Скотт Брюс

Ад. История идеи и ее земные воплощения

Переводчик Саша Мороз

Редактор Владимир Потапов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры И. Астапкина, И. Панкова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация на обложке Bridgeman Images/FOTODOM

© Scott G. Bruce, 2018

Все права защищены, включая право на полное или частичное воспроизведение в любой форме. Это издание опубликовано по договоренности с Penguin Classics, издательством Penguin Publishing Group, подразделением Penguin Random House LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Посвящается Жилю Констеблю,

lo mio maestro e l'mio autore,

который вел меня сквозь мрачные чертоги

– Нет более прискорбного зрелища, чем непослушное дитя, – особенно непослушная девочка. А ты знаешь, куда пойдут грешники после смерти?

– Они пойдут в ад, – последовал мой быстрый, давно затверженный ответ.

– А что такое ад? Ты можешь объяснить мне?

– Это яма, полная огня.

– А ты разве хотела бы упасть в эту яму и вечно гореть в ней?

– Нет, сэр.

– А что ты должна делать, чтобы избежать этого?

Ответ последовал не сразу; когда же он наконец прозвучал, против него можно было, конечно, возразить очень многое.

– Я лучше постараюсь быть здоровою и не умереть.

Шарлотта Бронте. Джейн Эйр[1]

Я с небес спущусь

в подземные воды.

Я займу свое место

в великой бездне.

Трент Резнор. Великая Бездна

О составителе

Скотт Брюс – профессор истории Фордхемского университета. Составитель вышедшего в издательстве Penguin Books сборника «Книга бессмертных» (The Penguin Book of the Undead) и автор трех книг об аббатстве Клюни: «Молчание и язык жестов в монашестве Средневековья: традиция Клюни, ок. 900–1200» (Silence and Sign Language in Medieval Monasticism: The Cluniac Tradition, c.900–1200, 2007); «Клюни и мусульмане в Ла-Гард-Френе: Агиография и проблема ислама в средневековой Европе» (Cluny and the Muslims of La Garde-Freinet: Hagiography and the Problem of Islam in Medieval Europe, 2015); «Relatio metrica de duobus ducibus: Клюнийская поэма XII века о молитве за упокой души» (2016, в соавторстве с А. Джонсом). Соредактор журнала The Medieval Review, член Американской академии медиевистики. Преподавал в университетах Израиля, США, Канады и Европы, был приглашенным исследователем в Техническом университете Дрездена (Германия), Гентском университете (Бельгия) и Эммануил-колледже Кембриджского университета (Великобритания). В студенческие годы подрабатывал могильщиком.

Введение

Ад – место, где христиане расплачиваются за грехи после смерти, – это, пожалуй, самый мощный и убедительный образ, рожденный человеческим воображением, во всей европейской традиции. Преисподняя, вечные муки, темница, где томятся грешные души и ими правит падший ангел, превзошедший своими пороками всех живых существ, – вот уже более двух тысячелетий Ад вселял ужас и тем самым определял поступки бессчетного числа людей. Научный прогресс сильно пошатнул авторитет Священного Писания, а последние открытия ученых изменили наши представления о том, что такое род человеческий и каково наше место во Вселенной, но концепция Ада неизменно остается частью европейского мышления. В современном дискурсе «ад» служит расхожей метафорой для разного рода трудностей («так тяжело, это просто ад») или крайностей («печет как в аду»), но все же это слово не потеряло своего религиозного статуса в наш так называемый Век Разума. Опрос Исследовательского центра Пью в 2014 г. показал, что 58 % совершеннолетних жителей Америки верят в существование места, «где вечно наказывают тех, кто при жизни поступал плохо и умер, не покаявшись».

Упорная вера в Ад, сохраняющаяся в наши дни, – повод углубиться в его долгую историю. Первые описания преисподней появились тогда же, когда зародилась сама письменность. Жители древней Месопотамии изображали зловещий загробный мир в «обители праха», древние египтяне трепетали от одной мысли о суде Анубиса, бога смерти; однако эти традиции повлияли на европейскую культуру меньше, чем царство сумрака и тьмы, описанное в Ветхом Завете (Шеол), а также в греческой и римской литературе (Аид). Сказание о том, как Эней спустился в подземное царство, и описания ландшафта и мегафауны этих мест в «Энеиде» римского поэта Вергилия (70–19 до н. э.) также имели огромное значение; эта поэма оказала влияние на средневековых интеллектуалов и поэтов, в особенности на Данте Алигьери (1261–1321). Таким образом, первые христиане унаследовали богатую традицию идей и образов загробной жизни от своих современников, иудеев и язычников, но в представлениях о подземном царстве не только подражали другим религиям. На протяжении нескольких веков, от эпохи Христа до триумфа Церкви во времена Августина Блаженного (354–430), христианские мыслители очерчивали контуры и функции христианского Ада, имея перед глазами античные модели, но согласуясь со своим пониманием первородного греха и Божьей милости.

В I тысячелетии н. э. авторы раннего Средневековья придумали карающий загробный мир, его свойства и жутких обитателей. Все это подробно описано в народных сказаниях, не включенных в церковный канон, – например, о путешествии в Ад апостола Павла, сопровождаемого ангелом, или в легенде о том, как Христос, три дня пребывая во гробе, спускался в преисподнюю, чтобы освободить души ветхозаветных праведников из темницы Аида (так называемое Сошествие во ад). В ярких фантасмагорических путешествиях по Аду его обитатели и мучения грешников описываются с дидактической целью – они помогают читателям, давшим монашеский обет, избежать грехов, которые могут закрыть дорогу в Рай. Понадобилась почти тысяча лет, чтобы эти тексты смогли войти в церковный канон, но в Высоком Средневековье (ок. 1000–1300) такие теологи, как Фома Аквинский, с беспристрастной рассудительностью описывали виды мучений, которые могут ждать грешников в Аду, и отношения между блаженными и проклятыми. К исходу Средних веков Данте Алигьери соединил популярные представления о наказании в посмертной жизни и продуманные умозаключения мыслителей-схоластов о Божьей каре в своей грандиозной поэме «Божественная комедия». Его поэтическое изображение Ада (Инферно) – это апогей страданий грешников в воображении людей Средневековья.

В ходе протестантской Реформации ранние мыслители Нового времени поставили под сомнение средневековое понимание Ада. В XVI в. реформаторы-протестанты, как и их оппоненты-католики, считали, что Ад ждет грешников в конце пути, но предпочитали толковать вечные муки как нечто абстрактное, например как муки совести и раскаяние, а не в конкретных образах адского пламени, распространенных в католической традиции. Новые открытия в науке и социальные реформы вновь поместили концепцию Ада в центр внимания: в Викторианскую эпоху христиане поставили под сомнение то, что терзания в Аду вечны, хотя перед теоретиками-эволюционистами во главе с Дарвином отстаивали веру в жизнь после смерти. На этот период приходится пик секулярной критики самой идеи Ада. Разумеется, ведь идее о расплате за грехи после смерти нет места в мире науки и рассудка, не так ли?

Несмотря на то что в современном мире больше нет традиционной религиозной веры, идея Ада сохранилась и процветает. Хотя в последние столетия все меньше людей верили в реальность преисподней как определенного места, идея Ада оставалась распространенной метафорой и, что особенно страшно, подсказывала, как обращаться с другими людьми. Две мировые войны и Холокост, ужасающее положение заключенных и удерживаемых без суда, политические катастрофы современного мира повышают значение концепции Ада как метафоры страдания и муки. Хотя многие люди в наши дни не воспринимают Ад буквально как место, где их ждет расплата после смерти, они все же вдохновляются историческим образом преисподней, причиняя другим страдания при жизни, устраивая им «ад на земле». Современные технологии и рациональное мышление, которое, по общему мнению, отличает нас от предков, позволяют совершать массовые убийства и создавать инфернальные пейзажи одним нажатием кнопки. По иронии судьбы мы сами стали демонами, которых наши предки так боялись повстречать.

Из этой книги читатель узнает, какие формы принимали адские муки в воображении европейцев: души грешников погружались в пышущую жаром лаву, их грызли огромные черви, обжигали горячие цепи, леденил страшный холод и пожирали чудовища. Ландшафты Ада столь же разнообразны, как его муки. В средневековых описаниях монахи и рыцари проходили через высокие башни, темные лощины и топкие болота, полные демонов и мифических существ. В современных повествованиях Ад превратился в бескрайнюю темницу из раскаленного железа, исходящую дымом, с огромными прочными вратами, обезумевшие от мучений грешные души бьются о них, но не в силах избежать наказания. Литература об Аде может похвастать знаменитыми негодяями прошлого, но, как правило, грешники – это простые люди, такие же, как мы с вами, осужденные на вечное наказание за грехи. Рассказы про Ад – почти всегда дидактические и назидательные, они написаны, чтобы вызвать страх и чему-то научить читателя, убедить грешника исповедаться или, что еще лучше, не грешить вовсе. Но это не облегчает чтения. Гораздо страшнее то, что Ад на земле, перестав контролировать фантазию современного человека, стал одной из главных метафор в европейском обществе и играет важную роль в наших отношениях. Хотя мы все взываем к рассудку и состраданию, силы Ада пока не исчерпаны.

Скотт Брюс

Царства, запретные для живых

Древняя Греция и Рим

Под безжалостным небом античного мира люди утешали себя надеждой, что их бытие не ограничивается жизнью, но перспективы загробного мира, как правило, были мрачными. В древних цивилизациях Месопотамии и Египта большинство людей, сумевших дожить до зрелого возраста, занимались натуральным хозяйством и рано умирали от полученных травм, болезней, а женщины еще и во время родов. Смерть подстерегала человека буквально на каждом шагу. В легендах Месопотамии душам усопших не грозило наказание за провинности: каждому, безотносительно к статусу, было суждено неприятное существование. После смерти душа попадала в «страну, откуда нет возврата» и пребывала в виде бесплотной тени в «доме пыли» под землей. Неудивительно, что в мифах чувствуется особый интерес к победе над ужасающей фигурой смерти. В самом древнем из известных нам образцов человеческой литературы, «Эпосе о Гильгамеше» (ок. 2100 до н. э.), царь Месопотамии отправляется в рискованное путешествие, чтобы открыть секрет вечной жизни и избежать участи всех смертных, но в конце концов узнает, что это невозможно. Бессмертны только боги.

Представления древних египтян о загробном мире были не столь мрачными, как у их соседей из Месопотамии. В эпоху Среднего царства (2055–1650 до н. э.) жители Египта твердо верили в то, что царство мертвых открыто для всех людей. Однако в отличие от других культур Античности они считали, что посмертную жизнь определяет поведение человека при жизни. Египтяне, которые жили согласно маат (этическому закону доброты и справедливости), могли надеяться, что попадут в чертоги изобилия к Осирису. Но если сердце умершего перевешивало на весах бога смерти Анубиса перо (символ маат), нарушитель умирал заново, и вторая смерть была ужасна. Отступника «разрывали на части» и сбрасывали в кипящую пропасть огнеликие демоны.

Загробные традиции древней Месопотамии и Египта не так ценились в западной культуре, как сюжеты, рассказанные греками, а позже – римлянами. В греческой преисподней обычные души никто не судил. Они населяли Аид, мрачное подземное царство, как бесчисленные тени, лишенные прежних черт, и им оставались лишь печальные воспоминания о жизни на земле. Когда греческий герой Одиссей входит в Дом Смерти (этот эпизод описан в «Одиссее» Гомера), тень могучего воина Ахилла предупреждает его, что жизнь после смерти лишь жалкое существование: «Не утешай меня в том, что я мертв, Одиссей благородный! Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату у бедняка, мужика безнадельного, вечно работать, нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью» («Одиссея», Песнь 11, 488–491)[2].

В описаниях Гомера и других античных поэтов загробный мир греков представлял собой мрачное царство, населенное не только тенями умерших, но и такими мифическими чудовищами, как трехголовый пес Кербер (Цербер), охранявший царство Аида. Глубочайшая бездна Аида называлась Тартаром. Она служила темницей для восставших титанов и местом, где томились герои мифов Титий, Тантал и Сизиф, обреченные вечно страдать за то, что бросили вызов богам. Впрочем, уже через несколько веков идея посмертных наказаний подверглась демократизации. Около 400 г. до н. э. философ Сократ и его собеседники допустили, что души всех умерших мучают за преступления, совершенные ими при жизни. Позднее римский поэт Вергилий (70–19 до н. э.) описывал подземное царство как место, где простых смертных ждет кара за длинный перечень преступлений. Он особо выделял тех, кто враждовал с родными, был не честен с клиентами, наживал богатства, был убит за прелюбодеяние, совершил государственную измену и нарушил присягу, а теперь «казни здесь ждет» («Энеида», Книга 6, 709–710). В языческом мире Античности «Энеида» Вергилия стала мощным и популярным источником веры в подземное царство, определив все последующие описания кар загробного мира уже в христианскую эпоху.

Тартар, темница титанов[3]

Один из первых греческих поэтов Гесиод жил около 700 г. до н. э. Из его многочисленных поэм до нас дошла «Теогония» («Рождение богов»), в которой описано происхождение космоса и древнегреческих богов. Центральный сюжет поэмы – титаномахия, война обитателей Олимпа во главе с Зевсом с прежним поколением богов – отцом Зевса Кроносом и титанами – за власть над миром. Титаны потерпели поражение в десятилетней войне и были низвергнуты в подземное царство: «Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далеко до неба, Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар». Сторожить Тартар Зевс поставил сторуких гигантов Котта, Бриарея и Гиеса. Гесиод описывает этот сумрачный мир как вечную темницу, но один из титанов не избежал дополнительного наказания: Атлант, «сын Иапета», вечно держит «на голове и руках неустанных широкое небо».

Согласно «Теогонии», поверженные титаны были не единственными обитателями Тартара. В недрах земных также жили некоторые олимпийские боги, которые по обыкновению сторонились солнечного света. Здесь обитали Ночь и ее дети, «ужасный бог» Сон и его брат Смерть, ненавистный даже богам. Хозяином этого подземного мира был старший брат Зевса Аид, он правил вместе со своей ужасной женой Персефонеей (Персефоной). Страшный пес Кербер охранял их «гулкие домы», он встречал гостей, виляя хвостом, но пожирал любого, кто порывался уйти. В поэме Гесиод также рассказывает, что Кербер был одним из свирепых потомков нимфы Ехидны и гиганта Тифона, которые зачали многих чудовищ в античной Греции. Впрочем, в отличие от большинства античных авторов, поэт описал Кербера как несказанно кровожадного, «медноголосого» пса с пятьюдесятью головами.

Заревело ужасно безбрежное море,

Глухо земля застонала, широкое ахнуло небо

И содрогнулось; великий Олимп задрожал до подножья

От ужасающей схватки. Тяжелое почвы дрожанье,

Ног топотанье глухое и свист от могучих метаний

Недр глубочайших достигли окутанной тьмой преисподней.

Так они друг против друга метали стенящие стрелы.

Тех и других голоса доносились до звездного неба.

Криком себя ободряя, сходилися боги на битву.

Сдерживать мощного духа не стал уже Зевс, но тотчас же

Мужеством сердце его преисполнилось, всю свою силу

Он проявил. И немедленно с неба, а также с Олимпа,

Молнии сыпля, пошел Громовержец-владыка. Перуны,

Полные блеска и грома, из мощной руки полетели

Часто один за другим; и священное взвихрилось пламя.

Жаром палимая, глухо и скорбно земля загудела,

И затрещал под огнем пожирающим лес неиссчетный.

Почва кипела кругом. Океана кипели теченья

И многошумное море. Титанов подземных жестокий

Жар охватил, и дошло до эфира священного пламя

Жгучее. Как бы кто ни был силен, но глаза ослепляли

Каждому яркие взблески перунов летящих и молний.

Жаром ужасным объят был Хаос. И когда бы увидел

Все это кто-нибудь глазом иль ухом бы шум тот услышал,

Всякий, наверно, сказал бы, что небо широкое сверху

Наземь обрушилось, – ибо с подобным же грохотом страшным

Небо упало б на землю, ее на куски разбивая, –

Столь оглушительный шум поднялся от божественной схватки.

С ревом от ветра крутилася пыль, и земля содрогалась;

Полные грома и блеска, летели на землю перуны,

Стрелы великого Зевса. Из гущи бойцов разъяренных

Клики неслись боевые. И шум поднялся несказанный

От ужасающей битвы, и мощь проявилась деяний.

Жребий сраженья склонился. Но раньше, сошедшись друг

с другом,

Долго они и упорно сражалися в схватках могучих.

В первых рядах сокрушающе-яростный бой возбудили

Котт, Бриарей и душой ненасытный в сражениях Гиес.

Триста камней из могучих их рук полетело в Титанов

Быстро один за другим, и в полете своем затенили

Яркое солнце они. И Титанов отправили братья

В недра широкодорожной земли и на них наложили

Тяжкие узы, могучестью рук победивши надменных.

Подземь их сбросили столь глубоко, сколь далёко до неба,

Ибо настолько от нас отстоит многосумрачный Тартар:

Если бы, медную взяв наковальню, метнуть ее с неба,

В девять дней и ночей до земли бы она долетела;

Если бы, медную взяв наковальню, с земли ее бросить,

В девять же дней и ночей долетела б до Тартара тяжесть.

Медной оградою Тартар кругом огорожен. В три ряда

Ночь непроглядная шею ему окружает, а сверху

Корни земли залегают и горько-соленого моря.

Там-то под сумрачной тьмою подземною боги Титаны

Были сокрыты решеньем владыки бессмертных и смертных

В месте угрюмом и затхлом, у края земли необъятной.

Выхода нет им оттуда – его преградил Посидаон

Медною дверью; стена же все место вокруг обегает.

Там обитают и Котт, Бриарей большедушный и Гиес,

Верные стражи владыки, эгидодержавного Зевса.

Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,

И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба

Все залегают один за другим и концы, и начала,

Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.

Бездна великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,

Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:

Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,

Стали б швырять и туда и сюда. Даже боги боятся

Этого дива. Жилища ужасные сумрачной Ночи

Там расположены, густо одетые черным туманом.

Сын Иапета пред ними бескрайне широкое небо

На голове и на дланях, не зная усталости, держит

В месте, где с Ночью встречается День: чрез высокий ступая

Медный порог, меж собою они перебросятся словом –

И разойдутся; один поспешает наружу, другой же

Внутрь в это время нисходит: совместно обоих не видит

Дом никогда их под кровлей своею, но вечно вне дома

Землю обходит один, а другой остается в жилище

И ожидает прихода его, чтоб в дорогу пуститься.

К людям на землю приходит один с многовидящим светом,

С братом Смерти, со Сном на руках, приходит другая, –

Гибель несущая Ночь, туманом одетая мрачным.

Там же имеют дома сыновья многосумрачной Ночи,

Сон со Смертью – ужасные боги. Лучами своими

Ярко сияющий Гелий на них никогда не взирает,

Всходит ли на небо он иль обратно спускается с неба.

Первый из них по земле и широкой поверхности моря

Ходит спокойно и тихо и к людям весьма благосклонен –

Но у другой из железа душа и в груди беспощадной –

Истинно медное сердце. Кого из людей она схватит,

Тех не отпустит назад. И богам она всем ненавистна.

Там же стоят невдали многозвонкие гулкие домы

Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной.

Сторожем пес беспощадный и страшный сидит перед входом.

С злою, коварной повадкой: встречает он всех приходящих,

Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.

Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает

И пожирает, кто только попробует царство покинуть

Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной.

Мегафауна преисподней[4]

В античной мифологии ужасный пес Кербер охранял вход в Царство мертвых, владения Аида и Персефоны. Он был стражем, а не палачом, и его присутствие служило напоминанием о вечной границе, пролегавшей между миром живых и миром мертвых. Страшному на вид Керберу все-таки не всегда удавалось помешать греческим героям попасть в загробный мир. Когда от укуса змеи умерла Эвридика, ее убитый горем муж певец Орфей спустился в Аид, чтобы вернуть ее. У врат смерти он спел колыбельную, с легкостью усыпил Кербера и проскользнул мимо него. Также и герой знаменитого цикла мифов Геракл при помощи Тесея одолел пса Аида, выполнив последнее из двенадцати заданий, данных ему Эврисфеем, царем Арголида. Античные авторы несколько веков запечатлевали труды Геракла в литературе и росписях, наиболее подробно сражение с Кербером (Цербером) описано римлянином Сенекой (ок. 4 до н. э. – 65 н. э.). В его трагедии «Геркулес в безумье», сочиненной в I в., рассказчиком является Тесей, а главный герой выходит на бой со страшным псом, вооружившись простой палкой и подпоясавшись шкурой непобедимого Немейского льва – своим первым трофеем. Победа над Цербером, который по обыкновению показан как пес с тремя головами, раз и навсегда доказала неуязвимость Геракла.

Дом завиднелся Дита ненасытного,

Там царства сторож яростный, стигийский пес

Пугает тени лаем, разрывающим

Три глотки. Голову в крови запекшейся

Гадюки лижут, змеи гривой вздыбились

Вкруг шей, и хвост-дракон шипит пронзительно.

