свободный уголок в стенах этого городка.

Когда мы с Рэдом зашли, в доме офицеров завывал чей-то голос:

Военные летчики поют эту песню,

Вьетконг скоро треснет,

По небу плывет воздушная пехота,

Мы ставим капканы, мы на охоте.

– Дружище, это кошмар, – произнес Перстень.

– Можем поменять, это только наброски, – ответил певец, капитан по имени Дэйринг.

– Слышь, Дэйринг, спусти свои частушки в унитаз, придурок! – заорал из бара розовощекий херувим.

Это был капитан Кинг, также известный как Король Неба.

– Ладно, черт тебя дери, – Дэйринг злобно уставился на Короля Неба. – Давай послушаем твой вариант.

– Чпок-чпок Нэнси между ног, вот мой вариант. Да, Нэнси?

Нэнси, вьетнамская девушка лет двадцати, имела особое разрешение на работу в баре до восьми вечера. Весь остальной вьетнамский персонал выгоняли еще до темноты.

– Нееет! Ты плохой!

Она покраснела. Как мне рассказали, Нэнси никогда не потакала непристойным уговорам Короля Неба, впрочем, как и уговорам всех остальных. Она была красивой, стройной и смышленой – идеальная барменша. Всем желающим подкатить она отвечала, что у нее есть муж.

– Эй, Мэйсон, – перстень выпрямился за своим столиком, завидев меня. – Узнаешь своего товарища? – он указал на грузного мужчину, который сидел рядом.

– Нет, сэр, не узнаю, – произнес я.

Перстень поманил меня к ним.

– Это мистер Кэннон из…

Он посмотрел на Кэннона.

– Рота Дельта, двести двадцать седьмой, – объявил Кэннон.

– Соседи, – произнес я. – Рад встрече.

Кэннон лишь обеспокоенно кивнул.

– Супер. Кэннон летал на боевой вертушке в Кавалерии, – начал Перстень. – Но в нашей роте мы допускаем к боевым вертушкам только худых пилотов. Сам знаешь, модели Б очень хлипкие, особенно когда забиты боеприпасами. Поэтому все пилоты наших боевых вертушек – тощие засранцы, прямо как ты.

Меня словно током ударили. Вот почему Кэннон так напряжен. Перстень собирался посадить его в «слик». А меня он собирался посадить в боевую вертушку.

– Что-то не так? – спросил Перстень, увидев мое выражение лица.

– Я летаю на «сликах».

– Да, а я летаю на боевых, – вставил Кэннон.

Перстень нахмурился.

– У меня есть принцип, тощие по боевым, толстые по «сликам». И я не пойму, чего ты так боишься, Мэйсон. В боевых гораздо безопасней, чем в «сликах». «Слики» берут на себя большую часть пуль. А в боевых у тебя хотя бы есть чем отстреливаться.

«Фантом» заревел на взлете.

Дэйринг переделывал песню «Плывущая по небу пехота…».

– У меня шесть сотен часов боевого налета в качестве пилота «слика». Это весь мой опыт. И я до сих пор жив. Мне бы не хотелось ничего менять на столь поздней стадии игры.

– Аналогично, – произнес Кэннон. – Я до сих пор жив, и ничего не хочу менять.

– Шесть сотен часов? – Перстень был впечатлен.

– Именно.

– Вот дерьмо, – произнес он. – В нашей роте самые опытные налетали по три сотни, даже Дикон.

Перстень постучал своим перстнем по столу.

– Ты прям живешь в небе.

– Да, и я знаю, как летать на «сликах».

– А я знаю, как летать на боевых, – добавил Кэннон.

– Мать вашу! – Перстень выглядел удрученно. – У меня вообще-то принцип.

Кэннон, сильно не в духе, откинулся на своем стуле. Очередной фанат гребаного устава, подумал я.

– Ладно, ладно, черт с вами, – произнес Перстень. – На хер мои принципы! Кэннон, летаешь на боевом. Мэйсон, летаешь на «слике».

Перстень улыбнулся.

– Это приказ.

– Есть, сэр, – произнес я.

– Договорились, – произнес Кэннон.

– Расставляет капканы, идет охота… – бубнил Дэйринг.

– Нет, нет, нет, – Перстень внезапно вклинился в круг композиторов. – Кошмар, кошмар, кошмар.

Король Неба рухнул на колени и зажал уши ладонями.

– Ща блевану! – орал он.

Он сгорбился и стал издавать звуки рвотных позывов.

– Слушайте. Набросаем добротную песню – поедем в Сайгон на два дня с концертом, – объявил Перстень. – Вы чего, не хотите пару дней потрахаться в Сайгоне?

Я в остолбенении слушал речь Перстня. Концерт? Конкурс песен? Кэннон, сидевший со скрещенными на груди руками, посмотрел на меня и покачал головой. Эти парни странные.

Композиторы ругались; затем Дэйринг еще раз ударил по струнам. На этот раз подпевали уже трое из двадцати собравшихся. Пока они пели, я заметил какое-то движение возле стены. Человеческий череп, прибитый над баром, двигал челюстью, клацая в такт. Король Неба тянул за леску, протянутую от черепа к дальней части бара.

– Громче, чарли! – орал он.

– Чарли? – спросил я Рэда.

– Ага, Док сделал его из башки вьетконговца, которую мы привезли с собой.

Ну а как еще назвать голову вьетконговца?

Песня закончилась.

– Говнище, – произнес Дикон.

– Серьезно? – обеспокоенно спросил Перстень.

Дикон был одним из командиров взвода в «Старателях». А еще он был пилотом-инструктором и по совместительству ротным мудрецом. У него был седеющий ежик и гладко выбритое искреннее лицо. Перстень всецело ему доверял.

– Да, – ответил Дикон.

– Что ж, – Перстень покачал головой. – Будем дальше стараться.

«Старатели» вылетели на рассвете. Я остался в лагере с еще одним уорентом по имени Стальони. Нам предстояло лететь на «слике», который на тот момент был в ремонте.

Стальони объяснил мне, что пять вертолетов роты уже отправились на позиции к Нхон Ко.

– Обычное дело. Мы посылаем часть парней вперед, чтобы они успели разбить лагерь, а остальные возвращаются и отдыхают.

Стальони был высоким, смуглым и с тихим голосом. У него был нью-йоркский акцент.

– Флэтбуш. Это в Бруклине, – пояснил он.

– И что, нам теперь просто сидеть и ждать, пока не починят машину?

– Именно так. Механик сказал, что все будет готово к завтрашнему утру.

Мы наблюдали за взлетом отряда из четырех «Фантомов». Когда они врубили форсаж во время набора высоты, показалось, будто грянул гром.

– Весело им, – произнес я.

– Еще как, – отозвался Стальони. – Я пробовал.

– Ты летал на «Фантоме»?

– Да. Ты тоже можешь, если захочешь. Они вечно к нам захаживают. Предлагают обменяться налетом.

– Они хотят летать на «Хьюи»?

– Ага. Они любят доказывать, что могут с первого раза перейти в парение.

– Готов поспорить, что не смогут.

– И будешь прав. Пока у них ни разу не получилось. Один из пилотов как-то раз даже слетал с нами на задачу. Потом плевался. Ему казалось, что мы подлетаем слишком близко, в самую гущу, ну ты понял. Они же ничего не видят из своих кабин. Целятся на дым в джунглях, сбрасывают свою херню и уже летят обратно. От взлета до посадки они находятся в воздухе всего час с небольшим. Халтурщики. И так каждый день. Сотня вылетов и можно ехать домой, – он помолчал с минуту, пока «Фантом» заходил на посадку. – Как тебе? Сотня вылетов. Мать твою, я бы уже два раза мог домой вернуться.

– Вы что, считаете вылеты?

– Ну, неофициально. Я веду свой счет. Недавно рассказал одному парню из ВВС о том, сколько вылетов уже провел, так он мне ответил: «А ты чего хотел? Самые умные пилоты – в ВВС». Ублюдок.

Я проследил за очередным взлетающим «Фантомом». Если бы остался в училище, мысленно сетовал я, летал бы на этих штуках и жил по другую сторону взлетной полосы.

– Все так, – произнес я.

– Что?

– Самые умные пилоты действительно в ВВС.

Лагерь превратился в город-призрак из грязного брезента. Тропинка, виляющая от дома офицеров между рядами десяти палаток общего назначения, полностью заросла. Стальони отправился в свою палатку, я пошел в свою.

Я написал Пейшнс письмо, поделился с ней последними новостями и дал новый почтовый адрес.

Вьетнамская женщина, одетая в черную пижаму, проскользнула через полог палатки. Она кивнула, проходя мимо, и проследовала в противоположный конец палатки, подмести земляной пол бамбуковым веником, оставляя за собой в пыли ровные параллельные линии. Когда она добралась до меня, то слегка поклонилась и замерла в ожидании, что я подниму ноги с фанерной платформы. Я задрал ноги, и она прошлась веником снизу. Затем она начала заправлять кровати. В палатке их было четыре штуки. Когда она добралась до меня, снова поклонилась. Ее улыбка была черной от бетеля, она ждала, чтобы я встал. Я подпрыгнул.

– Ой, – произнес я.

– Ах, – сказала она. Она стянула все белье с койки, застелила ее заново и аккуратно расставила мои вещи. Сложенный бронежилет сюда, пистолет с кобурой сверху, вот так. Она отступила назад, представила свою художественную расстановку и кивком позволила мне опустить свой зад обратно на одеяло.

– Спасибо, – сказал я.

Она улыбнулась черным бетельным ртом и поспешила наружу.

Армии досталась болотистая часть поля и мрачное место жительства, но Перстень решил извернуться и добавить немного комфорта, чтобы хоть как-то развеять гнетущую атмосферу. Такого я еще не встречал.

Я немного побродил по палатке, вылез наружу, понаблюдал за взлетом «Фантома» и кивнул проходящей мимо вьетнамской горничной. Хотелось дойти до Стальони, чтобы потрепаться, но он был занят чтением какой-то интересной книги. Я вспомнил, что у меня тоже есть книга. Я был на середине второго тома трилогии «Властелин Колец». Голлум скользил по скалам, спешно преследуя Бильбо. Я симпатизировал Голлуму, мне нравился его голос. «Дассс», – шипел он. Я пытался копировать его речь в Кавалерии: «Дассс, нам нравятся миссссии». Но люди вокруг не могли понять, с чего вдруг я начал шепелявить. Никто не знал, кто такой Голлум. Самыми популярными книгами были приключения Джеймса Бонда.

Пока я читал, мой мозг дал какой-то сбой. Это определенно был сбой, потому что книга внезапно полетела на грязный пол, а сам я потянулся за своим пистолетом, повторяя «что?», вместо того чтобы лежать на спине и спокойно читать.

– Что? – я бродил по палатке, заглядывая по углам.

Я выглянул наружу.

– Что?

Что-то пошло не так. Я весь напрягся. Я был наготове. Я ждал.

Темная голова просунулась через полог. Я поднял пистолет и узнал Стальони.

– Ужин, – произнес он и ушел.

Он не заметил пистолет. Внезапно ощущение роковой угрозы исчезло. Опасность миновала. Что это была за опасность, я так и не понял, но она миновала. Я засунул пистолет в кобуру и направился в столовую.

Я подсел за столик к Стальони и двум пилотам ВВС, которые заглянули к нам на ужин. Во время трапезы я не переставал размышлять о своей выходке. Вокруг все было спокойно. Дело было во мне. Я сходил с ума.

– Не хочешь попробовать? – спросил лейтенант ВВС.

– Что попробовать?

– Полетать на «Фантоме»?

– Я летаю на «сликах».

– Я знаю. Махнемся? – он вопросительно посмотрел на меня.

– Нет.

На следующий день «Хьюи» готов не был. Как и через день. Пока я ждал, будни тянулись по одному и тому же графику. Завтрак, книга, обед, книга, ужин, книга, сон. Этот график перемежался приступами непонятного ужаса. По ночам я выскакивал из кровати в поисках источника страхов. Как-то вечером я отключился за столом в доме офицеров. Я сидел и читал книгу, как вдруг понял, что лежу лицом на страницах. Это напугало меня настолько, что я решил излить свою измученную душу авиационному врачу в лагере ВВС.

– У меня кружится голова, я просыпаюсь по ночам с ощущением того, что сейчас помру, а вчера я упал лицом в книгу, – стыдливо признался я.

– Раздевайся, – произнес врач с сочувственной сосредоточенностью.

– Разве это связано с телом?

– Я проверю нервную систему.

И он проверил. Он тыкал в меня иголками, щекотал пятки, стучал по локтям и коленям, заставлял меня следить глазами за пальцами и фонариком, стоять на одной ноге и трогать кончик носа с закрытыми глазами. Заглянув напоследок мне в глаза офтальмоскопом, он произнес:

– Хммм…

– Нашли что-нибудь? – спросил я.

– Ничего. Вообще. Твои рефлексы в полном порядке.

– Откуда тогда у меня эти приступы и головокружение?

– Не знаю.

Я огорченно обмяк.

– Есть пара подозрений, – быстро добавил он. – У тебя может быть редкая форма эпилепсии, но я в этом сомневаюсь. Либо ты страдаешь от стресса. Учитывая характер твоей работы, скорее всего, это стресс. Но я советую тебе по возможности посоветоваться с авиационным врачом. Если симптомы никуда не исчезнут, тебя могут отстранить от полетов.

Спустя четыре дня моего пребывания в новой роте и неделю после ухода из Кавалерии я присоединился к своему новому подразделению в поле у Нхон Ко.

Вертолеты «Старателей» стояли на узкой летной полосе, которую французы прорубили дальше в джунгли. Лагерь находился на холме возле полосы. Я собрал свое снаряжение и отыскал Дикона, который проводил меня в одну из двадцати шестиугольных палаток, разбросанных по песчаным, поросшим травой дюнам на самой вершине холма. Моими соседями по палатке были два уорента, Монк и Ступи Стоддард.

– Эге, новенький, – произнес Монк.

Он оторвался от журнальных вырезок, которые складывал в коробку из-под обуви. У него был квадратный подбородок и крепкое, плотное телосложение.

– Но, – он прищурился от света лампы за моей спиной, – судя по всему, в Наме не новенький.

Он смотрел на пряжку моего ремня. Зеленая лента, проходившая поверх пряжки, была практически черной от грязи – знак ветерана.

– Все так. Меня перевели из Кавалерии.

– Да ладно? – удивился Стоддард. – Из Кавалерии? Это суровые ребята.

Ступи напоминал толстого ребенка, он постоянно бросался раздражающими словечками типа «божечки», «вау» и даже «славно».

Я кивнул и спросил:

– Можно кинуть сюда снаряжение?

Я указал в дальнюю часть палатки.

– Конечно.

Я закинул сумку к брезентовой стене и уселся на нее сверху. Монк вернулся к вырезкам. Вокруг его постельной скатки на грязном полу валялись изрезанные выпуски Stars and Stripes, Newsweek, Time и других журналов. Он аккуратно вырезал каждую статью ножницами из швейцарского армейского ножа, а затем шелестел картонными карточками с буквами алфавита, чтобы поместить вырезку в нужное место.

– Ты что, писатель? – спросил я.

– Монк писатель?

Ступи засмеялся. Его живот и щеки затряслись. Я обратил внимание на пятна от шоколада на его губах, а потом увидел плитку, которую он сжимал в грязной лапе.

– Монк, он думает, что ты писатель.

Он громко расхохотался. Монк метнул в него взгляд, который моментально убил смех. Ступи заморгал и уважительно притих.

– Нет, еще нет, – ответил Монк. – Пока что я собираю материал. Когда-нибудь…

Он замолк, будто избегая больной темы.

– Я смотрю, у тебя уже солидные запасы.

Я кивнул на коробку.

– Спасибо, это еще не все, – он указал на четыре коробки, перетянутые резинками, которые стояли возле брезентовой стены. – Когда-нибудь… Ты удивишься, узнав, что люди говорят про эту войну.

Он медленно и многозначительно кивнул. Я продемонстрировал согласие.

– Так, так, так. Кто у нас тут, – произнес голос из-за полога.

– Вулф!

– Мэйсон, сколько лет!

Мы оба рассмеялись. Вулф был моим товарищем по летному училищу.

– Я не знал, что тебя занесло к «Старателям», – произнес я.

– Я из тех болванов, кто этот лагерь строил. Пропустил твой приезд.

– Ну, местечко ты выбрал что надо.

– Спасибо.

Вторжение Вулфа напрягло Монка. Он стянул резинку с запястья, обмотал ею коробку и аккуратно поместил ее к остальным. Затем поднялся и безмолвно протиснулся мимо Вулфа. Вулф не обратил на него ни малейшего внимания. Похоже, они были не в ладах.

Мы с Вулфом перекинулись парой слов. Он прибыл во Вьетнам на месяц раньше меня. Его очень впечатлило, что я успел дорасти до дембеля, которому осталось всего два месяца службы. Я рассказал, что служил в Кавалерии, что недавно встретил в Контуме еще нескольких товарищей по летному училищу. Мы посплетничали о судьбах наших одноклассников и пришли к выводу, что большая часть класса, судя по всему, оказалась в Наме. Кто-то позвал на ужин, и Ступи, которого мы все это время полностью игнорировали, выпрыгнул наружу. Выйдя из палатки, мы заметили Монка, который стоял на руках и пытался преодолеть небольшую песчаную дюну.

– Неплохо, – произнес я, когда мы отошли.

– Он кретин, – кисло ответил Вулф.

Тем же вечером я показал письмо от врача ВВС Доку да Винчи, нашему авиационному врачу. Он согласился, что это вполне может быть стрессовая реакция, и выдал мне успокоительное. Он предупредил, что его можно принимать только по ночам. Летать под таблетками было нельзя. Той ночью я спал крепко.

На следующее утро я вернулся в свое седло – в кресло «Хьюи». Командиром экипажа был Дикон, командир моего взвода. Мы трижды развезли задницы-и-хлам по окрестностям, летая отдельным вертолетом. Дикон полностью доверил мне управление. За четыре часа тем утром я успел приземлиться в такой узкой зоне, что мне пришлось парить вертикально вниз, приземлиться на крошечную вершину, отвезти два таких тяжелых груза, что пришлось взлетать по-самолетному, и напоследок присоединиться к трем другим машинам в полете строем на обратном пути к стоянке. Мне устроили тщательную проверку.

– Чертовски хорошо летаешь, – произнес Дикон, пока я ставил «Хьюи» на стоянку.

– Спасибо, – ответил я.

От пилота-инструктора это был ценный комплимент.

– Если будешь так же хорош завтра, я сразу сделаю тебя командиром экипажа.

Следующий день был последним днем в Нхон Ко. Поэтому, закончив с развозкой задниц-и-хлама, мы направились в Пхан Ранг. Другие вертолеты везли палатки и снаряжение. Я снова хорошо отлетал, и Дикон сдержал слово, назначив меня командиром экипажа. Пока мы шли до роты, он рассказал мне, что Перстень готовит очередную крупную вечеринку.

– У нас редко выдаются такие перерывы, нам торчать здесь еще четыре дня. Перстню нравится, когда солдаты хорошо проводят время. На твоем месте я бы держал постельную скатку наготове, – произнес Дикон.

– Подготовить скатку?

– Ага. Просто скатай матрас и свяжи его.

– Зачем?

– Увидишь.

Было девять вечера, и вечеринка шла полным ходом. Док да Винчи сидел рядом со мной в баре и объяснял, каким образом он подготовил череп, который теперь распевал песни. Док был пьян. Все композиторы собрались в кружок в дальнем углу, они сидели друг напротив друга и шумели, перекрикивая пластинку Джоан Баэз. Они были пьяны. Король Неба и Рэд Блэйкли устроили индийскую борьбу прямо в центре зала. Король Неба держал наполненную до краев кружку пива и заявлял, что разделается с Рэдом, не пролив ни капли.

– Я выварил его, – произнес да Винчи.

– В столовой? – спросил я, заинтересовавшись.

– Не, не. В столовой никто бы не разрешил. Я развел костер на задворках и выварил над ним. Весь день вываривал.

Я глянул на череп, клацавший челюстью под пение Джоан, и подивился его чистой, сияющей белизне.

– Он такой белый.

– Это не от природы. Я закинул его в отбеливатель, когда отскреб все мясо.

Я глотнул бурбона и кивнул.

– Точно! Отбеливатель.

– Так и есть, – ответил да Винчи. – «Клорокс» придаст вашему черепу ослепительный вид.

– Приехали! – заорал Король Неба.

Все замолкли. Я услышал сирену, которая завывала вдалеке.

– Сделал скатку? – Дикон подошел ко мне.

– Ага…

– Умничка, – произнес он.

– Кто приехал? – спросил я Дока.

– Дамочки, кто ж еще.

Сирена сделалась громче, а затем стихла. Снаружи кто-то произнес:

– Давай задом.

В свете окон я увидел армейскую скорую помощь, которая сдавала к открытой двери. Машина остановилась, и кто-то открыл двери. Внутри сидела как минимум дюжина улыбающихся вьетнамских девушек. Все «Старатели» стояли, хлопали в ладоши и свистели, пока дамам помогали выбраться из машины.

То, что произошло дальше, не поддается никакому описанию – стоило девушкам очутиться в клубе, как они начали исчезать: солдаты хватали хохочущих девчонок и выбегали с ними. Все случилось за считаные минуты. Я сидел за барной стойкой, раскрыв рот от удивления. Мне показалось, или только что сюда подъехала машина скорой помощи, забитая доверху шлюхами, которых тут же растащили по палаткам?

– Это же противоречит всем правилам, – произнес я.

– Слышь, это наша скорая помощь, – ответил Док.

– Если бы такое произошло в Кавалерии, все бы отправились под трибунал.

– У нас все схвачено, – пояснил Док. – Патрульные никогда не станут тормозить скорую помощь. Черт возьми, это был наш лучший обмен.

– Вы обменялись на скорую помощь?

– Ага. Перстень получил машину скорой помощи, грузовик и джип за один «Хьюи».

– «Хьюи»?!

– Ага, за «Хьюи». Одну из наших вертушек, которую изрешетили в хлам. Ее отправили на списание, бортовой номер вычеркнули из всех журналов. Перстень умудрился обменять эту развалюху. Сделка удалась отчасти потому, что наши механики по кускам собрали вертушку обратно. Выглядит паршиво, но летает.

– Обалдеть.

– Ага. У Перстня башка варит.

Прошло всего пятнадцать минут с момента исчезновения девчонок, как вдруг одна из них вошла обратно в сопровождении своего партнера.

– Следующий! – крикнул он.

Док хлопнул меня по плечу и кивнул в сторону девчонки.

– Экзотику любишь? – ухмыльнулся он.

– Нет, спасибо. До сих пор трипак лечу, – отказался я.

Меня сильно пугало происходящее, эти «Старатели» совсем не знали границ.

– Давай лучше ты.

– Мне никак. Они бесятся каждый раз, когда я пытаюсь их осмотреть.

Он отправил девчонке воздушный поцелуй.

– Не ты! – крикнула она, грозя пальцем.

Док громко заржал.

Она ушла с новым партнером, внутрь зашли еще две девчонки.

Серебряные крылья на груди,

Лучшие пилоты Америки впереди,

Вьетконг приляжет отдохнуть,

Не успеете и глазом моргнуть.

Я совсем забыл про композиторов. Они до сих пор торчали в своем углу, заучивая новые слова и не обращая ни малейшего внимания на вторжение красоток.

Я покинул вечеринку в час ночи. Девчонок отправили обратно на скорой помощи с ревущей сиреной, но «Старатели» продолжили веселье.

– Итак. Берем два вертолета. Дикон, выбирай экипаж. Я полечу на втором с Дэйрингом.

На следующее утро Перстень устроил брифинг в столовой. Дикон и Дэйринг кивнули. Я следил за ними из-за соседнего столика, работая над свежим омлетом.

– Наша цель – ремонтно-хозяйственная база, вот тут.

Перстень ткнул в какую-то точку на потрепанной карте. Ремонтно-хозяйственная база на территории ВВС представляла собой обнесенное забором поле, оно строго охранялось и защищалось самыми разнообразными способами, поскольку именно там гражданские подрядчики хранили горы строительных материалов. Жестяная кровля, древесные материалы, кондиционеры, холодильники, раковины, туалеты – там было все необходимое для строительства полноценной американской базы.

– Нам очень нужен льдогенератор, но пойдет и другая добыча, – объяснил Перстень. – Дикон, ты будешь прикрывать меня, когда я пойду на снижение. Предупредишь, если охрана выдвинется в нашу сторону.

Дикон кивнул.

– Ладно, погнали.

Группа людей поднялась и вышла из столовой в полной готовности.

«Хьюи» Перстня вернулся через час с огромным деревянным ящиком на тросовой подвеске. Ящик загрузили в кузов грузовика, который мгновенно доставил его к механикам. Когда они вскрыли ящик, то обнаружили внутри еще один холодильник (в роте стоял точно такой же). Но Перстень все равно был доволен, и к вечеру следующего дня он выменял холодильник на новехонький льдогенератор у соседнего подразделения ВВС. В течение следующих двух месяцев, каждый раз, когда мы отправлялись на задачу в полевых условиях, кому-то всегда приходилось тащить льдогенератор весом в пять сотен футов в качестве полевого снаряжения.