Под стать обличью злость. Едва заслышал он

Шаги, как встали дыбом змеи-волосы

И, к шелесту теней бесплотных чуткие,

Насторожились уши. Сын Юпитера

Приблизился; в пещеру оробелый пес

Растерянно попятился – лишь гулкий лай

Безмолвье оглашал да змеи грозные

Шипели на загривке. Звук, утроенный

Тройною пастью, даже и блаженным был

Теням ужасен. С левой снял руки герой

Ощеренную голову клеонскую,

Как щит ее подставил, скрытый шкурой весь,

Поднял десницей палицу победную, –

И вот она летает у него в руке,

Удары множа. Сокрушенный, сломленный,

Пес не грозит уж: головы повесивши,

В пещеру он забился. А властители

В испуге разрешили увести его

И в дар меня по просьбе друга отдали.

Рукой по шее потрепав чудовище,

На адамантовую цепь он взял его.

Бессонный сторож царства беспросветного,

Прижавши робко уши, позабывши злость,

Послушно влекся следом, свесив головы

И змееносным по бокам хлеща хвостом.

Когда к Тенара устьям мы приблизились

И вдруг в глаза ударил свет невиданный,

Вновь злоба обуяла побежденного:

Стал цепь трясти и рваться и по склону вниз

Чуть не увлек с собою победителя.

Но на мои тут руки оглянулся он,

И пса, борьбой напрасной разъяренного,

Мы потащили с силою удвоенной

И вывели на свет. Увидев ясного

Простор блестящий неба и сиянье дня,

Глаза закрыл он, ненавистный день прогнав,

И повернулся вспять, и, шею свесивши,

Уперся в землю мордой, и в Алкидовой

Тени укрылся. Но толпа с ликующим

Подходит кликом, увенчавшись лаврами,

И песней славит Геркулеса подвиги.

Одиссей у врат смерти[5]

Эпическая поэма Гомера «Одиссея» (ок. 700 до н. э.) – одно из самых древних и подробных описаний загробной жизни. В поэме говорится о десяти годах странствий грека Одиссея, героя Троянской войны, который возвращается на родной остров Итаку. Преодолевая преграды, которыми бог моря Посейдон усыпал его обратный путь, Одиссей по наставлению волшебницы Цирцеи осмелился прийти к вратам Царства мертвых, чтобы спросить у тени знаменитого прорицателя Тиресия, как вернуться домой на Итаку. У Гомера Царство мертвых находится не в недрах земли, а на далеком туманном берегу: «Скоро пришли мы к глубокотекущим водам Океана; там киммериян печальная область, покрыта вечно влажным туманом и мглой облаков». Проделав колдовской ритуал, Одиссей смог говорить с душами усопших, пришедшими на его зов, и даже с тенью своей матери. Позже всех явилась тень Аякса, героя Троянской войны, который воевал на стороне Одиссея, но умер в схватке из-за доспехов их павшего союзника Ахилла, выкованных богами. Когда мрачная тень Аякса растворилась во тьме, так ничего и не сказав, Одиссей глубже впился взором во тьму Эрева, чтобы увидеть «души других знаменитых умерших». К ужасу своему, он узрел вечные мучения титанов и, объятый страхом, вернулся на ожидавший его корабль.

Души других знаменитых умерших явились; со мною

Грустно они говорили о том, что тревожило сердце

Каждому; только душа Теламонова сына Аякса

Молча стояла вдали, одинокая, все на победу

Злобясь мою, мне отдавшую в стане аргивян доспехи

Сына Пелеева. Лучшему между вождей повелела

Дать их Фетида; судили трояне; их суд им Афина

Тайно внушила… Зачем, о! зачем одержал я победу,

Мужа такого низведшую в недра земные? Погиб он,

Бодрый Аякс, и лица красотою, и подвигов славой

После великого сына Пелеева всех превзошедший.

Голос возвысив, ему я сказал миротворное слово…

Так я сказал: не ответствовал он; за другими тенями

Мрачно пошел; напоследок сокрылся в глубоком Эреве.

Может быть, стал бы и гневный со мной говорить он иль

я с ним,

Если б меня не стремило желание милого сердца

Души других знаменитых умерших увидеть. И скоро

В Аде узрел я Зевесова мудрого сына Миноса;

Скипетр в деснице держа золотой, там умерших судил он,

Сидя; они же его приговора, кто сидя, кто стоя,

Ждали в пространном с вратами широкими доме Аида.

После Миноса явилась гигантская тень Ориона;

Гнал по широкому Асфодилонскому лугу зверей он –

Их же своею железной ничем не крушимой дубиной

Некогда сам он убил на горах неприступно-пустынных.

Тития также увидел я, сына прославленной Геи;

Девять заняв десятин под огромное тело, недвижим

Там он лежал; по бокам же сидели два коршуна, рвали

Печень его и терзали когтями утробу. И руки

Тщетно на них подымал он. Латону, супругу Зевеса,

Шедшую к Пифию, он осрамил на лугу Панопейском.

Видел потом я Тантала, казнимого страшною казнью:

В озере светлом стоял он по горло в воде и, томимый

Жаркою жаждой, напрасно воды захлебнуть порывался.

Только что голову к ней он склонял, уповая напиться,

С шумом она убегала; внизу ж под ногами являлось

Черное дно, и его осушал во мгновение демон.

Много росло плодоносных дерев над его головою,

Яблонь, и груш, и гранат, золотыми плодами обильных,

Также и сладких смоковниц, и маслин, роскошно цветущих.

Голодом мучась, лишь только к плодам он протягивал руку,

Разом все ветви дерев к облакам подымалися темным.

Видел я также Сизифа, казнимого страшною казнью;

Тяжкий камень снизу обеими влек он руками

В гору; напрягши мышцы, ногами в землю упершись,

Камень двигал он вверх; но, едва достигал до вершины

С тяжкой ношей, назад устремленный невидимой силой,

Вниз по горе на равнину катился обманчивый камень.

Снова силился вздвинуть тяжесть он, мышцы напрягши,

Тело в поту, голова, вся покрытая черною пылью.

Видел я там, наконец, и Ираклову силу, один лишь

Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близ супруги Гебеи, цветущей

Дочери Зевса от златообутой владычицы Иры.

Мертвые шумно летали над ним, как летают в испуге

Хищные птицы; и, темной подобяся ночи, держал он

Лук напряженный с стрелой на тугой тетиве, и ужасно

Вкруг озирался, как будто готовяся выстрелить; страшный

Перевязь блеск издавала, ему поперек перерезав

Грудь златолитным ремнем, на котором с чудесным искусством

Львы грозноокие, дикие вепри, лесные медведи,

Битвы, убийства, людей истребленье изваяны были;

Тот, кто свершил бы подобное чудо искусства, не мог бы,

Сам превзошедши себя, ничего уж создать совершенней.

Взор на меня устремив, угадал он немедленно, кто я;

Жалобно, тяжко вздохнул и крылатое бросил мне слово:

«О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,

Иль и тобой, злополучный, судьба непреклонно играет

Так же, как мной под лучами всезрящего солнца играла?

Сын я Крониона Зевса: но тем от безмерных страданий

Не был спасен; покориться под власть недостойного мужа

Мне повелела судьба. И труды на меня возлагал он

Тяжкие. Так и отсюда был пса троеглавого должен

Я увести: уповал он, что будет мне труд не по силам.

Я же его совершил, и похищен был пес у Аида;

Помощь мне подали Эрмий и дочь громовержца Афина».

Так мне сказав, удалился в обитель Аидову призрак.

Я ж неподвижно остался на месте и ждал, чтоб явился

Кто из могучих героев, давно знаменитых и мертвых.

Видеть хотел я великих мужей, в отдаленные веки

Славных, богами рожденных, Тезея царя, Пиритоя,

Многих других; но, толпою бесчисленной души слетевшись,

Подняли крик несказанный; был схвачен я ужасом бледным,

В мыслях, что хочет чудовище, голову страшной Горгоны,

Выслать из мрака Аидова против меня Персефона.

Я побежал на корабль и велел, чтоб, не медля нимало,

Люди мои на него собрались и канат отвязали.

Все на корабль собралися и сели на лавках у весел.

Судно спокойно пошло по течению вод Океана,

Прежде на веслах, потом с благовеющим ветром попутным.

Сократ рассуждает о наказании души[6]

Посмертное наказание для героев, которые бросили вызов богам, стало общим местом в древнегреческой мифологии и поэзии, но удел обычных смертных – это тема, достойная философских раздумий. В последний день жизни философ Сократ (ок. 470–399 до н. э.) в окружении друзей рассуждал о наказании души. Задача философии, утверждал он, взращивать добродетель, которая подготовит людей к отделению души от тела, ибо именно это происходит в момент смерти. Сократ верил, что тех, «кого по тяжести преступлений сочтут неисправимыми», низвергнут в Тартар без надежды на освобождение. Те же, кто совершил меньшие преступления, понесут меньшее наказание. Проведя год в Тартаре, они будут освобождены, если склонятся на их мольбы те, кому они нанесли ущерб при жизни. Те же, кто очистился добродетелью благодаря философии, вообще не попадут в земные недра – они «живут совершенно бестелесно и прибывают в страну высшей чистоты, находящуюся над той Землею». Последнее напутствие Сократа его ученикам было простым: занятия философией – верный способ избежать наказания после смерти.

Когда умершие являются в то место, куда уводит каждого его гений, первым делом надо всеми чинится суд – и над теми, кто прожил жизнь прекрасно и благочестиво, и над теми, кто жил иначе. О ком решат, что они держались середины, те отправляются к Ахерону – всходят на ладьи, которые их ждут, и на них приплывают на озеро. Там они обитают и, очищаясь от провинностей, какие кто совершал при жизни, несут наказания и получают освобождение от вины, а за добрые дела получают воздаяния – каждый по заслугам.

Тех, кого по тяжести преступлений сочтут неисправимыми (это либо святотатцы, часто и помногу грабившие в храмах, либо убийцы, многих погубившие вопреки справедливости и закону, либо иные схожие с ними злодеи), – тех подобающая им судьба низвергает в Тартар, откуда им уже никогда не выйти.

А если о ком решат, что они совершили преступления тяжкие, но все же искупимые – например, в гневе подняли руку на отца или на мать, а потом раскаивались всю жизнь, либо стали убийцами при сходных обстоятельствах, – те хотя и должны быть ввергнуты в Тартар, однако по прошествии года волны выносят человекоубийц в Кокит, а отцеубийц и матереубийц – в Пирифлегетонт. И когда они оказываются близ берегов озера Ахерусиады, они кричат и зовут, одни – тех, кого убили, другие – тех, кому нанесли обиду, и молят, заклинают, чтобы они позволили им выйти к озеру и приняли их. И если те склонятся на их мольбы, они выходят, и бедствиям их настает конец, а если нет – их снова уносит в Тартар, а оттуда – в реки, и так они страдают до тех пор, пока не вымолят прощения у своих жертв: в этом состоит их кара, назначенная судьями. И наконец, те, о ком решат, что они прожили жизнь особенно свято: их освобождают и избавляют от заключения в земных недрах, и они приходят в страну вышней чистоты, находящуюся над той Землею, и там поселяются. Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталища еще более прекрасные, о которых, однако же, поведать нелегко, да и времени у нас в обрез.

И вот ради всего, о чем мы сейчас говорили, Симмий, мы должны употребить все усилия, чтобы приобщиться, пока мы живы, к добродетели и разуму, ибо прекрасна награда и надежда велика!

В царстве теней[7]

Не было античного автора, который повлиял на описания посмертных мук больше, чем римский поэт Вергилий (70–19 до н. э.) Наследуя Гомеру, Вергилий сочинил эпическую поэму «Энеида» о том, как Эней, бежав с Троянской войны, стал основателем Рима. Написанная на заказ для римского императора Августа (63 до н. э. – 14 н. э.) «Энеида» Вергилия стала бестселлером на многие века. Римляне считали эту поэму не только поэтическим основанием своей национальной идентичности, но и примером латинского красноречия. Трудно переоценить влияние «Энеиды» на западную традицию. Поэма была основой римской системы образования. Даже после падения Римской империи и окончания античного язычества «Энеиду» заучивали наизусть христианские монахи, имитируя ее стиль в стихах и интерпретируя мифологическое содержание произведения как христианскую аллегорию.

В подражание Одиссею, который у самых Врат смерти советовался с тенью Тиресия, герой Вергилия Эней отправился в царство теней, чтобы поговорить с отцом. В подарок владычице Аида Персефоне Сивилла, жрица Аполлона, дала ему золотую ветвь с дерева, что росло в лесу возле ее пещеры. Вместе с Сивиллой Эней спустился в подземное царство, где встретил мрачного Харона, перевозчика душ усопших через реку Стикс, трехголового Цербера – ужасного пса, охраняющего Дит, и скорбную тень бывшей возлюбленной, царицы Дидоны Карфагенской, которая совершила самоубийство, когда Эней оставил ее, чтобы исполнить судьбу и стать основателем Рима. Душераздирающие описания мук, уготованных мошенникам, убийцам, прелюбодеям и изменникам, вдохновили многих средневековых авторов, самым известным из которых стал Данте Алигьери (1265–1321) – в «Божественной комедии» он сделал тень Вергилия своим проводником по Аду и Чистилищу.

Все совершив, он спешит наставленья Сивиллы исполнить.

Вход в пещеру меж скал зиял глубоким провалом,

Озеро путь преграждало к нему и темная роща.

Птица над ним ни одна не могла пролететь безопасно,

Мчась на проворных крылах, – ибо черной бездны дыханье,

Все отравляя вокруг, поднималось до сводов небесных.

Жрица сюда привела четырех тельцов черноспинных,

После, над их головой сотворив вином возлиянье,

Вырвала между рогов у них волоски и первины

Эти сожгла на священном огне, призывая Гекату,

Мощную между богов, и в Эребе и в небе владыку.

Спутники, снизу ножи вонзив им в горло, собрали

В чаши теплую кровь. Овцу чернорунную в жертву

Матери дев Эвменид и сестре ее величавой

Сам Эней заклал и телицу – Дита супруге.

Стикса владыке затем алтари воздвиг он ночные,

Целые туши быков на огонь возложил и обильно

Жирным елеем полил горевшие в пламени жертвы.

Вдруг, едва небосвод озарился лучами восхода,

Вздрогнув, на склонах леса закачались, земля загудела,

Псов завыванье из тьмы донеслось, приближенье богини

Им возвещая. И тут воскликнула жрица: «Ступайте,

Чуждые таинствам, прочь! Немедля рощу покиньте!

В путь отправляйся, Эней, и выхвати меч свой из ножен:

Вот теперь-то нужна и отвага, и твердое сердце!»

Вымолвив, тотчас она устремилась бурно в пещеру,

Следом – бесстрашный Эней, ни на шаг не отстав от вожатой.

Боги, властители душ, и вы, молчаливые тени,

Хаос, и ты, Флегетон, и равнины безмолвья и мрака,

Дайте мне право сказать обо всем, что я слышал; дозвольте

Все мне открыть, что во мгле глубоко под землею таится.

Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной,

В царстве бесплотных теней, в пустынной обители Дита, –

Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем,

Путник бредет, когда небеса застилает Юпитер

Темной тенью и цвет у предметов ночь отнимает.

Там, где начало пути, в преддверье сумрачном Орка

Скорбь ютится и с ней грызущие сердце Заботы,

Бледные здесь Болезни живут и унылая Старость,

Страх, Нищета, и Позор, и Голод, злобный советчик,

Муки и тягостный Труд – ужасные видом обличья;

Смерть и брат ее Сон на другом обитают пороге,

Злобная Радость, Война, приносящая гибель, и здесь же

Дев Эвменид железный чертог и безумная Распря, –

Волосы-змеи у ней под кровавой вьются повязкой.

Вяз посредине стоит огромный и темный, раскинув

Старые ветви свои; сновидений лживое племя

Там находит приют, под каждым листком притаившись.

В том же преддверье толпой теснятся тени чудовищ:

Сциллы двувидные тут и кентавров стада обитают,

Тут Бриарей сторукий живет, и дракон из Лернейской

Топи шипит, и Химера огнем врагов устрашает,

Гарпии стаей вокруг великанов трехтелых летают…

Меч Эней обнажил, внезапным страхом охвачен,

Выставил острый клинок, чтобы встретить натиск чудовищ,

И, не напомни ему многомудрая дева, что этот

Рой бестелесных теней сохраняет лишь видимость жизни,

Ринулся он бы на них, пустоту мечом рассекая.

Дальше дорога вела к Ахерону, в глубь преисподней.

Мутные омуты там, разливаясь широко, бушуют,

Ил и песок выносят в Коцит бурливые волны.

Воды подземных рек стережет перевозчик ужасный –

Мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою

Все лицо обросло – лишь глаза горят неподвижно,

Плащ на плечах завязан узлом и висит безобразно.

Гонит он лодку шестом и правит сам парусами,

Мертвых на утлом челне через темный поток перевозит.

Бог уже стар, но хранит он и в старости бодрую силу.

К берегу страшной реки стекаются толпы густые:

Жены идут, и мужи, и героев сонмы усопших,

Юноши, дети спешат и девы, не знавшие брака,

Их на глазах у отцов унес огонь погребальный.

Мертвых не счесть, как листьев в лесу, что в холод осенний

Падают наземь с дерев, иль как птиц, что с просторов пучины,

Сбившись в стаи, летят к берегам, когда зимняя стужа

Гонит их за моря, в края, согретые солнцем.

Все умоляли, чтоб их переправил первыми старец,

Руки тянули, стремясь оказаться скорей за рекою.

Лодочник мрачный с собой то одних, то других забирает,

Иль прогоняет иных, на песок им ступить не давая.

Молвил Сивилле Эней, смятенью теней удивляясь:

«Дева, ответь мне, чего толпа над рекою желает?

Души стремятся куда? Почему одни покидают

Берег, меж тем как по серым волнам отплывают другие?»

Жрица старая так отвечала кратко Энею:

«Истинный отпрыск богов, Анхиза сын! Пред тобою

Ширь Стигийских болот и Коцита глубокие воды.

Ими поклявшийся бог не осмелится клятву нарушить.

Эти, что жалкой толпой здесь стоят, – землей не покрыты.

Лодочник этот – Харон; перевозит он лишь погребенных.

На берег мрачный нельзя переплыть через шумные волны

Прежде тенями, чем покой обретут в могиле останки.

Здесь блуждают они и сто лет над берегом реют, –

Только потом к желанной реке их вновь допускают».

Шаг Эней задержал, погружен в глубокую думу,

Жребий несчастных ему наполнил жалостью душу.

‹…›

Путь продолжали они и к реке подходили все ближе.

Издали, с лодки своей перевозчик старый увидел,

Как они шли меж безмолвных дерев, поспешая на берег.

Первым окликнул он их, прокричав пришельцам сердито:

«Ты, человек, что к нашей реке с оружьем спустился!

Стой и скажи, зачем ты пришел! И дальше ни шагу!

Место здесь только теням и ночи, сон приносящей.

В этом стигийском челне возить живых я не вправе;

Был я не рад, когда взял на эту лодку Алкида

Или на берег на тот перевез Пирифоя с Тесеем,

Хоть от богов рождены и могучи были герои.

Этот схватил и связал преисподней трехглавого стража

Прямо у царских дверей и дрожащего вывел на землю,

Те госпожу увести из покоев Дита хотели».

Так отвечала ему Амфризийская вещая дева:

«Козней таких мы не строим, старик, оставь опасенья!

Не для насилья наш меч обнажен; пусть чудовищный сторож

Вечно лаем своим бескровные тени пугает,

Пусть блюдет в чистоте Прозерпина ложе Плутона.

Видишь: троянец Эней, благочестьем и мужеством славный,

К теням Эреба сошел, чтобы вновь родителя встретить.

Если не тронет тебя такая преданность сына, –

Эту узнаешь ты ветвь!» И под платьем скрытую ветку

Вынула жрица и гнев укротила в сердце Харона,

Больше ни слова ему не сказав; и старец, любуясь

Блеском листвы роковой, давно не виданным даром,

К берегу лодку подвел вперед кормой потемневшей.

Души умерших прогнав, что на длинных лавках сидели,

Освободил он настил и могучего принял Энея

В лодку. Утлый челнок застонал под тяжестью мужа,

Много болотной воды набрал сквозь широкие щели;

Но через темный поток невредимо героя и жрицу

Бог перевез и ссадил в камышах на илистый берег.

Лежа в пещере своей, в три глотки лаял огромный

Цербер, и лай громовой оглашал молчаливое царство.

Видя, как шеи у пса ощетинились змеями грозно,

Сладкую тотчас ему лепешку с травою снотворной

Бросила жрица, и он, разинув голодные пасти,

Дар поймал на лету. На загривках змеи поникли,

Всю пещеру заняв, разлегся Цербер огромный.

Сторож уснул, и Эней поспешил по дороге свободной

Прочь от реки, по которой никто назад не вернулся.

Тут же у первых дверей он плач протяжный услышал:

Горько плакали здесь младенцев души, которых

От материнской груди на рассвете сладостной жизни

Рок печальный унес во мрак могилы до срока.

Рядом – обители тех, кто погиб от лживых наветов.

Но без решенья суда не получат пристанища души;

Суд возглавляет Минос: он из урны жребии тянет,

Всех пред собраньем теней вопрошает о прожитой жизни.

Дальше – унылый приют для тех, кто своею рукою

Предал смерти себя без вины и, мир ненавидя,

Сбросил бремя души. О, как они бы хотели

К свету вернуться опять и терпеть труды и лишенья!

Но не велит нерушимый закон, и держит в плену их

Девятиструйный поток и болота унылые Стикса.

Краткий пройден был путь – перед взором Энея простерлась

Ширь бескрайних равнин, что «полями скорби» зовутся:

Всех, кого извела любви жестокая язва,

Прячет миртовый лес, укрывают тайные тропы,

Ибо и смерть не избавила их от мук и тревоги.

Федру увидел он здесь, и Прокриду, и с ней Эрифилу, –

Раны зияли на ней, нанесенные сыном свирепым[8];

Здесь и Эвадна была, Лаодамия и Пасифая,

С ними бродил и Кеней, превращенный из юноши в деву,

Ибо по смерти судьба ему прежний облик вернула[9].

Тут же Дидона меж них, от недавней раны страдая,

Тенью блуждала в лесу. Герой троянский поближе

К ней подошел – и узнал в полумраке образ неясный:

Так на небо глядит в новолунье путник, не зная,

Виден ли месяц ему или только мнится за тучей.

Слез Эней не сдержал и с любовью ласково молвил:

«Значит, правдива была та весть, что до нас долетела?

Бедной Дидоны уж нет, от меча ее жизнь оборвалась?

Я ли причиною был кончины твоей? Но клянусь я

Всеми огнями небес, всем, что в царстве подземном священно, –

Я не по воле своей покинул твой берег, царица!

Те же веленья богов, что теперь меня заставляют

Здесь во тьме средь теней брести дорогой неторной,

Дальше тогда погнали меня. И не мог я поверить,

Чтобы разлука со мной принесла тебе столько страданий!

Стой! От кого ты бежишь? Дай еще на тебя поглядеть мне!

Рок в последний ведь раз говорить мне с тобой дозволяет».

Речью такой Эней царице, гневно глядевшей,

Душу старался смягчить и вызвать ответные слезы.

Но отвернулась она и глаза потупила в землю,

Будто не внемля ему, и стояла, в лице не меняясь,

Твердая, словно кремень иль холодный мрамор марпесский.

И наконец убежала стремглав, не простив, не смирившись,

Скрылась в тенистом лесу, где по-прежнему жаркой любовью

Муж ее первый, Сихей, на любовь отвечает царице.

Долго Эней, потрясенный ее судьбою жестокой,

Вслед уходящей смотрел, и жалостью полнилось сердце.

‹…›

«Близится ночь, пролетают часы в бесполезных стенаньях!

Две дороги, Эней, расходятся с этого места:

Путь направо ведет к стенам великого Дита, –

Этим путем мы в Элизий пойдем; а левой дорогой

Злые идут на казнь, в нечестивый спускаются Тартар».

‹…›

Влево Эней поглядел: там, внизу, под кручей скалистой

Город раскинулся вширь, обведенный тройною стеною.

Огненный бурный поток вкруг твердыни Тартара мчится,

Мощной струей Флегетон увлекает гремучие камни.

Рядом ворота стоят на столпах адамантовых прочных:

Створы их сокрушить ни людская сила не может,

Ни оружье богов. На железной башне высокой

Днем и ночью сидит Тизифона в одежде кровавой,

Глаз не смыкая, она стережет преддверия Дита.

Слышится стон из-за стен и свист плетей беспощадных,

Лязг влекомых цепей и пронзительный скрежет железа.

Замер на месте Эней и прислушался к шуму в испуге.

«Дева, скажи, каковы обличья злодейства? Какие

Казни свершаются там? Что за гул долетает оттуда?»

Жрица в ответ начала: «О вождь прославленный тевкров,

Чистому боги вступать на преступный порог запрещают.

Но Геката, отдав мне под власть Авернские рощи,

Всюду водила меня и возмездья богов показала.

Кносский судья Радамант суровой правит державой;

Всех он казнит, заставляет он всех в преступленьях сознаться,

Тайно содеянных там, наверху, где злодеи напрасно

Рады тому, что придет лишь по смерти срок искупленья.

Мстительным гневом полна, Тизифона с насмешкою злобной

Хлещет виновных бичом, и подносит левой рукою

Гнусных гадов к лицу, и свирепых сестер созывает.

Только потом, скрежеща, на скрипучих шипах распахнутся

Створы священных ворот. Посмотри, – ты видишь обличье

Той, что на страже стоит и порог изнутри охраняет?

Гидра огромная там, пятьдесят разинувши пастей,

Первый чертог сторожит. В глубину уходит настолько

Тартара темный провал, что вдвое до дна его дальше,

Чем от земли до небес, до высот эфирных Олимпа.

Там рожденных Землей титанов древнее племя

Корчится в муках на дне, низвергнуто молнией в бездну.

Видела там я и двух сыновей Алоэя огромных,

Что посягнули взломать руками небесные своды,

Тщась громовержца изгнать и лишить высокого царства.

Видела, как Салмоней несет жестокую кару, –

Тот, кто громам подражал и Юпитера молниям жгучим.

Ездил торжественно он на четверке коней, потрясая

Факелом ярким, у всех на глазах по столице Элиды,

Требовал, чтобы народ ему поклонялся, как богу.

То, что нельзя повторить, – грозу и грома раскаты, –

Грохотом меди хотел и стуком копыт он подделать,

Но всемогущий Отец из туч густых огневую

Бросил в безумца стрелу – не дымящий факел сосновый, –

И с колесницы низверг, и спалил его в пламенном вихре.

Видеть мне было дано и Земли всеродящей питомца

Тития: телом своим распластанным занял он девять

Югеров; коршун ему терзает бессмертную печень

Клювом-крючком и в утробе, для мук исцеляемой снова,

Роется, пищи ища, и гнездится под грудью высокой,

И ни на миг не дает отрастающей плоти покоя.

Надо ль лапифов назвать, Иксиона и Пирифоя?

Камень черный висит над тенями и держится еле,

Будто вот-вот упадет. Золотые ложа, как в праздник,

Застланы пышно, и пир приготовлен с роскошью царской,

Яства у самого рта, – но из фурий страшнейшая тут же

То за столом возлежит, не давая к еде прикоснуться,

То встает и, громко крича, поднимает свой факел.

Те, кто при жизни враждой родных преследовал братьев,

Кто ударил отца, или был бесчестен с клиентом,

Или, богатства нажив, для себя лишь берег их и близким

Не уделял ничего (здесь таких бессчетные толпы),

Или убит был за то, что бесчестил брачное ложе,

Или восстать на царя дерзнул, изменяя присяге,

Казни здесь ждут. Но казни какой – узнать не пытайся,

Не вопрошай об участи их и о видах мучений.

Катят камни одни, у других распятое тело

К спицам прибито колес. На скале Тесей горемычный

Вечно будет сидеть. Повторяя одно непрестанно,

Громко взывая к теням, возглашает Флегий злосчастный:

«Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость!»

Этот над родиной власть за золото продал тирану

Или законы за мзду отменял и менял произвольно,

Тот на дочь посягнул, осквернив ее ложе преступно, –

Все дерзнули свершить и свершили дерзко злодейство.

Если бы сто языков и столько же уст я имела,

Если бы голос мой был из железа, – я и тогда бы

Все преступленья назвать не могла и кары исчислить!»

Раннехристианские ландшафты ада

(ок. 100–500)

Представление о том, что души усопших обитают под землей или в далеком царстве (Аид), где некоторые грешники претерпевают вечные муки (в Тартаре), первые христианские авторы переняли у греков и римлян. Однако столь же сильное воздействие на идеи христиан о посмертном наказании оказали священные тексты Ближнего Востока. В противовес греческим и римским текстам в древнееврейских священных книгах не было героев, спускавшихся в преисподнюю; у иудеев не было своего Одиссея или Энея. Иудаизм в отличие от других древних религий запрещал общение с усопшими путем некромантии, подчеркивал прижизненную связь верующих с Богом и не спекулировал на дальнейшей судьбе их душ. Тем не менее первые христиане унаследовали от иудеев два обозначения загробного мира – Шеол и Геенна, которые определили их концепцию Ада.

Слово «Шеол» («преисподняя») неоднократно возникает в древнееврейских текстах. Шеол, как и Аид у греков, был мрачным местом, где души усопших пребывали в молчании и забвении. Иудейские пророки описывали его как своего рода тюрьму с воротами и решетками. Шеол был отведен для грешников и безбожников, но не предназначался для мучений. Чтобы выразить идею карающего загробного мира, первохристиане по-новому использовали еврейское слово «Геенна». Оно произошло от еврейского ge-hinnom («долина Хинном») – названия местности к югу от Иерусалима, где древние ханаанеи когда-то приносили детей в жертву богу Молоху, бросая их в огонь. За такое идолопоклонство Бог послал вавилонян наказать их и изгнать в Вавилонский плен на сорок лет (598–558 до н. э.). По возвращении иудеи стали считать долину Хинном проклятым местом, где наказывают безбожников: «И будут выходить и увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет; и будут они мерзостью для всякой плоти» (Ис. 66:24). Первохристиане употребляли слово «Геенна» как эквивалент Тартара – последнего пристанища грешников, принужденных мучиться после смерти. В Евангелии от Марка Иисус прямо предостерегает апостолов: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь не умирает и огонь не угасает» (Мк. 9:43–49). Соединив языческие представления о мире загробных кар с образом огня и червя из древнееврейских текстов, раннехристианские авторы придумали массу посмертных наказаний, которые на протяжении Средних веков вдохновляли теологов, художников и поэтов по всей Европе и за ее пределами.

Огонь и червь[10]

Мучения огнем были постоянным сюжетом в раннехристианских описаниях Ада. В конце I в. автор «Откровения [Иоанна Богослова]» писал, что армии Гога и Магога объединятся против святых и их поглотит огонь с неба, «а диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков» (Отк. 20:10). Но ни одно описание ландшафта и мучений в Аду не пользовалось такой популярностью, как «Апокалипсис Павла» («Откровение Павла»). Это анонимное сочинение III в. якобы описывало видение Рая и Ада, пришедшее апостолу Павлу, который в I в. передавал послание Христа грекам и римлянам. Будто бы обнаруженный вместе с обувью апостола в мраморном ларце, который был спрятан в фундаменте его дома в Тарсе, список «Апокалипсиса Павла» открыл для христианских читателей кошмарный ландшафт из бурлящих огненных рек, где «ангелы Тартара» карали мужчин и женщин и муки им назначались с учетом грехов. Отдельно страдали люди церкви (диаконы, епископы и прочие), которые плохо выполняли свой долг. Хотя в видении Павла основной формой наказания была пытка огнем, многих грешников заживо глодали черви и избивали жестокие ангелы, их бросали в глубокие ямы и мучили ледяным холодом. Этот апокрифический текст не вошел в христианский канон, что не помешало ему распространиться далеко за пределы средневековой Европы.

После того как сказаны были эти слова, вынес меня ангел за пределы града, Ахеронтова озера и земли благодатной, и поставил над рекой Океаном, держащим на себе твердь небесную, и сказал он мне: «Знаешь, куда я направляюсь?» И сказал я: «Нет, господин мой». И сказал он мне: «Следуй за мной, и я покажу тебе, где души нечестивцев и грешников». И отнес он меня туда, где заходит Солнце, и где начало неба было утверждено в водах реки Океана. И увидел я то, что по другую сторону реки, и не было там света, но мрак, печаль и стон.

И увидел я реку, всю в водоворотах, и многое множество мужчин и женщин, ввергнутых в нее одни до колен, другие до пупа, многие же по самое темя. И вопросил я: «Кто сии?» И сказал он мне: «Это люди, которые, в разврате и прелюбодеяниях прожив свою жизнь, умерли без покаяния». И увидел я на юго-запад от этой реки еще одну реку – там, где впадала в нее огненная река. И была в ней толпа из многих душ. И вопросил я ангела: «Кто сии, господин мой?»

И сказал он мне: «Сии суть воры, хулители и клеветники, которые не полагались на Бога как на заступника своего, а понадеялись на тщету богатства своего». И сказал я ему: «Насколько глубока река эта?» И сказал он мне: «Меры не имеет глубина ее, но она безмерна». И стал я сетовать, и восплакал о природе человеческой. И сказал мне ангел: «О чем ты плачешь? Не милосерднее ли ты Бога? Ибо Бог, сожалея о людях в святости Своей, ждет их обращения и покаяния. Те же, соблазняемые собственным вожделением, приходят сюда и терпят вечное наказание». И посмотрел я на реку огненную, и увидел человека преклонных лет, кого силою влекли двое и кого они опустили в реку по колено. И ангел Темелух, подойдя к ним, держал в руке железо, им извлекая внутренности того старика через рот его. И вопросил я ангела: «Господин мой, кто сей человек, подвергаемый такому наказанию?» И сказал он мне: «Старик, которого ты видишь, был пресвитером, и когда он ел и пил, тогда же и служил Богу». И увидел я там другого старца, поспешно несомого четырьмя ангелами. И ввергли они его в реку огненную по пояс, и жестоко жгли его молнии. И сказал я ангелу: «Кто этот человек, господин мой?»

И сказал он мне: «Тот, кого видишь ты, был епископом, но имя это не пристало ему. В благости Божией не ходил он, судом праведным не судил, над вдовой и сиротой не смилостивился, не был ни добр, ни гостеприимен. Ныне же воздано ему по делам его». И взглянул я, и увидел посреди реки другого человека, опущенного в нее до пупа; руки же его были все в крови, и черви выползали наружу через рот его. И вопросил я ангела: «Кто этот человек, господин мой?» И сказал он мне: «Тот, кого видишь ты, был диаконом – таким, что ел, и пил, и служил Богу». И увидел я в другом месте: была здесь стена медная, охваченная огнем, и внутри ее мужи и жены, пожиравшие языки свои, терпевшие жестокое наказание. И вопросил я ангела: «Кто они, господин мой?» И сказал он мне: «Сии суть те, которые оговаривают перед церковью ближних своих, а сами не прислушиваются к Слову Божию». И взглянул я, и увидел яму, залитую кровью. И сказал: «Что это за яма?» И сказал он мне: «Сие есть место, куда ввергнуты убийцы и обманщики, блудники и прелюбодеи, мучители вдов и сирот». И увидел я в другом месте жен, одетых в черное и гонимых туда, где мрак. И вопросил я: «Кто сии, господин мой?» И сказал он мне: «Жены сии – те, что не слушались родителей своих, но до брака запятнали девство свое». И видел я жен, одетых в белые одежды, слепых, насаженных на вертела огненные, и ангел, не знающий пощады, бичевал их, говоря: «Теперь узнали, где пребываете, – когда же читали о том в Писании, то не верили».

И сказал мне ангел: «Жены сии погубили себя, а вместе с собой и младенцев своих. И се, пришли младенцы, вопия: «Взыщи за нас с матерей наших!» И были они преданы ангелу, чтобы отнес он их в просторное место, родительниц же их – в вечный огонь».

И отнес меня ангел прочь от тех казней, и поставил над кладезем, запечатанным семью печатями. И сказал ангел, бывший со мной, ангелу, приставленному ко кладезю в месте том: «Открой кладезь, дабы увидел Павел, возлюбленный Божий, ибо дана ему власть смотреть на казни». И сказал мне ангел того места: «Стань поодаль, пока я открою печати». И когда открыл он кладезь, изошло оттуда зловоние, какого нельзя было вынести. И, приблизившись к месту тому, увидел я, что заполнен кладезь тот мраком и тьмой, и очень тесен. И сказал мне ангел, бывший со мной: «От места, где находится кладезь сей, который ты видишь, отвратилась слава Божия, и ни один из ангелов не взирает на людей тех. Все, кто не признал в святой Марии Богородицу и говорил, что не воплотился от Нее Господь в человеке, что хлеб причастия и чаша благословения – не плоть Его и кровь, ввергнуты в кладезь сей, и, как были о том слова мои, ни один ангел не взирает на них». И видел я на западе, где плач и скрежет зубовный, мужей многих и жен, мучимых там. И сказал я ангелу: «Кто сии, господин мой?» И сказал он мне: «Сии суть говорящие, что не существует воскресения мертвых, и никогда не будет к ним снисхождения».

Услышав это, восплакал я горько.

Богач и лазарь[11]

Первые христиане чтили еврейских праведников и пророков как посланников, предсказавших пришествие Христа, но теологи бились над проблемой их бытия после смерти. Неужели всякому, кто жил до Царства Христова, уготованы вечные муки только потому, что ему не повезло с рождением? Аврелий Августин (354–430), опираясь на Книгу пророка Осии («От власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Раскаяния в том не будет у Меня». Ос. 13:14), утверждал, что Христос после распятия сошел во ад, чтобы спасти еврейских праведников и пророков, тайно веривших в него. Благодаря вере, они попадали не в Ад, а в соседнее место, известное как лоно Авраамово, где мирно ожидали Христа. Августин и другие теологи нашли подтверждение этой гипотезы в притче о богаче и Лазаре (Евангелие от Луки 16:19–31). Богач, без сомнения, отправился в Ад за грехи, а Лазарь оказался неподалеку, найдя утешение на лоне Авраамовом. В более поздней христианской традиции Лазарь обитает не в Раю, а в части подземного царства, в Лимбе праведников.

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: «Отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». Но Авраам сказал: «Чадо! Вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят». Тогда сказал он: «Так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения». Авраам сказал ему: «У них есть Моисей и пророки; пусть слушают их». Он же сказал: «Нет, отче Аврааме, но если кто из мертвых придет к ним, покаются». Тогда Авраам сказал ему: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят».

Победа над смертью: сошествие во ад[12]

Легенда о сошествии Христа во Ад на три дня, со Страстной пятницы до Воскресения, – один из самых популярных сюжетов в христианской традиции, но, равно как и «Апокалипсис Павла», она никогда не входила в христианский канон. Этот рассказ приписывают сочувствующему фарисею Никодиму, который навещал Иисуса (Ин. 3:1–29), а позднее помогал Иосифу из Аримафеи готовить его тело к погребению (Ин. 19:38–42); вероятнее всего, текст был написан на греческом языке через много веков после смерти Христа. К началу Средневековья он был переведен на латынь и еще несколько языков и имел широкое хождение в Западной Европе как часть апокрифического «Евангелия от Никодима».

В «Евангелии от Никодима» описан суд Понтия Пилата над Иисусом и деяния иудейских первосвященников Анны и Каиафы, которым удалось добиться публичного порицания и казни Иисуса, угрожавшего их священническому авторитету. «Евангелие от Никодима» завершалось «Сошествием во Ад» – рассказом о том, как Иисус вызволил Адама и ветхозаветных праведников и пророков из преисподней, победив Сатану и Смерть после жертвы на кресте. К великому огорчению Анны и Каиафы, люди клялись, что видели Иисуса живым после распятия и были свидетелями его вознесения в Рай. Более того, освободив праведников и пророков из преисподней, Иисус также воскресил многих людей из мертвых, в том числе сыновей первосвященника Симеона. В конце «Евангелия от Никодима» приводится клятвосвидетельство братьев, которых Иисус спас из Ада, и их рассказ от первого лица о загробном мире.

Как Аид в греческой и римской мысли, преисподняя в «Евангелии от Никодима» описана как темница для усопших – в данном случае Адама и еврейских праведников и пророков, которые возвещали о пришествии Христа и потому избежали посмертной кары. Хозяин и олицетворение этого подземного мира, носящий имя Ад (Inferus), управляет бесчестными прислужниками в темном царстве, скрытом за неприступными медными воротами. Союзник Ада – падший ангел Сатана, «начальник погибели и царь пустыни». От их инфернальной близости не осталось и следа, когда Христос сошел во Ад, открыл врата и вызволил из-под земли души усопших праведников. В конце праведники и пророки вознеслись вместе с Иисусом в Рай, оставив Сатану в заточении как последнего узника Ада – навеки, до самого Судного дня.

Встал Иосиф и сказал Анне и Каиафе: «Воистину достойно удивления то, что вы услышали, как видели Иисуса живым, восставшим из мертвых и возносящимся на небо. Но еще более удивительно, что и других воскресил Он из гроба, и в Иерусалиме их многие видели. И сейчас послушайте меня! Ведь все мы знаем великого законника, блаженного Симеона, который принял отрока Иисуса своими руками. У этого Симеона было два сына, которые умерли, и все мы были при кончине их и погребении. Придите и посмотрите: гробницы их раскрыты, ибо они воскресли. И сейчас живут они вместе в городе Аримафее, [пребывая] в молитвах. Живы они, и идет молва, что ни с кем они не говорят, но только молчат, как мертвые. Придем же к ним со всем почтением, смирением и кротостью, и приведем их к нам, и заклянем их [Богом] рассказать нам о воскресении, не сокрыв никаких тайн».

Услышав это, все вознеслись; и пошли Анна и Каиафа, Никодим и Иосиф, и Гамалиил, и не нашли их погребенными, но придя в город Аримафею, там обрели их преклонивших колени в молитве. И облобызав их со всем благословением и почтением, привели в Иерусалим в собрание. И когда затворили двери, взяли [свиток] Закона Господня и вложили им в руки, сказав: «Заклинаем вас Богом Адонаем, Богом Израиля, Который свидетельствует через закон и пророков, Который говорил с отцами нашими: если веруете, что есть Тот, Кто вас из мертвых воскресил, – поведайте нам, как воскресли из мертвых».