На четвертый день перерыва, ближе к вечеру Дикон попросил меня слетать до базы и подобрать двух новых пилотов.

Я летел с Королем Неба, который не затыкался все полчаса полета. Он был жизнерадостным парнем, очень приятным. Его полное пренебрежение армейскими формальностями заставляло меня забывать о том, что он капитан.

Мы приземлились на песчаном аэродроме базы, заглушили двигатель и отправились к палатке вместе с почтовым курьером. С расстояния в две сотни футов мне показалось, что я знаю одного из двух парней, которые брели к нам с летными сумками за плечами.

– Должно быть, наши пилоты, – произнес Король Неба.

Я кивнул, пытаясь издалека разглядеть субтильную фигуру, которая горбилась под весом огромной летной сумки. Я узнал эту походку.

– Чтоб меня! – произнес я с широкой улыбкой. – Мне что, на конец света от тебя бежать надо?

Два пилота были в двадцати футах от нас.

– Черт возьми! Мне обещали, что в этом подразделении тебя точно не будет, – отозвался Реслер.

Я помог дотащить ему сумку до вертолета.

Глава 12. La Guerilla Bonita

Ни здравый смысл, ни благоразумие не позволяют предположить, что Соединенные Штаты являются, должны или могли бы стать мировым жандармом. США не наделены полномочиями свыше на поддержание всемирного порядка и не имеют ни единого намерения заниматься этим.

Роберт С. Макнамара, Time, 27 мая 1966 г.

Июнь 1966 года

Я удивлялся, что «Старателей», которые располагались в двух сотнях миль от Кавалерии, по иронии судьбы направили в Дак То, недавний район кавалерийской охоты. Не прошло и месяца с моего перевода, как я снова занялся выслеживанием вьетконговцев в зоне, откуда Кавалерия вернулась несолоно хлебавши. На этот раз я летал в составе другого подразделения, в качестве поддержки знаменитой 101-й воздушно-десантной дивизии, которая проводила операцию «Хоторн». Вьетконговцы решили не сражаться с Кавалерией, но, судя по всему, собирались попытать удачу в боях против 101-й.

Наш лагерь располагался к западу от деревни Дак То, на травянистой равнине к югу от низкого подгорья. Палатки были выстроены в три прямые линии параллельно посадочной полосе из красной земли. В миле от лагеря стояла 101-я, они обеспечивали охрану как себе, так и «Старателям».

Мы провели целый день, набивая мешки песком, чтобы построить низкие стены вокруг палаток. Утром второго дня узнали, что нам предстоит развезти несколько отрядов Армии Республики Вьетнам, перед тем как выдвигаться прямиком на помощь 101-й.

– Лучшее, что может с тобой произойти, – это легкое ранение в кость, – произнес Вулф.

Он стоял под навесом палатки, которую я делил с Реслером и Стоддардом.

– Ранение в кость? Мне от одних слов уже дурно, – ответил я.

– Я к тому, что если тебе суждено попасть под пулю, то пусть лучше будет так. Ранение в кость вытащит тебя из этой гребаной страны.

Дикон прошелся между рядами палаток.

– Погнали, – орал он.

– Давайте обойдемся без ранений, – сказал я. – Может, война просто закончится.

Я потянулся за шлемом, пистолет уже болтался поверх бронежилета. Я был готов.

– Черта с два, – ответил Вулф.

– Удачи.

Гэри выбрался из палатки и направился к своему вертолету. Мы не могли летать вместе в составе «Старателей» просто потому, что младшим уорентам это было запрещено. Вместе мы чувствовали себя безопаснее. Особенно после того, как пилот, который пришел мне на замену в Кавалерии, Рон Фокс, получил пулю, сидя в кабине с Гэри. Пуля прошла снизу вверх через подбородок. Гэри рассказал, что мозги бедняги вытекли наружу, когда с него стянули шлем. Смерть Фокса была одной из причин, по которым Гэри отправили в отпуск перед переводом в роту «Старателей». Мы с ним активно обрабатывали Дикона, чтобы тот позволил нам летать вместе, рассказывали ему о том, какой классной связкой мы были в Кавалерии, но он не поддавался.

– Удачи, – отозвался я. Я вылез из палатки и немного прошелся с Вулфом. – А что дают за царапину? – спросил я.

– Бесплатную чашку кофе. А ты что хотел? Надо пострадать так, чтобы угробить кучу времени на лечение, но при этом не стать инвалидом до конца жизни.

– Ага, понял. Ладно, будем работать.

Я увидел Короля Неба, который ждал меня возле оперативной палатки.

– Увидимся после вылета. Удачи.

– Ага, – Вулф отсалютовал.

Король Неба улыбнулся.

– Ого, мне сегодня повезло. Лечу с ветераном. Я прямо… в безопасности, что ли?

– Да, да. Заканчивай, прошу тебя.

– Нет, правда. Я прям чувствую, что все будет в порядке, когда сижу с тобой в одной кабине.

Мы шли к нашему вертолету: пара пилотов в длинной, разрозненной цепочке вертолетных экипажей, бредущих по красной пыли к своим машинам.

– Сэр, вы иногда бываете настоящей занозой в заднице.

– Хах! – рявкнул Король Неба. – Понял тебя.

Мы подошли к вертолету.

– Слушай, Мэйсон, ты мне нравишься. Чтобы ты мне поверил, я посвящу тебя в маленькое прибыльное дельце. Расскажу тебе обо всем на обратном пути.

– Спасибо.

– Я серьезно. Тебе понравится. Увидишь.

Одно из различий между «Старателями» и Кавалерией, помимо таких неформальных отношений между офицерами и уорентами, заключалось в том, что «Старатели» буквально купались в нагрудной броне. Ее было так много, что они даже закладывали излишками окна-капли. Вид этой брони у моих ног вызывал у меня чувство вины. Из-за ее нехватки погиб Моррис. Может, где-то по Вьетнаму сейчас летает еще один пилот, который не может понять, какого хера у него нет брони? Может, по нему стреляют прямо в этот момент?

– Откуда у вас столько этих штук? – я указал на броню.

– У нас они всегда были, – ответил Король Неба. Он посмотрел на меня так, словно я сморозил какую-то глупость. – А что?

– Да просто интересно.

Погода была отличная, пушистые белые облака шли по яркому синему небу – идеальный день для полетов. Поскольку я уже бывал здесь раньше, я знал, что вьетконговцев рядом не было. Я чувствовал, что завязал с горячими сражениями, уйдя из Кавалерии. Меня беспокоили только солдаты Республики Вьетнам. Про их репутацию продолжали ходить печальные истории. Один из «Старателей» рассказал мне, что какой-то солдат Республики Вьетнам развернулся и стал палить по своему вертолету после высадки в зоне. Я и раньше слышал о таком.

Мы подобрали восемь рейнджеров Республики Вьетнам, их камуфляжная форма сидела на них очень плотно. Они нервно переглядывались, курили сигареты и не спешили залезать на борт. Они не могли изменить моего плохого мнения о наших союзниках.

Двенадцати «сликам» предстояло отвезти солдат Республики Вьетнам за несколько миль из Дак То к высокогорью. Мы должны были пересечь восточный хребет и приземлиться по два вертолета за раз на площадке восемь футов шириной, которая вела к небольшой бетонной крепости. Пока строй растягивался, принимая нужную расстановку, мы услышали по связи, что вьетконговцы тоже были на месте. За пару миль от зоны я увидел цепочку «Фантомов», которые обстреливали холм, находившийся поперек небольшой долины возле крепости. Мы с Королем Неба были во второй паре вертолетов на посадку. Когда первые две машины приземлились, они сразу доложили о попаданиях.

Трассеры хлестали по «Фантомам» сразу с нескольких пулеметных позиций на лицевой стороне холма. Истребители крутились в воздухе, выпуская убийственные очереди из орудий во время резких маневров.

Я управлял, сидя в правом кресле машины. Наш парный вертолет успел выбрать место прямо перед крепостью, оставив нам голую гряду прямо возле огневых позиций вьетконговцев. Я стал заходить на посадку. Два вертолета перед нами взлетели, простояв на земле так долго, что это показалось вечностью. Примерно за сотню ярдов до посадки наш правый бортовой пулеметчик дал очередь в ответ на несколько дульных вспышек. В тот же момент из самого гребня соседнего «Фантома» повалил черный дым. Он резко набрал высоту, чуть ли не вертикально, и мы увидели, как пилот катапультировался. Когда мы приземлились, я увидел пули, которые по настильной траектории вскапывали землю прямо перед нами. Вражеская позиция располагалась чуть выше нашего уровня. Правый бортовой пулеметчик бил в ответ, а я ждал, пока солдаты Республики Вьетнам соизволят убраться на хер из вертолета. Казалось, прошел уже целый час, но бортмеханик до сих пор не крикнул, что все высадились. Я оглянулся назад и увидел, как он пытается выпихнуть вьетнамского солдата из двери, прямо со своей неудобной позиции возле двери. Остальные вьетнамские солдаты пригибались от звуков выстрелов и смотрели на меня округлившимися глазами, словно ожидая, что я увезу их оттуда. Я покачал головой и начал орать:

– Вылезайте! Вылезайте! – указывая на дверь.

Они сидели внутри. Я услышал, как пуля ударила по корпусу вертолета. Старый добрый тыц. Бортмеханик достал пистолет, наставил его на солдат и стал подталкивать их к двери убийственным взглядом. Когда они поняли, что я никуда не лечу и бортмеханик действительно может их пристрелить, они начали вылезать. Я посмотрел на крепость, ожидая увидеть хоть какое-то огневое прикрытие. Никого. Орудия молчали, все лежали за стенами, уткнувшись в землю. Дымящийся черный след «Фантома» растворился в джунглях. Жемчужно-белый парашют расцвел в голубом небе.

Наш парный вертолет пошел на взлет.

– Вышли! – заорал механик.

Я глянул через дверь отсека на вьетнамских солдат, прячущихся за низким краем горной гряды. Я взлетел. Пока мы пролетали перед крепостью, увидели лежащих на земле защитников. Ни один пулемет не был поднят.

Через полмили стало спокойней. Вот и все – одна высадка на горной гряде. Оставшиеся пять миль до лагеря я летел, дымясь от ярости.

– Первый раз такое вижу. Каким хером они собрались побеждать в этой ублюдской войне, если они такое вытворяют!

Король Неба мрачно кивнул и промолчал. Он уже сталкивался с солдатами Республики Вьетнам.

Когда приземлились, я поблагодарил Блэйкли, нашего бортмеханика, за то, что вовремя включил голову и помог выгнать вьетнамских солдат.

– Не вопрос, сэр. В следующий раз будет еще быстрее, – улыбнулся он.

Мы обошли вертолет в поисках попаданий. Всего одна пуля. Было трудно поверить в то, что они сбили «Фантом» и промахнулись по нам, пока мы стояли на вершине, но все сложилось именно так.

– Везуха, везуха, везуха, – произнес Король Неба.

– Слов нет, – ответил я.

Мы дошли до штабной палатки и стали ждать возвращения остального строя.

– По Вулфу попали, – сообщил майор Ричард Рэймон, штабной офицер, когда мы вошли внутрь. – Твой товарищ, вроде бы?

Он посмотрел на меня.

– Да, сэр. Одноклассник.

– Ему всю руку разворотило. Скоро он придет, – он покачал головой. – Денек начался так себе.

У меня перед глазами до сих пор маячили вьетнамские солдаты, прилипшие задницами к полу моего вертолета.

– Парни Дэйринга пытаются вычистить эту пулеметную позицию, – продолжал Рэймон. – А еще наш «слик» вместе с боевой вертушкой отправились за пилотом ВВС.

– Всего за одним?

– Ага, твой друг Реслер подобрал его, второй пилот не успел выбраться. Бедняга.

Два «Хьюи» быстро пролетели на малой высоте над посадочной полосой. Когда они приземлились, из одного вылез пошатывающийся Вулф, его поддерживал бортмеханик. Он прижимал руку к груди, кровь капала прямо на штаны. Док да Винчи встретил их на полпути и проводил к палатке. Вулф был бледен, будто из его руки вытекла вся кровь. Он слабо улыбнулся мне, пока Док ножницами вырезал его рукав.

– Ублюдки расстреляли мое курево! – воскликнул Вулф.

Его рука опустилась вниз, и мы увидели, что карман бронежилета был начисто оторван, за зеленой тканью виднелась керамическая пластина. Пуля прошла сквозь правое предплечье и угодила в карман бронежилета.

– Видел? Ублюдки вырвали мои сигареты!

Я кивнул и протянул ему зажженную сигарету.

– Можешь шевелить пальцами? – спросил Док.

– Конечно, – Вулф выпустил дым.

– Ну так пошевели.

– Шевелю.

Док поглядел на Вулфа.

– Боюсь, после такого тебе пора на родину.

– Мэйсон, я же говорил! Ранение в кость всегда работает.

Я натянуто улыбнулся.

– Ты все просчитал.

Пока Док заматывал руку Вулфа бинтами, мы с Королем Неба отправились на полосу, чтобы подготовить вертолет. Нам предстояло отвезти раненого в Плейку.

В полете Вулф одну за другой курил сигареты, которыми его снабжал бортмеханик. Когда мы добрались до госпиталя в Плейку, он порозовел и начал улыбаться, как счастливчик, выигравший в лотерею. На высадке он приземлился прямо после меня, на той же горной гряде. Я практически жалел, что не оказался там вместо него.

В тот же день чуть позже мы с Королем Неба повезли отряд ворчунов из 101-й на подмогу солдатам Республики Вьетнам, а потом вернулись, чтобы их подобрать. Во время второго захода на посадку мы попали под достаточно плотный огонь, но обошлось без попаданий. Параллельно с нами боевой взвод Дэйринга метался вокруг холма, пытаясь выбить пулеметные позиции. Никто не верил в то, что гуки смогут пережить бомбардировку «Фантомов» и атаку целого взвода боевых вертолетов, но им это удалось. Когда солнце упало за горную гряду, боевые вертолеты начали возвращаться один за другим. Они схватили много пуль. Двух раненых пилотов сразу отвезли в Плейку.

– Где черти носят семь-ноль-два? – вопрос майора Рэймона повис в воздухе.

Мы собрались в оперативной палатке и прослушивали каналы связи: 702-й шел последним в строю боевых вертолетов. Пять минут назад он доложил о попадании и после этого затих.

– Так, давайте кто-нибудь слетает на разведку, – произнес Перстень, стоя возле дверей. – Может, пилот забыл дорогу до лагеря.

Он нахмурился от собственной шутки.

Вдруг мы услышали знакомые шлепки лопастей, и в сумеречном свете показался вертолет, который резко проскользил на полозьях по пыльной земле и уткнулся в посадочную полосу.

– Мягенько сели, – пошутил кто-то.

Все дружно с облегчением выдохнули и стали разбредаться по сторонам. Выйдя из палатки, я замер вместе с несколькими другими парнями, потому что с 702-м происходило нечто странное. Никто не вылезал из машины. Вертолет просто стоял и шумел двигателем. Лопасти лениво вращались. Кто-то подбежал к кабине и начал бешено размахивать руками, подзывая Дока. Все четверо членов экипажа были без сознания от ранений.

Когда экипаж 702-го погрузили на «слик» до Плейку, я вернулся в свою палатку. Стоддард показывал Реслеру шестифутовый кусок «Хьюи», трубу приводного вала хвостового винта. Приблизившись, я разглядел пулевое отверстие в трубе.

– Первое попадание по мне, – гордо объявил Стоддард.

Реслер кивнул. Еще утром Ступи попал под обстрел и выпросил у бортмеханика несуразный трофей.

– Отвезу эту штуку домой, – произнес Ступи.

Я почувствовал легкий укол совести за то, что считал Ступи кретином. Он просто был излишне… беззаботным, что ли.

– Ну ты и кретин, – произнес Реслер.

Я очень долго хохотал.

– Рассказываю тебе делюгу, – начал Король Неба, когда мы сидели в столовой. – Лед.

– Ты о чем?

– Лед, дружище, – глаза Короля Неба сверкали в свете лампочки над столом.

Наш льдогенератор кряхтел и рычал в яме в пятидесяти футах от нас.

– Это и есть прибыльное дельце, о котором ты говорил?

– Именно, кимо сабе. Перстень уже согласился. Берем вертушку, гоняем на ней каждый день в Контум и забиваем доверху льдом. Ну ты понял, большими такими кубами льда. Везем их сюда и продаем в собственную столовую, в ротную пивнуху, а остаток выгружаем ворчунам из 101-й. Будем сдирать с них двойную цену за лед. Как тебе? «Старателям» лед бесплатно.

– У нас есть льдогенератор.

– Да, но он делает ледяную стружку. Ее едва хватает на выпивку. А я тебе толкую про огромные двадцатипятикилограммовые кубы льда для охлаждения пива. Навар можем вложить в дом офицеров. Что скажешь?

– А от меня что требуется? – спросил я.

– Просись ко мне в экипаж каждый день, вот и все.

– Да легко. Почему бы и нет.

– Вот и я думаю, партнер.

Мы не могли посадить «Хьюи» в центре Контума, чтобы забрать лед. Король Неба организовал грузовик из соседнего лагеря спецназа. Уговор был таков, что мы могли пользоваться их грузовиком с водителем, а они – нашим «Хьюи» с пилотом.

В первый же день ледового бизнеса Король Неба поехал на грузовике в город, а я повез спецназовского командира, лейтенанта по имени Бриклин, на патрулирование джунглей. Мы прошли на малой высоте над кустами и джунглями за двадцать минут. Такая же прогулка на своих двоих занимала у него и его китайских наемников целый день. Естественно, он практически ничего не видел из быстро летящего вертолета – по крайней мере, ничего из того, что мог бы увидеть при пешем обходе, – но зато мог честно доложить начальству о полном прохождении маршрута. Он и его подчиненные были просто счастливы.

Всего пятнадцать или двадцать человек в этом лагере были американцами. Остальные – китайские наемники из Сайгона. Когда мы вернулись в лагерь, Бриклин показал мне планировку территории и объяснил, что на одной половине живут китайцы, а на другой американцы.

Бриклин был высоким, сухощавым уроженцем Монтаны. Как и большинство спецназовцев, он придерживался взглядов старой школы на правильное ведение этой войны. Чарли для него были чем-то вроде сборища злостных беззаконников, у которых не было ни малейшего шанса на захват власти. По мнению Бриклина, господство американцев в районе Контума рано или поздно должно было заставить местных жителей довериться и перенять американский стиль жизни, учитывая, что американцы давали образование их детям, предоставляли медицинские услуги и другие материальные блага, к которым уже привыкла даже самая дремучая деревенщина.

Бриклин начал было перечислять преимущества «терпеливого» метода перетягивания вьетнамцев на американскую сторону по сравнению с так называемой войной на изнурение противника, как вдруг увидел нашивку Кавалерии с лошадиной головой на моем правом плече.

– Проблема ребят из Кавалерии в том, что они перекрошили кучу людей, которые просто попались им на пути, – начал Бриклин. – Вьетконговские парни раздували трагедию после каждого убитого крестьянина или буйвола. «Видишь, как сильно американцы тебя любят? – спрашивали они. – Это они убили вчера старую миссис Коа, а ей было семьдесят пять, она за всю жизнь мухи не обидела». Ясное дело, чарли сами успели побывать в этой же деревне и казнить всех командиров, но разве кто верит политикам? Капитальные набеги, которые совершает Кавалерия и другие подразделения, разрушают все, что есть у этих людей. Да, они задают жару отрядам Северного Вьетнама и Вьетконга, но они не понимают, что идут по головам людей, которым мы пытаемся помочь. А все эти переселения для местных деревенских жителей равноценны смерти. Эти люди рождаются, вырастают и умирают в одних и тех же деревнях, деревнях своих предков. Родная деревня значит для них все на свете. И что же мы творим? Проводим через эти деревни свои войска, сжигаем их дотла, чтобы выгнать вьетконговцев, перевозим крестьян бог знает куда, в одночасье превращая их в беженцев, иждивенцев и беззаветных-ненавистников-американцев. Вьетконговцы побеждают, потому что мы проигрываем.

Бриклин успел высказать все это еще до того, как открыл банку пива в небольшом здании с жестяными стенами, который спецназовцы называли своим домом офицеров.

– Им надо показать пример. Показать вьетконговцам, что такое американский стиль жизни, и они поменяют свои взгляды. Эти ребята последуют за нами.

Мы с Бриклином сидели за раскладным столиком в небольшом баре. Я пил кофе, он пил пиво. Мне предстояло лететь.

В их лагере царила полная беззаботность. Даже игровой автомат не оставлял шансов на поражение. Крышка автомата была снята, все шестеренки, колесики и коробка с мелочью находились на виду. Проигранные деньги можно было достать из задней части автомата. Философия Бриклина заставила меня пуститься в рассуждения о политике.

– Как ты считаешь, мы вообще должны здесь находиться? – спросил я.

– Слушай, это уже совершенно другой вопрос. Мы здесь, это факт.

– На мой взгляд, это главный вопрос.

– Может, ты и прав, но остановить процесс сложнее, чем его запустить. Я думаю, нам придется торчать здесь еще очень долго.

– Как думаешь, мы победим?

– Если продолжим разносить деревни и убивать людей, которых мы пытаемся спасти, то нет.

– Многие говорят, что если бы мы позволили вьетнамцам провести выборы, то они проголосовали бы за Хо Ши Мина, и войны бы не случилось.

Бриклин кивнул.

– Ага, я тоже про это читал. Может, и так. Но, как я уже говорил, мы здесь, и это факт.

– Почему бы просто не вывести войска?

– Линдон Джонсон похож на того, кто готов сложить оружие?

– Нет.

– Вот именно.

Бриклин улыбнулся.

Грузовик со льдом вкатился в ворота и остановился возле бара. Король Неба выпрыгнул, распахнув сетчатую дверь.

– Ну и цены тут, я тебе скажу, – он уселся возле меня. – Засранцы просят два пятьдесят за пятидесятифунтовый куб. Такой же куб стоит семьдесят пять центов в Пхан Ранге.

– Все потому, что месяц назад тут побывала Кавалерия, – пояснил Бриклин. – Эти парни платили любую цену, которую им называли, и даже не торговались. Они просто не понимают местный менталитет, – он подмигнул мне.

Король Неба взял пиво и завел разговор с Бриклином. Он сообщил ему, что дело пошло, и если лейтенант не возражает, то мы будем прилетать каждый день.

– Чувствуйте себя как дома, – ответил Бриклин. – И прилетайте на «Хьюи».

Мы направились к вертолету, как только загрузили на борт последний куб. Всего внутри было двадцать кубов – тысяча фунтов льда, – которые подтаивали в грузовом отсеке. Я завелся. Из-за перегруза я не мог перелететь через забор, поэтому мне пришлось развернуть машину и взлетать по траектории посадки.

Пока мы поднимались к высокогорью на пути к Дак То длиной в тридцать миль, Король Неба курил сигареты, болтал о делах и нервно поглядывал на груз, который таял от теплого ветра.

– Черт, если довезем хотя бы половину льда, считай, что повезло, – произнес он. – Может, закроем двери? – спросил он бортмеханика.

– Сэр, в таком случае мы не сможем сесть за пулеметы, – ответил тот.

– Точняк, – он повернулся ко мне. – В следующий раз обмотаем эти штуки брезентом.

Он снова посмотрел на груз.

– Черт побери, посмотри, как он тает! Каждая капля стоит гребаные десять центов!

– Почти прилетели.

– Слава богу. Не хотелось бы вернуться в роту с лужей стоимостью в пятьдесят баксов. Перстень убил бы меня на месте.

Он засмеялся.

Я приземлился на полосе, выбрав стоянку поближе к столовой. К нам подкатил грузовик, и экипаж начал выгружать лед, пока я глушил машину. Затем лед отвезли в одну из наших палаток, где он попал под сложную систему распределения, которая позволила доставить лед в нашу роту, соседним механикам и 101-й еще до темноты.

Ледовый бизнес дал мне возможность выменять материал, который я использовал для строительства бункера. Мы с Гэри сильно боялись попасть под минометный обстрел. «Старатели» считали, что мы слишком осторожничаем. Их лагерь ни разу не обстреливали. Мы привлекли на помощь Стоддарда. Он был неутомимым копателем. За один день мы соорудили окоп четыре на четыре, шесть футов глубиной, причем большую его часть выкопал Ступи. Пока Гэри и Ступи набивали мешки песком для стен бункера, я сгонял на джипе к механикам и ударил по рукам с местным капитаном. Он выдал мне три листа перфорированного стального покрытия за один куб льда. Я забрал стальные листы авансом и отвез их к бункеру. Поверх листов мы уложили три слоя мешков с песком. Вероятность того, что наше укрытие выдержит прямое попадание, была крайне мала, но она все равно существовала, и это нас успокаивало.

Между тем «Старатели» смеялись над нами. Но мы знали, что к чему.

Тем вечером мы с Гэри сидели в бункере и тихо разговаривали о возвращении на родину. Мы оба уже были дембелями, которым осталось служить меньше семидесяти дней.