Услышав эту клятву, затрепетали телом Харин и Лентий, пришли в смятение и вздохнули сердцем; подняв глаза к небу, сотворили [крестное] знамение Христово на уста свои, и как бы тайно говорили, и сказали: «Дайте каждому из нас листы папируса, и напишем о том, что видели и слышали». И дали им. Сели они отдельно друг от друга и написали такие слова: «Иисус Христос, мертвых Воскресение и жизнь [вечная], повелел нам поведать тайны после крестной смерти Его, как Он заклинал нас. Он завещал рабам Своим не раскрывать никому Божества Своего силу неведомую, которая в аду преисподнем. Когда со всеми отцами нашими мы были заключены в глубине преисподней, во тьме кромешной внезапно сотворилось золотое сияние солнца пресветлого, облеченного в пурпур, и озарил нас царственный свет, пробудивший род человеческий. [Тогда] Адам и все праотцы и пророки, возвеселившись, сказали: «Это от Света Вышнего Свет Вечный, [это] Сын, Который завещал послать нам равновечный Свой Свет».

И так возгласил пророк Исайя: «Это Свет Отца, Сын Божий, как прежде сказал я, когда жил на земле: «Земля Завулонова и земля Неффалимова, страна Заиорданская, страна Галилейская, люди, во тьме ходящие, увидят Свет великий; живущие в стране мрака Свет воссияет вам». И ныне Свет пришел и озарил нас, в смерти сидящих»[13].

И когда мы радовались о Свете, который воссиял нам, пришел отец наш Симеон и, радуясь, сказал всем: «Восславьте Господа Иисуса Христа, Сына Божия, ибо я принял Его во храме на руки свои – Отрока, рожденного от Девы – и, побуждаемый Духом Святым, поведал Ему: «Ныне видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал перед лицом всех людей, свет в откровение народам и во славу людей Твоих в Израиле»»[14].

Услышав это, дивясь, возрадовалось все собрание. И потом пришел (Иоанн) Креститель, на отшельника похожий, и спросили его все: «Кто ты?» Он же, отвечая, сказал: «Я пророк Вышнего, предваривший пришествие Его во оставление грехов. И видел я, как пришел Он ко мне, [и] побуждаемый Духом Святым, поведал я: «Это идет Агнец Божий, принявший грехи всего мира[15]. И крестил я Его в реке Иорданской. И видел я Духа Святого, на Него нисходящего в образе голубином, и слышал с неба голос, говорящий: «Это Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение»»[16]. И ныне перед лицом Его [пришел я] возвестить вам, что приблизился Сын Божий от Вышнего, чтобы в вышнем [мире] поселить нас, издавна сидящих во тьме и сени смертной». Когда же это услышал первозданный отец наш Адам, как в Иордане крестился [Христос], возопил [он] к своему сыну Сифу: «Поведай сынам своим, пророкам и праотцам все, что слышал от Михаила-первоархангела, когда послал я тебя к райским вратам, чтобы просил ты у Господа послать тебе ангела Своего, чтобы дал он тебе масла от древа милости, помазать тело твое, когда я был немощен».

Тогда сказал Сиф, приблизившись к святым пророкам: «Когда я, Сиф, молил Господа у врат райских, затворил их Михаил, архангел Господень, и явился мне ангел, сказавший: «Я послан от Господа, я поставлен над телом отца твоего. Поэтому говорю тебе, Сиф: не трудись со слезами, молясь и прося масла от древа милости, помазать отца твоего Адама от болезни тела его. Ибо по некому закону ты можешь получить его только в последние времена, когда исполнится [от сотворения мира] 5555 лет. Тогда придет на землю возлюбленный Сын Божий Христос сотворить воскресение телу Адама и оживить мертвых. И придет Он к реке Иорданской креститься, и когда выйдет из воды иорданской, тогда елеем милости Своей помажет всех верующих в Него, и будет елей милости для рождения от воды Духа в жизнь вечную. Тогда, сойдя на землю, возлюбленный Сын Божий Христос введет отца твоего в рай к древу милости».

Когда услышали это от Сифа все праотцы и пророки, возвеселились радостью великою. И когда радовались все святые, пришел главный царь смерти, диавол, и сказал Аду: «Приготовься принять Иисуса, который славится [как] Сын Божий, но он человек, боящийся смерти, ибо сказал: «Душа Моя скорбит смертельно»[17]. И [Он мне] много противится, и много зла творит. Ибо сделал я [людей] слепыми и хромыми, горбатыми и уродливыми, глухими и страждущими, [а] Он их словом исцеляет; и даже тех, кого я мертвыми к тебе послал, Он от тебя живыми вывел».

И отвечал Ад главному Сатане: «Владыка столь могучий как может быть человеком, боящимся смерти? Покорны мне все власти земные и все те, кого привел ты своею властью. Если ты могуч, как может этот человек, Иисус, боящийся смерти, власти твоей противиться? Если столь силен Он в человеческом естестве, то говорю тебе: воистину всемогущ [Он] в естестве Божественном, и никто не может противиться власти Его. Поэтому говорю тебе, что пленить [Он]хочет тебя, и горе тебе будет на вечные времена».

И отвечал Аду глава нечистой силы: «Что размышляешь и боишься принять Иисуса? Противник Он мой и твой. Я подверг Его искушению, и старейшин еврейских заставил клеветать и гневаться на Него, заострил копье, чтобы Его пронзить, желчь и уксус смешал, чтобы дать пить Ему, и древо приготовил для распятия Его, и гвозди, чтобы пробить руки Его и ноги. И приблизилась смерть к Нему, чтобы привел я Его к тебе, покорного тебе и мне».

Ад, отвечая, сказал: «Тот ли Он, кто мертвых у меня отнял? Это те, кого я пленил, когда жили они на земле, и их у меня мертвыми отбирает силой Божией и к Богу Отцу Своему молитвой приводит. Ибо Он Бог всемогущий и делает все, что хочет. Тот ли это Иисус, который словом Своим мертвых вывел от меня? Может быть, это Тот, кто Лазаря смердящего, сгнившего за четыре дня, которого я мертвым держал, властию Своею заставил встать живым?»

И Аду диавол сказал: «Истинно, это тот Иисус».

Услышав это, Ад сказал ему: «Заклинаю тебя силами твоими и моими, не приводи Его ко мне. Ибо еще тогда, когда услышал я заповедь слов Его, сотрясся я, пораженный ужасом, и все служители мои пришли в смятение. Ибо никто не мог Лазаря удержать, но, встрепенувшись как орел, со всей быстротою и скоростью вскочив, прочь устремился [он] от нас. И сама земля, державшая мертвое тело Лазаря, тотчас отпустила его живым. Вот и теперь я знаю, что человек, который может сделать такое, это Бог сильный и обладающий властью, и в человеческом естестве – Спаситель Он людского рода. И если приведешь Его ко мне, то всех, которые здесь заключены в безнадежной темнице, связаны грехами уз неразрешимых, – разрешит [Он их] и в жизнь Божественного естества Своего приведет».

Когда же говорили между собою Сатана и главный мучитель, раздался голос, грому подобный, и множества духов клич: «Уберите врата царей ваших и воздвигните врата вечные, и войдет Царь славы!» Услышав это, сказал Ад главному Сатане: «Исчезни от меня! Прочь иди от мест моих! Ибо если ты могучий противник, борись с Царем славы. Что тебе [стоит справиться] с Ним?» И изгнал Ад Сатану от мест своих. И сказал мучителям, своим нечестивым помощникам: «Заприте страшные врата медные, и железные затворы забейте, и сопротивляйтесь сильно, чтобы не увели нас схваченными в плен». Услышав это, все множество святых голосом громким сказало Аду: «Распахни врата свои, и войдет Царь славы!»

И возопил пророк Давид: «Разве не поведал я вам, когда прежде жил на земле: «Исповедуйтесь Господу и милости Его, и чудеса Его [поведаются] сынам человеческим, ибо разрушил [Он] врата медные и затворы железные сокрушил; принял их от пути неправды их»[18]. И потом сказал всем святым Исайя: «А разве я не поведал вам прежде, когда жил на земле: «Восстанут мертвые, и воскреснут те, кто в гробах, и возвеселятся на земле. Ибо роса, которая от Бога, во исцеление им есть. Земля же нечестивых падет»[19]. И еще я сказал: «Где твое жало, смерть? Где твоя победа, Ад?»[20]

Услышав это от Исайи, святые сказали Аду: «Распахни свои врата, ныне ты побежден и, изнемогая, утратишь власть свою». И был голос, подобный грому: «Уберите врата царей ваших и воздвигните врата вечные, и войдет Царь славы». Ад же сказал, видя, что двукратно воззвал некто неведомый из адских глубин: «О каком Царе славы я слышу?»

И сказал Давид, отвечая Аду: «Я знаю этот голос, ибо прежде я о нем пророчествовал в духе и поведаю ныне тебе: Господь сил [небесных] крепок и силен. Господь силен в битве, Он – Царь славы. И Он, Сам Господь, с небес на землю воззрел, чтобы услышать воздыхание окованных, освободить умерших сынов»[21]. И ныне, сквернейший и смердящий мучитель, распахни врата свои, чтобы вошел Царь славы!»

Когда Давид сказал это Аду, пришел Царь славы в образе человеческом, Господь пресильный, и вечную тьму озарил, неразрешимые узы расторг и посетил нас, сидящих во тьме греховной.

Увидев это, Ад и служители его бесчестные задрожали в собственных царствах своих, познав столь великого Света сияние. Когда же увидели Господа сидящим на престоле, то возопили: «Отныне мы побеждены Тобой! Кто Ты, посланный Богом в наше царство? Кто Ты, страшный обликом человек, сила, непреоборимая тлением? Победив лютосердие наше, попираешь наше царство; кто Ты, пришедший столь малым, хотя власть Твоя выше небес, царь в образе рабском, простой воитель и Царь славы в смерти живой? Как же Ты, распятый на кресте, убит был, и мертвый лежал в гробнице, и пришел к нам живой? И в [час] смерти Твоей все сотрясалось, все сотворенное восколебалось. И ныне Ты восстал, и мертвых освобождаешь, приводя в смятение бесчисленные воинства наши. Кто Ты, разрешающий [бремя] тех, которые были связаны первородным грехом, и ведущий [их] к первозданной свободе? Кто Ты, озаряющий властью сияние Божьего Света тех, которые ослеплены грехами тьмы?»

И так все полчища диавольские ужаснулись, пораженные боязнью и страхом, и в один голос возопили: «Откуда Ты, столь крепкий чистый человек и столь сияющий силою, что не можем смотреть [на Тебя]? От появления смерти [в мире] за весь век земной, который доныне был неизменно подвластен нам, за всю нашу жизнь никогда нам не было послано среди мертвых человека такого, не было послано в ад такого дара. Кто же Ты, столь бесстрашно вступивший в наши пределы? И не только это [совершил], но и мучений наших не боишься, и, кроме того, всех у нас хочешь отнять. Наверное, Ты и есть тот Иисус, Сын Божий, о котором старейший наш диавол поведал, что благодаря Своей смерти крестной все человечество Ты властию [Своею] выведешь от нас?»

И тотчас Царь славы, крепкий Господь силою Своей попрал смерть, и схватив диавола, связал [его], предал его муке вечной и увлек земного нашего отца Адама, и пророков, и всех святых, сущих [в аду], в Свое пресветлое сияние. Тогда Ад и старейшины адские, к Сатане обращаясь, неистово возопили к нему: «Разве ты, начальник погибели и царь пустыни, Вельзевул, поруганный ангелами Божиими, враг праведных? Зачем ты это сделал – пожелал Царя славы ко кресту пригвоздить? И думал, что Он умер, и ради корысти столь много обещал сотворить, власти никакой не имея, что нас неразумными сделал. Смотри: уже Иисус сиянием Божества Своего прогнал всю смертную тьму, и прочные темницы разломил, и вывел прочь заточенных, освободил всех узников. Те, кто привык воздыхать под нашими муками, хулят нас, и власти наши будут избраны так, как удобно им, и владычество наше побеждено, и нисколько уже не боится нас человеческий род. Кроме того, сильно противятся нам, хотя никогда мертвые не были превыше нас и никогда не могли веселиться пришедшие [сюда]. Разве же ты, главный Сатана, – всему злу начальник и первый мучитель? Ты прежде всего изыскал Иисусу злую беду, и ни единого греха в Нем не нашлось. Как же ты, не испытав вины Его, на крест послал [Его] повесить? И в наше царство посмел без нужды [Его] привести, и погубил то, что держалось от века».

Когда же Ад сказал это диаволу, проговорил Аду Царь славы: «Будет диавол под властью твоей на месте Адама во веки веков праведным судом Моим». И сказал Господь, простирая руку Свою: «Придите ко Мне, все святые Мои, ибо имеете подобие образа Моего, вы, кто из-за древа диавольского были на смерть осуждены. Ныне же видите: древом диавольским Я осудил смерть». Когда же [Он] так сказал, были все святые под рукой Господней. И держа Адама за правую руку, сказал ему Господь: «Мир тебе со всеми детьми твоими».

Адам же преклонил колени у ног Господних и со слезной молитвой сказал: «Возвеличу Тебя, Господи, ибо поднял меня и не позволил врагам моим веселиться надо мной. Ты Господь Бог мой, я возопил к Тебе, и Ты меня исцелил, и вывел из ада душу мою, и избавил меня от нисходящих в бездну. Пойте Господу все святые Его! Исповедуйте память святынь Его! Ибо гнев в ярости Его и жизнь в Его воле»[22]. Так же и святые Его, колени преклонив у ног Господних, единым голосом сказали: «Пришел Избавитель веков! Исполнилось возвещенное прежде через закон и пророков. Избавил нас животворящим крестом Своим, и через крестную смерть сошел к нам, и избавил нас от адовой смерти силою Своей, Господи. Ибо начертал надпись славы Своей на небесах, и надпись искупления воздвиг, крест Свой поставил на земле, Господи, в аду знамение победы креста Твоего, ибо смерть уже не имеет власти».

И простирая руку Свою, сотворил Господь знамение крестное на Адаме и на всех святых Своих. И держа правую руку Адама, вышел из ада, и все святые последовали Богу. Тогда возопил сильно святой пророк Давид: «Пойте Богу песнь новую, ибо дивное сотворил Господь! Спасение мое – десница Его и святая мышца Его. Сказал Господь о спасении Своем перед людьми и открыл истину Свою»[23]. И отвечали все множества святых: «Это слава всем святым Его. Аминь. Аллилуйя!», что означает: «Да будет так! Воспевай Господа»[24].

И потом сказал пророк Аввакум: «Выступил освободить людей Своих и избавить возлюбленных Своих!»[25] И все святые отвечали: «Благословен грядущий во имя Господне, Господь Бог, давший нам Свой Свет! Аминь. Аллилуйя!» Потом же возопил пророк Михей: «Кто Бог, больший, чем Ты, Господи, искупляющий беззакония и попирающий грехи? И ныне всем владеешь и в свидетельство ярость Свою послал. Ты милость живая, и Сам обратишься, и помилуешь нас, и изгладишь все беззакония наши. И [ныне] все грехи наши вверг [в пучину морскую] и вывел нас из вечной смерти, как с клятвою обещал отцам нашим в первые дни». Отвечали все святые: «Это Бог наш, живущий во веки веков, и Он избавляет нас навек. Аминь, Аллилуйя!»[26].

Так же и все пророки вознесли святые хвалы, которые они прежде поведали, и все святые (возгласили): «Аминь, Аллилуйя!» и с упованием последовали Господу.

На краю бездны

Раннее Cредневековье

(ок. 500–1000)

В раннем Средневековье христиане унаследовали из языческой и еврейской традиции стойкое представление о том, что Ад – это место, где души безбожников томятся после смерти, однако шли споры о том, где он находится. В темные века европейской истории (500–750) монахи описывали местонахождение и свойства Ада в видениях загробной жизни. В этих рассказах души больных людей отправлялись в мир иной и наблюдали там ужасы Ада и блаженства Рая, а затем возвращались и рассказывали об этом живущим, чтобы взращивать добродетель и избегать греха. Описание Ада в них осложняло то, что такие христианские мыслители, как Папа Григорий I Великий[27] (ок. 540–604) и Беда Достопочтенный (672/73–735), также сформулировали первые концепции Чистилища – промежуточного звена между Раем и Адом, где души усопших страдают в огне, чтобы очиститься от грехов и войти в Рай.

Идея Чистилища сильно повлияла на описание Ада в начале Средних веков. Души в Чистилище лелеют надежду попасть в Рай, когда завершится их мучительное очищение огнем, тогда как проклятым в Аду уже не избежать наказания, уготованного для них. Их страдания будут длиться вечно. В результате ранние средневековые видения загробной жизни, написанные Григорием I и Бедой Достопочтенным, были сосредоточены на промежуточных приготовлениях грешников к Раю и оставляли читателя лишь на краю пропасти, не осмеливаясь идти дальше – возможно потому, что ужасы, поджидавшие нераскаявшихся грешников, были не так полезны для воспитания морали, как страдания в Чистилище, или были слишком ужасны для рассуждения о них. В противовес этим текстам рассказ о встрече Святого Брендана с Иудой Искариотом в бескрайнем океане соединял в себе элементы дохристианской ирландской мифологии, в особенности иммрама – сказания о плавании по морю в мир иной, и античной гомеровской традиции, согласно которой вход в Аид располагался на туманном отдаленном берегу.

На том берегу черной реки[28]

В VI в. Григорий Великий (Двоеслов) отвечал на заданные ему послушником Петром вопросы о душе христианина. Ответы вошли в последнюю книгу «Диалогов», четырехтомного труда, который Григорий завершил в 594 г. Петр спросил о душах, которые по ошибке могли быть отлучены от тела, и Григорий рассказал ему три истории из надежных источников о людях, которые, будучи на грани смерти, узрели Ад, а затем вернулись в тело. Некоторые запомнили все произошедшее с ними и жили в постоянном страхе перед грядущим. В других же случаях видения Ада не вызывали перемен и были лишь печальным предзнаменованием мучений, которые ожидали грешника.

Один иллирийский монах, живший в этом городе со мной в монастыре, рассказывал мне событие, случившееся с некоторым монахом Петром, родом из Иберии. Когда иллирийский монах жил в пустыне, к нему присоединился в одном пустынном месте, называемом Евазою, этот Петр и рассказывал о себе следующее: еще до отшествия в пустыню, после сильной телесной болезни, Петр помер, но вскоре жизнь возвратилась в тело. Он рассказывал, что видел адские мучения и бесчисленные места, наполненные пламенем; видел некоторых знатных людей сего мира, вверженных в огонь. Когда его самого вели уже к огню, чтобы бросить в него, то внезапно явился Ангел в блестящей одежде, который запретил ввергать его в огонь. Ангел сказал Петру: «Возвратись и внимательнее подумай, как следует тебе жить после сего». После сих слов члены тела мало-помалу начали отогреваться; он пробудился от сна вечной смерти и рассказал все, что происходило с ним. Вразумленный страшным событием, он предался такому посту и бодрствованию, что, если бы язык и не говорил, самая жизнь показывала, что он видел адские мучения и трепетал их. Так милосердие всемогущего Бога посредством смерти сделало то, что он не умер вечно.

Но как сердце человеческое бывает иногда слишком жестко, то и самое показание мучений бывает не для всех одинаково полезно. Знаменитый муж Стефан, которого ты хорошо знаешь, обыкновенно рассказывал о самом себе, что, оставшись по некоторому делу в Константинополе, он помер от приключившейся телесной болезни. В день смерти не нашли врача и продавца мазей для вскрытия и бальзамирования его тела; посему тело в следующую ночь пролежало непогребенным. Он был приведен во Ад и видел там многое, чему прежде не верил, когда слышал. Там Стефан представлен был председящему судье; но судья не принял его и сказал: «Не его велел я привести, а Степана, занимающегося кованием железа». Он немедленно возвращен был в тело, а Степан, другой, живший подле него, в тот же час помер. Таким образом самая смерть Степана доказала, что слова, которые он слышал, были справедливы.

Ты знаешь, что Стефан этот помер за три года перед сим, во время той язвы, которая произвела в нашем городе страшное опустошение, во время которой даже в виду телесных очей летали стрелы с неба и грозили поразить всех до одного. Один воин в этом самом городе нашем поражен был той же язвой и помер. Тело его, по изшествии души, полежало бездыханным, но скоро возвратилась душа, и он рассказал, что с ним делалось. Многим тогда известно было, как говорил он, что видел мост, под которым протекала река, черная и туманная, испускающая несносный запах и мглу. Позади же моста был широкий зеленеющий луг, украшенный цветами пахучих трав, на котором виднелись собрания людей, одетых в белые одежды. Такой был приятный запах в этом месте, что самая приятность запаха насыщала живущих и гуляющих там. Были там различные жилища, наполненные светом; там же воздвигался удивительной красоты дом, который, по-видимому, строился из золотых кирпичей; но чей это был дом, он не мог узнать. На берегу упомянутой реки были жилища; в некоторые из них проникал смрад и мрак, исходящие из реки, а в других этого не было. На мосту было такого рода испытание: кто из нечестивых хотел перейти через него, тот падал в мрачную и смердящую реку; праведные же, на которых не было вины, свободно и безопасно переходили через него к прекрасным местам. Он признавался, что видел там и Петра, старейшину церковного чина, который умер четыре года назад; он был повешен вниз головой в страшных этих местах и скован тяжелыми железами. Когда он спросил, за что Петр так мучится, услышал то, что мы, знавшие его в церковном дому, припоминаем, зная его поступки. Именно сказано было: «За то он так мучится, что когда получал приказание наказать кого-нибудь, то наносил удары не столько из повиновения, сколько по страсти к жестокости». Что действительно так было, всякий знает, кто знал его. Там, рассказывал он, видел еще одного чужестранного пресвитера, который, подошедши к упомянутому мосту, перешел по нему с такою смелостью, с какою искренностью жил здесь. На том же мосту он узнал, как рассказывал, и Стефана, о котором мы выше говорили. Когда Стефан хотел перейти через мост, то нога его поскользнулась, и он спустился уже с моста до половины тела, как некоторые страшные люди, высунувшиеся из реки, стали тащить его за ноги вниз, а другие, одетые в белые одежды и благообразные видом мужи – за плечи вверх. Во время самой борьбы, т. е. когда добрые духи влекли его вверх, а злые вниз, сам видевший это возвратился в тело и не знал ничего, что далее происходило со Стефаном.

Из этого происшествия со Стефаном можно понять, что в жизни его зло плоти боролось с делами милосердия. Тем, что его за ноги влекли вниз, а за плечи вверх, ясно показано, что он и милосердие любил, и не совсем противился порокам плоти, которые влекли его вниз. Но что возьмет в нем верх при этом испытании тайных помыслов, не известно ни нам, ни тому, кто видел и снова возвратился к жизни. Видно только, что Стефан и после того, как видел адские места и снова возвратился в тело, как я выше рассказывал, не совсем еще исправил свою жизнь, когда спустя много лет умер для новой борьбы между жизнью и смертью[вечною]. Отсюда понятно и то, что показание адских мучений иным доставляет пользу, а другим обращается во вред: одни, видя зло, опасаются его, а другие тем строже осуждаются, что не хотели избегать виденных и известных уже мучений ада.

Смотри, пламя совсем близко[29]

Беда Достопочтенный, бенедиктинский монах из монастыря Джерроу в Нортумбрии, в труде «Церковная история народа англов» (завершен в 731) описывает два путешествия в мир иной. Первое совершил монах по имени Фурса. Впав в состояние транса, вызванное болезнью, этот аскет пережил видение Ада – он узрел темную долину и четыре огня, летевших по воздуху; каждый был огнем определенной страсти. Хотя ангелы сопровождали Фурсу, монаха обжег грешник, которого он знал при жизни. Вернувшись в тело, он с удивлением обнаружил шрамы в тех местах, где его коснулось адское пламя. Эти следы послужили не только доказательством правдивости его рассказа, но и суровым напоминанием о судьбе грешников в загробном мире.

Еще в правление Сигберта из Скоттии пришел святой муж по имени Фурсей, прославленный словом и делом и отмеченный печатью добродетели. Едва представлялась возможность, он уходил в странствия во имя Господа. Явившись в королевство восточных англов, он был с почетом принят королем и взялся за всегдашнее свое дело благовествования. Многих он обратил примером своей добродетели и убедительностью учения, склонив неверующих ко Христу, а верующих просветив Христовой верой и любовью.

Однажды, страдая от телесной немощи, он был вознагражден явлением ангелов, которые сказали ему, что он призван и далее исполнять дело обучения Слову и продолжать бодрствовать и учить без устали, ибо известно, что смерть придет, но неизвестен ее час, как сказал Господь: «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа». Укрепившись этим видением, он поспешил выстроить монастырь в месте, полученном в дар от упомянутого короля Сигберта, и утвердить там соблюдение правила. Сейчас этот монастырь удобно располагается между морем и лесами, в римском лагере, который на языке англов зовется Кнобхересбург, то есть город Кнобхера. Король той провинции Анна и его приближенные украсили обитель многими строениями и дарами.

Фурсей происходил из знатнейшего рода скоттов, но духом был еще благороднее, чем рождением. С самого детства он все свои силы отдавал изучению священных книг и монашеских правил; затем, как и подобает святому, он начал воплощать в жизнь все, чему научился. Что еще сказать? Когда пришло время, он выстроил для себя монастырь, где смог всецело посвятить себя небесным наукам. Однажды во время болезни, как повествует его житие, он покинул свое тело и пребывал вне тела с вечера до петушьего крика, удостоившись лицезреть ангельские сонмы и слышать их блаженное пение. Он говорил потом, что среди прочего они пели: «Святые приходят от силы в силу» и далее «Бог богов является на Сионе».

Он вернулся в свое тело и через два дня снова покинул его, на этот раз не только увидев величайшие радости блаженных, но и пережив свирепое нападение злых духов, которые многими хулами попытались помешать его восхождению на небо, но потерпели неудачу, ибо его охраняли ангелы. Если кто-либо пожелает узнать об этом больше, пусть прочтет упомянутую книгу, из которой, как я думаю, он почерпнет великую пользу для духа. Там он прочтет о том, с какими коварством и хитростью демоны старались исказить дела Фурсея, его случайные слова и самые его мысли, даже записанные в книгу, и о тех радостных и печальных вещах, что поведали ему ангелы и праведники, явившиеся ему вместе с ангелами.

Однако один случай мы все же сочли полезным включить в настоящую историю, поскольку она может оказаться полезной многим. Когда Фурсей был вознесен на большую высоту, сопровождавшие его ангелы велели ему повернуться и взглянуть на мир. Обернувшись, он увидел под собой нечто похожее на темную долину и четыре огня в воздухе, невдалеке друг от друга. Он спросил ангелов, что это за огни, и получил ответ, что это огни страстей, возмущающих и истощающих мир. Первый из них – обман, когда мы нарушаем свое обещание отвергнуть Сатану и все дела его, даваемое при крещении; второй – сластолюбие, когда мы земные блага любим более небесных; третий – раздор, когда мы не боимся ссориться с ближними даже по пустячным поводам; четвертый – несправедливость, когда мы считаем возможным грабить и обманывать слабых. Постепенно эти огни соединились и образовали одно большое пламя. Приблизившись к нему, святой в страхе сказал ангелу: «Смотри, господин, это пламя совсем близко». Ангел же ответил: «Пламя, которым ты не воспламеняешься, не сожжет тебя;[30] хоть оно кажется большим и ужасным, оно каждого испытывает по его вожделениям, и зло хочет, чтобы все сгорели в этом пламени. Ведь если в телесном обличье человек горит нечистыми страстями, то, высвободившись из тела, он во искупление сгорает здесь».

Потом он увидел, как один из трех ангелов, что оба раза были его спутниками, устремился вперед и раздвинул пламя, в то время как двое остальных летели по обеим сторонам от него, заслоняя его от огня. Видел он и демонов, вылетавших из огня и пылавших злобой против праведников. Дальше в книге описываются обвинения злых духов против него, защита его праведниками и зрелище небесных сонмов, среди которых были и святые его собственного народа, жившие в прошлые времена и знакомые ему понаслышке[31]. От них он узнал о многих вещах, полезных и для него, и для всех, кто захочет узнать о них. Когда они закончили рассказывать и вернулись на небо с ангелами, три упомянутых ангела остались с блаженным Фурсеем, чтобы вернуть его в оставленное им тело. Когда они достигли пламени, ангел, как и в первый раз, раздвинул огонь; но когда человек Божий двигался через толщу огня, злые духи схватили одного из тех, кто горел там, бросили в него и опалили ему плечо и подбородок. Фурсей же узнал этого человека и вспомнил, что после его смерти взял нечто из его одежды. Ангел схватил того человека и бросил его назад в огонь, а злобный враг сказал: «Не отвергай того, кого признал; ведь раз ты взял вещи у грешника, то разделишь и его кару». Но ангел рядом с ним сказал: «Не из корысти он взял их, но чтобы спасти его душу». Тогда огонь погас, а ангел повернулся к Фурсею и сказал: «Ты обжегся огнем, который воспламенил тебя, ибо, если бы ты не взял вещи человека, умершего во грехе, тебя не обжег бы огонь его кары». После этого он посоветовал, как можно спасти того, кто раскается в самый час своей смерти. Когда Фурсей вернулся в свое тело, он всю оставшуюся жизнь носил отметины от огня, которым обжег его бесплотный дух, и все могли видеть эти следы на его плече и подбородке. Трудно помыслить о том, как он страдал тайно от того, что было явлено на его плоти. Как и раньше, он неустанно ободрял всех своими проповедями и примером своих добродетелей, но о своих видениях рассказывал лишь тем, кто его спрашивал, ради их спасения. Престарелый брат, доныне живущий в нашем монастыре, слышал от одного благочестивого и достойного доверия мужа, что тот видел Фурсея в провинции восточных англов и сам слышал от него об этих видениях. Он добавил, что, хотя это происходило зимой, в сильный мороз, а на святом было лишь тонкое одеяние, он весь вспотел, словно в разгар лета, – то ли от страха, то ли от радости, разбуженной воспоминаниями.

Дриктельм возвращается из мертвых[32]

Второе путешествие в мир иной, описанное Бедой Достопочтенным, – странствие монаха Дриктельма, у которого душа отлетела от тела так далеко, что он узрел муки усопших, что готовились к Божьему суду. Виденное Дриктельмом раскрывает двойственность загробной топографии в раннем Средневековье. Монах наблюдал, как души усопших пытают жгучим огнем или леденящим холодом, и спрашивал, смотрит ли он на Ад, а его проводник ангел отвечал, что это еще не Ад. Затем Дриктельм осмелился проникнуть во тьму, кишевшую бесами, где была огненная бездна, полная человеческих душ, которые взмывали над темной пропастью и падали обратно. Это, без сомнения, и был вход в Ад. Для только что обращенных в христианство англосаксов рассказ Дриктельма о «бездне, плюющей огнем», послужил ужасным предостережением. Только те, кто принял христианскую веру и действительно изменил отношение к этому миру, познают Господа на небесах. Остальные обречены на вечные муки в окружении бесов.

В то время в Британии случилось замечательное чудо, подобное происходившим в древности. Чтобы пробудить живых от смерти духовной, некий уже умерший муж вернулся к жизни и поведал о многих примечательных вещах, которые видел; полагаю, что о некоторых из них следует кратко упомянуть здесь. Это был отец семейства, живший со своими родными благочестивой жизнью в области Нортумбрии, называемой Инкуненинг. Он был сражен телесным недугом, который день ото дня усиливался, пока он не достиг предела и не умер в первых часах ночи. Однако с рассветом он вновь возвратился к жизни и внезапно сел, так что все, кто сидели вокруг и оплакивали его, были безмерно напуганы и бежали, кроме его жены, которая весьма любила его и потому осталась, хоть и дрожала от страха. Муж успокоил ее, сказав: «Не бойся, ибо я поистине спасся от смерти, которая уже держала меня в своих оковах, но мне было позволено и дальше жить среди людей. Однако после этого я должен жить не как прежде, а совсем иначе». Он встал, пошел в деревенскую молельню и там молился до рассвета. Потом он поделил все, чем владел, на три части: одну часть он отдал жене, другую сыновьям, а третью оставил себе, чтобы тут же раздать ее бедным. В скором времени он освободился от забот этого мира и удалился в Мелрозскую обитель, почти окруженную изгибом реки Твид. Получив постриг, он удалился в тайное убежище, данное ему аббатом. Там до дня своей смерти он жил в таком телесном и душевном воздержании, что, даже если бы он хранил молчание, сама его жизнь доказала бы, что он видел многие страшные или радостные вещи, скрытые от других людей.

Виденное он описал в таких словах: «Меня встретил муж сияющего облика в белых одеждах. Мы в молчании двигались в сторону того, что казалось мне восходом солнца во время солнцестояния. На пути мы подошли к глубокой и широкой долине бесконечной длины; она лежала слева от нас, и один край ее был объят страшно бушующим пламенем, а другой казался не менее ужасным по причине свирепой бури и падавшего повсюду снега со льдом. Оба края были полны человеческих душ, которые постоянно перемещались с одного края на другой, словно гонимые вихрем. Когда проклятые души не могли больше выносить ярость ужасающего жара, они бросались в самую середину смертельного холода, но, не найдя и там облегчения, кидались назад, чтобы вновь гореть в негаснущем пламени. Неисчислимое множество несчастных духов мучилось в этом средоточии скорби повсюду, куда доставал мой взор, без всякого перерыва, и я подумал, что это, должно быть, ад, о непереносимых муках которого я так часто слышал. Но мой спутник, шедший за мной, ответил моим мыслям. «Не верь себе, – сказал он, – это не ад, как ты думаешь».

Когда он повлек меня дальше, я, устрашенный этим зрелищем, увидел, что впереди нас стало темнеть, пока темнота не покрыла все вокруг. Мы вошли в эту тьму, и она мгновенно сделалась такой густой, что я не видел ничего, кроме фигуры моего провожатого и его одеяния. Когда мы двигались сквозь тень долгой ночи, перед нами вдруг возникли громады бушующего пламени, встающие будто из некоей бездны и вновь падающие в нее. Подведя меня ближе, мой спутник внезапно исчез и бросил меня одного во тьме перед этой ужасающей сценой. Я видел, как огненные шары беспрестанно вздымались и снова падали на дно пропасти; языки пламени были полны человеческих душ, которые, как искры с дымом, поднимались вверх и вместе с пламенем падали обратно в бездну. Из глубин ее вместе с испарениями поднималось неописуемое зловоние, наполнявшее все это средоточие тьмы. Когда я долгое время оставался там в великом ужасе, не зная, что делать, куда деваться и что меня ждет, я вдруг услышал за спиной громкие и горестные жалобы, сопровождаемые хриплым смехом, будто грубая чернь издевалась над плененными ею врагами. Когда звуки сделались яснее и наконец приблизились ко мне, я различил толпу злых духов, с шутками и смехом влекущих пять человеческих душ, кричащих и стенающих, в самое сердце тьмы. Я увидел у одного из них тонзуру клирика; еще были там некий мирянин и женщина. Злые духи влекли их в пылающую бездну; когда они спустились ниже, я уже не мог ясно различать людские жалобы и смех демонов, и в ушах моих стоял только неясный шум. Тут несколько темных духов вырвались из пламени и набросились на меня, окружив меня сверканием глаз и грозя мне буйным пламенем, вырывавшимся из их пастей и ноздрей. Они пытались ухватить меня грозного вида щипцами, которые держали в руках, но только пугали меня, не осмеливаясь коснуться. Окруженный со всех сторон врагами и кромешной тьмой, я устремлял взор повсюду, пытаясь отыскать где-нибудь помощь или путь для бегства; тут на дороге, по которой я пришел, показалось нечто вроде яркой звезды, мерцавшей в темноте. Она все время росла и двигалась прямо ко мне, и при ее приближении все злые духи, пытавшиеся схватить меня щипцами, рассеялись и исчезли.

Их обратил в бегство тот, кто сопровождал меня прежде; повернув вправо, он повел меня в направлении восхода зимнего солнца и быстро вывел из темноты к ясному свету. Двигаясь рядом с ним в воздухе, я увидел впереди громадную стену, длина и высота которой казались бесконечными. Я удивился, зачем мы приближаемся к этой стене, поскольку я не видел в ней никаких ворот, окон или ступеней. Добравшись до стены, мы внезапно каким-то образом оказались на ее вершине. За ней была широчайшая прекрасная равнина, полная благоуханием цветов; их сладостный аромат быстро прогнал окутавшее меня гнусное зловоние исчадий тьмы. Так ярок был свет, пронизавший всю это местность, что он казался ярче дня или лучей полуденного солнца. По равнине гуляли бесчисленные множества людей в белых одеждах, а многие сидели вокруг; пока он влек меня сквозь скопления радостных обитателей, я подумал, что это, быть может, Царство Небесное, о котором я часто слышал. Но он ответил на мои мысли: «Нет, это не Царство Небесное, как тебе представляется».

Когда мы миновали это обиталище блаженных духов, я увидел впереди еще более дивный свет, чем прежде; из него доносились сладчайшие звуки поющих голосов. Так прекрасно было доносившееся оттуда благоухание, что прежний аромат, показавшийся мне сперва невиданным, теперь представлялся самым обычным; и дивное сияние над полем цветов в сравнении с тем светом, что я увидел сейчас, казалось тусклым и слабым. Я начал надеяться, что сейчас мы войдем в это чудесное место, но тут мой спутник внезапно остановился и, быстро повернувшись, повлек меня обратно тем же путем.

Когда мы достигли радостного жилища духов в белых одеждах, он спросил меня: «Знаешь ли ты, что означают все эти вещи, которые ты видел?» – «Нет», – ответил я. Тогда он сказал: «Долина с ужасным пылающим огнем и леденящим холодом, которую ты видел, – это место, где мучаются души тех, кто пренебрег исповедью и карается теперь за грехи, совершенные прежде смертного часа. Однако все они раскаялись и исповедались, пусть и на смертном ложе, и попадут после Судного дня в Царство Небесное; также и молитвы еще живущих, их благие дела, посты и особенно заупокойные службы помогут многим из них освободиться еще до дня Суда. А огнедышащая зловонная бездна, которую ты видел после, это самая пасть геенны, в которой все упавшие туда пребудут вечно. Цветущее поле, где ты видел прекрасных и юных людей, радостных и светлых ликом, – это место, где обитают души тех, кто умер, сотворив многие добрые дела; однако они не так совершенны, чтобы сразу же попасть в Царство Небесное. Но все они после дня Суда прейдут пред лицо Христа, к небесным радостям. Те же, кто совершенен в каждом слове, деле и помышлении, едва покинув тело, попадают в Царство Небесное; оно находится там, где ты слышал звуки сладостного пения среди дивного благоухания и света славы. Ты должен сейчас вернуться в тело и снова жить среди людей; но если ты будешь лучше следить за собой и хранить свои пути и слова в праведности и целокупности сердца, ты после смерти также окажешься в радостном обществе блаженных духов, которых ты видел. Когда я оставил тебя на время, я сделал это затем, чтобы узнать, какое тебе суждено будущее». Едва он закончил говорить, как я вернулся в свое тело с большой неохотой, поскольку был зачарован сладостью и красотой того места, которое видел, и теми, кто населял его. Я не смел ничего спросить у своего провожатого и вдруг, не знаю как, оказался снова живым в этом мире людей».

Человек Божий не говорил об этом и о других вещах, которые видел, тем, кто жил праздной и беззаботной жизнью, но только тем, кто страшился адских мук или же был очарован надеждой на вечную радость и был готов использовать его слова как средство для духовного возвышения. Например, недалеко от его кельи жил монах по имени Хэмгисль, знаменитый священник, добрые дела которого были достойны его сана. Он еще жив, уединенно обитает в Ибернии и питает свои идущие под уклон годы черствым хлебом и холодной водой. Он часто навещал того человека и, подробно расспрашивая его, узнал о том, что он видел, находясь вне тела; из его рассказов я узнал то, что кратко описывается здесь. Также он рассказал о своих видениях королю Альдфриду, мужу ученейшему во всех отношениях, который выслушал его радостно и внимательно; по настоянию короля он был принят в упомянутый уже монастырь и увенчан тонзурой. Когда бы король ни посещал ту область, он всякий раз приезжал послушать его. В то время монастырем управлял аббат и священник Эдильвальд, муж благочестивой и скромной жизни. Ныне он сделался епископом на кафедре Линдисфарнской церкви, и дела его вполне достойны сана.

Этому человеку было даровано тайное жилище в монастыре, где он мог бы всецело отдаваться служению Создателю в постоянной молитве; поскольку это жилище находилось на берегу реки, он пользовался этим для смирения плоти, часто заходя в воду. Там он стоял без движения, читая молитвы и псалмы, в то время как вода доходила ему до пояса, а иногда и до горла. Выйдя из воды, он никогда не снимал холодную, мокрую одежду, пока не высушивал ее теплом своего тела. Когда зимой вокруг него плавали куски льда, который он сам разбивал, чтобы расчистить в реке место для себя, видевшие его говорили: «Брат Дриктельм (таково было его имя), как ты можешь сносить этот жестокий холод?» Он отвечал им просто, поскольку был человеком простым и немногословным: «Я видел холод пострашнее». Когда же ему говорили: «Удивительно, как ты выносишь такую суровую, полную лишений жизнь», – он отвечал: «Я видел и посуровее». И так до дня своего ухода в неугасающей жажде небесных милостей он смирял свою стареющую плоть ежедневным постом и многих привел к спасению словом и всей своей жизнью.

Остров огненных гигантов[33]

В VIII в. неизвестный монах сочинил эпос о морском путешествии Брендана, легендарного ирландского святого, который вместе с шестнадцатью братьями искал Землю обетованную. Ирландские монахи в эпоху раннего Средневековья часто отправлялись в добровольное изгнание, выражая религиозную преданность. Эти монахи, как правило, стремились найти новое жилище в дальних краях, например в Европе, тогда как в «Плавании святого Брендана» описан святой, который плыл по неизвестному морю, встречая на пути загадочные острова и различных чудовищ. Ближе к концу плавания корабль Брендана подошел к предместьям Ада, где святой и его спутники пережили три встречи: с враждебными пламенными гигантами (похожими на циклопов из «Одиссеи» Гомера), которые бросали расплавленный шлак в корабль Брендана; с бесами, которые сбросили с огромного вулкана одного из его братьев; и с Иудой Искариотом, которому дали передышку от страданий на утесе в открытом море, и он говорил с Бренданом во время шторма. Опиравшиеся на античных предшественников и традицию иммрама в дохристианской ирландской мифологии, эти необычные для своего времени описания Ада в бушующем море все же пользовались популярностью у средневековых читателей.