– Говорят, что в последний месяц дембелей больше не отправляют на боевые задачи. – Гэри потягивал свой дежурный «Бадвайзер».

– Слышал такое. Идеально будет взять отпуск за десять дней до этого: возвращаешься, а воевать уже не надо. Развози рис-и-хлам в тылу Пхан Ранга.

– Провернешь такое?

– Да, конечно. Можем вместе взять отпуск. Я знаю отличные места на Тайбэе.

– А я слышал, что в Гонконге интересней.

– Да ну? Ладно, Гонконг тоже пойдет. Никогда там не был. Значит, в отпуск туда?

– Ага.

На протяжении первой недели мы развозили отряды ворчунов из 101-й по позициям в северном конце долины. Они перестреливались с противником, но без серьезных столкновений. Мы также заняли артиллерийскую позицию на предгорье, расположив его таким образом, чтобы контролировать полукруг, который прочесывала 101-я. Ранее разведка доложила, что в этой зоне находится минимум один батальон солдат Северного Вьетнама, и 101-я мечтала с ним сразиться.

После обеда каждый день у меня по графику было свободное время, поэтому я продолжал гонять за льдом. Через несколько дней мы с Королем Неба выработали схему, по которой тот, кто оставался с Бриклином, мог пить, а тот, кто ездил за льдом на грузовике, держал сухой закон, чтобы на обратную дорогу оставался хотя бы один трезвый пилот. Эти ежедневные полеты стали еще более приятными. Мне уже почти нравилось быть «Старателем». Они были чудаковатыми, но выполняли свою работу и делали ее с огоньком. За исключением шести потерь, которые мы понесли в самый первый день, все были живы-здоровы. И это меня радовало.

Казалось, что у «Старателей» все в порядке. Когда наступило боевое затишье, в роте воцарилось веселье. Но, как выяснилось на следующий день, мы успели сильно оторваться от внешнего мира.

Почти все были в лагере, когда к нам из Сайгона прилетел «Чинук». Перстень вышел к вертолету, чтобы подать руку четырем девушкам из Красного Креста, которые выбирались из заднего люка. Дикон присоединился к нему, и они повели девушек к нам. Я сидел на своей койке, наблюдая за процессией. Оглядевшись, я заметил, что все куда-то исчезли. Весь лагерь внезапно превратился в город-призрак. Гэри выглянул наружу, сообщил, что прибыли «пончиковые куколки», но остался в палатке. Перстень провел девушек вдоль всей ротной улицы, видимо, пытаясь познакомить их хоть с кем-нибудь, но всех и след простыл. Девушки явно нервничали, вглядываясь внутрь темных палаток, откуда на них изредка глядели молчаливые лица, скрытые тенью. Девушки дважды прошлись мимо. Перстень и Дикон сопроводили их обратно к «Чинуку». За это время экипаж «Чинука» успел выгрузить кучу картонных коробок на посадочную полосу. Мы наблюдали за Перстнем, который кивал, выслушивая чьи-то объяснения. Обеспокоенные девушки пожали Перстню руку, еще раз озадаченно посмотрели в сторону пустынного лагеря и уселись обратно в вертолет. Когда вертолет отлетел на безопасное расстояние, «Старатели» вылезли обратно, словно бы ничего не случилось.

– Почему они спрятались? – спросил я Гэри.

– А ты почему спрятался?

– Не знаю. Просто не смог выйти к ним. Мне кажется, мы сами не заметили, как съехали с катушек. Они же белые. Все только и говорят о том, что хотят белую женщину, но стоило белым женщинам появиться тут пять минут назад, как все попрятались.

– Гуманитарная помощь, – Дикон указал на коробки.

– Это еще что?

– Бесплатная хрень от Красного Креста.

Мы подошли к коробкам и расхватали подарки в виде мыла, расчесок, зубной пасты и пачек сигарет. У всех был виноватый вид. Девушки приехали с подарками, а мы их отвергли. Король Неба выскочил на посадочную полосу и сложил руки рупором.

– Вернитесь! – заорал он. – Вернитесь!

* * *

Я смотрел изнутри на провисший верх своей противомоскитной сетки. Реслер сидел при свете и писал письма. Лежа на спине, я думал о том, что мне следует переложить в другое место свою электробритву и прочий хлам, который я хранил на сетке. Она слишком сильно провисала.

Ступи зарылся под одеяла и спал. Горная местность радовала тем, что по ночам было прохладно. Гэри выключил фонарик, и некоторое время я слышал, как он ворочается на койке, подтыкая противомоскитную сетку под одеяла. Затем наступила тишина. Издалека доносились редкие звуки сражения. 101-я набирала обороты день за днем.

Мне не спалось. Я пялился в темноту и думал о том моменте, когда боевые вылеты закончатся. Мы с Гэри запросили отпуск, который должен был начаться через две недели. Если все пойдет по плану, после отпуска нам останется отслужить всего месяц. Залп артиллерии прозвучал вдали. Я напрягся. Вот уже почти год я невольно прислушивался к этим звукам, и мне моментально удавалось отличить подлетающий снаряд от вылетающего, даже когда я спал прямо возле артиллерийских или минометных позиций. Шум, который доносился из северной части долины, звучал как-то зловеще.

Электробритва заискрилась надо мной. Меня сковал ужас. Мина-растяжка? Искры переросли в белую вспышку. Яркость на уровне фейерверка в честь Четвертого июля внезапно переросла в ослепительное белое пламя. Я перекатился с койки на пол и вскочил. От яркого света по стенам палатки заплясали тени. Внутри стало ярче, чем днем.

– Гэри! Огонь! – заорал я, уткнувшись спиной в растяжку палатки на улице.

Ослепительное пламя мерцало зеленым оттенком сквозь брезент палатки. Когда Гэри спросил, в чем дело, свет погас. Я дрожал в одних трусах, весь в поту. Гэри подошел ко мне.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Ты не видел огонь?

– Какой огонь?

– В палатке. Моя бритва загорелась. Ты не видел?

– Я ничего не видел.

– Пойдем, я покажу тебе.

Я с опаской шагнул в палатку. Стоддард даже не проснулся. Я взял фонарик Гэри и направил его на москитную сетку. Моя бритва лежала целая и невредимая. Я осторожно ее потрогал, затем взял в руку. Она была холодной.

– Как такое возможно? Она горела, как вспышка магния. Я видел!

– Боб, ничего не сгорело.

– Да у меня до сих пор мушки в глазах пляшут.

– У всех свои мушки перед глазами.

– Нет, они все объясняют. Бритва загорелась.

Я замолчал, как только понял, что говорю. Это было самое отчетливое видение в моей жизни, но сейчас я стоял с Гэри в палатке и держал бритву в руках. Она не горела, не мерцала и не ослепляла меня; по крайней мере, никто другой этого не видел.

Я подошел к да Винчи, который стоял возле бункера. Я в точности пересказал ему свое видение, со всеми подробностями. Он кивал, пока я говорил.

– Держи.

Он протянул мне небольшую таблетку.

– Что это?

– Поможет заснуть. Завтра вечером дам тебе еще. Попробуй успокоиться.

– Я спокоен. Или был спокоен.

– Попробуй.

Следующим вечером мы увидели, как небо над северной частью долины заполнилось трассирующими язычками пламени, которыми палил «Пафф». Солдаты Северного Вьетнама атаковали наши артиллерийские позиции. Четыре вертолета из боевого взвода Дэйринга находились в самом центре событий, летая взад-вперед возле артиллерийской установки, которую атаковали враги. Солдаты Северного Вьетнама решили сосредоточиться именно на этом орудии из четырех остальных. «Пафф», «Дуглас DC-3» с пулеметом Гатлинга, разрезал черное небо языками непрерывного пламени, сигнальные ракеты озаряли его белыми вспышками, сверкая и раскачиваясь над зоной сражения. Солдаты Северного Вьетнама продолжали наступать. Ствол орудия опустился для стрельбы прямой наводкой. Один из пилотов боевого вертолета рассказал нам, что, когда солдаты Северного Вьетнама заполонили огневую позицию, они настолько перемешались с американскими солдатами, что огонь с воздуха пришлось прекратить. Позицию захватили.

Мы находились в боевой готовности всю ночь. К трем часам ночи нас так и не отправили на вылет, и я пошел спать. Одна маленькая волшебная пилюля, и я вырубился.

На рассвете следующим утром 101-я отвоевала огневую позицию обратно, во многом благодаря поддержке боевых вертолетов.

Капитан Джон Найвен заявился ко мне рано утром и сообщил, что нам пора вылетать. Мы должны были постараться доставить немного боеприпасов окруженным отрядам.

Найвен беззлобно заявил, что я летаю лучше, чем он. Будучи командиром экипажа, он занялся переговорами по связи, а мне доверил управление. Нашей первой остановкой была территория ротной базы в лагере 101-й, которая находилась в окружении врага. Мы приземлились на территории базы, чтобы получить точные координаты и подождать. Рота находилась под обстрелом, к ней было никак не подобраться. Мы заглушили машину возле небольшого полигона в пределах заминированного и обнесенного колючей проволокой периметра и стали ждать.

К полудню мы все еще находились в ожидании. Мы слышали, как командир роты, Дельта-6, докладывал обстановку по связи из соседней палатки. У него осталось семь бойцов: тридцать восемь солдат либо погибли, либо получили ранения. Он мрачно передавал базе имена людей, которые уже точно были признаны погибшими, и повторял:

– Слишком горячо, чтобы отправлять туда вертушку. Возможно, придется ждать темноты.

Вдоволь наслушавшись этих разговоров, я дошел до палатки и раздобыл ящик патронов сорок пятого калибра у сержанта. Я принес на полигон пятьсот патронов и намеревался убить остаток дня, выпуская сотни пуль по пивным банкам. К трем часам дня даже я был впечатлен своей меткостью. Я постоянно попадал по пивным банкам с сотни ярдов. К четырем часам ко мне присоединились несколько ворчунов, и я даже сделал пару выстрелов из любезно предоставленной М-16. Еще один пешка попросил попытать удачи с гранатометом М-79. Чем больше я стрелял, тем больше успокаивался. Я понял, что мне это было просто необходимо. Пострелять куда-нибудь, во что угодно.

Найвен вышел из палатки, когда я в очередной раз принялся палить по банкам.

– Попробуем слетать, – произнес он.

Я засунул пистолет в наплечную кобуру и направился к вертолету.

– Попробую-ка я взлететь, – произнес Найвен. – Мне надо тренироваться.

– Конечно, не стесняйся.

Два ворчуна забрались на борт, доверху нагрузив отсек ящиками с боеприпасами.

Найвен завел двигатель, проверил мощность в парении и убедился, что нам ее хватает. Он опустил нос вертолета чуть ниже, чем следовало, и поднялся над колючей проволокой. К сожалению, машина была перегружена для заданного угла взлета, поэтому вертолет не смог набрать высоту. Мы почувствовали, что нас тянет назад, когда оказались над минным полем. Я выглянул из окна и увидел колючую проволоку, которая зацепилась за полоз и тянулась обратно к другой проволоке.

– Мы зацепили проволоку! – заорал я.

От моего крика он сразу понял, в чем дело, и пошел обратно на снижение. Затем он вытворил совершенно неожиданную для меня вещь. Вместо того чтобы остаться в парении над минным полем и сдать назад, он посадил машину на землю. Я подпрыгнул в кресле, врезавшись плечами в ремни и приготовившись ко взрыву.

Найвен забыл о том, что периметр заминирован. Он вспомнил об этом, как только мы коснулись земли. Я глянул на него, когда машина перешла на малые обороты. Солнце пробивалось сквозь плексиглас. Пот стекал по его лицу. Его перепуганный вид полностью совпадал с моими ощущениями. Взрыва не было.

Ворчуны приказали не дергаться. Саперы, знающие раскладку мин, изящной поступью подобрались к нам с кусачками и высвободили.

Найвена всего трясло, поэтому лететь пришлось мне.

Долетев до окруженной роты, мы увидели боевые вертолеты, которые обстреливали лицевую сторону холма. Их усилия сводились на нет чрезвычайно плотной и густой листвой. Собственно говоря, рота и сама скрывалась под лесным покровом высотой в семьдесят пять футов.

– Слишком опасно, Старатель. Ждите темноты, – произнес Дельта-6.

– Принял, – ответил Найвен.

Мы, расстроенные, вернулись назад. Напряжение достигло своего предела. Во время подлета я рассматривал зону и не разглядел ни одного безопасного маршрута. Рота застряла на низком взгорье, покрытом деревьями и окруженном возвышенностями. Если солдаты Северного Вьетнама никуда не денутся к моменту нашего возвращения, мы станем легкой мишенью.

Я приземлился возле ротной базы и заглушил машину. До темноты оставалось два часа. Мы перекусили и стали ждать.

Когда взлетали, небо было безлунным и очень темным. Пролетев около десяти минут в направлении гор, я выключил габаритные огни и начал снижаться. Когда мы нырнули вниз, вершины гор, темнее неба, поднялись над нами. Я ориентировался по очертаниям долины и холмов, которые успел запомнить за две недели полетов в этой местности. Очертания земли можно разглядеть с малой высоты даже в самую темную ночь. Даже в безлунную ночь. Даже при облачном небе. Всегда можно найти ориентиры, чтобы воссоздать очертания. Я научился не пялиться на нужные объекты, а захватывать их боковым зрением.

Поэтому, медленно двигаясь ко взгорью, я знал, что вершины деревьев должны быть светлее вершины холма за ними. Дельта-6 сообщил, что по всем признакам мы двигались по курсу. Я выбрал верную тень.

– Вы рядом, – сказал Дельта-6. – Продвигайтесь дальше, помедленней.

Когда машина перешла из полета в парение, перегрузка стала очевидной. Тусклые огни приборов показывали, что я парил на максимальной мощности. Мы проплыли вперед, в шести футах над деревьями, следуя указаниям Дельты-6.

Дельта-6 сообщил:

– Слышим выстрелы.

Я увидел дульные вспышки на холме прямо перед нами.

– Кажется, это чуть правее… стоп… я слышу вас прямо над нами, но не вижу. У нас тут везде раненые, не хочу, чтобы вы зашибли их ящиками с боеприпасами.

Я парил, пытаясь рассредоточить взгляд и следить лишь за оттенками черного. Дульные вспышки моргали на склоне холма.

Сработала сирена предупреждения о недостаточных оборотах. Я глянул на прибор и увидел, что стрелка быстро падает. Машина опускалась в деревья. Если не скинем ящики, то упадем.

– Нам надо скинуть боеприпасы, – сообщил Найвен.

– Нет! Вы прямо над ранеными.

На фоне канала Дельты-6 вовсю раздавался треск винтовок.

Скидывать или не скидывать гребаные боеприпасы? Я сдвинулся правее. Бортмеханик вместе с ворчунами держали коробки наготове у края отсека, но скидывать их было некуда. Перед нами выросла верхушка дерева, задев нос вертолета. Приплыли. Если не добавим мощности, то по кусочкам присоединимся к парням снизу.

Трясущийся «Хьюи» воспротивился, когда я попытался продвинуться вперед. Сирена продолжала орать. Двигатель был на грани отказа, движение вперед требовало огромных усилий. Я услышал громкий хлопок, лопасти срубили верхушку дерева. Я не мог набрать высоту. Для этого мне нужно было снизиться и восстановить частоту вращения винта. Я повернул направо, высвободил немного мощности за счет этого маневра и протащил полозья над верхушками деревьев. Через несколько футов я смог снизиться над склоном холма и нырнуть в черное ущелье.

– Что теперь? – спросил Найвен.

– Пролечу до конца ущелья, развернусь и попробую снова.

– Мы перегружены.

– Да, но теперь я представляю, где нам нужно сесть.

Найвен связался с Дельта-6.

– Спасибо вам, – в голосе звучала признательность.

Когда я медленно вернулся ко взгорью, дульные вспышки снова ожили. Язычки трассеров замелькали по левому борту. Судя по всему, нас было тяжело разглядеть, поскольку по нам до сих пор не попали. Во время переговоров при первой попытке я интуитивно понял, где находится Дельта-6 и где нам нужно скинуть ящики.

– Вот тут! – заорал он. – Тормозите!

Я остановил машину. Мы опустились к деревьям, и Дельта-6 скомандовал скидывать.

С треском и скрежетом ящики полетели из грузового отсека. Они падали с семидесяти пяти футов сквозь ветки и листья. Избавившись от веса, машина набрала мощность.

– Отличная работа! – орал Дельта-6. – Никто не пострадал. Отличная работа. Спасибо, Старатель.

Я сбил еще верхушку дерева на обратном пути, нырнул в сторону ущелья и ускорился. Через десять минут мы уже сидели на базе и выслушивали похвалу за то, что спасли жизни солдат. Дельта-6 и его ребята высадили последние патроны, обеспечивая нам прикрытие.

На следующее утро рота Дельта-6 смогла отодвинуть солдат Северного Вьетнама, или они отодвинулись сами, после чего к ней прилетел «Чинук» и забрал раненых. Еще один «Чинук» забирал кучку выживших вместе с телами погибших.

К сожалению, у врага было преимущество территории. В некоторых зонах высадки, которые ворчуны вырубали на вершинах холмов, пеньки стояли так плотно друг к другу, что между ними было крайне сложно попасть полозьями. Американские патрули прорубались сквозь заросли, отдавая все силы лишь ради того, чтобы безнадежно заблудиться. Командиры постоянно докладывали о пропавших без вести солдатах, которые на деле заблудились в джунглях; там можно было потеряться, отойдя на десять футов в сторону. Пока бои шли в джунглях, солдаты Северного Вьетнама успешно теснили, атаковали и даже разбивали наши отряды. Когда взводы и роты попадали под крупное наступление, им на помощь высылали спасательные отряды, которые терялись, рассредоточивались и попадали в такое же окружение. В считанные дни 101-я потеряла несколько отрядов, отправленных на поиски потерянных. Царила полная неразбериха. И в этой неразберихе гибли люди.

В подобных условиях наши вертолеты ничем не могли помочь ворчунам. Мы постоянно пытались отыскать солдат, которые звали на помощь по связи из непроходимых джунглей. Одну роту успели выкосить полностью, пока мы летали над лесом, пытаясь их разглядеть. Связь с ними оборвалась, и роты не стало.

Еще одна рота, возглавляемая Бадом Карпентером, футболистом из Уэст-Пойнта, прославилась после того, как Карпентер вызвал авиаудар по своей же позиции, попав в окружение.

Мы с Королем Неба находились в воздухе, нарезая круги над позицией Карпентера. Он пытался добраться до старой зоны высадки, чтобы мы вывезли роту. Мы прислушивались к сообщениям по связи и наблюдали за зоной высадки, ожидая увидеть солдат.

– Нам не пройти к зоне, – сообщил Карпентер. – Мы окружены.

– Где вы находитесь? – настаивал Стрелок-6, командир Карпентера.

– В сотне метров к востоку от зоны высадки, – тихо произнес Карпентер. Пулеметы перекрикивали его голос. – Со мной всего шесть человек. Нас окружают. Вызываю авиаудар, немедленно.

– По вашей позиции? – переспросил Стрелок-6.

– Да, поскорее.

Два «Скайрейдера» уже находились на рубеже атаки. Они мгновенно получили инструкции и начали бомбить координаты. Они сбрасывали бомбы вперемешку со снарядами, а затем палили из пулеметов. Позицию Карпентера окутал дым. Повисло долгое молчание.

– Получилось, – послышался усталый голос Карпентера. – Они отступили.

Стрелок-6 произнес:

– На всякий случай, я хочу, чтобы ты знал, что я представляю тебя к медали Почета.

Нет ответа.

– Еще я надеюсь, что когда мы доберемся до вас, то обнаружим кучу дохлых вьетконговцев.

– Пока что я вижу только своих… – ответил тихий голос.

– Высылаем подмогу, – произнес Стрелок-6.

Несколько мгновений спустя Стрелок-6 связался с нами. Он попросил нас приземлиться на его позиции, возле артиллерийских установок.

– Не понимаю, – начал он.

Он сидел на полу «Хьюи», держа в руках ламинированную карту-планшет. Он выглядел мрачным и уставшим. Он указал на обведенную кружком точку на зеленой бумаге.

– Не понимаю. Они должны быть здесь.

Он говорил о взводе, который пытался направить к позиции Карпентера. Но взвод не добрался до места, потому что, когда солдаты пробились к указанным координатам, они ничего не обнаружили и попали в окружение врага. Стрелок-6 был подавлен. Он все просчитал на своей настольной карте, правильно расставил все метки, но его солдаты доказали обратное.

– Приказываю вам отправляться на поиски этого отряда, – он указал на карту. – Найдите их и задайте им курс вот сюда, – он провел пальцем через карту к позиции Карпентера.

Майор и капитан забрались в наш грузовой отсек с большой радиостанцией. Мы взлетели.

Я медленно шел над верхушками деревьев, прислушиваясь по связи к инструкциям ворчунов. Они слышали наш вертолет. Воспользовавшись шумом двигателей, они направили нас прямо к своей позиции. Пока мы искали вдоль и поперек над джунглями, враг не стрелял. Но когда я обнаружил отряд и стал кружить над ним, враги ударили по нам с соседних возвышенностей. Я услышал один тыц. Я пролетел над отрядом, сделал разворот и пролетел над ними, указав точный курс на позицию, до которой им предстояло добраться.

– Вам туда, – сообщил по связи майор, сидевший за нами.

Отряд принял его приказ. Майор отправил нас на поиски другого заблудившегося отряда. И снова, пока мы мотались туда-сюда над джунглями, прямо перед склоном с вражескими позициями, по нам не стреляли. Но стоило мне закружить над позицией, как враг открыл огонь. Весь склон запестрил дульными вспышками. Мы были так близко к одной из огневых позиций солдат Северного Вьетнама, что могли слышать треск палящих винтовок. Я почувствовал глухой удар по корпусу вертолета, обернулся и увидел майора, который лежал на полу: туда его привела не пуля, а инстинктивное желание броситься на землю во время обстрела. Было несколько забавно, что пол грузового отсека казался ему безопасным – пули прошивали брюхо машины, как фольгу, но я не посмел смеяться.

Я повернул и пролетел над невидимыми солдатами в нужном для них направлении. Когда мы пересекли их позицию, Король Неба сообщил по связи:

– Курс два-шесть-ноль.

Лейтенант, находящийся снизу, принял.

Вот так мы и летали. Снова и снова. За пару часов мы задали нужные курсы всем заблудившимся отрядам. Точнее, всем, кто еще оставался на связи. Они стекались к одной и той же позиции, чтобы объединиться. Стрелок-6 не просто планировал прикрыть позицию Карпентера, он хотел собрать всех своих солдат вместе для эвакуации. Он был сыт по горло этим дерьмом. Настало время вызывать на подмогу Кавалерию.

Мы сели обратно на позиции Стрелка-6 и стали наблюдать, как он пытается объяснить адъютантам свои планы. План сводился к следующему: попросить Первый отряд выслать хотя бы батальон пехотинцев и расставить их по позициям на нескольких горных хребтах к северу от сражения. Он полагал, что, если ВВС проведут бомбардировку зоны сражения, а 101-я проведет быструю атаку, им удастся погнать солдат Северного Вьетнама в сторону сил Кавалерии. Этот план был безумием, поскольку Стрелок-6 полагал, что солдаты Северного Вьетнама побегут по высокогорью, а не по долинам. Глядя на карту, я видел тысячи путей отхода солдат Северного Вьетнама, но, опять-таки, я не был пехотным командиром. Что меня очень радовало.

На брифинге было интересно, но на самой середине нас отправили спасать раненых солдат.

Позже Король Неба признался, что не верил в успех нашей затеи. Зона высадки представляла собой узкий круг, вырубленный в самой гуще молодого древостоя, а ворчуны загрузили на борт слишком много раненых, для того чтобы мы могли парить. В довершение ко всему, мы находились в зоне постоянного огня.

Я провернул то, что можно было назвать полным безрассудством. Решение пришло на автомате. Машина потеряла обороты в парении в одном футе над землей, я не мог никого выгрузить – раненые были при смерти – и мы были окружены кустами и молодыми деревьями высотой в пятнадцать футов, но находились на холме. Мои инстинкты подсказывали, что, если я смогу перепрыгнуть через этот барьер, машина спикирует вниз по склону, и мы наберем скорость. Поэтому, когда Король Неба посоветовал мне выгрузить минимум одного раненого, я покачал головой и направился к самой жидкой части живой изгороди. К счастью, лопасти находились так высоко над землей, что они зацепили лишь самые тонкие верхушки деревьев. Нос машины продирался сквозь ветки и листья, полозья постоянно за что-то цеплялись, а лопасти вгрызались в древесину. Звук был такой, словно мы терпим крушение. Ворчуны орали в грузовом отсеке. Но когда мы с таким трудом протиснулись сквозь деревья, листья и кусты, земля под нами резко оборвалась. Лопасти поднялись над верхушками, и мы протащили фюзеляж через остатки растительности. Мы вырвались из лесной гущи, подняв целый водоворот щепок – просто турбированный кусторез. Я проплыл вниз по склону холма, набрал воздушную скорость и поднялся ввысь. Король Неба произнес:

– Охренеть можно!