По прошествии же восьми дней они увидели невдалеке остров, весь покрытый камнями и металлическим шлаком, неприветливый, лишенный растительности, на котором повсюду стояли кузницы. Достопочтенный отец сказал своим спутникам: «Воистину, братья, бедствия сулит нам этот остров, так что не хочу я даже приближаться к нему, но ветер несет нас прямо туда». Когда же они с поспешностью проследовали мимо, до них донесся звук, издаваемый кузнечным мехом, подобный свисту брошенного камня, а также удары, подобные грому, молотов по железу и наковальне. Услышав это, достопочтенный отец укрепил себя и осенил крестным знамением все четыре стороны света, сказав: «Господи Иисусе Христе, избави нас от этого острова».

Едва закончил молитву человек Божий, как один из обитателей этого острова вышел наружу будто бы по какому-то делу. Он был очень космат, вспыльчив и мрачен. Когда он увидел рабов Божьих, проплывающих мимо острова, то возвратился в свою кузницу. Человек Божий укрепил себя и сказал братьям: «Сыновья, поднимите как можно выше парус и плывите быстрее, и тогда мы минуем этот остров». Едва он сказал это, как тот самый варвар подошел к берегу. Он нес в руках клещи с невероятной величины куском раскаленной докрасна пламенеющей руды. Он тут же метнул эту руду на рабов Господних, но не убил их. Она миновала их на расстоянии чуть больше одной стадии[34]. И в том месте, где она упала в море, все закипело, как будто это упал обломок огненной горы, и повалил из моря дым, словно из огненной печи.

Когда же человек Божий оказался далеко, на расстоянии одной мили от того места, все, кто был на этом острове, появились на берегу, и каждый из них нес в руках по куску руды. Один за другим швыряли они ее в море вослед рабам Божьим, постоянно возвращаясь в свои кузни и раскаляя шлак, и казалось, что весь остров пылает, словно печь, а море нагрелось, как котел, полный мяса, стоящий на большом огне. И в течение всего дня были слышны оглушительные вопли с этого острова. Хотя он уже скрылся из виду, но до ушей братьев доносились крики тамошних жителей, а ноздри обоняли сильное зловоние. Тогда святой отец укрепил своих монахов словами: «О воины Христовы, мы будем усердствовать в истинной вере и с оружием духовным, ибо мы ныне в пределах преисподней. Поэтому бдите и поступайте мудро».

На следующий день они увидели невдалеке на севере гору, возвышавшуюся посреди Океана. Она была словно окутана туманом, ибо от вершины ее поднимался дым. И тут же налетевший ветер стал гнать их к этому острову до тех пор, пока корабль не остановился неподалеку от него. Гора была столь высокой, что они едва могли разглядеть вершину. Была она цвета угля и вздымалась отвесно, подобно стенам.

Один из братьев, последний из тех трех монахов, которые отправились за святым Бренданом из его монастыря, сошел с корабля и стал пробираться к подножию горы. Затем он начал кричать: «Горе мне, отец, я лишился вас, и нет у меня сил, чтобы вернуться!» Братья тут же отчалили от этого острова и стали молить Господа: «Помилуй нас, Господи, помилуй нас!» Достопочтенный отец вместе со своими спутниками увидел, как несчастный был уведен демонами на казнь и как он горел среди них, и сказал: «Горе тебе, сын мой, ибо получил ты заслуженную кару».

Затем попутный ветер понес их на юг. Когда они оглянулись, чтобы посмотреть на остров, то увидели, что дым вокруг горы рассеялся, а она извергала пламя до самого неба и снова вдыхала его обратно, так что весь остров до самого моря превратился в костер.

И вот после того, как святой Брендан в течение семи дней плыл на юг, он заметил в море нечто, очертаниями похожее на человека, сидящего на скале, а перед ним полотнище размером с плащ, повешенное между двумя железными вилами. Двигалось оно по волнам, словно корабль, когда тот попадет в сильную бурю. Одни братья говорили, что это птица, другие считали, что это корабль. Человек Божий, услышав, как они обсуждают это между собой, сказал: «Оставьте споры и плывите к этому месту».

Когда святой Брендан и его спутники приблизились туда и остановились, то увидели человека, сидящего на скале, грубой и безобразной. И когда со всех сторон волны обрушивались на него, то накрывали его с головою, а когда вода опускалась вниз, обнажалась голая скала, на которой сидел этот несчастный. Перед ним был повешен кусок ткани, иногда ветер отводил его, а иногда хлестал несчастного по глазам и лицу.

Блаженный Брендан стал спрашивать его, кто он такой, и за какое преступление был послан сюда, и чем заслужил подобное наказание. Он сказал: «Я есмь несчастнейший Иуда, наинегоднейший торгаш. Не по заслугам своим я нахожусь в этом месте, но благодаря неисчерпаемому милосердию Иисуса Христа. Не в этом месте мне следовало находиться, но я здесь благодаря великодушию Искупителя по случаю славного дня Господня Воскресения». А был тогда день воскресный. «Когда я здесь, мне кажется, что я в сладостном Раю, ибо я страшусь мучений, которые предстоят мне этим вечером. Ведь днем и ночью я пылаю посреди горы, которую вы видели, словно кусок свинца, расплавленного в масле. Там находится Левиафан со своею свитой. Я видел, когда она поглотила вашего брата. Это губительная Преисподняя, испускающая пламя. Так происходит каждый раз, когда она проглатывает нечестивые души. Здесь я испытываю облегчение от вечера до вечера каждое воскресение, а также в Рождество Господне вплоть до Богоявления и от Пасхи до Пятидесятницы и от Очищения до Вознесения. В остальные дни меня истязают в пучине Преисподней вместе с Иродом, Пилатом, Анной и Каиафой. Поэтому молю вас именем Искупителя мира сего, чтобы вы ко мне смилостивились и вступились за меня перед Господом Иисусом Христом, дабы остался я на этом месте до восхода солнца, и в присутствии вашем не мучили меня демоны, и не вернули меня к моей неподобной участи, которую обрел я, заплатив неподобную цену». Святой Брендан сказал ему: «Будет на то воля Господа. Этой ночью до утра не станут тебя мучить демоны».

Снова человек Божий спросил его: «Зачем тебе этот кусок материи?» Он ответил: «Этот кусок я дал одному прокаженному, когда был казначеем у Господа. Но не моим было то, что я отдал, а принадлежало оно Господу и его собратьям. Поэтому он не служит мне каким-либо утешением, но только великой помехой. Железные же вилы, на которых материя держится, я дал священникам храма для того, чтобы поддерживать котлы. Камень, на котором сижу, – то, что бросил в яму на большой дороге под ноги прохожих прежде, чем стал учеником Господа!»

Когда же вечерний час покрыл тенью море Тетис, вдруг неисчислимое множество демонов появилось на его поверхности, восклицая: «Отойди от нас, человек Божий, ибо мы не можем приблизиться к нашему собрату до тех пор, пока ты не отойдешь от него, а нам нельзя появляться перед нашим повелителем до тех пор, покуда мы не возвратим нашего собрата. Ты же лишаешь нас нашей доли. Не защищай его этой ночью». И сказал им человек Божий: «Я его не защищаю, но Господь Иисус Христос даровал ему избавление на эту ночь вплоть до утра». Демоны сказали: «Как же ты произносишь имя Господа над ним, ведь это он предал Его!» И ответил им человек Божий: «Повелеваю вам именем Господа нашего Иисуса Христа не причинять ему никакого зла до самого утра».

По прошествии ночи ранним утром, когда человек Божий отправился в путь, вдруг неисчислимое множество демонов появилось на поверхности бездны, издавая страшные вопли и приговаривая: «О человек Божий, да будут прокляты твои появление и отбытие, ибо повелитель наш этой ночью выпорол нас безжалостно, потому что мы не привели к нему пленника». И сказал им человек Божий: «Нас не достигнут ваши проклятия и ваши угрозы. Кого вы проклинаете, тот благословен, а кого благословляете, тот проклят». На это демоны ответили: «Удвоенных мучений удостоится Иуда в эти шесть дней, потому что ты вступился за него прошлой ночью». Достопочтенный отец сказал им: «Ни у вас, ни у вашего повелителя нет на то власти, это во власти Бога, – а затем добавил: – Повелеваю вам во имя Господа нашего Иисуса Христа и повелителя вашего не подвергать его большим мучениям, чем прежде». Они ответили: «Неужели Господь так велик, что мы должны подчиняться тебе?» И ответил им человек Божий: «Я – Его раб, и то, что повелеваю Его именем, будет справедливо, и имею я власть над теми, кого Он мне передал». И так они следовали за ним до тех пор, пока Иуда не скрылся из глаз. Затем демоны возвратились и с радостью и завываниями унесли с собой несчастнейшую душу.

Святой же Брендан вместе со своими собратьями поплыл на юг, славя Бога. На третий день появился перед ними какой-то маленький остров. Братья стали грести быстрее, и, когда приблизились к острову, сказал им святой Брендан: «Мужи, братья, не следует утруждать тела ваши сверх меры. Вы достаточно потрудились. С тех пор, как мы покинули нашу страну, и до Пасхи, которая наступит вскоре, прошло семь лет. Ныне вы увидите жизнь духовного отшельника Павла, пребывающего на этом острове безо всякой плотской пищи. А еще тридцать лет перед этим он получал еду от некоего зверя».

Когда они приблизились к берегу, то не могли обнаружить места, где пристать, ибо берег был очень высокий. Этот остров был совсем маленьким и круглым, величиной в одну стадию. На нем вовсе не было земли, один только голый камень наподобие утеса. Одинаковый в ширину, длину и высоту. Когда же они поплыли вокруг острова, то обнаружили узкую гавань, такую узкую, что в нее едва мог поместиться нос корабля, и тропинку наверх, по которой было тяжело взбираться. Тогда сказал святой Брендан своим собратьям: «Ждите, покуда я не вернусь к вам. Не позволено вам вступить сюда без разрешения человека Божьего, который обитает в этом месте».

Когда же святой отец достиг вершины утеса, он увидел две пещеры, расположенные напротив друг друга, а также крохотный источник, бьющий из камня рядом со входом в пещеру, где находился воин Христов. Там, где бил ключ, лежал камень, который тут же впитывал воду. Когда святой Брендан приблизился к входу в одну из пещер, из другой вышел ему навстречу старец, сказавший: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе» (Пс. 132:1).

Сказав это, он повелел святому Брендану, чтобы тот приказал всем братьям прийти с корабля. Расцеловав их и рассадив, старец назвал их всех по именам. Когда братья услышали это, они весьма удивились не только его пророческому дару, но и его образу жизни. Весь он был покрыт волосами и бородой до самых ног, от старости был седой, словно снег. На его лице были видны только глаза. Единственным его облачением были волосы, росшие на теле. Святой Брендан, увидев это, опечалился в сердце своем и сказал: «Горе мне, ибо ношу монашеское облачение и мне подчиняются многие, принявшие обет, а я вижу подобного ангелу человека во плоти, который живет до сих пор, освобожденный от плотских нужд». И сказал ему человек Божий: «О достопочтенный отец, сколько и каких только чудес ни открыл тебе Господь, столько не явил Он ни одному из святых отцов. И ты говоришь в сердце своем, что не достоин носить монашеское одеяние? Но ведь ты больше чем монах. Монах питается и одевается трудом рук своих. Бог же от Своих тайн в течение семи лет пас тебя и твоих последователей и одевал. Я же, жалкий, сижу, словно птица, на этой скале, и из одежды у меня – только мои волосы».

Тогда святой Брендан спросил, как он попал сюда, и где был прежде, и сколько времени ведет такую жизнь. Он ему ответил: «Я провел в монастыре святого Патрика пятьдесят лет и охранял кладбище собратьев. Однажды днем, когда мой декан указал мне место, где я должен был похоронить одного из умерших, появился передо мной некий старец, который сказал: «Не рой, брат, здесь могилу, ибо тут погребен другой». Я спросил его: «Отец, кто ты?» Он ответил: «Почему ты меня не узнаешь? Разве я не твой аббат?» Я сказал: «Мой аббат – святой Патрик». Он ответил: «Это я. Вчера я покинул сей мир. Это место моего погребения. Здесь выроешь могилу собрату нашему и никому не говори о том, что я сказал тебе. Завтра отправляйся на берег моря и там увидишь корабль, взойдешь на него, и он отвезет тебя в то место, где ты будешь ожидать дня своей смерти».

Утром, следуя повелению святого отца, отправился я на упомянутый берег и обнаружил то, что он мне предсказал. Взойдя на корабль, я отплыл и греб в течение трех дней и трех ночей. По прошествии же этого времени я отдал корабль на волю ветру – пусть несет его туда, куда хочет. Через семь дней появилась передо мной эта скала, на которую я тут же сошел и, оставив корабль, пошел куда глаза глядят. И тут же корабль отплыл и устремился по морским просторам назад на родину. Я же остался здесь. В девятом часу животное из моря доставило мне трапезу: одну рыбку во рту своем, в передних лапах оно несло пучок травы, чтобы развести костер, а шествовало на двух задних. Когда оно положило передо мной рыбу и траву, то возвратилось туда, откуда пришло. Я же, взяв железо, стал бить по кремню, развел огонь и приготовил себе на пропитание эту рыбу. Так в течение тридцати лет постоянно, каждый третий день, этот прислужник приносил мне ту же пищу, одну рыбу на три дня. Треть рыбы я съедал за день и не испытывал благодаря Господу жажды, ибо из этого камня в день воскресный появлялось чуть-чуть воды, так что я мог набрать питья и наполнить сосуд для омовения рук. Через тридцать лет я обнаружил эти две пещеры и этот источник. Им я и живу, и уже шестьдесят лет вкушаю лишь влагу из этого источника. Девяносто лет я пробыл на этом острове. Тридцать лет жил питаясь рыбой и шестьдесят лет – водой из источника, и еще пятьдесят лет прожил на родине. Всего же мне сто сорок лет. И так я должен ждать Судного дня в этой плоти. Отправляйтесь на родину и наберите сосуд воды из этого источника. Она вам понадобится, ибо до Великой Субботы осталось сорок дней. Вы справите Великую Субботу и Пасху там, где справляли их уже шесть лет, а затем, получив благословение человека, который служит вам, будете доставлены на Землю, святым обетованную, и там проведете сорок дней, и после этого Бог, Отец ваш, приведет вас здоровыми и невредимыми в страну, где вы родились».

И вот святой Брендан вместе со своими братьями, получив благословение человека Божьего, отправился на юг и плыл в течение всего сорокадневного поста, а питались они только водою, которую набрали на острове человека Божьего; раз в три дня насыщаясь, не испытывали они никакого голода или жажды и все оставались сыты.

Тогда, как и предсказывал человек Божий, они прибыли к острову того самого человека в Святую Субботу. И когда они подошли к гавани, появился он им навстречу с великой радостью, и все на корабле подняли руки. Когда закончилась Божья служба в день Святой Субботы, он поставил перед ними угощение. С наступлением вечера они взошли на корабль, и этот муж с ними.

Когда они отплыли, то сразу обнаружили чудовище на прежнем месте, и там они пели хвалы Господу в течение всей ночи, а также отслужили утреннюю мессу. Как закончилась месса, Ясконтий отправился в путь, и все братья, которые были со святым Бренданом, стали молить Господа: «Услышь нас, Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далеко» (Пс. 64:6). Святой Брендан успокоил братьев: «Не надо бояться. Он не причинит вам никакого зла, он стремится стать помощником в дороге». И приплыло чудовище прямо к острову птиц. Там они провели время до отдания Пятидесятницы.

Когда прошли дни ежегодных празднеств, человек, который был с ними, сказал святому Брендану: «Взойдите на корабль и наполните мехи из этого источника. Я же буду сотоварищем вашим в пути на этой неделе, а также провожатым. Без меня вы не сможете найти Землю, обетованную святым». Когда они взошли на корабль, все птицы, которые были на этом острове, произнесли в один голос: «Добрый путь уготовил вам Бог, Спаситель наш».

Святой Брендан и те, кто с ним был, поплыли к острову того человека, и он был вместе с ними, и там запаслись пропитанием на сорок дней. Затем в течение сорока дней они плыли по морю на восток. А человек указывал им путь. По прошествии сорока дней, с наступлением вечера они оказались перед пеленой тумана, простиравшейся настолько высоко, насколько можно было видеть. Прокуратор же сказал святому Брендану: «Знаешь, что это за туман?» Святой Брендан ответил: «Что это?» Тогда он сказал: «Этот туман окружает остров, который вы ищете уже семь лет». По прошествии часа пути осиял их яркий свет, и корабль пристал к берегу.

Когда они сошли с корабля, то увидели широкую равнину, полную деревьев, плодоносящих, словно в осеннюю пору. Пока они обходили эту землю, их ни разу не заставала ночь. Они ели плоды сколько хотели, и пили из источников, и так шли в течение сорока дней, но не смогли обнаружить предела земли. Однажды днем они увидели большую реку, текущую посреди острова. Тогда святой Брендан сказал братьям: «Эту реку мы не можем перейти, вот почему не измерим величину этого острова». Когда они стали обсуждать это между собой, вдруг перед ними появился отрок, расцеловавший их с великой радостью и приветствовавший каждого по имени. Он сказал: «Блаженны живущие в доме Твоем; они непрестанно будут восхвалять Тебя» (Пс. 83:5).

Сказав это, он обратился к святому Брендану со словами: «Вот земля, которую ты искал долгое время. Но ты не мог сразу ее обнаружить, ибо Бог желал открыть тебе множество тайн в великом Океане. Теперь возвращайся в страну, где ты родился, взяв с собой из плодов и драгоценных камней этой земли столько, сколько сможет увезти твой корабль. Приближается твое [последнее] странствие, когда почишь ты вместе с отцами своими. По прошествии многих лет эта земля откроется наследникам твоим, когда начнется гонение христиан. Река, которую вы видите, разделяет этот остров пополам. А плоды такие зрелые потому, что все время они остаются на дневном свету и ночь здесь не наступает. Свет же этот есть Христос».

Тогда, взяв от плодов этой земли и от всех разновидностей драгоценных камней, святой Брендан покинул благословенного человека и отрока, вместе со своими братьями взошел на корабль и поплыл сквозь густой туман. Потом они достигли острова, называемого Островом Радости. Там они провели три дня, а затем, получив благословение, святой Брендан возвратился в свои места.

Братья приняли его с великой радостью и прославляли Бога, который дал им возможность вновь лицезреть возлюбленного отца, о чьем долгом отсутствии они печалились. Тогда блаженный муж, возрадовавшись их любви, рассказал обо всем, что случилось с ним в пути, и обо всех удивительных чудесах, которые Господь удостоил его увидеть. Затем он сообщил о своей скорой кончине, предсказанной пророком на Земле, святым обетованной. Что и не замедлило сбыться, ибо, позаботившись обо всех, святой Брендан приобщился Святых Тайн и на руках учеников своих со славой отошел к Господу, Которому почтение и слава во веки веков. Аминь.

Во тьму кромешную

«Видение Тундала»

(ок. 1500)

«Visio Tnugdali» («Видение Тундала») – без сомнения, самое наглядное и устрашающее путешествие по Аду до Данте – остается малоизвестным современному читателю. Написанный в 1149 г. неизвестным ирландским монахом из Регенсбурга (нынешняя Бавария), текст отличается от предшествующих ему сочинений поздней Античности и раннего Средневековья рядом важных аспектов. Первое и главное отличие состоит в том, что герой рассказа ирландский рыцарь Тундал был грешником. В отличие от монахов, героев ранних откровений о мире ином, Тундал, которого вел через Ад его ангел-хранитель, должен был пройти через жестокие пытки, которые он заслужил, чтобы это напоминало ему о грехе, когда его душа воссоединится с телом. Второе отличие в том, что автор описывает топографию Ада, уделяя беспрецедентное внимание фактуре и деталям. Его Ад – это обширные земли с горными пиками, темными лощинами, зловонными болотами и бездонными ямами, где есть дороги и мосты, а населяют его бесы, опасные звери и чудовища, такие как владелец постоялого двора Фристин. Сами мучения тоже описаны детально, жуткими и примитивными. Третье отличие в том, что Тундал, узрев глубочайшую бездну Ада, видел самого Сатану – чудовищного исполина, который вечно томится в синем пламени. Ни в одном другом тексте этого периода нет столь ярких описаний Князя тьмы. Хотя исследователи спешат отнести «Видение Тундала» к предтечам дантовского Ада, это самостоятельное произведение, наиболее осознанное и потому наиболее жуткое из описаний Ада в средневековой Европе. Эти поражавшие воображение читателей картины были переведены на множество языков и стали прообразом кошмарных полотен голландского мастера Иеронима Босха (ок. 1450–1516) и его многочисленных эпигонов.