Я рассмеялся. Я и сам был удивлен.

К вечеру того дня разрозненные отряды, взводы и роты сгруппировались в одной точке. Оказалось, Карпентер потерял меньше солдат, чем думал. Всего половина его роты была мертва или ранена. Остальных разбросало по джунглям. Джунгли были союзником нашего врага, и покуда он заставлял нас сражаться в цепких лапах растительности, нам предстояло проигрывать. Каким-то чудом героическое, самоубийственное решение Карпентера не принесло ему ни единой царапины и остановило натиск врага. Но мы это сражение проиграли.

Ворчуны ушли за артиллерийские позиции, чтобы дождаться Кавалерию и ВВС. С базы ВВС в Гуаме летели целые отряды бомбардировщиков Б-52, сбрасывая на противника тысячефунтовые снаряды.

Предполагалось, что бомбы уничтожат кучу солдат Северного Вьетнама; выжившие должны были кинуться в горы, убегая от 101-й; а Кавалерия с северной части должна была их добить. Зона охвата была слишком большой. Задержка, вызванная ожиданием ВВС, была слишком долгой.

На следующий день рано утром мы с Гэри и остальными «Старателями» замерли возле своих вертолетов на территории роты. Из южной части долины донеслись раскаты чудовищной грозы. Шум был таким громким, что мы не слышали голоса друг друга. Гроза имела облик бесчисленной оравы вертолетов Кавалерии.

Кавалерия промчалась к высокогорью: минимум восемьдесят машин на малой высоте и большой скорости. Орава пролетела над нами и продолжила двигаться в северном направлении к намеченной цели. Спустя несколько минут хвост их строя исчез, и наступила тишина.

– Черт! Никогда не видел столько «Хьюи» в небе, – произнес кто-то.

Признаюсь, я почувствовал гордость при виде своего старого подразделения. В этой части мира они были элитой.

В тот же день репутация Кавалерии несколько утратила свой блеск.

101-я вела разрозненные перестрелки в непролазных долинах. Рота боевых вертолетов Кавалерии была вызвана на подмогу. Она должна была оказать поддержку одному из сухопутных командиров, который по связи попросил Кавалерию изрешетить пулями зону, в которую он закинет желтую дымовую гранату.

Мимо той зоны, которую Кавалерия должна была обстрелять по просьбе 101-й, проходил радист со своим отрядом. У него на ремне висело несколько дымовых гранат. Одна из них, конечно же, была желтого цвета.

В тот самый момент, когда командир ворчунов, находясь в миле от радиста, сообщил о том, что забросил желтую дымовую гранату, случайная ветка зацепилась за желтую дымовую гранату, висевшую на ремне радиста, и вытащила чеку. Радист и его взвод моментально исчезли в клубах бледно-желтого дыма. Боевые вертолеты Кавалерии как раз находились рядом, выискивая свою цель, отмеченную желтым дымом.

Боевые вертолеты сообщили, что видят дым, и открыли огонь. Они даже увидели бегающих вокруг дыма солдат и подумали, что задали трепку старым добрым чарли.

Когда командир пешек понял, что по его желтому дыму никто не стреляет, а стреляют по другому желтому дыму, он закричал по связи, чтобы боевые вертолеты прекращали огонь.

Он сделал это очень вовремя. За несколько секунд вертолеты расстреляли командира отряда радистов и ранили двадцать одного солдата, включая и радиста.

Это была дурацкая случайность, но Кавалерию посчитали недотепами. Особенно после такого театрального полета строем. Они испортили себе репутацию. Старатели и 101-я почувствовали себя спокойней, когда убедились, что Кавалерия будет торчать в горах на севере, выполняя роль наковальни. Мы были молотом.

На следующий день все подразделения 101-й отвели назад, чтобы освободить зону бомбардировки.

Солдаты Северного Вьетнама не были идиотами. Они поняли, что у нас на уме. Они испарились в джунглях. Согласно нескольким сотням отметок, которые были сделаны восковым карандашом на карте, солдаты Северного Вьетнама были окружены, и теперь их оставалось гнать вдоль горного хребта, на север, прямо в лапы неуклюжей, но могущественной Кавалерии. Следующим утром ВВС предстояло внести свою лепту в выдавливание противника.

Нас с Королем Неба отправили возить телевизионную съемочную группу над грязной дорогой, которая служила западной границей зоны бомбардировок. Кадры разрывающихся бомб, да еще и таких гигантских, имеют огромную пропагандистскую ценность, это ни для кого не секрет.

Облака погрузились в долину, закрыв собой горы. Мы с Королем Неба нервно курсировали в пяти сотнях футов над дорогой. Нас несколько раз заверили, что ВВС никогда не промахиваются, что попасть под случайную бомбу практически невозможно.

Мы знали, что это брехня: ВВС промахиваются и очень часто.

Когда ударили бомбы, мы сделали очередной разворот, направляясь вдоль дороги, холмы в четверти мили от нас начали дымиться. Пересекающиеся ударные волны зарябили в спертом воздухе и стали расходиться кругами над землей. Вершины холмов, поросшие густым лесом, моментально обнажились. Бомбы весом в тысячу фунтов падали одна за другой, методично и сокрушительно, пролетая мимо горных хребтов в ущелья, врезаясь в склоны холмов наглядным стаккато накладывающихся друг на друга взрывов и разрывая землю на куски. Сзади нас охала и ахала съемочная команда. Разрушительный дождь начался на противоположной от нас стороне долины и передвинулся ближе. Где-то в небе, в тридцати тысячах футов над облаками весьма мастеровитые экипажи бомбардировщиков сбрасывали снаряды в пределах отмеченной зоны. Чарли должны были превратиться в котлеты для гамбургеров.

Спустя полчаса таких бомбардировок снаряды добрались до дороги. Круги от ударных волн были не просто видны в воздухе, они были ощутимы. Машину качало после каждого взрыва. Снаряды полетели прямо на дорогу, поэтому я ушел с маршрута. Одна бомба разорвалась перед нами за дорогой, и я уже начал было думать о том, что сейчас нам удастся проверить, кто победит: «Хьюи» или тысячефунтовая бомба, как вдруг бомбардировка прекратилась.

Тишина. Долину окутывал густой дым, виднелись только голые поломанные деревья. Земля была покрыта пеплом, повсюду зияли огромные обугленные воронки. В таком месте выжить было просто невозможно.

Окончание бомбардировки было сигналом, по которому полчища «Хьюи» влетели в зону и высадили ворчунов по всей измочаленной поверхности долины. Наша задача была выполнена, поэтому я практически незамедлительно отправился обратно в лагерь.

Я был впечатлен. Съемочная группа была впечатлена. Ворчуны были впечатлены. А вот гуки впечатлены не были. Они исчезли. Впрочем, они оставили после себя нескольких оглушенных, но невредимых бойцов, которых сразу же взяли в плен – примерно двадцать солдат Северного Вьетнама.

Теперь дело стало за Кавалерией.

Кавалерия прочесывала горные хребты и долины на протяжении двух дней. Затем они направились обратно к разбомбленной долине. Сеть сомкнулась, но рыбы внутри не было. Тупые мелкие варвары сбежали, проявив минимум уважения к выдающимся технологиям. Они последовали принципам дзюдо и выгнулись, но не сломались.

Но бомбардировка есть бомбардировка, сражение есть сражение, и многие солдаты проявили истинный героизм. Битва выдалась впечатляющей, хоть и была проиграна.

Генерал Уэстморленд лично прилетел из Сайгона, чтобы раздать медали. Капитану Карпентеру дали серебряную звезду и перевели в штат Уэстморленда.

К концу июня я стал совсем издерганным. Дембельская доля оказалась весьма тяжелой. Лучше бы я вообще не знал срок окончания своей службы. По мере приближения заветного дня – всего пятьдесят дней до отправления на родину – смерть начинала казаться все более неизбежной, словно я уже исчерпал свою удачу и мог получить пулю в любой момент. В промежутке между настоящей секундой и днем отбытия меня поджидал тот самый вылет, возможно, самый заурядный короткий вылет – случайный огонь, и одна маленькая шальная пуля пробивает мой лоб.

Ночи превратились в ад. Я продолжал дергаться и просыпаться от невидимых опасностей даже под успокоительными, которые мне выдавал Док да Винчи. Днем, во время полетов, все было в порядке. Ледовый бизнес тоже не давал расслабиться. Но когда я не летал – несколько часов перерыва или выходной, – я мрачнел на глазах. Глядя вокруг, я убеждался, что мы зря влезли во Вьетнам. Я даже начал питать сочувствие к врагу, за что мне впоследствии было стыдно.

Локальная война, в которую меня втянули, продолжалась каждый день. Я был частью этой войны. Находясь в воздухе, я действовал на пределе своих возможностей. Как и все пилоты, я летал по горячим зонам высадки, потому что в самой гуще событий туманные принципы, по которым ведется война, полностью рассеивались. Война сбрасывала со счетов все лишнее. Даже меня.

Дикон наконец разрешил нам с Гэри летать вместе, и наша первая совместная задача заключалась в доставке припасов небольшому отряду, торчавшему в джунглях. Чтобы отыскать их, мы воспользовались навигацией не по курсу, этому методу не обучали в летном училище. Мне рассказал про него Монк.

При стандартном счислении пути, когда следуешь по проложенному курсу, приходится делать поправку на снос от ветра, но ты никогда не знаешь, в какую сторону смотреть, когда приближаешься к цели после длительного полета. Поправка на снос от ветра – это теоретические расчеты. Находясь на реальном маршруте следования, можно сместиться либо в одну сторону, либо в другую. Но как понять, в какую сторону произошло смещение?

При навигации не по курсу поправка на снос от ветра не учитывается. В течение заранее рассчитанного времени ты следуешь по магнитному курсу полета, проложенному на карте, и на подлете ты уже знаешь, что надо смотреть вперед.

Мы без проблем отыскали отряд.

Когда мы отобедали, возле посадочной полосы, где мы в самый первый день высаживали солдат Республики Вьетнам, разгорелась перестрелка. Наши войска понесли потери, солдатам требовались боеприпасы. Мы с Гэри смогли пробраться в крошечный просвет между деревьями на горном уступе. Нам как раз хватило места втиснуть лопасти несущего винта, хвостовой винт остался висеть над пропастью. Ворчуны закинули нескольких раненых на борт, после чего затрещали пулеметы и солдаты неистово замахали нам руками, приказывая убираться. Взлететь с такого закоулка можно было только задом. Высвободив нос и лопасти, нужно было нажать правую педаль и развернуть машину вокруг ее оси, чтобы нос и хвост поменялись местами, вернувшись в обычное положение. Что мы и проделали.

В полевом госпитале медики за несколько секунд приняли всех раненых. Мы с Гэри полетели обратно за второй партией.

– Черт. Нам же говорили, что эту чертову зону расчистили несколько недель назад, – негодовал Гэри.

– Наверное, никто не предупредил об этом чарли, – ответил я.

– И то правда.

Отряд попросил нас подождать. На земле продолжалась небольшая перестрелка.

Я высоко кружил над долиной, держась за пределами выстрелов мелкокалиберного оружия. С нашей орбиты мы видели дым, поднимающийся над северной частью долины, где мы летали утром. На западе было еще больше дыма, в том направлении продвигались отряды 101-й. Американцы разворачивали свои силы на обширном участке территории, но с высоты он казался крошечным. Море джунглей простиралось на сотни миль во всех направлениях. И под таким прикрытием можно было отправиться куда угодно.

– Так, Старатель, у нас чисто.

– Принял, подлетаем, – отозвался Гэри.

Сойдя с орбиты, я перелетел через вершину холма, снизился за ней и стал заходить на посадку вдоль ущелья, которое вело к горному уступу. По пути мы успели захватить груз боеприпасов, поэтому с трудом парили на такой высоте. Мне нужно было рассчитать время захода на посадку таким образом, чтобы потерять косую обдувку на подлете к уступу. Когда мы шли примерно тридцать миль в час и нам оставалось преодолеть всего сотню ярдов, правый бортовой пулеметчик открыл огонь. Он увидел дульные вспышки. За пятьдесят метров до уступа, на самом опасном отрезке пути, ворчун-наводчик начал махать мне руками, чтобы я улетал.

Садиться было нельзя.

Я продолжал лететь. Уже три человека скакали и отмахивались от меня руками. В тот же момент из канала связи раздался крик:

– Не садитесь. Мы под сильным обстрелом!

Я впервые оказался в подобной ситуации. Обычно у меня была возможность перелететь через зону высадки, если садиться запрещалось. Но наша зона находилась на склоне холма. По бокам возвышались стены ущелья, мне некуда было поворачивать. Свободное место было только под нами и позади нас. Я выровнял машину, чтобы остановить заход на посадку. Парить мы не могли, поэтому вертолет начал терять высоту. Задрав нос и опустив хвост, он скользил на дно ущелья. Пока мы падали, я нажал на правую педаль и развернул нос, чтобы не прекращать падение и набрать воздушную скорость. Я нажал газ и рванул в ущелье. Воздушная скорость выросла до семидесяти. Из падающего судна мы снова превратились в воздушное, и я проскочил между деревьями на горном хребте сбоку от ущелья. Ворчуны видели, как мы падали в ущелье. Мы исчезли за поворотом, и они уже думали, что мы разбились. Но вот чудеса! К их изумлению, «Хьюи» выпрыгнул из джунглей.

В конечном счете, мы добрались до уступа, выгрузили боеприпасы и забрали оставшихся раненых. Как обычно, на обратном пути последнего захода с нами летели трупы погибших солдат.

Вечером того же дня я взял Гэри с собой за партией льда.

Глава 13. Просто признай, что боишься

Я уверен, что мы победим.

Нгуен Као Ки, U.S. News & World Report, 1 августа 1966 г.

Государственный переворот в пользу коммунистов в Южном Вьетнаме уже не просто маловероятен… он невозможен.

Линдон Джонсон, 14 августа 1966 г. (после совещания с генералом Уэстморлендом на своем ранчо)

Июль – август 1966 года

Сон больше не приносил мне покоя. Я сбежал из Вьетнама в Гонконг, но не смог избавиться от воспоминаний.

Двадцать один солдат лежал без движения, их лодыжки были перехвачены веревками, руки связаны за спиной – северовьетнамские пленные. У ног пленных стоял сержант с перекошенным от злобы лицом. Пленные глядели на него, не моргая. Сержант направил пистолет в одного из них. Внезапно он ударил пленного по ноге. Удар отшвырнул пленного на несколько дюймов. Сержант выстрелил из пистолета прямо ему в лицо. Голова пленного отскочила от земли, как брошенный сверху мяч, а затем упала в кровавую кашу из мозгов. Сержант повернулся к следующему пленному в очереди.

– Он пытался сбежать, – раздался голос возле меня.

– Он не может сбежать, он связан!

– Он дернулся. Он пытался сбежать.

Пленный быстро произнес несколько слов на вьетнамском, когда сержант встал возле него. Когда он ударил пленного по ногам, тот закрыл глаза. Пуля ударила его в голову.

– Это убийство! – прошипел я.

– Они отрезали сержанту Рокки член и запихали его ему в рот. И еще с пятью ребятами из его отряда поступили так же, – пояснили мне. – А перед этим они всю ночь медленно полосовали им кишки ножами. Если бы ты только слышал их крики… Они кричали всю ночь. К утру все были мертвы, с членами во рту вместо кляпов. Это не убийство, это правосудие.

Еще одна голова отскочила от земли. Я содрогнулся от ужаса.

– Мне приказали забрать пленных. Их должно быть двадцать один, – взмолился я.

– Ты их получишь, всех получишь. Просто они будут мертвы, вот и все.

Сержант продвигался вдоль ряда, останавливая пленных, которые пытались сбежать. Ряд солдат удлинялся, и сержант уходил все дальше. Его красное лицо светилось, а головы продолжали отскакивать от земли. Затем он поднял взгляд на меня.

События прошлого преследовали меня во снах.

Раненый вьетконговец лежал на носилках, один край держал медик, второй край был зацеплен за пол грузового отсека.

– Не думаю, что он рад нашей помощи. Мне кажется, он бы предпочел умереть, – произнес медик.

Вьетконговец пялился на меня. В его черных глазах читался упрек. На нем был только черный верх от пижамы, штанов не было, на бедре зияла распухшая, загнивающая рана, полученная несколько дней назад. Все это время он прятался в джунглях.

– Ногу уже не спасти, – произнес медик.

Солдат пялился на меня. Носилки заскрежетали о пол вертолета, когда медик стал заталкивать их внутрь. Бортмеханик подошел с другой стороны и потянул носилки на себя. Они задвинули носилки под сиденья пилотов. Пока они толкали и тянули носилки, раненый не сводил с меня глаз.

– Либо у этого засранца трипак, либо мы его возбуждаем, – пошутил бортмеханик.

Он указал на промежность раненого. Жидкость, похожая на сперму, капала с пениса и блестела на бедре. Я отвернулся, ощущая его ненависть, и чувствовал, как он уязвим. Я посмотрел в его черные горящие глаза, они глядели в ответ. Все действие замерло. Я подумал, что просыпаюсь. Но затем передо мной всплыл живой щит, который я видел в зоне «Пес».

Глаза заморгали, в их уголках собрались морщины. Старая женщина с черными зубами что-то мне сказала, а затем закричала. Звука не было. В своей сморщенной руке она сжимала гладкую ручонку ребенка. Она медленно продвигалась, словно шла под водой. Толпа вокруг нее беззвучно вдохнула, пошатнулась и рухнула вниз. Вдали застрекотал пулемет. Женщина медленно упала на землю, содрогнулась и умерла. Старуха продолжала что-то говорить. Я посмотрел на ее двигающиеся губы и понял, что она говорила:

– Все в порядке…

Действие снова сменилось. Я сидел в своем «Хьюи», дожидаясь, пока ворчуны закончат проверять выжженную деревню.

– Все в порядке, – в окно кабины заглянул солдат.

– Она мертва!

– Они все мертвы. Все в порядке.

Толпа исчезла. Я сидел в кабине, пока солдат обращался ко мне снаружи. Это была деревня. Влажная земля дымилась. Обгоревшие балки, обмазанные грязью стены и крыши из пальмовых листьев медленно тлели. Запах горелых волос и тлеющего угля заполнил мои легкие и мозг.

Откуда в деревне колючая проволока? Здесь что, тюрьма? Оборонительный рубеж? Мой взгляд был прикован к ребенку, повисшему на колючей проволоке.

– Так нельзя, – сказал я солдату.

– Все в порядке. Это война. Их предупреждали. Все ушли из деревни. Это вьетконговцы.

– Она тоже вьетконговец?

Солдат уставился вниз.

– Нет. Ей не повезло.

Она прикипела к колючей проволоке. Проволока торчала прямо из ее крошечной тлеющей груди. Она болталась на проволоке – двухлетний младенец, который пытался убежать от ада, спустившегося с небес. Нижняя половина ее тела порозовела от сильного жара, ее крохотная вульва казалась почти что живой.

– Это не война, это…

– Все в порядке. Жертв среди мирного населения не избежать.

Солдат продолжал говорить, но уже беззвучно. Окоченевшее тело маленькой девочки – наполовину обугленная смерть, наполовину розовая жизнь – свободно болталось на проволоке. Внезапно я услышал звон.

Я проснулся от звука своего голоса, который раздавался у дальней стены. На ночном столике звонил телефон.

– Слу, – я сглотнул. – Слушаю?

– Ваш звонок в Соединенные Штаты будет подключен через пятнадцать минут, – произнес голос.

Звонок! Точно. Звонок Пэйншс.

– Спасибо.

– Мы только хотели убедиться, что вы не пропустите звонок, мистер Мэйсон.

– Да. Да, благодарю. Я здесь.

Оператор со щелчком отключился, но я держал гудящую трубку в руке еще с минуту, прежде чем положить ее обратно на рычаг. Я поежился, когда меня окатил холодный воздух из кондиционера. Моя простыня промокла и перекрутилась.

Я зажег сигарету трясущимися руками и уселся в ожидании звонка. Я видел эти сны почти каждую ночь. Теперь мне полегчало. Пока я бодрствовал, сны мне не грозили.

После четырех таких жутких ночей я решил досрочно выйти из отпуска и вернуться во Вьетнам. Отпуск был катастрофой. Сначала Гэри приехал в Гонконг вместе со мной, но на второй день отправился в Тайбэй. Я слишком убедительно расхвалил ему женщин, которые там обитали, в то время как проститутки Гонконга оказались слишком опытными, слишком профессиональными и слишком дорогими. Реслер собрал чемодан и был таков. Я хотел последовать за ним, но когда я попытался купить билет до Тайбэя, мне отказали по причине того, что я был военнослужащим, и Гонконг значился местом моего отпуска, поэтому я не имел права покидать город. Я так и не понял, как Гэри миновал всю эту бюрократию, но в итоге я остался один.

У меня не было ни малейшего желания вызывать проститутку, я просто хотел поговорить.

– Люблю тебя, прием, – сказал я.

– Я тоже тебя люблю. Как ты? Прием, – ответила Пейшнс.

Ее голос слабо пробивался сквозь шипение и свист радиотелефонной связи.

– В порядке. Мне обещали, что меня больше не станут отправлять на боевые вылеты, когда я вернусь. Прием.

– Совсем?

– Так ска…

– Собеседник не сказал «прием», сэр.

– Ой, – произнесла Пейшнс. – Прием.

– Так сказал док, когда я улетал. Он сказал, что «Старатели» отправляют своих дембелей только на развозку задниц-и-хлама. Прием.

– Надеюсь, они сдержат свое слово. Прием.

– Сдержат, я уверен. Это не Кавалерия. Прием.

Я вслушивался в завывания и отголоски мешающих сигналов, подбирая слова. Пейшнс, мой сын Джек и моя семья стали призраками. Они тоже являлись ко мне в снах. Когда мы закончили разговор, когда ее голос растворился в шуме, тонкая нить, соединяющая меня с домом, разорвалась.

– Конец связи, – произнес я.

Вот так я и сидел на краю кровати после каждого ночного кошмара.

Все вокруг сильно напоминало мне родной город Делрей-Бич. Здесь был пляж, он простирался на север и на юг. Здесь были пальмы, песчаные дороги, запах соли, девчонки в бикини и тихий прибой. Время было к вечеру, смеркалось, и солнце поблескивало на гранях проволочной сетки, окружавшей террасу. Мой столик находился в передней части террасы, откуда открывался лучший вид.

Позади меня раздавались тихие голоса. Вьетнамский язык приятно слушать, даже если не понимаешь ни слова.

Очень похоже на родной город.

Загорелые куколки в бикини, напоминающих скорее тесемки целомудрия, прогуливались с бледными американскими солдатами. Когда совсем потемнело, пляж опустел и все гуляющие переместились в город.

– Манх джой кхунг? Привет, – произнесла улыбающаяся официантка.

Я поймал ее напряженный взгляд, свойственный вьетнамцам, и успокоился, встретив знакомое поведение.

– Чего желаете? – спросила она.

Желаю попрыгать на тебе, как кролик.

– Еще пива, пожалуйста, – произнес я.

Девчонка в момент возбудила меня. Возможно, у меня получится найти покой в утешении. Мое сознание сразу же выдало несколько мощных разрядов совести.

– Изверг! – ругалась совесть. – Женат. Дембель. Не успел от трипака избавиться!

Ее рассудительность была безжалостна. Я извивался на крючке.

Официантка поклонилась и ушла за пивом. Я улыбнулся, мысленно представив, как мой голый дух отделяется от тела и радостно ей присовывает, пока она стоит, склонившись над барной стойкой.

Она вернулась, сияющая, еще более дружелюбная, и налила мне пиво. Ее рука скользнула поверх моей, и я почувствовал, как между нами мелькнула теплая искра. Мое сознание наслаждалось солено-сладкими ароматами и билось в оргазмах под эхо ее голоса.

– Не хотите…?

Ее голос осекся от внезапного визга граммофонной иголки, которая с лопающимся звуком и скрежетом зачертила по пластинке. Официантка бросилась на пол и закатилась под стол.

Заслышав треск стульев и звон битой посуды, я обернулся и увидел вьетнамцев, которые разбегались по укрытиям. Пять человек скрючились под барной стойкой. Я один сидел на террасе и потягивал пиво. Официантка опрокинула стул, пока ползла к задней части террасы.

И все из-за скрежета граммофонной иглы? Черт, я думал, это я дерганый. Я огляделся вокруг. Ничего не происходило. Никаких боев. Люди высовывались из-за барной стойки, столиков, вглядываясь вперед. Обычный звук, вот что их так перепугало. Они совершенно не верили в то, что их город в безопасности. Они верили фактам. Вьетконговцы были повсюду.

Трусы, подумал я. На меня накатила злоба. Я чувствовал себя обманутым, я бушевал внутри. Они и вправду испугались.

Следующие пять минут я сидел в полной тишине и наблюдал за пеной прибоя, которая светилась в сгущавшихся сумерках. И только потом весь бар, посетители и веранда снова ожили.

Я оплатил счет и отправился в свою комнату.

Я сидел напротив стены и думал о панике в баре. Извечный вопрос о том, почему вьетнамцы не могут сражаться против вьетконговцев так же, как вьетконговцы сражаются против них, казался весьма справедливым. Без поддержки местных жителей мы точно проиграем. А если им плевать, то какой смысл нам продолжать сражение? Ясное дело, люди, которые руководили этим фиаско, прекрасно все видели. Знаки были очевидны. Утечка информации, трусливые бойцы, мятежи в рядах солдат Республики Вьетнам, политическая коррупция, стычки вьетнамских морпехов с вьетнамскими же морпехами в Да Нанге и массовая уверенность вьетнамцев в том, что Хо рано или поздно победит.

Я вдавил бычок в пепельницу. Без финансовой и военной поддержки американцев правительство Южного Вьетнама уже давным-давно потерпело бы крах, предсказуемый результат при отсутствии поддержки населения.

Эта проблема лежала и на моих плечах. Через несколько часов мне предстояло добровольно вернуться в бой и продолжить лезть своей тощей шеей в петлю за людей, которым было наплевать.

Всю ночь я не спал и курил сигареты. Стоило мне попытаться заснуть, как я тут же дергался, просыпался и вслушивался в тишину.

На следующий день я вернулся в Дак То, домой. Здесь шла простая война. Мы хорошо справлялись со своей работой, почти в каждом сражении давали вьетконговцам прикурить и гоняли их по джунглям. Здесь я был солдатом достойной стороны. Пассивные, трусливые вьетнамцы были достаточно далеко отсюда, чтобы напоминать мне о своем безразличии. Я мог продолжать верить в то, что мы можем победить, убив как можно больше коммунистов. Когда я забрался в свою койку в первую ночь после возвращения, я заснул моментально.

На следующий день мы с Гэри сидели на полу нашего «Хьюи», дожидаясь, пока ворчуны закончат трапезничать. Их взвод вместе с несколькими другими отрядами двигался на запад, прочесывая джунгли в поисках вьетконговцев. Мы перешучивались, оказавшись в знакомой среде обитания.

– Зря ты не приехал, – начал Гэри.

– Я пытался, козлина. Меня не пустили. Как ты достал билет?

– Просто подошел к кассе и купил его.

– Ну значит, ты был одет в гражданское, потому что мне билет не продали.

– Полный провал. Ты не попал на Травяную Гору.

– Это еще что?

– На Травяной Горе куча чайных домиков. Хочешь расскажу тебе, что делают в этих домиках?

– Нет.

– Все начинается с бани. Только ты и две голые девчонки. Они тебя моют, потом отпаривают, потом делают массаж.

– Ты что, не слышал меня?

– Слышал, – продолжал Гэри. – Они вдвоем так круто тебя массируют, что кажется, будто сейчас треснешь. Затем, в самый ответственный момент, одна из девчонок седлает тебя и избавляет от всех печалей.

Я кивнул с закрытыми глазами, проклиная себя за то, что не потрахался, когда была возможность.

– И это только начало.

– Только начало!

– Именно. Тебя отпускают только через два часа. Тебя водят в баню, поят чаем, кормят и делают массажи, а затем передают по очереди группам из двух или трех девчонок, которые всячески с тобой развлекаются.

Лицо Гэри светилось от воспоминаний.

– Ни разу не слышал о Травяной Горе, когда там был, – сокрушался я.

– Ни разу?! Где тебя черти носили?

Весь следующий день я летал с Королем Неба. На одной из стоянок к нам подошел лейтенант ворчунов.

– Только что ранили корреспондента. Заберете его, парни?

– Конечно, – произнес я.

– Командир отряда, с которым был корреспондент, сказал, что его подстрелил снайпер. Они говорят, что уже зачистили место.

– Без проблем. Где они?

Лейтенант показал точку на карте. Они находились всего в миле от нас. Когда я забрался в кабину, Король Неба и бортмеханик были уже готовы к вылету. Я пристегивал ремни, пока Король Неба заводил машину.

Король Неба шел на пятидесяти узлах к нужному месту.

– Вон туда, – я указал на четверых или пятерых солдат, которые стояли в гуще обнаженных деревьев вокруг лежащего ничком мужчины. – Видишь?

– Вижу.

Когда мы пролетели мимо, все бросились на землю, кроме одного. Он снимал вертолет на кинокамеру.

– Обожаю такие посадки, – произнес Король Неба.

Верхний диаметр зоны высадки был достаточно широк для вертолета, но костлявые ветки в двадцати футах от земли перекрывали нам путь и сильно ограничивали пространство.

– Ось-один-шесть, – доложил я по связи. – Можете перейти к другой зоне высадки?

Король Неба кружил сверху, выглядывая просветы между деревьями.

– Отрицательно, Старатель. Мы все еще под снайперским огнем, а наш парень тяжело ранен.

Король Неба зашел на посадку и приблизился к зоне. Когда снизился до верхушек деревьев, стало ясно, что он сейчас заденет ветки лопастями, поэтому снова набрал высоту.

Когда отряд увидел, как мы пролетаем над зоной, они спросили по связи:

– Старатель, у вас получится сесть?

Король Неба покачал головой.

– Мне не подобраться к ним. Хочешь попробовать?

Я кивнул и забрал управление. Пока Король Неба заходил на посадку, мне показалось, что я разглядел путь.

– Мы сейчас сядем, Ось-один-шесть. Потерпите.

План был простой. Я собирался зайти по тому же пути, что и Король Неба, но под углом в девяносто градусов, а затем резко повернуть. Я надеялся, что во время крена лопасти проскочат сквозь узкий просвет, на который рассчитывал Король Неба. Я взял нужный угол наклона к зоне высадки и начал снижаться.

Я быстро вошел в поворот, резко накренился, и когда мы начали проскакивать к земле, я понял, что все равно задену деревья. Несущий винт срубил несколько сухих веток со звуком пулеметных выстрелов. Я выровнялся для посадки и мы сели.

– Шикарно. Обратно как полетим? – спросил Король Неба.

Я не ответил, потому что не имел представления, как нам вылететь обратно. Ворчуны затащили на борт раненого корреспондента. Он был без сознания, полевая куртка пропиталась кровью. В тот же момент я заметил, что оператор стоял позади и продолжал снимать происходящее. Ворчуны лежали вокруг него на земле, отстреливаясь по джунглям и прикрывая нас. Когда я увидел, что оператор направил камеру на кабину пилотов, я выпрямился в кресле и начал думать о крутых вещах, на случай, если они тоже каким-то образом попадут на пленку. Бортмеханик крикнул, что все готово ко взлету, и оператор запрыгнул на борт.

По правде говоря, все пути отлета были перекрыты. Мне не хватало пространства, чтобы ускориться и обратным креном выбраться через тот же просвет. Часть веток свисала над нашим несущим винтом. По всем признакам мы находились в капкане. Но я уже много раз видел, как лопасти выдерживали невероятные нагрузки, поэтому решил действовать напролом. Я поднялся в парение, развернул хвост таким образом, чтобы он попал в просвет между свисающими ветками, и добавил шаг. Мы успели подняться на двадцать футов, после чего лопасти замолотили по ветвям толщиной с хорошую трость, ударяя по ним практически в каждой точке своей окружности. Шум стоял такой, словно лопасти вот-вот должны были разлететься на куски. Несколько секунд спустя мы поднялись над верхушками деревьев, и я рванул к посадочной полосе в пяти милях от нас, опустив нос машины.

– Когда-нибудь ты заденешь слишком крепкую ветку, – произнес Король Неба после долгого молчания.

– И что? – спросил я.

– А то, что твой вертолет развалится на части, а ты угробишь себя и всех вокруг.

– Страсти-то какие, – ответил я. – Наверное, пора завязывать с этой работой и отправляться домой.

– Этот парень еще жив, сэр, – голос бортмеханика прогудел в моих наушниках, – оператор говорит, что это президент канала «Си-би-эс Ньюс». Как вам?

– Его что, пчела в зад ужалила? – произнес Король Неба. – По ходу дела, тупой кретин слишком засиделся в своем уютном офисе.

Когда мы приземлились возле палаточного госпиталя в 101-й, оператор выпрыгнул на землю и начал снимать, как его босса выгружают из вертолета. Он снял нас с Гэри в кабине, затем убрал камеру и отсалютовал нам.

Я кивнул, добавил оборотов и подпрыгнул вверх с площадки. Пока я летел обратно, чтобы забрать пустые термоконтейнеры, которые мы забыли у ворчунов, я вспоминал, как оператор мне отсалютовал, и чувствовал себя почти что героем. Когда мы заглушили машину тем вечером, Король Неба указал мне на зазубрины и вмятины на лопастях и отчитал меня.

– Глянь сюда. Ты угробил лопасти.

– Неа. Что им будет. Немного помялись. Никаких дырок. Подумай о хорошем. Парень выжил.

– Да, но ты только глянь на эти вмятины.

На второй неделе июля операцию «Хоторн» начали сворачивать. Патрули и разведроты практически не встречали сопротивления в зоне боевых действий. Армия Северного Вьетнама ускользнула от нас.

– Если они сбежали, а мы убили две тысячи их солдат, то мы выиграли, – размышлял Гэри.

– Что мы выиграли? У нас не осталось здесь территорий, мы не берем под контроль деревни и потратили кучу ресурсов, чтобы их остановить, – возразил я.

– Мы выиграли сражение. Они потеряли больше солдат, чем мы. Не усложняй.

– А тебя не волнует, что война с Северным Вьетнамом отнимает столько ресурсов и солдат? Если бы мы находились в равных условиях, мы бы проиграли.

– Да, но мы не в равных условиях, и они проигрывают. А самое главное, мне осталось служить всего месяц, поэтому мне вообще похер.

– Если только тебя не станут посылать на боевые вылеты в этот последний месяц.

– Если так, я обосрусь по полной.

Первый отряд просто и без церемоний убрался обратно в Ан Кхе, в то время как 101-я решила завершить операцию парадом. Помимо новостных корреспондентов, зрителей на параде не предвиделось, если не считать самих участников парада зрителями, а их как раз таки нужно было считать таковыми.

Сотни измотанных солдат собрались на артиллерийских позициях и отправились в марш длиной в пять миль до взлетной полосы. Они маршировали строевым шагом по пыльной дороге. Мошкара жужжала в спертом воздухе. Никаких девственниц, кидающихся цветами. Никаких плачущих престарелых дам. Никаких суровых мужиков, пускающих скупую слезу. Солдаты маршировали под звуки своих глухих шагов.

– Представляю, как они бесятся, – произнес Гэри, прислонившись к своему дверному окну и разглядывая колонну. – Особенно когда смотрят наверх и видят пустые вертолеты над собой.

Мы летали взад-вперед над колонной в четыре строя клином на высоте пятьсот футов на протяжении всего марша. По задумке, мы должны были добавить торжественности, или подчеркнуть историческую значимость этого события. Но, как выразился один ворчун: «Мы так и не поняли, почему вы, засранцы такие, не спустились и не подбросили нас».

Когда голова колонны наконец-то дошла до посадочной полосы 101-й, грянул оркестр, «Хьюи» со свистом рассекли небо и генерал просиял.

Когда все отряды пехоты вернулись в лагерь, начался пересчет солдат. Около двадцати человек пропали без вести. По умолчанию эти солдаты считались погибшими. Через несколько дней должна была стартовать операция по поиску их тел.

На следующий день, пока пропавшие медленно истлевали, 101-я закатила вечеринку для выживших. Их лагерь находился в пешей доступности, но наше авиаторское самолюбие потребовало, чтобы мы отправились туда по воздуху. Повидав столько смертей и ранений, выжившие чествовали жизнь. Мы веселились как в последний раз, пытаясь доказать самим себе, что еще живы.

На протяжении нескольких следующих дней дела тянулись так медленно, что мы с Гэри решили проверить один слушок. Не считая ежедневных полетов за льдом и редких развозок задниц-и-хлама, воздушные задачи по оказанию поддержки 101-й прекратились, пока командование подчищало хвосты.

Слушок гласил, что наша старая рота Первого отряда, «Пасторы», разбила лагерь в Чео Рео, в сотне миль к югу от нас. Поэтому мы подошли к Перстню и спросили:

– Майор, а можно мы возьмем «Хьюи» и слетаем в гости к старым друзьям?

Когда я произнес этот вопрос, я понял, насколько по-идиотски он звучит. В Кавалерии мне бы никогда в голову не пришло попросить у Фэрриса или Шейкера вертолет. Вертолеты никогда, никогда не использовались в личных целях, возможно, лишь кроме тех случаев, когда ты забивал грузовой отсек под завязку слоновой костью и превосходил по званию всех остальных.

– В гости к друзьям? – Перстень стоял в шортах перед своей палаткой, собираясь посетить душ, который мы успели построить. – Что за друзья у вас во Вьетнаме?

– Наша старая рота стоит лагерем возле Чео Рео, – объяснил Гэри.

– Ах, такие друзья, – в голосе Перстня послышалось облегчение. – Конечно. Дерзайте. Но, – он тепло улыбнулся, – чтобы вернулись до темноты.

Вот так просто. Мне даже не надо было ехать за льдом. Король Неба согласился меня подменить. У нас в распоряжении оказался вертолет стоимостью полмиллиона долларов, два галлона топлива и полный экипаж, и все, что нам нужно было – это слетать на юг к старым друзьям. Как будто тачку у отца выпросили.

После обеда мы поднялись к кучевым облакам. Пройдя над Плейку на высоте три тысячи футов, мы сменили курс на сто сорок градусов и направились к Чео Рео.

– Из этих облаков сегодня к вечеру будет поливать, – произнес Гэри.

Я кивнул. Я летел под самыми облаками, постоянно меняя курс, чтобы нырять в просветы. Облака отбрасывали черные тени на джунгли под нами. На речке, ярко мерцавшей, местами отражались матовые черные заплатки.

– Вот они, – я выдвинул подбородок вперед.

Спустя час мы заметили нашу цель.

– Эх, старый добрый Чео Рео… Прекрасно его помню.

Гэри улыбнулся. Как-то раз мы стояли здесь лагерем со «Старателями».

Я спустился ниже и стал нарезать круги над полем, на котором торчала куча «Хьюи».

– Это они, – Гэри вдавил кнопку связи. – Станция «Пастор», это Старатель ноль-четыре-два.

Нет ответа. Гэри повторил сообщение.

– Конечно, они не ответят, – догадался он. – Вряд ли они сидят на старой частоте.

Тем временем я заметил группу людей, которые прикрывали ладонями глаза от солнца и пялились на наш вертолет.

– Точно они. Вижу Коннорса, – произнес я.

Я сошел с орбиты и отправился на посадку. Мы приземлились возле одного из вертолетов «Пасторов», заглушили двигатель и выскочили наружу.

– Мать вашу за ногу! – опешил Коннорс. – Дайте угадаю. Летели в Сайгон и заблудились, да?

– Не угадал. Летели в Париж, решили дозаправиться.

Я увидел, как нам навстречу выдвинулись еще несколько человек. Среди них был Фэррис.

– Мэйсон и Реслер! – произнес Фэррис. – Не верю своим глазам. Какого черта вы тут шатаетесь в одиночку?

– Заскочили в гости, капитан, – ответил Гэри.

– Да ну? Вот так, в гости? – Фэррис пытался хотя бы мысленно представить возможность подобной фривольности. Его «первоотрядная» логика просто не могла переварить такое. – Вам разрешили… слетать в гости?!

– Вне Кавалерии другие порядки, капитан, – пояснил я.

Фэррис изумленно потряс головой.

– Ну что ж, тогда не стесняйтесь, заходите. Повар только что сварил свежую партию пива.

По пути к столовой мы с Гэри хлопали по спинам и жали руки нашим друзьям, которых мы не видели два месяца. В столовой мы увидели целую кучу новых лиц. Собственно говоря, практически все лица были новыми. Они сильно разбавили старую шайку, которую я знал. Я заметил майора Астора, который шел к стоянке вертолетов. Его заклятый враг Джон Холл больше не служил в роте. Банджо был все еще в составе. Как и Райкер. Кайзер отправился на работу в «Эйр Америка». Вот и все. От первоначального состава «Пасторов» остались лишь слухи и несколько старых лиц. Второй призыв вытеснял старожилов. Новички прибывали в Ан Кхе, не имея ни малейшего представления о том, сколько всего их предшественники сделали для того, чтобы все было так, как есть сейчас. Забавно, что самые ненавистные мне тяготы и лишения стали ядром, вокруг которого я выстраивал воспоминания о былом товариществе.

Мы сидели, пили кофе и делились военными байками.

Недавно «Пасторов» атаковали во время ночной стоянки. Четырех пилотов ранили. За месяц до этого новый пилот погиб на боевом вылете.

Мы рассказали ребятам о боевой вертушке, которая приземлилась с экипажем без сознания (ее прозвали Призрачной Вертушкой), о том, как мы выпихивали сопротивляющихся солдат Республики Вьетнам из вертолета возле крепости, и о том, как армия Северного Вьетнама разбила артиллерийскую позицию 101-й. Но большую часть времени мы хвастались тем, как нам хорошо жилось под рассудительным началом Перстня. Полеты за льдом, пивные вечеринки, вьетнамская рабочая сила для строительства бункеров, машины скорой помощи, набитые шлюхами, – обычное дело, так и живем. Пока мы перечисляли все эти вещи, которые словно были созданы, чтобы как следует пошатнуть спартанские устои Кавалерии, Фэррис все больше начинал напрягаться.

– В Кавалерии этого парня повесили бы, – произнес он с авторитетным кивком.

– Он справляется со своей работой, – сказал я.

Фэррис кивнул, но я видел, что он мне не верил. Если в Кавалерии так не делали, значит, это было неправильно.

Мы поужинали и задержались чуть дольше, чем могли себе позволить. Солнце уже висело совсем низко, оставляя нам около часа на то, чтобы вернуться вовремя. Мы попрощались со всеми окончательно.

– Держитесь там, дембели, – произнес Коннорс.

– Ага, всего ничего осталось, – ответил я.

– И помните про вечеринку, когда все это закончится, – крикнул Коннорс нам вслед.

Я крикнул ему в ответ:

– Позвони, когда будешь в городе.

Последние задачи, на которые мы летали в Дак То, заключались в поиске мертвых тел. Мы высаживали отряды в самых разных точках вокруг зоны бомбардировки и ждали, пока они в буквальном смысле не вынюхают все тела, которые уже начали источать крайне зловонный запах за те дни, пока мы сворачивали лагерь.

Я тихо сообщил шишковатому черному мешку с телом, что у нас недавно была вечеринка. Кто-то пытался запихать колено трупа внутрь, оно неуклюже выпирало из мешка. Колено поддавалось, но выпрыгивало обратно, стоило убрать ногу. Запах стоял такой, что я еле сдерживал рвоту. «Жаль, тебя там не было», – продолжил я.

17 июня мы вернулись в наш постоянный лагерь в Пхан Ранге, чтобы передохнуть там четыре дня. Следующей остановкой был Туй Хоа.

Мы с Гэри достигли отметки в тридцать дней еще двенадцатого числа. Четыре пилота нам на замену уже прибыли в роту. Мы всерьез полагали, что нас оставят в лагере для тыловых перевозок батальона или солдат Республики Вьетнам.

– Мне правда жаль, но ничего не вышло, – произнес Дикон. – Перстень побывал на нескольких предварительных брифингах, и он говорит, что в Туй Хоа у нас дел по горло. Мы должны помочь двум подразделениям, одно из них корейское. Нам нужен каждый свободный пилот.

Я посмотрел на Гэри. Гэри посмотрел на меня. Мы оба посмотрели на Дикона.

– Тогда почему все говорили, что мы будем летать только в тылу в наш последний месяц? – спросил я.

– Мы думали, так и будет. – Дикон выглядел несчастным. Его планы на будущее тоже рушились. Программа «последнего месяца» превращалась в далекую мечту, которой, судя по всему, она и являлась все это время. – Я знаю, что вы оба уже совсем издергались. Просто наберитесь терпения и делайте то, что умеете. Не успеете и глазом моргнуть, как дома окажетесь. Если вам от этого станет легче, то всем остальным торчать здесь еще полгода.

– Слушай, Дикон, надеюсь, что когда ты доберешься до дембеля, тебе дадут передышку. Поверь мне, она тебе понадобится. Как воздух, – ответил я.

– Понимаю. Мне очень жаль. – Дикон вышел из палатки.

Надо было заново начинать обратный отсчет. Каждый заход солнца приближал меня на один день к отбытию домой. Мой мысленный календарь отсчитывал мгновения, пока не стало ясно, что настала нулевая точка. Добавить еще двадцать пять заходов солнца в календарь было крайне непросто.

– Слушай, – я обратился к Доку да Винчи. – Я устал. Не сплю по ночам. Мне нужны таблетки, чтобы функционировать. Мне нужна передышка. Разве ты не можешь помочь?

– Я бы хотел, Боб. Но в физическом плане ты в порядке.

Я уставился на него.

– Посмотри на меня. Я вешу меньше ста двадцати фунтов. Я выгляжу дерьмово!

– Еще три недели худобы не повредят тебе.

– Дело не в том, что я худой, а в причине, по которой я худой. Я вымотался. Я истрепался. Я хочу летать в тылу, как это делают сотни других пилотов каждый день.

– Если ты признаешься мне, что боишься летать, я могу тебя отстранить.

– Если я заявлю тебе, что боюсь летать, ты меня отстранишь?

– Да.

Зачем он со мной играет, думал я. Зачем он пытается заставить меня признаться в том, что я боюсь? Почему он просто не может воспользоваться своими профессиональными полномочиями и отстранить меня по медицинским причинам?

– Я не могу так сказать. Я не боюсь летать. Я просто считаю, что я, Гэри и любой другой дембель не должен больше участвовать в боевых вылетах. У нас у каждого за плечами более тысячи вылетов. Разве этого недостаточно? Разве нельзя пригнать сюда пару бойцов из Сайгона на наше место? Они бы набрались опыта, а мы с Гэри закончили службу, развозя важных шишек или типа того.

– Я сказал тебе, что делать.

– Я так не могу.

– Ладно, но только не принимай транквилизаторы днем, – сказал да Винчи.

Это был конец беседы.

Мы с Гэри сидели за столом, наблюдая за шумной гулянкой «Старателей», которую закатили тем вечером. Мы оба не нашли в себе сил присоединиться. Смеющийся череп больше не казался забавным.

На второй день нашего пребывания в лагере на пляже в Туй Хоа началась буря. Ветер скоростью семьдесят миль в час носил песчаные облака. Палатки срывало с мест. «Хьюи», подлетавшим вдоль берега, приходилось летать боком. Их нос мог держаться только в одном направлении – по ветру.

Гэри, Ступи и я поставили палатку на четверть мили ближе к океану, чем стояла штабная палатка. Мы вернулись с вылета как раз в тот момент, когда Ступи боролся с хлопающим на ветру брезентом. Одеяла, противомоскитные сетки и одежда неслись по дюнам, как перекати-поле.

– Господи боже, Ступи. Почему ты не удержал палатку? – заорал Гэри.

– Здесь настоящая песчаная буря, как в кино. – Ступи ухмыльнулся, швыряя песок лопатой в кучу, которая, по его мнению, должна была послужить защитным валом.

– Дерьмо, – сказал я. – Давайте пришпилим эту хрень.

– Ветер вырывает палаточные колышки, – объяснил Ступи.

– Значит, забьем мертвяка, – прокричал я на ветру.

– О чем ты вообще, мать твою? – проорал Гэри.

Он намотал полотенце вокруг головы и шеи, чтобы защититься от песка.

– Мертвяк – это груз, который ты закапываешь, привязав к нему веревку, объяснил я, щурясь. – Мы можем привязать веревки к мешкам с песком и закопать их.

– Пойдет, давайте за дело, – крик Ступи еле донесся сквозь ветер.

Ступи наполнял мешки песком, пока мы с Гэри крутились вокруг палатки, обвязывая вокруг них веревки и закапывая. Когда мы закончили, палатка стояла, изгибаясь внутрь с подветренной стороны, она тряслась, но держалась. Мы заползли внутрь, чтобы отряхнуть все снаряжение от песка. Соленый песок налип на все вещи. Моя винтовка заскрежетала, когда я сдвинул затвор. Я наблюдал за Гэри, который выбивал свой матрас полотенцем, пытаясь смахнуть примерно десять фунтов песка. Ступи лежал на койке посреди смешанной кучи одеял, одежды и песка, уплетая очередную плитку шоколада.

– Ступи, ты не хочешь смахнуть гребаный песок со своего хлама? – спросил я.

– Через минуту все снова будет в песке.

Я с отвращением покачал головой.

– Будет, будет. Я все отряхну перед сном, вечером.

– Ну ты и свинтус, Ступи, – произнес Гэри.

– И? – спросил Ступи. – Кто-то должен быть свинтусом.

Мы с Гэри рассмеялись. Ухмылка Ступи обнажила куски шоколада, расплывшиеся между его зубов.

Мне оставалось всего две недели, и я больше не мог терпеть ребят наподобие Ступи. Но я понимал, что у него нет ничего дурного на уме. Он был дружелюбным, он вправду хотел стать хорошим пилотом, он хотел, чтобы американцы победили в войне, и он не показывал свой страх во время боевых вылетов.