Путь в ад[35]

Об отхождении души Тундала

Когда душа Тундала отошла от тела и он понял, что умер, то, памятуя о своих ошибках, он был объят отчаяньем. Он боялся, но не мог понять причины своего страха. Он хотел вернуться к телу, но не мог соединиться с ним; хотел двинуться вперед, но ужас теснил его со всех сторон. Его несчастная душа искала себе выхода и, помня его ошибки, уповала только на милость Божию. Страдая и плача, стеная и трепеща, он не знал, как ему быть. Наконец, он увидел великое множество нечистых духов, обступивших его. Их было так много, что они заполонили дом и двор, где пребывали души умерших, и не было такого места на улицах города, где бы не кишели они. Когда же бесы окружили злосчастную душу, они жаждали не утешить ее, а, напротив, измучить до крайности: «Споем же песнь мертвых для этой бедной души, отныне эта душа – порождение самой смерти, ей уготовано гореть в неугасимом пламени, войти в тень, навсегда отвратиться от света». Все они подошли к нему, обнажив зубы, и раздирали когтями свои жуткие лица в непомерной ярости, говоря так: «Гляди, о бедная душа, кого ты избрала, с кем тебе предстоит спуститься в Ад и гореть огнем. Ты распускал злокозненные сплетни, ты сеял вражду, почему ты не горд собой? Отчего не желаешь услады плоти? Отчего не желаешь прелюбодействовать? Где теперь твое сластолюбие и пустые утехи? Где твой непринужденный смех? Где смелость, что позволяла оскорблять столь многих? Почему же ты не подмигнешь нам, как раньше? Не обведешь никого вокруг пальца, не замыслишь коварного плана развращенным сердцем?» Несчастная душа ужаснулась этим и другим подобным речам, но могла лишь стенать, ожидая немедленной смерти в когтях этих нечистых духов. Но всемогущий, праведный и милосердный Господь, вершитель тайного суда над всем сущим, не возжелал смерти этого грешника и ему одному посулил воскрешение; Господь проявил к нему сострадание, как он того и желал.

О явлении ангела, посланного встретить душу Тундала

И послал Господь ангела навстречу душе Тундала. Заметив, как приближается издалека звездное сияние, Тундал глядел не шелохнувшись, в надежде, что тот услышит его мольбы.

Когда ангел подлетел к Тундалу поближе, он приветствовал его, окликнув по имени: «Тундал, что ты здесь делаешь?» Увидев прекрасного юношу – ангел среди сынов человеческих отличался необыкновенной красотой – и услышав, что его окликают по имени, бедный человек возликовал и возопил: «Милосердный Ангел Господний! За грехи бесы хотят меня скинуть в адское пекло!»[36] На это Ангел отвечал Тундалу: «Почему ты называешь меня милосердным господином? Я был рядом всегда и везде, и ты никогда не удостаивал меня таким обращением». Тундал сказал: «Господин мой, где я мог видеть тебя? Где я мог слышать твой ангельский голос?» Ангел ответил: «Я был рядом с тех пор, когда при рождении глаза твои впервые узрели свет, но ты не внимал моим знамениям и знакам». И, указывая на одного из отвратительных бесов, проклинавшего Тундала больше всех, ангел сказал: «Смотри, ты внимал знакам этого беса и отрицал мои знамения. Но Господь всегда судит милосердно, и Он незаслуженно пощадит даже тебя. Успокойся и возрадуйся, ибо тебя ждет лишь малая толика тех мучений, которые ты должен был получить, когда бы не милость Всевышнего. Следуй за мной и крепко-накрепко запомни все, что я покажу, потому что тебе предстоит вновь вернуться в свое тело».

И душа в безмерном страхе последовала за ангелом, оставив тело лежать позади. Заслышав это, бесы и другие омерзительные твари, которые не могли его растерзать, принялись оглашать небеса: «Как жесток и несправедлив Господь, Он убивает и воскрешает сущих по прихоти, а не по тому, как обещано: воздать каждому по трудам его и заслугам. Он освобождает души, которые не должны быть свободными, и проклинает тех, кто не заслужил проклятия». С этими словами они стали лезть друг на друга и наносить друг другу всевозможные удары, а затем удалились в горе и презрении, оставив по себе ужасное зловоние. Ангел сказал: «Следуй за мной». Тундал ответил: «Господин, если я пойду дальше, меня разорвут на части и утащат в огонь». – «Не бойся, ибо на нашей стороне сила. Если Бог с нами, кто восстанет против нас? Две тысячи падут слева от нас и десять тысяч справа, не добравшись до тебя. Но ты увидишь все своими глазами и станешь свидетелем кары грешников. Тебе достанется, как я и говорил, толика мучений, которых ты заслуживаешь». Когда он кончил говорить, они пустились в путь.

Расплата за грехи[37]

Первое наказание – для убийц

Когда они пустились в путь, освещая дорогу лишь сиянием ангела, то наконец дошли до ужасной лощины теней, сокрытой мрачной завесой смерти. Она была глубока и наполнена горящими углями, накрытыми решеткой около шести локтей в толщину[38]. Смрад, исходивший из нее, превосходил все зло, известное Тундалу до сих пор. Множество душ падало на железную жаровню, и они горели до тех пор, пока не становились жидкими, как жир на сковороде. Затем их вытягивали через железную решетку, как воск через ткань, и восстанавливали в форму, чтобы затем снова бросить в огонь. Когда душа увидела это, Тундал ужаснулся и сказал: «Господин, прошу, ответь мне, какое зло совершили эти души, чем заслужили такие муки». Ангел сказал: «Это преступные отцеубийцы и братоубийцы. Это первое наказание преступников и их соучастников, а затем им уготованы еще горшие страдания, ты увидишь их». «И я тоже это пройду?» – спросил Тундал. Ангел ответил: «Ты, безусловно, заслуживаешь, но не теперь. Ты не убивал ни отца своего, ни мать, ни брата. Ты убийца, но сейчас против тебя нет обвинения. До конца дней своих будь осторожен и, когда возвратишься к телу, не заслужи более жестокого наказания». И добавил: «Двинемся дальше, нам предстоит долгий путь».

О наказании изменников и предателей

Они подошли к гигантской горе, мрачной и одинокой. В гору шла узкая тропа для тех, кто желал покорить ее. По одну сторону от тропы горела сера, темная и зловонная, а по другую лежал ледник и выл жуткий пронизывающий ветер. По обе стороны душам были уготованы муки; там было полно палачей, и не было безопасного пути для тех, кто решался одолеть гору. Эти палачи орудовали горячими железными клещами и острыми трезубцами, на которые накалывали проходившие души и бросали их в кипящую серу. Несчастные страдали в пламени, их накалывали на трезубец и бросали в лед. Затем изо льда – снова в пламя. Увидев это, Тундал испугался и воскликнул: «Если я ясно вижу западню, приготовленную для меня, как же пройду этим путем?» Ангел ответил: «Не бойся, следуй за мной или впереди». Ангел пошел первым, а Тундал следовал за ним, как и прежде.

Об ущелье гордецов и их наказании

Осторожно ступая, они сошли в глубокое ущелье, покрытое тенью, полное гнилостного запаха. Тундал не мог определить его глубину, но слышал рев кипящей реки и стенания страждущих. Зловонный дым источали сера и тела грешников, и смрад превосходил все наказания, которые ему открывались до этого. Над ущельем, как мост, была переброшена доска в полкилометра длиной, но всего с полметра шириной. Только праведник мог перейти этот мост. Тундал видел, как с него падало множество душ; никто, кроме одного священника, не смог уцелеть. Это был паломник, который нес пальмовую ветвь и был одет в рубище; он смело прошел по доске первым. Тундал, завидя узкую тропу и бесконечные руины внизу, сказал ангелу: «О горе мне! Кто спасет меня от смертоносной тропы?» Ангел ответил: «Не бойся. Ты спасешься отсюда и будешь наказан иначе». Продолжив путь, ангел взял Тундала за руку и провел по мосту. Когда они прошли через узкое место, Тундал с облегчением сказал: «Молю, о господин, покажи мне, кто эти люди, которых подвергают таким пыткам?» Ангел сказал: «Это – ущелье гордецов; зловонная серная гора – это наказание изменников». И добавил: «Пойдем, нам предстоит увидеть мучения куда горшие».

О наказании алчных

Тундал последовал за ангелом, и они пустились в долгий путь. С трудом пробравшись сквозь полчища теней, Тундал увидел исполинского и нестерпимо ужасного зверя неподалеку. Этот зверь превосходил размером горы. Его глаза были как кострища. Пасть была распахнута, и Тундал увидел, что туда может вместиться девять сотен вооруженных солдат. В пасти у зверя висели два паразита с неестественно вывернутыми головами. Один висел на передних зубах чудовища, и его ноги свисали до нижней челюсти, а другой висел вверх тормашками. Они стояли, как колонны, разделяя пасть на три отсека. Зверь изрыгал нескончаемый поток пламени, который разделялся натрое, и в это пламя бросали души проклятых. Неописуемая вонь шла из этой пасти. Стенания и плач множества душ доносились из его желудка; неудивительно, ведь многие тысячи мужчин и женщин проходили через чудовищные пытки в его утробе.

Перед пастью толпились бесы и бросали души в глотку чудовища, а перед тем били их плетьми и колотили. Тундал, беспомощный перед великим ужасом и в страхе за собственный дух, в отчаянии пролепетал: «О господин, неужели ты не видишь их, почему ведешь меня прямо туда?» Ангел ответил: «Мы не можем завершить наш путь, пока не пройдем этот суд сами. Никто, кроме избранных, не может избежать этих мучений. Это чудище зовется Архерон, он карает жадных. Вот что написано в Священном Писании об этом чудовище: «Вот, он пьет из реки и не торопится; остается спокоен, хотя бы Иордан устремился ко рту его»[39]. А фигуры, которые стоят между его зубов, – это гиганты, и в свое время они верили, но их имена тебе незнакомы. Это Фергус и Коннал»[40]. Тундал сказал: «Но, господин, это тревожит меня. Ты сказал, что они верили. Почему Господь рассудил, что они достойны такой участи?» Ангел отвечал: «Все, что ты видел до сих пор, – суровые наказания, но перед тем, как вернуться назад, тебе предстоит увидеть еще большие муки».

Сказав это, ангел пошел впереди и предстал перед зверем, а Тундал нехотя пошел за ним. Когда Тундал тоже предстал перед чудовищем, ангел растворился в воздухе, и бедный Тундал остался один. Когда бесы увидели, что ангел оставил его, они окружили его злосчастную душу, как голодные псы, и уволокли ее, стегая плетьми, прямо в брюхо чудовища. Хотя Тундал молчал, по цвету лица его и перемене в нем любой человек, имеющий толику мудрости, узнал бы с легкостью, как много жутких мучений он пережил там. Но для краткости нам не следует перечислять все, что мы услышали. Все же, чтобы не умолчать об этом, мы упомянем толику мучений, которые он перенес, для наших читателей. Тундал перенес укусы бешеных псов, медведей, львов, змей и бесчисленного множества неизвестных чудовищ, удары бесовских плетей, пытку огнем, суровым холодом, серным зловонием, кромешной тьмой, потоками огненных слез, различными бедами и скрежетом зубовным. Когда Тундал познал эти и подобные пытки, его бедная душа могла лишь винить себя за прошлые ошибки и раздирать себя в отчаянии и великой печали. Когда бедный Тундал осознал свою вину и убоялся, что ему предстоит испытать вечные муки, которых он заслужил, он вдруг оказался снаружи, хотя и не понял как. И вот, пролежав долгое время без сил, он открыл глаза и увидел неподалеку сияние ангела. Тогда он возликовал, хотя был очень слаб, и сказал ангелу: «О моя единственная надежда! О дарованное мне Господом утешение, коего я недостоин! О свет очей моих и опора в несчастье и бедствии, как я могу благодарить тебя?» Ангел отвечал: «Как я и говорил, теперь ты знаешь, что Божественное милосердие сильнее твоего беззакония. Это дается каждому по трудам и заслугам, но он судит каждого, принимая во внимание его судьбу. Поэтому, как я и говорил, тебе необходимо быть осторожным впредь, чтобы не заслужить вновь этих мучений, когда вернутся к тебе силы». И добавил: «Подойдем поближе и посмотрим на те мучения, что мы видим впереди».

О наказании воров и мошенников

Тундал встал, как тяжелобольной, он едва держался на ногах. Он хотел следовать за ангелом, но слишком был изранен. Ангел Господень излечил его одним касанием и, взяв верный курс, подгонял дальше в путь. Долго ли, коротко ли, они увидели кипящее озеро. Его волны вздымались так высоко, что закрывали небеса. В нем кишмя кишели отвратительные чудища. С ревом они требовали мучений для душ. Через озеро был перекинут узкий и длинный мост. Длиной он был около двух миль, как и само озеро. Ширина моста была не больше ладони. Он был длиннее и уже, чем тот мост, который мы описывали выше. Вся его поверхность была усыпана острыми гвоздями, которые впивались в ноги каждому, кто шел по нему, и не было такого человека, который, взойдя на этот мост хоть раз, не поранил бы ноги. Все чудовища собрались у моста и пожирали души тех, кто не мог перейти. Это были монстры таких размеров, что можно их сравнить с высокими башнями. Из пастей их вырывалось пламя, и издалека могло показаться, что озеро кипит. На мосту Тундал увидел душу, которая плакала и винила себя во грехах. Когда душа взошла на мост, на нее взвалили несколько мешков с зерном. Сильно страдая от гвоздей, которые вонзались ей в ноги, она боялась упасть в кипящее озеро, видя разверстые пасти чудовищ.

Тундал сказал: «О господин, я хочу знать, почему эта душа проходит по мосту с таким большим грузом. Для кого придумано такое наказание?» Ангел ответил: «Это мучение подходит для подобных тебе, совершивших кражу, большую или малую. Но малые и крупные преступления караются по-разному, если только меньшее преступление не святотатство». Тундал воскликнул: «Что ты называешь святотатством?» Ангел отвечал так: «Если кто украдет причастие или какой-то предмет из ризницы, это считается святотатством. Любого, кто повинен в религиозном преступлении, судят как крупного преступника, пока он не исправится путем покаяния». И прибавил: «Поторопись, нам нужно пройти скорее этот мост». Но Тундал сказал: «Ты сможешь пересечь его Божественной властью, но я не думаю, что ты можешь взять меня с собой». Ангел сказал: «Я не пойду, ты сам преодолеешь этот мост. Да не с пустыми руками, а приведешь корову на ту сторону». Тундал горько заплакал и сказал: «Горе мне! Почему Господь создал меня для подобных страданий? Как моей несчастной душе перебраться через мост, когда я и так в опасности? Без Божьей милости как мне устоять?» Ангел ответил: «Помнишь, как ты украл у соседа корову?» Тундал сказал: «Разве я не вернул ее владельцу?» Ангел ответил: «Вернул, когда не смог хорошенько спрятать, и потому ты получишь наказание не в полной мере, ведь желать зла – меньшее зло, чем его совершать, хотя и то и другое есть грех перед лицом Господа».

Произнеся эти слова, ангел обернулся и показал душе корову. «Вот, – сказал он, – корова, которую нужно провести по мосту». Увидев, что кары не избежать, Тундал взял корову и, как мог, пробирался по мосту. С ревом чудовища в озере поджидали добычу. Вначале корова упиралась и не шла. Не будем откладывать рассказ: то Тундал стоял, а корова падала навзничь, то корова шла, а Тундал оступался. Так, то взад, то вперед, они брели, спотыкаясь, пока не достигли середины моста.

На середине они увидали, что на пути их стоит душа с мешками зерна на закорках. Я не включаю эту душу в разряд тех, о ком говорится: «С плачем несущий семена возвратится с радостью, неся снопы свои»[41], но, скорее, о ком в Писании сказано: «Горе вам, смеющиеся ныне! Ибо восплачете и возрыдаете»[42]. Стеная и плача, они преграждали друг другу путь, но не могли обручиться, как милосердие с истиной, а правосудие с миром. Душа, которая шла по мосту с ношею, молила Тундала не отнимать у нее места. Тундал же заклинал ее не стоять на пути – с таким трудом ему далось одолеть половину. Ни тот ни другой не мог пойти назад и даже оглянуться. Сетуя на судьбу, они стояли на мосту, и кровь лилась у них из пят.

Простояв так довольно долго и оплакав свои преступления, они неожиданно оказались на другом берегу. Тундал увидел ангела, который остался позади, и тот утешал его: «Ты справился хорошо. Больше не беспокойся о корове, это уже не твоя забота». Но Тундал показал ангелу израненные ноги и сказал, что не может идти дальше, и ангел ответил: «Вспомни, как быстры были твои ноги, когда ты желал другим зла; вот почему ты заслужил скорби и несчастья, которые длились бы вечно, когда бы Божьей милостью не прекратились». Сказав это, ангел исцелил Тундала прикосновением, и они продолжили путь.

Тундал спросил: «Куда мы идем?» Ангел ответил: «Жестокий палач уже ждет нашего прибытия. Его имя – Фристин. Кровожадности его нет предела. Его таверна всегда полна постояльцев, но хозяин любит наказывать и новых гостей».

О наказании чревоугодников и прелюбодеев

Пройдя сквозь тьму и пустыню, они наконец вышли к дому. Дверь была открыта. Дом был размером с великую гору и круглый, как печь для хлеба. Из дома вырывались языки пламени, оставлявшие на тех, кого могли достать, тысячи шрамов. Но душа Тундала, уже познавшая подобные мучения, не решалась подойти. Он воскликнул: «Горе мне! Когда мы войдем в этот дом, кто выпустит меня назад?» Ангел ответил: «Ты спасешься из пламени, но сначала ты войдешь в дом, где оно пылает». Подойдя ближе, они увидели палачей и их орудия: топоры и ножи, палки и секиры, кирки, буры и острые серпы, пики, лопаты и многое другое. Палачи ждали у дверей, готовые освежевать, обезглавить, рассечь надвое или изрубить на куски каждого входящего, и многие души от них приняли эти и всевозможные другие муки. Когда душа Тундала увидела, что эти наказания куда больше всех, виденных ею прежде, он сказал: «Молю, мой господин, освободи меня от одной этой кары, и я предам себя всем тем, что последуют за ней». Ангел ответил: «Это наказание страшнее всех прежних. Но ты увидишь и куда более тяжкие муки». И добавил: «Для проведения этого наказания внутри тебя ожидают бешеные псы».

Дрожа и еле держась на ногах от ужаса, бормоча все молитвы, которые помнил, Тундал молил отменить наказание. Но это ему не удалось. Когда бесы увидели, что душа Тундала стоит у входа, они окружили его с жутким воем. Они разорвали его на части пыточными орудиями и бросили его изуродованную душу в огонь. Что можно рассказать о событиях в доме Фристина? Мольбы о пощаде, скорбь, невыносимая боль, стон и скрежет зубовный. Снаружи бесы раздували огонь, и внутри все горело пожаром. Несказанный голод гостей не смогла бы утолить никакая пища. Несчастным отрывали гениталии, а потом зарывали в землю, и они гнили, и из них сочились черви. Эти чудовища отрывали гениталии не только мирянам, но и – что гораздо хуже, и я не могу говорить об этом без скорби! – тем, кто жил в лоне церкви. Никакая сила духа не могла устоять перед этими жуткими, беспрестанными муками. Никто не мог избежать кары, невзирая на пол и образ жизни. Среди тех, кто подвергался этому наказанию, были мужчины и женщины из числа монахов и даже более высокого религиозного сана. После того как душа Тундала промучилась долгое время, он стал каяться, что виноват и заслужил эти наказания. Это угодило Божественной воле, и Тундал увидел, что мукам пришел конец. Он долго сидел во тьме, осененный смертью. А затем увидел сияние духа, который был его проводником.

О наказании монахов и священников за прелюбодеяния и распущенность, не подобающие их сану

Они увидели зверя, не похожего на прежних чудовищ. У него было две лапы и два крыла, длинная шея и железный клюв, железные когти, а из пасти он изрыгал бесконечное пламя. Этот зверь сидел в ледяном болоте и пожирал души, которые падали туда. В его желудке души переваривались без остатка – такой была их кара. Затем зверь выблевывал их на поверхность застывшего озера, и все повторялось вновь. И мужчины, и женщины, попавшие в это озеро, стали беременны и ждали, когда придет время разродиться.

Бремя жалило их изнутри, словно ползучий гад, и злосчастные души метались, раздираемые болью, в зловонном ледяном море смерти. Когда приходило время разродиться, они кричали, воплями наполняя глубины Ада, и порождали на свет гадов. Повторю, что не только женщины, но и мужчины рождали их – не той частью, которую для этого создала природа, но из рук и груди, – змеи вылезали изо всех их членов. У новорожденных чудовищ была раскаленная железная голова и острый клюв, которым они клевали тела родителей. Души они протыкали шипами на хвостах, похожими на изогнутые рыболовные крюки. Чудовища пытались освободиться, но шипы на хвосте их застревали, они начинали пожирать тела до самых нервов и обгладывали до костей. Скрип льда, вопли страдающих душ и рев голодных чудовищ доходил до небес, так что разжалобил бы даже бесов, будь в них хоть капля милосердия: из пальцев и конечностей вылезали чудовища и глодали тела до самых костей – языки у них были, как гадюки. Гениталии у мужчин и женщин тоже были словно змеи, которые остервенело глодали им живот и вынимали кишки.