Проблема была в том, что он был ужасным пилотом («профессиональный второй летчик», как мы их называли), он страдал от лишнего веса, он был неряхой, он был инфантилен и он был сущей катастрофой.

На стоянке в Дак То он умудрился разгрузить вертолет освещения, выкидывая сигнальные ракеты прямо из двери. Как на грех, патроны ракет были привязаны за запальные шнуры к полу грузового отсека. Когда их выталкивали наружу на высоте две или три тысячи футов, это обычно приводило к автоматическому зажиганию. Но Ступи разгружал вертолет на земле, и вскоре его окутало огромное облако белого дыма и ослепительных вспышек магния. Как ни странно, он не пострадал. Еще он прославился у нас за то, что не умел держать свою позицию при полете строем. За первые несколько месяцев службы в рядах «Старателей» его успели прозвать «улыбающейся угрозой».

Ясное дело, когда батальон попросил Перстня отправить лучшего пилота в Сайгон на развозку шишек из верхнего командования, Перстень отправил Ступи. Всем пилотам было приказано проголосовать за Ступи, как за самого лучшего пилота, чтобы того взяли в Сайгон. Перстень собрал всех нас и дал указание: голосуйте за Ступи.

– У нас и так не хватает пилотов, поэтому батальон получит того, кого я могу себе позволить отпустить, – пояснил Перстень. – Ступи Стоддард – тот, кого я могу себе позволить отпустить. Джентльмены, проголосуете за Ступи, и мы наконец-то займемся делом.

Впервые я увидел корейских солдат в долине Бонг Сон и был впечатлен их энтузиазмом. Когда мы проезжали мимо корейских часовых на мосту, они с криками вытягивались по стойке смирно. Когда по нам били минометы, корейцы возвращались в лагерь с головами вьетконговцев и стволами их орудий. После этого мне стало казаться, что нам лучше просто отойти в сторонку и дать возможность захватить Вьетнам корейцам. Есть вероятность, что у них бы получилось.

В Туй Хоа нам предстояло возить корейских солдат на задачи. В точке сбора мы с Гэри наблюдали за тем, как пять или шесть корейских рейнджеров менее чем за минуту загрузились в наш вертолет с едой и боеприпасами. Почти никто из корейцев не говорил по-английски, поэтому когда вертолет был готов к вылету, к нам подбежал молодой солдат и протянул клочок бумаги со списком координат. Он отсалютовал и убежал. Нам нужно было летать по координатам, а там уже солдаты знали, что делать.

На первой остановке отряд корейцев выгрузил свое снаряжение за несколько секунд, не дав вертолету даже коснуться земли. Без единого слова. На следующей остановке произошло то же самое. И на следующей. К одиннадцати утра мы завершили развозку припасов, которая заняла бы у нас целый день, если бы мы летали по американским отрядам.

В рядах Вооруженных Сил Республики Корея служили тщательно отобранные и прекрасно подготовленные добровольцы. Это были преданные своему делу профессионалы, которые ответственно подходили к выполнению поставленных задач, а поскольку они находились под пристальным наблюдением строгих учителей, им приходилось постоянно доказывать свои способности. Что они и делали.

Мы летали практически каждый день. Задач было не счесть сколько много, но я плохо их помню. Я был поглощен раздумьями. Гэри уже получил приказ об окончании службы во Вьетнаме, а я нет. В письмах Пейшнс я просил ее связаться с Пентагоном. Я каждый день заходил в наш административный отдел. Я думал, что в армии вполне могли забыть о том, что я вообще находился на службе.

В свой редкий выходной я оттаскивал купол раскрывшегося парашюта (который мы с Гэри стащили с верхушки дерева) к берегу. Я растягивал его на песке, делая из мягкого нейлона круг диаметром пятьдесят футов. Взяв полотенце, я пробирался в центр купола, ложился и загорал. Я хотел выглядеть привлекательно для Пейшнс. Я пытался вести здоровый образ жизни. Я даже снова бросил курить, на тот случай, если Господь сжалится и пощадит меня.

Я услышал, как кто-то затопал по доскам, которые вели к пляжу от палаток. Я лежал с закрытыми глазами, пока солнце обжигало мою кожу.

– Эй, Мэйсон, ты чего там делаешь?

Я поднял голову.

– Загораю, сэр.

Перстень шагнул на мое гигантское пляжное полотенце.

– У меня тут кое-что…

– Не наступайте сюда, – я быстро перебил Перстня, который уже стоял на парашюте.

– Что? – Перстень остановился и сделал шаг назад.

– Не наступайте на парашют. Это мое пляжное полотенце. Наступать на чужие пляжные полотенца не принято, – я говорил всерьез.

Сперва Перстень улыбнулся. Но затем принял озадаченный вид, когда понял, что я не шучу.

– Ты серьезно?

– Да.

Перстень грустно кивнул и удалился обратно по доскам.

За его спиной я увидел ремонтный вертолет, который поднялся в воздух, таща на тросовой подвеске поврежденную лопасть. Незадолго до этого майор Стиви Ричардс, офицер по техническому обслуживанию, успел зацепить лопасть за крюк для крепления груза, чтобы оттащить ее на своем вертолете к морю и скинуть в воду. На этой войне майор не занимался ничем, что было опасней проверок отремонтированных вертолетов. Закрепив лопасть за крюк, Ричардс предложил всем желающим слетать на прогулку. Пять человек, в основном механики, запрыгнули на борт.

Когда вертолет поднялся в воздух, всем на земле стало ясно, что тащить лопасть в вертикальном положении под машиной было плохой затеей. Лопасть яростно раскачивалась под вертолетом, пока Ричардс набирал скорость. Сержант по техническому обслуживанию бросился вслед за вертолетом, крича:

– Майор Ричардс! Стойте! Стойте! Лопасть качается!

Я видел, как лопасть раскручивалась под машиной на высоте триста футов. Судя по всему, Ричардс не понимал, что лопасть наматывает круги прямо под ним. Не успел он долететь до воды, как лопасть захлестнулась позади вертолета и отрубила кусок хвостового винта. Ричардс стал выравниваться назад, пытаясь замедлить машину, но безуспешно. Пока он выравнивался, лопасть просвистела под вертолетом огромным ножом, поднялась вверх и ударила по несущему винту. Поврежденный винт не выдержал и оторвался. Время замерло, я увидел, как вертолет опустил нос, опрокинулся вверх ногами, исчез за палатками и врезался в пляж. Он упал, как наковальня. После удара наступила секундная тишина, а затем раздался свист. Сплющенный «Хьюи» охватило пламя. Сначала оранжевые языки, пока горело топливо, а затем ярко-белые, когда схватился металл. В вертолетном сплаве много магния.

Люди кинулись к вертолету, но огонь отбросил их назад.

Майор Ричардс, бортмеханик, пулеметчик и еще три механика сгорели заживо. Я все еще лежал в одиночку на своем драгоценном пляжном полотенце. Я заплакал.

Тем вечером на пляже вкопали шесть палок и развесили по ним шесть шлемов. Военный капеллан провел службу.

Моим единственным успокоением в аду ожидания было наличие товарища рядом. Мы с Гэри всегда летали вместе. А потом, за пять дней до окончания службы, Гэри уехал в Пхан Ранг.

– Не переживай, Боб. Они вышлют твой приказ.

– Знаю.

– Вот увидишь, это идиотское недоразумение. Завтра или послезавтра Перстень отпустит тебя. Правда.

– Я знаю. Все в порядке.

– Увидимся в Пхан Ранге через день или два. Понял?

– Да. День или два. Увидимся.

– Пока.

– Пока.

Гэри побежал к вертолету, который летел на главную базу. Через несколько дней, оформив все документы, он окажется в Сайгоне и сядет на большую птичку, которая отвезет его в Штаты.

На следующий день главный штаб приставил ко мне нового пилота, лейтенанта Фишера.

Мы с Фишером полетели к какой-то позиции в джунглях к востоку от Туй Хоа, чтобы забрать разведотряд. Когда мы прибыли на заданные координаты, перед нами показалась долина в виде практически идеально круглой воронки. Отряд сидел на самом дней этой гигантской воронки. Они сообщили нам по связи, что вокруг сидят вражеские снайперы и что нам следует осторожно заходить на посадку. Я решил воспользоваться шансом и показать Фишеру, как добраться до земли, не попав под пули.

Я направился к воронке на восьмидесяти или девяноста узлах, заходя по касательной к ободку воронки.

– До самого низа я буду идти на малой высоте, – пояснил я.

Фишер кивнул из правого кресла. Это был его первый вылет во Вьетнаме. На секунду я вспомнил себя на его месте, сидящего с широко раскрытыми глазами возле Лиза, который шел на малой высоте в Долине Счастья. Тогда меня потрясла скорость, с которой все происходило, и я был уверен, что Фишер сейчас испытывает точно такое же чувство.

Перелетев через край воронки, я резко накренился и подстроился под угол наклона косогора.

– Если будем идти прямо над верхушками деревьев на высокой скорости, они нас не достанут.

Мы спускались на дно воронки по спирали. Отряд вышел на связь и сообщил, что вокруг раздаются выстрелы.

– Не переживай, – успокоил я Фишера. – Они стреляют вслепую.

На дне воронки находилась небольшая рощица, которая оставляла мне всего два варианта действий: выйти из-под прикрытия деревьев или пролететь прямо между деревьями. Поскольку весь смысл моего захода на посадку был в том, чтобы держаться в укрытии, я решил пролететь между деревьями. Выйдя из спирали, я выровнял машину и устремился к рощице. Отряд находился прямо за ней. Выровнявшись, я вдобавок опустился за деревья и пропал из поля зрения отряда. Поскольку мы не облетели рощицу сверху или сбоку, отряд подумал, что мы разбились. Когда они вызвали нас по связи, я пробирался сквозь деревья. Я прижался к одной стороне деревьев и резко качнулся вперед. Это позволило мне накрениться так круто, что «Хьюи» смог протиснуть свой большой несущий винт между двумя высокими деревьями, стоящими в тридцати футах друг от друга. Пробравшись сквозь частокол деревьев, я быстро выровнял машину, чтобы произвести посадку. Радист, который продолжал спрашивать, куда мы пропали, лишь охнул по связи. Мы сели прямо перед отрядом.

Пока отряд быстро загружался, перед нами замелькали дульные вспышки. Командир отряда обвел рукой вокруг, показывая на места, откуда по ним уже стреляли. Мы прилетели вовремя. Отряд был окружен, вьетконговцы сжимали кольцо вокруг воронки. Всего в отряде было восемь ворчунов, не самый большой груз на уровне моря, но достаточно тяжелый для того, чтобы замедлить отход.

– Сейчас я как можно быстрее разгонюсь над этим полем, а затем дерну ручку, чтобы набрать высоту над этой стороной холма.

Я завис в воздухе на секунду, затем резко опустил нос и устремился вперед над полем. Я держал машину на высоте четыре-пять футов, пока мы не разогнались до девяноста узлов. Затем отвел ручку управления назад, и машина взмыла вверх. Поначалу мы очень быстро набирали высоту, используя накопленную энергию от разгона. Однако стоило нам приблизиться к верхнему краю воронки, как вертолет замедлился и пополз по воздуху. Я знал, что именно в этот момент враг начнет стрелять, как делают охотники на уток. Поэтому, когда машина пошла на последней мощности, потеряв всю скорость движения вперед, я резко развернул ее в самой верхней точке набора высоты при помощи педалей и рванул в противоположном направлении. Мой маневр застал всех врасплох, и я услышал возгласы из грузового отсека. Фишер невольно дернулся к управлению, но тут же остановил себя. Через несколько секунд мы уже летели над горным хребтом в направлении пляжа.

– Шикарно! – произнес Фишер.

– Запомни, всегда держись на малой высоте, если есть деревья, двигайся как можно быстрее и никогда не используй один и тот же маршрут дважды.

Я улыбнулся, поскольку повторил слова, которые Лиз сказал мне ровно год назад.

Во время полетов моя жизнь была в моих собственных руках. Когда я возвращался в лагерь, моей судьбой заведовала армия. И армия до сих пор не могла найти приказ о моем увольнении.

– Здесь будет горячо, – начал оперативный офицер, майор Рэймон.

Все пилоты «Старателей» собрались на брифинге. Майор бубнил про планы сражений, радиочастоты, бортовые номера, распределение экипажей и предполагаемые вражеские позиции. Для меня это был белый шум. Моя рука записывала информацию в блокнот, но сознание пребывало в потрясении. Осталось два дня, говорило мне оно. Два гребаных дня, а я лечу в горячую зону.

– Сегодня утром мы сделаем три выгрузки, – произнес майор.

Три шанса. Налетай, торопись. Три, раз-два-три, три боевых вылета на «Хьюи», абсолютно бесплатно. Мешок для трупов в подарок. Стань местным героем. Увековечь свое имя, пока молодой.

– Так, я все вам рассказал. Погнали.

Четверть мили по песку я шел с Фишером. Я постоянно проверял свое снаряжение, как салага. Пистолет, бронежилет, карты, нагрудная броня. А, нагрудная броня в вертолете. Шлем. Храбрость. Где моя храбрость? Ах, да, моя храбрость тоже в вертолете.

– Потерял чего? – спросил Фишер.

Он смотрел, как я хлопаю себя по карманам и снаряжению.

– Нет, все на месте.

– Аж дух захватывает, – сообщил Фишер.

– Ага, еще как захватывает.

Тупой кретин. Я возненавидел Фишера за эту фразу. Дух захватывает? Как в старом добром футбольном матче? Дух захватывает от возможности сдохнуть? Болван. Попробуй мне через несколько месяцев сказать, что у тебя дух захватывает.

Фишер забрался к втулке несущего винта, я проверил корпус вертолета. Когда я распахнул крышку радиостанции возле носа вертолета, ко мне подбежал посыльный и передал:

– Вас вызывают в штабную палатку, сэр.

– Для чего?

– Не знаю, сэр.

– Майор Рэймон приказал мне сообщить вам, что вам нужно в штабную палатку.

– Понял, – я взглянул на Фишера. – Сейчас вернусь.

Фишер кивнул.

Я откинул полог и вошел в оперативную палатку. Рэймона внутри не было.

– Где майор Рэймон? – спросил я сержанта.

– Не знаю, сэр.

– А для чего меня вызывали?

– Кто вас вызывал, сэр?

– Полагаю, Рэймон. Мне только что сообщили, что кто-то меня вызвал сюда, вот я и пришел. Или это розыгрыш?

– Не знаю, сэр. Я ничего про это не слышал.

За моей спиной раздался пронзительный визг турбин. Старатели заводили машины. Я развернулся и ушел. Если не поспешу, то они улетят без меня. Я побежал по песку. В сотне ярдов от меня головной вертолет поднялся в воздух. Какого хера. Я замахал руками.

– Эй, стойте. В моем вертолете один пилот!

Я рванул еще быстрее. Затем весь строй поднялся вверх. Я стоял на песке в полной растерянности, наблюдая за тем, как строй направляется на запад. Со стоянки ко мне подъехал джип, который я до этого не замечал. Водитель остановился прямо возле меня.

– Вас подвезти, сэр?

Это был тот самый посыльный, который передал мне приказ. Все мое снаряжение лежало в джипе. Я забрался внутрь.

– Какого хера происходит? Где майор Рэймон?

– Майор Рэймон улетел на вашем вертолете, сэр.

Я был не единственный, кто считал, что мне нужна передышка.

На следующий день, 10 августа, меня вызвали в штаб-палатку и передали приказ об увольнении. Мне было пора в Сайгон, где 14-го числа меня ждал рейс домой в 11 утра. Я был в восторге.

В тот же день я повез «Хьюи» в Пхан Ранг. Машина требовала капитального ремонта, как и я. Я шел вдоль берега, а затем повернул над высоким холмом возле океана. Когда мы пересекали горную гряду, бортмеханик, новичок, обратился ко мне по связи.

– Сэр, по нам стреляют с того холма. Вступаем в бой?

Вступаем в бой? Я не верил своим ушам. Вступаем в бой?

– Не сегодня, сержант, – я посмотрел на Стальони, второго пилота, и улыбнулся. – Не сегодня.

Я смеялся, пока смех не перешел в истерику.

Сидя в мягком кресле пассажирского самолета, я наслаждался свежестью кондиционированного воздуха и ловил парфюм проходящих мимо стюардесс. С моего лица не слезала улыбка. Я был Чеширским Котом. Рядом со мной сидел Кен Клеймен, парень, с которым мы познакомились еще на «Кроатане». Мы оба находились на борту чартерного «Боинга 707» авиакомпании «Пан Американ», направляясь в страну с самыми лучшими гарнизонными магазинами. Мы покидали Вьетнам, страну нашего пребывания.

– Похоже, мы теперь можем назвать Вьетнам страной нашего отбывания.

– Ага. Отбывания навсегда, – согласился Клеймен.

– Это было похоже на сон.

– Ага. На кошмар, от которого удалось проснуться. Как раз в тот момент, когда тебя вот-вот должны сцапать.

Каждый раз, когда я пытался проверить время, покинув Пхан Ранг, я вспоминал, что горничная сперла мои наручные часы. Горничная, которая аккуратно складывала мое снаряжение, которая никогда ничего не воровала, но до тех пор, пока не настал день моего отъезда. Часы были моим талисманом.

У меня уже воровали эти часы – в самый первый вечер, когда я отправился в новый душ, который мы построили вместе с «Пасторами». Я повесил их на гвоздик, принял душ, и они исчезли.

– Я достану ваши часы, – сказал тогда Рубенски.

– Ты знаешь, кто их украл?

– Пока нет. Но не беспокойтесь. Я найду крысеныша. Украсть часы деда. Что за мразь.

Час спустя Рубенски принес часы мне в палатку.

– Ваши часики, сэр. И не беспокойтесь, этого больше не произойдет, – сказал Рубенски.

– Ого. Спасибо тебе огромное. Ты лучший.

– Да не стоит, – ответил он. – Просто запомните: озеро Тахо…

Мы с Клейменом дурачились как дети на протяжении всего полета. За двадцатичетырехчасовую поездку мы не заснули ни разу. Вместо этого перекидывались шутками и воображали себя пилотами самолета. Пилоты в наших сценках не отличались умом: «Компас? А что это? Маршрут захода? Ты о чем? Не могу выпустить шасси. Мы прямо над крышами».

Мы приземлились на Филиппинах и оттуда направились на Гавайи. В Гонолулу нам предложили покинуть самолет, чтобы размять ноги, купить подарки и всякое такое. Клеймен попросил меня купить карманные шахматы, чтобы скоротать время на беспосадочном рейсе до Форт-Дикса, Нью-Джерси.

Я купил небольшой комплект в одном из сувенирных магазинов аэропорта. По пути к кассе захватил выпуск Newsweek. Кассирша, молодая женщина, взяла протянутые деньги и поинтересовалась, не из Вьетнама ли я возвращаюсь. Я гордо ответил:

– Да.

Внезапно она злобно уставилась на меня и произнесла:

– Убийца.

Я долго смотрел на нее в замешательстве. Затем улыбнулся. Я понял, что она перепутала меня с кем-то другим.

Эпилог. Что же было дальше?

Наземная война во Вьетнаме принимает новый оборот. Войска США и Вьетнама все чаще вступают в прямые вооруженные конфликты. В сложившейся ситуации невозможно предположить, как далеко зайдет это опасное противостояние.

U.S. News & World Report, 15 августа 1966 г.

– Вот я и дома.

Пейшнс бросилась ко мне. Она плакала. Джек неуверенно шагал через парковку на автобусной станции, держа за руку мою сестру. Он выглядел растерянным: половину его жизни я провел вдали от него.

– Я думала, ты никогда не вернешься, – сказала Пейшнс.

Мы провели нашу первую неделю в квартире возле пляжа, которую снял для нас мой отец. Мы постоянно торчали на пляже, что мне очень нравилось. По ночам приходилось нелегко. Я постоянно просыпался, подскакивая на три фута над кроватью, пугая Пейшнс. Меня упорно преследовали разные сны, но не они были причиной пробуждений.

В Форт-Уолтерсе, Техас, я начал обучение на пилота-инструктора. Как раз в этот период моя сестра пригласила меня на свою свадьбу. Она хотела, чтобы я пришел в военной форме.

– Не думаю, что людям понравится человек в форме, Сьюзан.

– Тебе так идет синий парадный костюм. И я горжусь тобой.

– Ладно.

Я прилетел в Форт-Майерс на свадьбу. Я надел форму и нацепил серебряные крылья вместе с горстью орденских планок. Вроде неплохо. Во время церемонии, когда я вошел в зал, я услышал смех. Незнакомый мне мужчина громко спросил:

– Эй, а где флаг потерял?

Я покраснел от злости. Вокруг повисла тишина, люди смотрели на меня. Сьюзан застыла в ужасе. Драка на ее свадьбе? Нет, никакой драки. Единственная драка шла у меня в голове, не заканчиваясь. Конечно, нужно было подойти и вырубить его. Увы, машину времени еще не изобрели. Я успокаивал себя мыслью, что, если бы он знал меня, он бы так не сказал.

Я крайне ответственно подошел к работе пилота-инструктора. Она давала мне возможность отсеивать потенциальных Ступи Стоддардов. На протяжении двухмесячного цикла обучения, который проводила со мной каждая группа из четырех студентов, я учил их всяким штукам, не входящим в учебную программу. Училище было заинтересовано в том, чтобы выпускать как можно больше народу. Я был заинтересован в том, чтобы этот народ умел выживать. К примеру, в училище запретили имитировать вынужденные посадки на землю. Вместо этого инструктору было приказано забирать управление вертолетом и прерывать посадку, не давая машине удариться о землю. Я считал, что скольжение по земле и выход из авторотации были ключевыми навыками, поэтому я заставлял каждого курсанта выполнять их.

У пилотов-инструкторов был неполный рабочий день. Смены менялись каждую неделю таким образом, что на одной неделе приходилось летать по утрам, а на другой по вечерам. В свободное время я изучал фотографию. Я научился печатать фотографии и увеличил некоторые снимки из Вьетнама. (С одним из этих снимков я выиграл конкурс армейской фотографии.) Но затем сорвал все напечатанные изображения со стены. Я хотел выразить свои чувства насчет войны, но мои снимки не могли их передать. Я стал фотографировать по всему центральному Техасу, снимая в основном заброшенные фермы, и мое мастерство начало расти вместе с опытом.

Тех немногих инструкторов, которые умели летать на «Хиллере Н-23», выбрали для смежного обучения полетам на новых тренировочных вертолетах «Хьюз ТН-55А». Когда я получил нужную квалификацию на этих тренировочных моделях, стал резервным пилотом-инструктором в дополнение к своей обычной нагрузке. Спрос на новых пилотов рос с каждым месяцем.

Новые тренировочные вертолеты падали, убивая пилотов-ветеранов и их курсантов. Машины каждый раз находили в одном и том же положении – нос воткнут в землю, в кабине месиво. Каждую неделю гибли один или два пилота вместе с курсантами. Спустя два месяца таких полетов один пилот-инструктор успел выйти на связь во время падения. Он сообщил, что вертолет затянуло в режим имитации вынужденной посадки и управление не давало выйти из пике. Затем он погиб. Было установлено, что машина начинала капотировать и уходить в пике, когда ручку управления задвигали вперед при отсутствии мощности. Как только ручка оказывалась в таком положении, тянуть обратно ее было бесполезно.

Летчики-испытатели «Хьюза» обнаружили, что машину можно спасти, если задвинуть ручку управления еще дальше (а не обратно, как это машинально делали пилоты) и если внизу была тысяча футов воздушного пространства для выхода из пике. На учебных полигонах мы летали на высоте пятьсот футов.

Нам было приказано объяснить всем курсантам причину падения и обучить их опасному выходу из ситуации. Мне показали весь процесс пару раз, но я не понимал, как курсанты смогут проникнуться тонкостью этого маневра, особенно если учесть, что основной их задачей было поднять вертолет в воздух и приземлиться единым целым. Я посчитал, что наглядной демонстрации эффекта падения и крепко зафиксированной ручки управления будет достаточно.

Четыре курсанта летали со мной на протяжении двухмесячного учебного цикла, после чего им на смену приходило четверо новых. Им безмерно нравилось в летном училище. Как и мне. Я летал постоянно и начал узнавать каждый уголок бесчисленных тренировочных полей, которые армия арендовала у местных фермеров. Несмотря на такую обширную территорию для обучения, полторы тысячи вертолетов, ежедневно кружащих в небе, превращали полеты в крайне опасное дело. Столкновения в воздухе, особенно с участием двух курсантов, летающих в одиночку, стали привычным явлением.

Как-то раз я решил проверить курсанта и вырубил мощность, находясь возле травянистой площадки, которую мы использовали для отработки вынужденных посадок. Курсант отреагировал вовремя, он сбросил шаг, выровнял воздушную скорость и направил машину к площадке. У него отлично получалось. Однако на ту же самую площадку в тот же самый момент начал авторотировать еще один вертолет, без нашего ведома. Я заметил тень над нами, пока мы опускались к земле. Он снижался быстрее нас. Когда его полозья приблизились к нашим лопастям, я понял, что нам никуда не деться. Если бы я дернул диском винта, наши лопасти ударили бы по его полозьям. Мы и так снижались на максимальной скорости. В самый последний момент соседний вертолет увидел нас и резко дернулся в сторону. По моим расчетам, мы разминулись с ним всего на дюйм. Но критические ситуации во время обучения были все же далеки от того, что продолжало меня тревожить по ночам.

– Каждое утро приезжает грузовик. Мне приходится открывать его кузов. Я знаю, что внутри, но я все равно подхожу к кузову, – рассказывал я. – Каждый раз одно и то же. Водитель сдает задом к двери и спрашивает: «Сколько возьмешь?» Он показывает на кузов с младенцами. С мертвыми младенцами. От их вида у меня всегда подкатывает ком к горлу. Они выглядят как мертвые, но потом я замечаю, как один за другим начинают мне подмигивать.

Я замолчал.

– Что происходит дальше? – Док Райан стряхнул пепел на свой стол.

– Дальше я всегда отвечаю: «Двести фунтов, Джейк». Я смеюсь, когда говорю это. Джек берет вилы, вонзает их в кучу и бросает пару трупиков на большие весы. «Почти по десять фунтов каждый», – говорит он. Я мысленно кричу, умоляю его остановиться, говорю, что младенцы еще живы, но Джейк продолжает нагружать весы. Каждый наколотый на вилы младенец извивается, как червяк, но Джейк этого не замечает.

– А потом?

– Потом я просыпаюсь.

– И что, по-вашему, это означает?

– Я надеялся, что вы мне объясните.

– Меня больше интересует ваше мнение.

– Не знаю.

– Что ж, у нас все равно вышло время. Подумайте об этом. Через неделю, в то же время?

– Идет.

Доктор Райан, капитан Райан, проводил меня до двери.

– Транки помогают?

– Помогают заснуть, но я не могу летать на них.

– Нужно еще время, – сказал он. – Скоро все пройдет.

Я был отстранен. Посещение дока Райана каждую неделю входило в мой новый график. Это был второй раз, когда меня отстранили от полетов в Уолтерсе.

Первый раз произошел, когда я летел с одним из своих лучших курсантов, садился на главном аэродроме. После тренировочных полетов к аэродрому стягивались сотни вертолетов. Как правило, в этом заторе машиной управлял инструктор, в особенности над стоянкой, где лопасти соседних вертолетов мешали парить. Направившись в парении к нашему месту, я почувствовал, что машину несет назад. Я задвинул ручку управления вперед и понял, что назад несет не машину. Назад несло меня. Я вжал кнопку внутренней связи. Курсант моментально принял управление, подумав, что я устраиваю ему очередную неожиданную проверку. Он сманеврировал на наше место, приземлился и заглушил машину. Пока он все это проделывал, я боролся с головокружением. На послеполетном инструктаже я похвалил курсанта за посадку и поставил ему две пятерки. Затем я отправился прямиком к авиационному врачу. Он не обнаружил никаких физических отклонений, но отстранил меня от полетов на месяц.

Быть отстраненным пилотом среди летающих пилотов – сущая пытка. Я работал в диспетчерском пункте, вел записи и водил грузовики до промежуточных аэродромов, выполнял задачи, которые обычно возлагаются на рядовых первого класса.

Кошмары продолжались весь месяц, а мои ночные пробуждения стали еще хуже. Находясь в собственном доме, я коротал ночи в одиночестве. Когда Пейшнс и Джек засыпали, я украдкой выходил из комнаты и читал, клеил модели самолетов, занимался чем угодно, лишь бы заснуть. Как правило, я укладывался спать в четыре-пять утра.

Я пришел к выводу, что без полетов ситуация будет становиться только хуже. Психологический шок, вызванный отстранением, разжигал проблему. Во время следующего посещения врача я сообщил ему, что все в порядке. Я отлично себя чувствую. Сплю как бревно. Когда можно вернуться к полетам? Он сказал, что если через неделю все будет так же хорошо, он вернет меня в обойму. И он вернул.

Я снова начал обучать других летному делу. Я показывал курсантам, как садиться в тесных местах и как из них выбираться, как взлетать, когда не можешь парить, как летать строем и даже как авторотировать в ночных условиях. Лиз гордился бы мной.

В конце каждого учебного цикла курсанты, которых мы проводили сквозь огонь и воду, были так счастливы, что обычно преподносили своим инструкторам подарки. Самым стандартным подарком была бутылка виски. В то время я не употреблял алкоголь, поэтому мои подарки скапливались в домашнем серванте.

Днем все было хорошо, по ночам я попадал в ад. Прошел уже год с момента моего возвращения из Вьетнама. Сны до сих пор угнетали меня, а незримый страх продолжал выкидывать меня из кровати. Как-то раз, блуждая ночью по дому, я решил пропустить стаканчик. Три стаканчика спустя я нырнул в кровать и вырубился. Следующей ночью я повторил этот прием. Он сработал, но мне уже пришлось выпить несколько больше для достижения результата.

Отработав еще два учебных цикла, я снова стал страдать от головокружения. Я находился в маршрутном полете со студентом, когда мне показалось, что машину ведет назад.

Меня снова отстранили. На этот раз уже навсегда. Именно тогда я и начал посещать дока Райана.

Пока училище пыталось подыскать работу для нелетающего пилота, я две недели подряд проходил психологические тесты. Для одного из таких тестов мне пришлось отправиться в Форт-Сэм-Хьюстон на консультацию.

На парковке в Форт-Сэме я встретил Найвена, Старателя, который зацепился полозом за колючую проволоку над минным полем во Вьетнаме. Теперь он был майором.

– Ну, и как тебе твой крест за летные боевые заслуги?

– Какой крест?

– За вылет, когда мы сбросили те боеприпасы, помнишь? Сперва ты начал падать, но потом развернулся и все получилось.

– Ага, припоминаю.

– Ну вот, командир ворчунов тем же вечером представил нас к наградам. Я свою получил.

– Ни разу не слышал про это.

– Не пойму, – Найвен нахмурился. – Может быть, дело в том, что я был записан командиром экипажа?

– Вполне в их духе.

– Ну ты все равно проверь. Для карьеры не помешает.

– В этом уже нет смысла. Я увольняюсь из армии.

– Почему?

– Я отстранен. Без полетов армия быстро надоедает.

– За что тебя отстранили?

– Я псих.

Я прошел через вестибюль госпиталя. Форт-Сэм-Хьюстон – это военный ожоговый центр. Я увидел восемнадцатилетних мальчишек с обгоревшими лицами, поверх их жутких урезанных носов были натянуты ярко-розовые кожные трансплантаты. Сфотографируй кто этих многочисленных солдат с исковерканными и деформированными лицами, потерявшими всякие черты, глядишь, и война бы поскорее закончилась. А может, и нет.

Сложив результаты всех моих тестов, армия выдала мне новую медицинскую характеристику. Одно из предложений: «Авиатора не рекомендуется допускать к службе в зоне боевых действий». В период, когда армия направляла отслуживших пилотов обратно во Вьетнам, не дав им провести в Штатах и полугода, подобное отстранение от боевой службы считалось выигрышным лотерейным билетом.

Люди, знавшие меня, также знали, что я писал рассказы. Кто-то рассказал про это директору отдела по повышению квалификации преподавательского состава, и тот пригласил меня на собеседование. Он предложил мне писать лекции по наземному инструктажу и стать инструктором-методистом. Именно этим я и занимался в свои последние полгода службы.

На должности инструктора-методиста я учил прибывающих из Вьетнама пилотов основам эффективной подготовки курсантов. Я стоял на сцене, будто летчик-бестселлер, и раздавал экспертные советы о том, как стать таким, как я. Не можешь сам – учи других. Я был остроумен. Я был популярен. Я был латентным психом.

Мне уже требовалось полбутылки за ночь, чтобы заснуть. Хоть я и не имел возможности вернуться в бой, война продолжала доводить меня до бешенства. Я смотрел телевизор. Война стала еще ожесточенней, чем раньше. Соотношение потерь врага и наших потерь всегда было десять к одному, что говорило о нашей победе. Казалось, лишь единицы осознавали всю неправильность этой войны. Остальным людям опротивели военные новости, доносившиеся из каждого приемника. Люди не хотели останавливать войну, они хотели, чтобы она исчезла из их жизней.

Между тем пилотов начали отсылать обратно во Вьетнам, на второй срок службы.

Как-то вечером, в доме офицеров я встретил старого знакомого пилота. Он приехал в увольнительную из Вьетнама, чтобы навестить жену. Через неделю после этого мы прочитали о нем некролог в The Army Times. Пилоты читали некрологи и подсчитывали свои шансы на выживание во втором заходе. Про второй срок службы ходила такая шутка: «Если меня пошлют обратно, то в самолете придется расширить двери, чтобы я пролез туда с телеграфным столбом». Столь показную смелость проявляли все призывники. Либо едешь, либо заканчиваешь армейскую карьеру.

На протяжении полугода мы с Пейшнс посещали обязательный ежемесячный фуршет в доме офицеров. Пейшнс ненавидела армейский этикет. Каждый раз мы проходили мимо цепочки встречающих, пожимая руки новым высокопоставленным офицерам. Как-то раз она сообщила одному полковнику, что он круто выглядит в солнцезащитных очках. Рассвирепев, полковник сорвал очки. К счастью, я уже одной ногой был вне армии.

После одного из таких приемов я слонялся вокруг дома офицеров, выискивая старых друзей. Некоторые инструкторы в Уолтерсе были моими бывшими однокашниками или товарищами по Наму. Я услышал знакомый голос.

– Мэйсон, чтоб меня.

Мне показалось, что я узнал голос.

– Это я, Хоукинс!

– Ловелас Хоукинс?

– Именно.

Люди, стоявшие за моей спиной, разошлись, и на Хоукинса упал свет. Что с ним не так? Голос его, а вот лицо…

– Только прибыл, – сообщил Хоукинс.

– Как так? Я здесь уже полтора года.

Мне сразу бросилось в глаза, что у Хоукинса не было бровей. Как и ушей. Волосы были пересажены клочками. Деформированный нос блестел. Хоукинс? Главный красавчик всего курса?

– В госпитале валялся. Долго.

– Господи. Это ты. Какого черта случилось?

– Разбился и сгорел. Вырубился при падении. Кучу времени пролежал в огне без сознания.

– Повезло, что жив остался.

– Все так говорят, – его голос сорвался. – Так себе везение.

– Тебя скоро починят. Не волнуйся. Армейские врачи…

– Армейские врачи уже сделали все, что могли.

Мы с Пейшнс поехали на выходные в Новый Орлеан с друзьями. Предполагалось, что мы хорошо проведем время. Вместо этого у меня сдали нервы во время экскурсии по катакомбам. Я опустился на колени, ощущая смерть. Мне казалось, что я сейчас упаду на траву и умру. Катакомбы манили меня к себе.

Позже, когда мы добрались до бара, я выписал себе обезболивающее. Оно помогло. Выпивка придавала мне сил. В трезвом состоянии жизнь превращалась в бесконечную и бесцельную тревогу.

Я так хорошо проявил себя в качестве инструктора-методиста, что, когда сообщил директору департамента о своем увольнении из армии, он предложил мне внеочередное звание капитана, если я останусь. Но я стал бы наземным капитаном. Все, что мне оставалось – это нацепить крылышки и ходить к стоянке, чтобы наблюдать за улетающими вертолетами. Поэтому, когда я уволился из армии в 1968-м, я превратился в бывшего пилота и неудачника, но по своему же мнению.

Дальше было многое. Я пошел по линии поведения, типичной для большинства вьетнамских ветеранов. Ирония заключается в том, что я даже не подозревал о своем поведении, пока не выразил его на бумаге. Мне потребовалось очень много времени, чтобы все осознать.

Я вернулся в Университет Флориды, чтобы закончить обучение, начатое в 1960-м. Я видел студенческие демонстрации, на которых ветеранов обзывали дураками за службу во Вьетнаме. Я ощущал себя двойным неудачником: внутренняя трещина привела меня к отстранению от полетов, а теперь меня выставляли кретином за то, что я вообще сунулся во Вьетнам.

Я изучал искусство, фотографию по большей части. Пытался освоить новую профессию и восстановить себя в обществе. Кошмары преследовали меня каждую ночь. Я приезжал к восьми утра на лекции только после двух бокалов крепкого. Я мог спать по ночам, только когда пил весь день. Я не мог видеть молодые, улыбающиеся лица в университете, зная, что парни до сих пор продолжают с криками выпрыгивать из вертолетов, убивая и погибая за дело, которое не стоит их храбрости. Они заслуживали стать героями, но оказывались глупцами.

Я продолжал подскакивать в ужасе по ночам, поэтому решил обратиться в Министерство по делам ветеранов. Они признали меня инвалидом войны с показателем трудоспособности в пятьдесят процентов по причине нервного расстройства, которое теперь называется посттравматическим стрессовым расстройством, хроническим (ДСМ-III, раздел 309.81), и выписали мне транквилизаторы. Теперь я выпивал, сидел на таблетках и курил травку (с которой меня познакомили студенты – во Вьетнаме дури не было). Спустя девять месяцев обучения я вылетел из университета и перевез свою семью в небольшую деревню в Испании. Пока мы там находились, Америка отправила первого человека на Луну. Через семь месяцев прогноз моего выздоровления не изменился, как и мое общее состояние, поэтому мы вернулись обратно в Штаты.

Я стал работать механиком в одной из электронных фирм. К выпивке, транквилизаторам и дури я добавил еще один грех: я завел подружку. Когда Пейшнс сообщила, что возвращается в университет, со мной или без меня, я решил последовать за ней.

За два года, которые потребовались мне на получение образования в области изящных искусств, мы с Пейшнс расходились на один месяц. Я уже добрался почти до целой бутылки виски в день и четырех-пяти таблеток валиума, но все равно был напряжен, как змея. Я каждую неделю ходил к мозгоправам в Министерстве, но пробуждения по ночам продолжались.

Окончив университет в декабре 1971-го, я открыл свое дело, занялся коммерческой фотографией. Менее чем за год я прогорел. Я пробовал получить работу в правительстве и стать инспектором воздушных судов, который допускает машины к полетам или отправляет их в ремонт. Мою кандидатуру не приняли из-за инвалидности. Даже конгрессмен Дон Фукуа не смог заставить правительство взять меня на работу, хотя он сделал все, что было в его силах. Уведомление с отказом было вложено в конверт, на котором красовалась печать со слоганом «Дай работу ветерану – не ударит по карману».

Война продолжалась не только во Вьетнаме, но и в моей голове.

Мой отец рискнул деньжатами и вложился вместе со мной в фирму по импорту. Я планировал закупать карманные ножи в Испании и рекламировать их через почтовые рассылки. В Португалии я попал в автомобильную аварию, сломал бедро, и в итоге мы продали тридцать ножей. Плакал наш импорт.

Наконец, после запутанного круговорота деловых сделок, который продолжался три года, я стал вице-президентом компании по изготовлению зеркал в Бруклине. На новой должности я получил комфортный оклад, мне дали пятьдесят человек в подчинение, и я завязал с алкоголем и транквилизаторами. Но все равно пребывал в мучительном беспокойстве и продолжал подскакивать по ночам.

Прошло десять лет со дня моего возвращения из Вьетнама. Я никак не мог признаться самому себе, что мои тревоги вызваны пережитым на войне опытом. Вместо этого я убедил себя в собственной первоначальной неполноценности и психической неуравновешенности.

Спустя два с половиной года работы в зеркальной компании я уволился. Мы переехали обратно во Флориду, на участок в десять акров возле реки Санта-Фе. Я построил дом. Прислушавшись к жене и друзьям, я решил написать книгу о Вьетнаме.

Дела шли ужасно. При увольнении из зеркальной компании я получил финансовый парашют, который позволял нам держаться на плаву, пока я строил дом и писал. Когда деньги кончились, Пейшнс устроилась разносчицей газет, чтобы мы хоть как-то могли сводить концы с концами. Я тоже стал подыскивать работенку и в итоге остановился на той же разноске газет, поскольку мне требовалось много свободного времени для написания книги.

Наша машина сломалась, счета начали накапливаться. Пока я писал книгу, мне отказали в четырех компаниях.

Как поступает отчаявшийся человек? Я вам расскажу: меня арестовали в январе 1981-го и предъявили обвинение за незаконный ввоз марихуаны. В августе 1981-го меня признали виновным в хранении наркотиков и приговорили к пяти годам тюрьмы нестрогого режима. На данный момент я свободен, в феврале 1983-го меня выпустили после обжалования приговора.

Случившееся чрезвычайно потрясло меня.

Послесловие

Недавно я посетил «Ночных Охотников» – 160-й отдельный авиаполк специального назначения (десантный). Эти военные пилоты проводят спасательные операции, медицинские эвакуации и боевые вылеты в любую точку мира, где требуется их присутствие. (Их девиз: «“Ночные Охотники” не отступают». Для эффекта они иногда используют другой: «Смерть таится в темноте».) Они потеряли два вертолета «Черный Ястреб», а также несколько пилотов и членов экипажей в Сомали, эти события изложены в одноименных книге и фильме.

«Ночные Охотники» пригласили меня и Билла Ридера (полковника армии США в отставке) рассказать про полеты в джунглях. Билл предлагает прочитать эту книгу всем, кому интересно, каково летать на вертолете в зоне боевых действий. Это явное преувеличение, учитывая, что я был уорент-офицером первого разряда, пилотом «слика», водителем воздушного-десантного-средства, уволившимся из армии в самый ответственный момент. Сам Ридер отслужил во Вьетнаме боевым пилотом два срока, оба раза его подбивали. Первый раз его подбили в разведывательном самолете «Мохаук» в 1969 году. Вместе со вторым пилотом его подобрали ВВС, пробившись через огонь атакующего противника. В 1972 году его подбили в боевом вертолете «Кобра» во время обороны спецназовского лагеря в Бен Хет, который осаждали солдаты Армии Северного Вьетнама. Несмотря на ранение в лодыжку и перелом позвоночника во время крушения (пилот, сидевший спереди, умер сразу после столкновения с землей), Билл три дня скрывался в джунглях от врага, прежде чем его взяли в плен. Он почти год провел в качестве военнопленного, сперва в клетке в джунглях, и после прогулки длиной в четыреста миль – в «Ханой Хилтон», откуда его освободили в 1973-м.

Полковник Энди Милиани, командир 160-го авиаполка, объяснил нам, что «Ночным Охотникам» предстоит летать над пустынями и горами Афганистана и Ирака, но, по его ощущениям, они не настолько были осведомлены об операциях в джунглях, насколько им следовало бы. Проанализировав текущую расстановку сил в мире, полковник Милиани посчитал, что его личному составу было бы неплохо послушать наш рассказ про вылеты в джунгли на вертолетах.

Более ста пилотов «Ночных Охотников» пришли на встречу, где мы с Биллом рассказывали про опыт тридцатилетней давности и отвечали на вопросы. Почти все присутствующие были моложе моего сына Джека. И почти все из них были ветеранами Афганистана, Ирака или двух кампаний сразу. Они летали на «Чинуках CH-47», «Черных Ястребах UH-60» и «Птичках OH-6», на всех машинах, которые были в ходу, когда я служил, за исключением «Черного Ястреба»; по крайней мере, эти машины носили те же самые названия. Я не видел в них особых различий, до тех пор пока мне не показали один из «Чинуков», на котором «Ночные Охотники» летали в Афганистане. В то время как старые модели страдали от массы проблем по части механики и несколько раз выводились из обращения в предыдущих войнах, новый «Чинук» был надежным и удивительно мощным вертолетом, способным поднять в разы больше, чем поднимал наш тяжеловес «Сикорский» в 1965 году. Все их вертолеты теперь являются высокотехнологичными боевыми машинами. Компьютеры, электронное оборудование кабины, очки ночного видения, бортовые радиолокационные станции и невероятно жесткая подготовка позволили «Ночным Охотникам» исполнять на вертолетах такие вещи, о которых мы с Биллом в ранние годы могли только мечтать. При помощи бортовой РЛС эти парни спокойно летают на «Чинуках» в условиях нулевой видимости, на малой высоте в горных ущельях, по ночам, в тумане, под дождем или снегом, ориентируясь по стрелкам приборов на панелях. От такой сосредоточенности авиаторам приходится изрядно попотеть. Малейшее отклонение может погубить весь экипаж. Эти пилоты лучшие из лучших. Чему вообще мы могли их научить?

Что ж, некоторые вещи никогда не меняются. Пилотам все так же приходится сажать перегруженные пехотой машины в тесных зонах высадки и улетать оттуда. Им также приходится уворачиваться от пуль. Их также продолжают сбивать.

Полезные советы по поводу безопасности во время боевых вылетов в джунглях? Мой совет таков: не летайте! Все присутствующие сочли это забавной шуткой. Как оказалось, они точно так же сомневаются в чужих решениях, которые отправляют их в самые горячие точки на земле, как мы раньше сомневались в целесообразности нашего пребывания во Вьетнаме. Вывод все тот же – решения принимают другие. А эти пилоты просто выполняют свою работу лучше любых других пилотов, о чем большинство американцев даже и не догадывается.

В начале выступления Билл спросил у пилотов, кто из них читал «Ястребенка». Почти все присутствующие подняли руку. Оказывается, «Ястребенок» (спустя двадцать лет после выхода в печать) превратился в некую настольную книгу для вертолетчиков по всему миру. С момента публикации книги в 1983 году я каждый день продолжаю получать телефонные звонки и письма от читателей. «Ястребенка» читают летчики нефтяных платформ в Северном море; я слышал, что книга популярна среди пилотов ВВС, армии, флота и морской пехоты. «Ястребенка» читают военные пилоты из Великобритании и Австралии. Книга опубликована на английском, голландском, иврите, польском и китайском, скоро должна выйти чешская версия. С тех пор как я завел свой веб-сайт (robertcmason.com), читатели со всего мира пишут мне каждый день.

Когда я писал эту книгу, я совершенно не представлял, куда занесло всех парней, о которых идет речь в повествовании. Однако за несколько месяцев до публикации через Министерство армии США мне удалось отыскать Джерри Таулера. Когда за появлением книги на прилавках магазинов последовали телевизионные интервью, хвалебные отзывы и новостные репортажи про мой недавний тюремный срок, мне начали писать друзья. Все до единого одобрили книгу. И они хотели знать, почему я не использовал их настоящие имена.

Ответ было прост: мой первоначальный редактор в Viking посчитал, что в нашем сутяжном обществе меня точно засудят. Я последовал его совету и поменял имена своих друзей, чтобы защитить их частную жизнь и наши задницы. Однако это было необязательно. Чтобы получить обвинение в клевете, нужно кого-нибудь оболгать. А я не лгу в своих мемуарах. Ошибки – другое дело.

Благодаря новому изданию «Ястребенка» мне удалось упомянуть настоящие имена и внести некоторые правки. Я прослужил в двух авиационных подразделениях за год пребывания во Вьетнаме. «Пасторы» действительно существовали – рота Б, 229-й батальон транспортно-десантных вертолетов. «Старатели» – вымышленное название. «Старатели» вели совершенно иной образ жизни и службы по сравнению с моими товарищами из почтенного Первого отряда. Мои рассказы про машины скорой помощи, подъезжавшие к дому офицеров с проститутками в салоне, про «Старателей», ворующих льдогенераторы с ремонтно-хозяйственной базы, про механиков, обменивающих списанные «Хьюи» на грузовики, помимо прочих историй, заставили редактора изрядно понервничать. Настоящее название Сорок Девятых – 48-я авиарота, позывной «Синие Звезды». Эта независимая авиационная рота выполняла задачи по всему Вьетнаму начиная с 1966 года, когда я к ним присоединился, и до 1973 года, когда их расформировали. В 1972-м «Синие Звезды» приняли участие в печально известной операции «Ламшон» по вторжению в Камбоджу, за которую заплатили высокую цену, потеряв много пилотов и экипажей. В начале операции «Ламшон» армия Северного Вьетнама при вторжении в Южный Вьетнам уже не только использовала танки советского производства, но также успела взять на вооружение крупнокалиберные зенитные установки, которые били по нашим вертолетам; от одной мысли об этом у меня потеют ладони. К 1970 году пилоты из моих старых подразделений, «Синих Звезд» и «Пасторов», пытались понять, как им уворачиваться от ракет с тепловой системой самонаведения! Я считаю, что мне сильно повезло оказаться в авангарде боевых пилотов Первого отряда, в старые добрые времена ловушек и ям с кольями, стрекочущих штурмовых винтовок, глухо стучащих пулеметов пятидесятого калибра и ухающих минометов.

Я прибыл в расположение «Синих Звезд» за неделю до Джеральда Таулера (Реслер, потому что он занимался борьбой в колледже). Мы с Джерри летали вместе в Кавалерии и «Синих Звездах». Бывший бортмеханик Томми Дорси (рядовой первого класса Миллер) недавно рассказал нам, что «Пасторы» называли нас «малышней». В 1965 году мы оба были двадцатидвухлетними свежими выпускниками летного училища. Большинство «Пасторов» были профессиональными военнослужащими. К моменту, как добрались до «Синих Звезд», мы успели набраться опыта в боевых вылетах и стать бывалыми вояками, налетав в три или четыре раза больше часов, чем кто-либо другой в нашем новом подразделении. В 1966 году «Синие Звезды» только прибыли во Вьетнам.

В новом издании появился раздел с фотографиями, на которых изображены некоторые знакомые пилоты Кавалерии, в основном это люди из 2-го взвода.

Наш образцовый командир взвода, капитан Роберт Стиннетт (Шейкер) был заядлым шахматистом. На одной из фотографий он играет в шахматы с капитаном Джиллеттом (Джилл), а капитан Хью Фармер (Марстон) с присущим ему спокойствием отрабатывает свинг на заднем фоне.

Мы с Джерри Таулером (Реслер) летали вместе в качестве уорент-офицеров первого разряда как в Кавалерии, так и после перевода в 48-ю авиароту.

Ли Комич (Коннорс) и Даллас Харпер (Банджо Бэйтс) держались связкой и часто летали вместе. Ли также был ротным пилотом-инструктором, он помог мне освоить полеты строем и раскрыл всю важность тщательных предполетных осмотров, помимо многих других вещей.

Как мне кажется, Дон Рейнольдс (Кайзер), лучший картежник из всех, кого я встречал, выиграл в покер столько, что ему должно было хватить на новую машину по возвращении домой. Дон стал гражданским пилотом в авиакомпании «Истерн». Два года назад он умер после второго инфаркта.

Вуди Вудраф (Декер) и Говард Филлипс (Моррис), уроженцы Арканзаса, были как братья. Это даже видно по их глазам на одной из фотографий. Филлипс, искусный резчик по дереву и не менее искусный боевой пилот, попал на стену Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме.

Капитан Дуэйн Дентон (Фэррис) был командиром нашего отделения. Он заставлял нас с Джерри выкладывать тропинки булыжниками, но мы все равно его любили. Он погиб в авиакатастрофе во время обучающего полета вскоре после возвращения домой.

Чак Нэй (Нэйт) на одной из фотографий навеки запечатлен в полотенце возле нашей душевой. Полагаю, Чак может попытать счастья и засудить меня.

У меня не осталось хороших снимков Боба Суизи (Вендалл) или Кена Фабы (Барбер), еще одной связки пилотов, которые обычно летали вместе в «Пасторах». Суизи был фотографом-любителем и военным историком, именно он постоянно напоминал нам о том, что французы уже были во Вьетнаме, делали то же самое и проиграли.

Настоящее имя капитана Шермана – Брюс Томас. На момент написания книги я представлял его себе менее приятным человеком, чем оказалось на самом деле.

В книге я пишу, что Рон Фокс, пилот, пришедший мне на смену в Кавалерии, был убит. Это был уорент-офицер первого разряда Аллан Л. Кокс, погибший 1 августа 1966 года от попадания снайперской пули в лоб. В тот же самый день Перстень разгуливал по дощатому настилу вдоль пляжа в Туй Хоа, где располагалась 48-я рота. Минуту спустя я буду наблюдать за тем, как наш офицер по техническому обслуживанию, майор Фрэнк Гандейкер (майор Стиви Ричардс) попытается оттащить на «Хьюи» списанную лопасть к океану и сбросить ее в воду. Лопасть начнет раскачиваться под вертолетом, пока Гандейкер будет парить вперед. Люди будут кричать ему и махать руками с земли. Три механика, которые решили слетать вместе с майором, рядовой первого класса Рональд Рассел, специалист пятого разряда Эрнст Шуман и специалист четвертого разряда Дональд Уоллас, будут махать руками в ответ. Лопасть заденет несущий винт «Хьюи». Машина Гандейкера перейдет в сваливание и сгорит после падения на пляже. Все находящиеся на борту погибнут.

Без бортмехаников и пулеметчиков мы не провели бы ни одного боевого вылета. Они трудились в полевых условиях, по ночам, без перерывов, чтобы все вертолеты оставались в рабочем состоянии. На одной из фотографий изображен мой пулеметчик, рядовой первого класса Убински, сидящий в грузовом отсеке нашего «Хьюи». В книге я называю его Рубенски. Он был одним из моих лучших друзей в те времена. Сегодня я никак не могу отыскать его.

Джин Бёрдик (Ричер) сфотографирован бегущим с ботинком в руках во время вывоза раненых, после того как джип с солдатами подорвался на дистанционно управляемой дорожной мине.

Рядовой первого класса Томми Дорси попал под зенитный обстрел пятидесятого калибра во время высадки в зоне «Птичка» в 1966 году. Одна пуля срикошетила от его бронежилета, осколки отлетели в плечо и оторвали руку. Я видел, как он истекал кровью на полу своего же «Хьюи», пока его рука болталась на сухожилии. Пилот из экипажа Томми вышел на связь и сообщил, что возвращается в полевой госпиталь. В следующий раз я встретил Томми на собрании военнослужащих в Йа-Дранг. Рука была на месте. Врачи пришили ее обратно. Но он говорит, что рука плохо слушается.

Бортмеханик по имени Коллинс в книге – это Кит Майнард, человек, который умел достать из ниоткуда любую деталь вертолета и поставить машину на ноги.

В июле 2003 года мы были в Орландо на двадцатой ежегодной встрече членов Ассоциации вертолетчиков – ветеранов войны во Вьетнаме, и за столиком в зале «Синих Звезд» я обнаружил Перстня и Короля Неба. Я указал на них своей жене, Пейшнс, и мы подошли к столику. Король Неба, мой старый партнер по ледовому бизнесу в Дак То, поднял голову. Озорная ухмылка проскочила по лицу. Перстень, уже двадцать лет как генерал в отставке, с улыбкой посмотрел на меня.

– Мэйсон, рад тебя видеть! – воскликнул он. – А книга-то какая! Я и не думал, что у тебя такое воображение.

– Сэр? Это были мои мемуары.

– Мемуары? – Роупер ухмылялся. – Откуда ты выдумал всю эту ерунду про кражу оборудования с ремонтно-хозяйственной базы?

– Или легенду о том, как мы обменивали списанные «Хьюи» на грузовики?

– Вот-вот, и ее тоже.

Пейшнс, смеясь, добавила:

– Как насчет скорой помощи с кучей шлюх?

Он тряс головой.

– Исключено.

– Или как вы разрешили мне с Таулером смотаться в гости к друзьям на «Хьюи», словно это была семейная машина?

– Никогда бы такого не разрешил.

Перстень был все еще в форме, чувство юмора на месте. Он поднял бокал:

– Хоть это и вымысел… за «Ястребенка»!

Мы с Джеком Хорном и Джерри присоединились к тосту. Гарри Роупер, выпускник Уэст-Пойнта, генерал-майор в отставке, в одиночку бороздит Тихий океан на своей парусной лодке. В свои семьдесят два он выигрывает гонки.

Оказывается, что Джек Хорн, мой партнер по ледовому картелю в Дак То, успел стать партнером юридической фирмы в Атланте, которая специализируется на праве интеллектуальной собственности, патентах и договорах, и он желает помочь мне с моим проектом ВВП («Вертикальный Взлет и Посадка»). Безвозмездно, пока я не скоплю достаточно деньжат, чтобы вложиться, ну, вы поняли.

За два с половиной года, потраченных на написание книги, у меня не было возможности изучить официальные материалы о войне. Я положился на свои воспоминания и наделал ошибок. Перепутал Стоуни Стицла (Ступи Стоддард в книге), который жил в палатке со мной и Джерри в Дак То, с кем-то другим. Когда Перстню приказали перевести лучшего пилота в штабное авиационное подразделение в Сайгоне, я подумал, что Перстень выбрал Ступи как самого ужасного летчика. Командиры всегда пытались оставить лучших пилотов у себя. Но я ошибся и приношу свои извинения. Перстень отправил кого-то другого. Стоуни Стицл стал одним из самых заслуженных боевых пилотов «Синих Звезд» после нашего с Джерри отъезда на родину.

С капитаном Дэйзи мы нынче большие друзья, хоть он и просит не использовать его настоящее имя. Он считает, что я не совсем верно описал его поведение во время боевых вылетов, поскольку пилот все-таки имеет возможность управлять вертолетом в бою, одновременно скрючившись за бронезащитой. Наши точки зрения по этому вопросу до сих пор расходятся, но я уважаю Дэйзи за то, что он поехал во Вьетнам, участвовал в боевых вылетах и действовал на пределе своих возможностей.

Как было показано в кинофильме «Мы были солдатами», полковник Гарольд Мур (Ворчун-6) был первым человеком, ступившим на землю в зоне «Рентген» во время битвы в долине Йа-Дранг. Каждый год накануне Дня ветеранов на ежегодном собрании ветеранов битвы в долине Йа-Дранг Мур заставляет каждого вставать из-за стола и громко, «а не как бабы!», называть свое имя и позицию на момент пребывания в Йа-Дранг. Некоторые из пилотов, принимавших участие в битве, включая меня, сидят за столом со своими женами: Джерри Таулер, Ли Комич, Дэйзи, Даллас Харпер, Уолт Шрамм, Кен Дайкус, Билл Уэбер, Нил Паркер. Мы все отзываемся по очереди. Помню, как Дон Рейнольдс голосил: «Дон Рейнольдс, пилот вертолета, зоны высадки “Рентген” и “Олбани”!» Меня с Дайкусом, Джерри с Рейнольдсом и Кисса с Харпером упоминают в «Мы были солдатами» как пилотов, осуществивших полуночную вывозку солдат из зоны «Олбани». Некоторые солдаты, которых мы вытащили той ночью, приходят к нам на собрания. Они пожимают нам руки и благодарят за то, что вывезли их из ада. На рассвете следующего дня мы собираемся с генералом Муром возле стены Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме в Вашингтоне, где генерал вместе с Джо Гэллоуэем проводит посмертную поверку погибших. Я вижу, что генерал Мур искренне и глубоко переживает о солдатах, которые не вернулись домой.

Я успел упомянуть лишь малую часть реально существующих людей. Рэй Уорд, мой товарищ по базовой летной подготовке, повышенной подготовке пехотинца и летному училищу – это Рэй Уэлч, строительный подрядчик из Нью-Гемпшира. Кен Клеймен, с которым я летел обратно на родину и которого я больше никогда не видел, – это Аарон Варон. Уорент-офицер первого разряда Том Вулф – мой однокашник Джим Нанн. Дика Армстронга мы называли Джеком Армстронгом, и он до сих пор должен мне камеру с фотографиями, что остались лежать в коробке с боеприпасами в грузовом отсеке его «Хьюи».

Люди, чьи настоящие имена мне неизвестны или чье право на личную жизнь я хочу оставить в неприкосновенности, не будут здесь указаны.

В 1993 году вышел сиквел «Ястребенка». Мой друг Майк Костелло (автор книги «A Long Time From Home») описал ее как «длинный перечень обломов, который заставляет выдохнуть и произнести: слава богу, я не Мэйсон!».

«Back In The World» планировалась как подробное продолжение укороченной последней главы, которая заканчивается словами «Наибольшее потрясение от случившегося испытал я сам». Это был намек на большие проблемы с законом. Теперь, пройдя курс реабилитации в федеральной тюрьме, я научился держать свои криминальные наклонности под контролем – я до сих пор превышаю скорость. В «Back In The World» я описал свою жизнь после Вьетнама, все свои попытки устроиться на работу или открыть собственное дело, проблемы в семье. Также я рассказал про свою поездку на парусной лодке в Колумбию за травкой, про свой арест, приговор и заключение. Моя жизнь – это открытая книга, которая, однако, продавалась с большим трудом, а в итоге ушла из печати. Купить эту главу теперь можно только с рук.

Прислушавшись к двум молодым телевизионным продюсерам, Крису Фетнеру и Джереми Вуду, я решил снять документальный фильм про пилотов военных вертолетов во Вьетнаме. Я отправился в Форт-Уорс, в «Белл Хеликоптерс», чтобы переговорить с Джоном Райтом, коммерческим директором компании по Северной Америке. Пока я торчал там, пытаясь окольными путями выпросить у Джона денег на производство фильма, он попросил старшего пилота-испытателя компании взять меня на пробный вылет на самой последней модели «Белл 407». Джон сказал, что точно такая же модель есть у Харрисона Форда.

– Даже у Патрисии Корнуэлл есть, – продолжал Джон. – Вы ведь тоже писатель. Когда обзаведетесь этой ласточкой?

– Сколько там вы за нее хотите?

– С полным баком и в этой комплектации отдам за миллион четыреста тысяч.

– Я бы с удовольствием, Джон, но цвет не мой.

Мы отправились на роскошном красном с белыми разводами «Белл 407» последней сборки из Форт-Уорса в Минерал Уэллс. Форт-Уолтерс, где раньше располагалась Вертолетная школа начальной летной подготовки Армии США, превратился в заброшенную промзону. Пройдя над зарослями ивняка и полыни, мы оказались на Промежуточном аэродроме три, одном из тренировочных аэродромов, на котором еще недавно мы учили тысячи новичков летному делу. Шесть полос Аэродрома-три поросли высокой травой, которая пробивалась сквозь паутинообразную сеть трещин в бетоне. Здание диспетчерской покосилось, окно было разбито, ставни гремели. Мы перешли в парение над второй полосой, повисели в воздухе с минуту, наблюдая за травой, которая разлеталась под струей несущего винта, затем снова набрали высоту и направились к реке Бразос.

Раньше по субботам я брал со стоянки «Хиллер H-23D» и развлекался на нем над рекой. Обычно я присаживался на самый край обрыва высоко над рекой, а затем резко соскакивал вперед, оборачивался вокруг своей оси, пикировал и на бреющем проходил над песчаной косой. В тот день мы не стали вытворять подобное с 407-м, а просто пролетели над водой, возле русла снова взмыли вверх и отправились обратно на заводской аэродром.

Когда я начал подыскивать голос за кадром для своего документального кино, мне вспомнилось, как Джон Райт рассказывал о том, что у Харрисона Форда есть 407-й. Поэтому я позвонил Джону и спросил, не мог бы он поинтересоваться у мистера Форда насчет участия в моем проекте.

Джон предложил мне отправить свою книгу агенту мистера Форда. Две недели спустя раздался телефонный звонок. Трубку взяла Пейшнс. Ее глаза расширились.

– Настоящий Харрисон Форд? – она взвизгнула и протянула трубку мне: – Держи! Поговори с ним!

– Роберт Мэйсон?

– Да, здравствуйте.

– Роберт, я прочел твою книгу. Мне кажется, у нас с тобой много общего. Считай меня своим поклонником.

– В свою очередь, я огромный поклонник вашего творчества, мистер Форд.

– Называй меня Харрисон.

– Идет, Харрисон.

Он согласился представить мой фильм на экране и записать дополнительное закадровое сопровождение. Безвозмездно!

Прямо перед началом съемок в сентябре 2000 года Харрисон пригласил меня в Нью-Йорк прокатиться с ним на его вертолете. Его «Гольфстрим G-4» летел в Национальный аэропорт Рональда Рейгана в Вашингтоне. Пилот мог захватить меня по пути обратно. Я согласился и полетел единственным пассажиром на этом великолепном судне, а затем переночевал в мотеле возле аэропорта. На следующее утро Харрисон заехал за мной, и мы отправились в его ангар в Тетерборо. Мы посидели в офисе и обсудили сценарий его закадрового повествования, а затем отправились в ангар к его вертолету. Когда мы проходили под G-4, он объяснил, что водит только вертолеты и небольшие самолеты. Он обвел рукой весь ангар. Вокруг G-4 стояло пять аэропланов и «Белл 407». Я заметил «Бичкрафт Бонанза» и «Бивер DHC-2». «Бивер» был восстановлен и отремонтирован до последней заклепки. Харрисон сказал, что машина была в лучшей форме, чем та, на которой он летал в «Шесть дней, семь ночей». Мы дошли до его 407-го. Вертолет был оборудован спасательными поплавками, тонкими трубками над полозьями, которые в случае необходимости раздувались до крупных размеров в считаные секунды. Харрисон схватил трактор для буксировки и подвел его к 407-му. Он просунул трактор под фюзеляж между полозьями, а затем нажал на кнопку. Домкрат шумно поднялся вверх, уперся в стойки полозьев и приподнял машину на пару дюймов над полом. Харрисон выкатил машину наружу, опустил ее вниз и вытащил трактор. Мы вскарабкались на крышу 407-го, чтобы проверить втулку винта, подшипники осевого шарнира и прочие штуки. Затем мы спустились и немного пообщались, пока Харрисон завершал внешний осмотр. Мы были впечатлены размером турбины под капотом. Этот вертолет способен перевозить до семи человек на скорости сто пятьдесят миль в час, хотя можно было поднять двигатель голыми руками (по крайней мере, Харрисон мог). Мы забрались в кабину, где я стал наблюдать за тем, как он проводит проверку приборов. Он щелкнул переключателем. Вертолет взвыл, зашумел, провел свою проверку приборов и мощности и мигнул зеленым светом на панели. Мы надели гарнитуры с микрофонами с речевым управлением. Я услышал, как Харрисон запросил у диспетчера разрешение на взлет. Он с непоколебимой уверенностью оторвался от земли и в парении прошел до действующей полосы. Там он опустил нос вниз, и мы помчались к Манхэттену. Это было в сентябре 2000 года. Мы летели из Тетерборо над Гудзоном на высоте примерно четыреста футов. Когда мы пролетали мимо башен-близнецов, Харрисон произнес:

– Не верится, что можно летать так близко к ним.

Харрисон отдал мне управление на несколько минут, когда мы пролетали мимо вентиляционных шахт тоннеля Холланда. Я хорошо держал высоту и воздушную скорость, пытался почувствовать машину, но начал слишком сильно забирать рулем вправо, и вертолет потерял балансировку.

– Право руля. Право руля, – командовал Харрисон.

– Ага, что-то я в плохой форме.

– Да уж, – разочарованно произнес Хан Соло, Декер и Индиана Джонс.

Позже, когда мы уже закатили вертолет на буксире в ангар, я поинтересовался у Харрисона, почему он прочитал мою книгу.

– Повсюду, когда речь заходит о вертолетах, люди советуют мне прочитать «Ястребенка». Вот я и прочел. И не пожалел.

Когда он уселся за свой стол, чтобы сделать запись в бортовом журнале, я заметил, что у него зафиксировано около пяти сотен часов налета в вертолетах. Для такого количества летных часов он очень хорош.

Три месяца назад мне выдалась возможность навестить своего товарища по кабине, Джерри Таулера. Он живет рядом с Детройтом, по соседству с одним из моих друзей-пилотов по Вьетнаму, Бобом Баденом. Боб недавно восстановил «Белл 47G2» 1973 года (вертолет для подвижных армейских хирургических госпиталей, известный как Н-13 в армии). Он согласился сдать мне его в аренду по себестоимости, чтобы я мог проверить свои летные навыки.

Я покопался в бумагах, нашел свои бортовые журналы и проверил дату своего последнего официального вылета. 6 июня 1967 года! На момент, когда Боб дал мне свой 47-й, я не водил вертолет почти тридцать семь лет. Я хотел лишь без сторонней помощи попробовать войти в парение и не разбиться. Боб, который все эти тридцать семь лет провел в воздухе, согласился.

Я ни разу не летал на Н-13, армейской модификации «Белл-47», когда служил в армии. Я знал, что это удачная модель.

Я аккуратно убрал давление на полозья, чувствуя, как машина начинает немного трястись и дергаться, словно живая. Инстинкты взяли свое. Мы поднялись над асфальтовой полосой, маленький «Белл» ревел гораздо громче, чем многократно превосходящий его по размерам «Хьюи». Турбинные двигатели звучали волшебно тихо по сравнению с шестицилиндровым дизельным зверем мощностью в четыреста лошадиных сил, рычавшим под креслами пилотов.

У меня захватило дух от парения всего на трех футах над землей. Я не был привязан к своему месту, как это было тридцать семь лет назад, но я и не находился в опасности. Вертолет шумно работал и вибрировал, рычаг шага был очень чувствительным, на это Боб, тридцать лет проработавший вертолетным механиком и пилотом, просил меня обратить внимание. Я смог развернуться и пройти в парении над травой возле полосы. Боб очень любезно взял на себя управление связью. Я всецело сосредоточился на удержании машины в пределах рулежной дороги. Я наклонил нос «Белла», держа машину ближе к земле во время ускорения. Мы перешли на косую обдувку и рванули вверх, отключив гравитацию. Да, это называется переходом на косую обдувку, но название совершенно не передает всю увлекательность процесса.

Боб указывает за пластиковое стекло. Не летай над теми складами, обойди этот район, здесь возьми ниже, держись повыше над шоссе.

Я высматриваю место для посадки на случай, если двигатель внезапно решит вздремнуть.

Меня учили летать с поправкой на то, что двигатель, хоть новый, хоть старый, способен впасть в механическое забытье ровно в тот момент, когда он должен пыхтеть и стараться изо всех сил. Но нам было некуда приземлиться, за исключением крошечных двориков размером с почтовую марку, затянутых проводами пригородных улиц и нескольких бассейнов.

– Вынужденные посадки?

– Куда сможешь втиснуться. Кроме крыш, – пояснил он, кивнув в сторону обширного скопления промышленных зданий с плоскими крышами.

– Почему?

– Можешь пробить крышу при посадке и зацепить рабочих.

– Шоссе?

– Да, если другого выбора нет.

Я прислушался к рокоту «Лайкоминга».

– Звучит, конечно, отменно.

Боб с улыбкой кивнул.

Я удерживал воздушную скорость между пятьюдесятью и семьюдесятью узлами на высоте пятьсот футов, пока мы летели к главному аэродрому. У меня с лица не сходила ухмылка, я получал искреннее удовольствие! Но что-то мне не давало покоя. Мы пролетели над парковкой, переполненной людьми. И тут я понял, что никогда не летал над домами, в которых живут люди. Это и было причиной моего беспокойства? Я участвовал в боевых вылетах над джунглями. Но не над жилыми кварталами. Полеты над идеально спокойными американскими домами, из которых никто не стрелял, вызывали у меня опасение.

Пока мы с Пейшнс жили у Джерри и Марти Таулеров, я через день ездил в аэропорт на летное обучение. После затишья в тридцать семь лет мне все казалось новым и пьянящим. Я все еще чувствовал восторг от управления машиной, которая была создана для того, чтобы парить над землей, а не для того, чтобы убить тебя. Я был счастлив оказаться в мире педалей, рычага общего шага, ручки управления. На третий час занятий с Бобом ко мне начали возвращаться забытые навыки. Мы занялись авторотацией – парение, посадка по прямой, разворот на сто восемьдесят, – чтобы убедиться, что мне хватит умений пережить вынужденную посадку. Если бы меня попросили оценить мой полет, я бы поставил тройку. Я выполнял все маневры, но мне не хватало гладкости, которая достигается только с опытом. Но я все равно получал удовольствие. Если бы я продолжил летать регулярно, я бы полностью вернул себе навык. К сожалению, даже несмотря на скидки, которые мне любезно предоставил мой друг Боб, я понимал, что регулярно летать на вертолетах ради удовольствия могут только военные пилоты и такие люди, как Харрисон Форд.

Должен же быть способ сделать парящий летательный аппарат более доступным для людей.

* * *

Пейшнс стала издателем, писателем и редактором. Ее книга «Recovering from the War» печатается до сих пор. Она проводит встречи с ветеранами по всей стране, рассказывая о посттравматическом стрессовом расстройстве.

Мой сын Джек изучает цифровую графику. У меня растет внук, тоже Джек, он приезжает ко мне по выходным и он лучший внук в мире.

Мои планы не дают мне сидеть сложа руки. Внутри все чаще просыпается тот разочарованный инженер. Я продолжаю писать. Впереди книга про изобретение вертикального полета, сценарий про то, как Билл Ридер выжил в плену во Вьетнаме, третий роман про свою жизнь, а также фильм, который я хочу сам создать и спродюсировать.

Где тут принимают бумаги на продление жизни?

Роберт Мэйсон,

Хай Спрингс. Флорида,

10 октября 2004 года

Примечания

1

Надувной спасательный жилет. – Примеч. ред.

2

Гайка, с помощью которой главный ротор крепится к вертолету. Если она не выдержит, то все, что останется, это молиться Иисусу, отсюда ее название. – Примеч. ред.

3

Прозвище, которым в американских газетах именовали японских женщин-радиоведущих, передававших в эфир японскую пропаганду во время Второй мировой войны. – Примеч. ред.

Content

Роберт Мейсон
Трусливый ястреб

Предисловие

Предисловие автора

Пролог

I. Девственники

Глава 1. Крылья

Глава 2. Августовский круиз

Глава 3. Разбивка лагеря

Глава 4. Долина Счастья

Глава 5. Долина Йа-Дранг

II. Изощренный пилот

Глава 6. Праздники

Глава 7. Полигон

Глава 8. Долина Бонг Сон

Глава 9. Кульминация

III. Дембельский блюз

Глава 10. Отстранен

Глава 11. Перевод

Глава 12. La Guerilla Bonita

Глава 13. Просто признай, что боишься

Эпилог. Что же было дальше?

Послесловие

Примечания