Тундал воскликнул: «Скажи, за какие ужасные деяния душам назначены такие муки? Их не сравнить ни с чем». Ангел сказал: «Я уже говорил тебе: тем, кто грешит, имея высокий сан, суждено более суровое наказание, но и высшее блаженство, если нет у них никаких прегрешений. Это муки монахов, каноников, монахинь и других людей церкви, которые нечисты перед Господом. Им уготованы разные мучения, потому что они не знали границ. Язык их был злокозненным, как змея, потому они страдают от гадов ползучих. Они нарушали запрет на плотские утехи, и потому их гениталии порождают диких зверей, которые уродуют их или отрывают совсем. Это наказание предназначено для тех, кого по ошибке называли благочестивыми, кто запятнал себя безудержным сластолюбием. Ты его тоже не избежишь, ведь при жизни ты не боялся быть распущенным». И тут на Тундала напали бесы, схватили его душу и отдали на растерзание зверю. Съеденная душа переварилась в желудке у чудовища и, выблеванная, оказалась в зловонном болоте, но не будем повторяться. Когда Тундал породил ползучих гадов, ему явился дух и утешал его: «Пойдем, мой друг, достаточно было страданий». Ангел излечил его прикосновением, и они продолжили путь. Тундал не знал, как долго они шли, потому что вокруг была тьма, и освещало ее лишь сияние ангела. Они миновали еще более жуткие и зловещие места. Тропа была узкой и крутой – и чем ниже спускался Тундал, тем меньше надеялся вернуться к жизни.

О наказании для тех, кто совершил несколько грехов

И Тундал сказал: «Мы видели столько зла, что больше уже не увидеть и даже не помыслить; куда же ведет нас эта тропа?» Ангел ответил: «К смерти». – «Она узкая и непроходимая, здесь нет никого, кроме нас, но в Писании сказано: „Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими“»[43]. «Евангелист говорил не об этой тропе, а о бесстыдстве и грехе, которые сюда приводят».

Пройдя тернистый путь, они сошли в ущелье и увидели кузницы, из которых доносились громкие стоны. Тундал спросил: «Что я такое слышу, ты знаешь, что это, господин?» Ангел ответил: «Я слышу и узнаю этот звук». – «Есть ли имя у этого наказания?» – «Палача зовут Вулкан, – сказал ангел, – и через его кузницу прошли многие души и претерпели мучения от него, когда совершили грехопадение». Тундал взмолился: «О господин, заслуживаю ли я такого наказания?» – «Да», – ответил ангел, и Тундал в слезах побрел за ним. Когда они подошли к кузнице, мучители бросились к нему и схватили раскаленными щипцами. Крепко держа душу, они бросили ее в огонь и стали раздувать его кузнечными мехами. Как взвешивают железо, так и души взвешивали, пока они не прекращали что-либо выделять при горении. Расплавив души так, что ничего не оставалось, кроме воды, их подцепляли железными вилами и помещали на наковальню. Там их ударяли молотом до тех пор, пока двадцать, тридцать, а то и сто душ не сбивались в единую массу. Даже тогда они не умирали, хотя молили о смерти и не могли ее обрести.

Палачи спрашивали друг друга: «Как ты думаешь, достаточно?» И те, кто работал в другой кузнице, отвечали: «Давайте их нам, а мы уж посмотрим, хватит им или нет». Одни бесы бросали души, а другие ловили их металлическими щипцами в воздухе и швыряли в огонь. Злосчастные души швыряли туда и сюда, истязали и жгли огнем, покуда кожа, плоть, нервы и кости не превращались в пепел и искры. Душу Тундала долго перебрасывали клещами и мучили, пока хранитель не явился ему. Он забрал его прямо из пекла и спросил: «Ну как? Неужто плотские утехи были так прекрасны, что стоили таких терзаний?» Тундал не ответил – он не мог вымолвить ни слова. Увидев, как он покалечен, ангел Господень утешал его: «Радуйся, ибо Господь ведет тебя в бездну, но выпускает обратно. Будь смелым – хоть и страшны наказания твои, есть наказания страшнее, от которых ты будешь свободен, если на то воля Спасителя. Господь желает не смерти грешника, но его раскаяния и возвращения к жизни». И добавил: «Все, что ты наблюдал до сих пор, есть лишь ожидание Божьего суда, но те, кто попал в самое сердце тьмы, уже осуждены Господом навсегда – ты еще не дошел до бездны Ада». И они продолжили путь.

Великая бездна[44]

О сошествии во Ад

Так они шли, и душу Тундала обуял внезапный ужас, он почувствовал леденящий душу холод, невыразимое зловоние, тьму непроглядную, великую скорбь и страдание; земля задрожала до основания, и Тундал воскликнул: «Мой господин, что за сила сбивает меня с ног? Я так измучен, что едва могу пошевелить губами». Так стоял он, ожидая ответа, не в силах двинуть ни одним членом, но его проводник исчез. Несчастная душа узрела, что теперь она среди худших из грешников – и, без ангельского сияния и утешения, могла она лишь уповать на Божью милость. Как сказал Соломон, «в могиле, куда ни пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости»[45]. Совсем один, в сплошной опасности, Тундал медленно продвигался вперед и слышал многочисленные крики и стоны со всех сторон, раскаты грома и рев столь великий, что разум наш слишком мал, чтобы услышать его целиком, а язык не в силах это выразить.

О самых глубинах Ада

Тундалу захотелось увидеть источник такого кошмара – и узрел он огромную яму, бездонный колодец, откуда вырывался смерч из пламени и серы, и вздымался он до небес. В кипящем вихре носились и души, и бесы, не счесть им числа, и, словно искры, бросались то вверх, то вниз. Когда смерч стихал, души вместе с бесами валились обратно в бездну. Тундал, увидев это фантастическое зрелище, горячо желал избежать его, но ноги налились тяжестью такой, что их было не оторвать от земли. Обезумев от ужаса, он порывался бежать, но душа его остолбенела. В великом неистовстве он раздирал себе щеки в кровь и исступленно кричал: «Горе мне! Почему я не могу умереть? Почему я, грешник, не пожелал верить в Писание? Что за безумие тому виной?» Заслышав такие слова, бесы, которые попадали вниз вместе с пламенем, скучились вокруг него и приготовили орудия для пыток и казней. Окружив его, они роились вокруг, точно пчелиное войско, горели огнем и в один голос повторяли: «О жалкая душа, ты заслужила так много боли и страданий, как ты попала сюда? Ты еще не знаешь, какие бывают мучения; но увидишь такие пытки, которые воздадут тебе по заслугам, от них нет спасения даже в смерти, ты будешь вечно корчиться в огне, умоляя о пощаде и не в силах умереть. Нет тебе ни пощады, ни облегчения, ни света; нет надежды на милосердие. Ты достиг Врат смерти, отныне ты – в пучине Ада. Тот, кто привел твою душу в эти места, тебя предал; он бы уже спас тебя от нашей силы, если бы мог, но тебе никогда больше не суждено увидеть его. Плачь, бедная душа, моли, кричи и вой: ты будешь скорбеть со скорбящими, тебя окружат всеобщие стенания, ты будешь вечно гореть в объятиях пламени. Никто не захочет и не сможет освободить тебя». «Почему бы нам не приняться, наконец, за дело? – шептались бесы. – Утащим эту душу и покажем ей, на что мы способны. Отдадим ее на растерзание самому Вельзевулу». Обнажив оружие, они грозили ему вечной смертью. Бесы эти были черны как смоль, глаза, словно фонари, горели зловещим огнем, у них были белоснежные зубы и скорпионьи хвосты, острые, как бритва, железные когти и крылья, как у нетопырей. Пока они мешкали, не зная, что с ним делать, как схватить его без промедления, и пели злосчастной душе песнь смерти, во тьме явилось сияние. Духи тьмы рассеялись, и ангел утешал Тундала: «Возрадуйся, дитя света, ведь тебе уготована милость, а не наказание. Ты увидишь и другие кары, но страдать тебе больше не придется».

О князе тьмы

«Иди, – сказал ангел у Врат Ада, – я покажу тебе ужаснейшего из представителей рода людского. Иди и смотри, но знай, что мое сияние не освещает путь проклятым. Ты увидишь их, но они тебя – нет». Подойдя ближе, Тундал узрел самые глубины Ада. Будь у него даже тысяча языков и сто голов, он не смог бы пересказать весь спектр неизъяснимых пыток. Но нельзя оставить в стороне то немногое, что он сумел донести. Он узрел князя тьмы, ненавистника рода человеческого, дьявола, превосходившего всех чудовищ, виденных им прежде. Тундал не мог ни с чем сравнить размер его тулова, и мы не смеем заключить того, что не слышали, но расскажем лишь то, что узнали. Дьявол был черен как ворон, очертания имел человекоподобные, но с хвостом и множеством рук. У этого леденящего душу зверя было их не меньше сотни, каждая рука имела длину в сто локтей и ширину в десять. На каждой было по двадцати пальцев, в сто ладоней длиной и в десять шириной[46]. Железные когти их были острее копий, и на ногах также. Крупный, длинный клюв и тяжелый хвост был готов растерзать любого острыми шипами. Он стоял на раскаленной железной решетке, а под ней бессчетные числом бесы раздували с мычанием горящие угли. Такое столпотворение душ и бесов было вокруг Дьявола, что никто не поверит, что мир мог породить столько душ с начала всех времен. Все члены врага человечества были закованы в горячие цепи из железа и меди. К тому же, передвигаясь по углям, обгоревший, в великой ярости обугленный зверь метался из стороны в сторону и простирал все свои руки ко множеству душ. Набрав в каждую руку полную горсть, он выжимал их, как мучимый жаждой крестьянин выжимает виноградную гроздь, и ни одна душа, еще с целыми руками и ногами, не уходила от него невредимой.

Затем он раздувал ноздри и дул, относя души в разные части Ада, и яма тут же плевала зловонным огнем, о котором мы уже упоминали. А когда этот зверь делал вдох, он засасывал все души, которые сжимал в руках, и пожирал тех, кто падал ему в пасть, с дымом и серой. Любого, кто выпадал из его горсти, Дьявол ударял хвостом, и несчастный зверь так наносил сокрушительные удары сам себе. Наказывая души, он мучился от собственных орудий. Наблюдая так, Тундал спросил у ангела Господня: «Господин, у этого зверя есть имя?» – «Это Люцифер, одна из первых Божьих тварей, испытавших блаженства рая. Если его освободить, сами небеса и земля придут в хаос, и даже глубины Ада в одночасье.

Более того, некоторые из этого множества существ – ангелы тьмы и прислужники Сатаны; другие – сыновья Адама, не заслужившие милосердия. Здесь те, кому нет надежды на милость Божию, и те, кто не верил в Бога, теперь с князем тьмы они вечно заслуживают страданий, потому что своими словами и деяниями они не хотели открыться Господу». Тундал спросил: «Эти души уже осуждены или они ждут других, тех, кто на словах обещал жить праведно, но на деле не сдержал их?» Ангел ответил: «Те, кто отрицают Христа или попирают его закон, – это прелюбодеи, убийцы, воры, мошенники, гордецы, и их расплата не равна преступлению. Сначала они подвергнутся меньшим наказаниям, которые ты видел прежде, а потом попадут сюда, и никто не сможет сбежать. Здесь также есть прелаты и мировые лидеры, которые жаждали быть первейшими, не приносить пользу, но только быть первейшими. Те, кто не считал, что его власть была дана ему Богом, и те, кто не выполняет вверенные им обязанности, как должно, будут вечно страдать. Поэтому в Писании говорится: "А сильные сильно будут истязаны"»[47].

Тогда Тундал сказал: «Ты говоришь, что Бог дал им власть, почему же они страдают от нее?» И ангел ответил: «Не то плохо, что власть дана нам Богом, а то, что ее используют во вред». И Тундал спросил: «Почему Всевышний не всегда дает власть праведным людям, чтобы они могли править над людьми, как должно?»

Ангел ответил: «Иногда власть дается хорошим людям, чтобы исправить грехи своих подчиненных – хотя злые люди не заслуживают хороших правителей, – и иногда хорошие правители охраняют их души». Тогда Тундал сказал: «Но почему этот зверь зовется Князем тьмы, если он не может никого защитить и сам себя освободить не может?» И ангел ответил: «Его называют князем не из-за власти, но из-за первенства в тени. Хотя ты видел многие наказания прежде, они не идут ни в какое сравнение с его пытками».

И Тундал сказал: «Это бесспорно так, и я с тревогой гляжу в это озеро и исполняюсь ужаса при мысли, что должен пройти через это. Молю, если это возможно, не позволяй меня утащить туда и терзать. В лапах его я вижу многих родственников и коллег и известных мне людей, с которыми дружил при жизни, но здесь хотел бы избежать их общества. Я знаю точно, что без Божьей милости, когда мои заслуги будут взвешены, я получу страдания не меньшие, чем они». И ангел сказал: «Пойдем, счастливая душа, ликуй – Господь благословляет тебя. Ты больше не будешь страдать и не увидишь эти муки, если снова не заслужишь их. До сих пор ты видел темницу врагов Господних; теперь ты узришь славу его друзей».

Учение о пытках

Высокое Средневековье

(ок. 1000–1300)

В эпоху Высокого Средневековья (примерно в 1000–1300) страх перед Адом перестал быть прерогативой монашеской жизни и стал доступен простым христианам. В I тысячелетии от Р. Х. притчи о муках в Аду учили монахов, что нужно взращивать добродетель, чтобы избежать наказания на том свете. Однако после 1000 г. отдельные элементы этих притч стали проникать в городские и сельские приходы через монахов и священников, которые вели там службы. Средневековых христиан занимали вопросы Ада по разным причинам. Доктрина Чистилища, промежуточного места в загробном мире, где душа проходит очищение карающим огнем, чтобы попасть в Рай, официально была сформулирована на I Лионском соборе (1245), но за несколько веков до этого, в период ее формирования, христианские богословы изложили, чем Чистилище отличается от Ада, где оно находится, какую имеет длину и какие муки сулит грешникам. В этот период христианские авторы уже отдавали себе отчет, что рассказы о преисподней приносят пользу, поскольку призывают простых людей бороться за спасение души, особенно в свете IV Латеранского собора (1215), который предписывал всем христианам, как минимум, раз в год исповедоваться и чаще приходить на мессу. Доктрина Чистилища давала надежду, что души грешников рано или поздно окажутся в Раю, тогда как Ад был самым эффективным орудием средневековой проповеди, поскольку вызывал необычайный страх. Проповедники не уставали объяснять, что настоящим грешникам не будет спасения от зловонной огненной бездны. В эпоху Высокого Средневековья, после нескольких веков в монастыре, концепция Ада перешла в наступление.

Уроки ужаса[48]

В начале XII в. христианский теолог и монах Гонорий Августодунский (Отенский, 1080–1154) сочинил множество трактатов по вопросам христианской веры. Он писал ясным латинским языком, что снискало ему широкий круг читателей. Одной из самых популярных его книг был катехизис для тех, кто готовился к крещению. Автор назвал его «Светильник» («Люсидарий»), потому что в нем были «освещены» важные истины христианской веры, которые он передавал читателю. «Светильник» состоял из трех частей: первая часть посвящалась вопросу, может ли человек познать Бога; вторая – проблеме зла; третья – загробному существованию души, то есть Раю, Чистилищу и Аду. Гонорий был наставником, который знал, что среди его читателей могли оказаться не только молодые монахи, но и обычные прихожане, жившие неподалеку от его аббатства. Взяв за образец «Беседы» Григория Двоеслова (см. выше), он написал «Светильник» как диалог послушника и учителя, передав сложные теологические рассуждения в форме обмена репликами. В этих уроках вводится разделение на Верхний и Нижний Ад и впервые описаны девять ужасных мучений, которые ожидают грешников после смерти.

ПОСЛУШНИК: Что такое Ад и где он находится?

УЧИТЕЛЬ: Есть два Ада, Нижний и Верхний. Верхний Ад находится в нижней части нашего мира; он полон мучений. Там испытывают ужасный жар, великий холод, голод и жажду, а также множество наказаний телесных, таких как порка, и душевных, подобных страху и стыду. Об этом сказано: «Выведи из темницы» (то есть из Ада)«душу мою» (то есть мою жизнь)[49]. Нижний Ад – это место духа, постоянно объятое огнем, и об этом говорится: «Ты избавил душу мою от ада преисподнего»[50]. Считается, что он находится под землей, потому что тела грешников покрыты землей, а души погребены под землей в Аду, и сказано о богаче: «Умер и богач, и похоронили его»[51]. В Нижнем Аду есть девять наказаний.

ПОСЛУШНИК: Что это за наказания?

УЧИТЕЛЬ: Первое наказание – вечно горящий огонь; даже если весь океан прольется на него, он не угаснет[52]. Его жар превосходит мирской огонь, как жар мирского огня превосходит рисунок огня. В Аду огонь не дает света. Второе наказание – это пронзающий холод, о котором сказано: «Как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море»[53]. Первые два наказания называют «плач и скрежет зубовный», потому что дым от огня разъедает глаза до слез, а от холода зубы стучат друг о друга. Третье наказание – неумирающий червь, то есть ползучие гады, жуткие видом и голосом, что обитают в огне, как рыба в воде. Четвертое наказание – ужасное зловоние. Пятое – хлысты, разрезающие плоть, как топоры из разящего металла. Шестое наказание – тьма, о которой сказано, что это «страна мрака, каков есть мрак тени смертной, где нет устройства, где темно, как самая тьма»[54]. Седьмое наказание – стыд за грехи, которые там не сокрыть от других. Восьмое наказание – устрашающие своим видом бесы и драконы, которые являются проклятым в огне, и жалобный гомон плача и брани. Девятое наказание – раскаленные цепи, которыми прикованы грешники.

Поучение о боли[55]

Хотя «Светильник» Гонория Августодунского опирался на богатую традицию монастырской визионерской литературы, он стал неожиданно успешным орудием для поселения страха Божьего в души мирян – как мужчин, так и женщин. Этот катехизис оказал мгновенное и широкое воздействие на людей. Мы можем определить влияние этого списка из девяти наказаний Ада по монашеским проповедям и упоминаниям в схоластических трактатах, но оно простиралось далеко за пределы монастыря. «Светильник» впечатлил одного из современников Гонория Августодунского – автора «Трактата об основных таинствах нашей религии» (Tractatus de praecipuis mysteriis nostrae religionis). В заключительной главе этого сочинения перечислялись девять грехов – и многое было взято из труда Гонория. Этот короткий текст – пособие для священников, которые заучивали его наизусть и использовали в качестве украшения проповеди. В таком виде вековые традиции монастырских притч об ужасах Ада дошли до обычных христиан. Когда они были изложены простым и ясным языком на городских и сельских богослужениях, страх перед Адом постепенно заполнил сердца и умы жителей Западной Европы.

Согласно догматическим источникам, Ад предлагает девять наказаний, заслуживающих внимания среди всех бесчисленных мук: «Молот, зловоние, червь, огонь и лед, облик бесов, тьма, стыд, раскаленные цепи»[56]. В Аду вас ждет неугасимый огонь, неописуемый холод, неумирающий червь, невыносимое зловоние, постоянные удары молота, плотная и осязаемая тьма; там царит хаос и вечный кошмар, там бесовские лица горят подобно огню, и нет ничего страшнее и ужаснее во всем свете; жар так велик, что его не остудят все реки на свете. Согласно Евангелию от Матфея: «Там будет плач и скрежет зубовный»[57]. Дым от этого пламени идет такой едкий, что слезы льются из глаз; от холода стучат зубы. В таком леденящем холоде замерзает и огненная гора. Несчастные грешники бредут там, ибо эти наказания предназначены для них. На одно мгновение они бегут из холода в жар, ища облегчения от этих противоположных мук в их чередовании, но это не спасает их. Вот почему Иов говорил: «Засуха и жара поглощают снежную воду: так преисподняя – грешников»[58].

В Аду обитает неумирающий червь, змеи и драконы, омерзительные на вид и на слух, обитающие в пламени, как рыбы в воде; они поражают грешников, особенно любят они отгрызать им конечности за грехи, гениталии за прелюбодеяние, рот и глотку за обжорство, и то же касается остальных частей тела. Так, согласно притче Соломона: «Чем кто согрешает, тем и наказывается»[59]. Согласно пророку Исайе: «Червь их не умрет, и огонь их не угаснет»[60]. От огня исходит тяжелое зловоние, которое мучит не меньше, чем жар. Согласно Исайе, «и будет вместо благовония – зловоние»[61]. И из Псалмов: «Огонь и сера, и палящий ветер – их доля из чаши»[62]. Палящий ветер вызывает дым и смрад, который поднимается из пламени с неистовством бури. Грешников разят молотом бесы, вынуждая их каяться: в мире земном бесы – это пособники зла, но в Аду они – палачи грешников. Как говорит Соломон: «Готовы для кощунствующих суды, и побои – на тело глупых»[63]. Бесы скалятся на грешников, хохоча: «Прекрасно, прекрасно! Мы своими глазами все видели»[64] – ведь грешники пренебрегли девятью чинами ангелов.

Три притчи о муках[65]

В XIII в. авторы-монахи рассказывали притчи о муках в Аду не только в своих интересах, но и для пользы мужчин и женщин любого общественного положения. Одним из самых читаемых авторов того периода был цистерцианский монах Цезарий Гейстербахский (ок. 1180–1240), который множество притч про Ад изложил в «Беседах о чудесах». Представленное как диалог монаха и его послушника, массивное собрание, которое насчитывало более 700 историй, представляло яркие примеры злодеяний и их неизбывных последствий.

Вторую книгу «Бесед о чудесах» Цезарий посвятил обращению в христианство. Туда он включил три притчи о сомнительных людях, которые обратились к монашеской жизни, столкнувшись с муками Ада. Первая о студенте, который заключил сделку с дьяволом, чтобы постичь все земное знание. Вторая о двух колдунах, которые говорили с усопшими с помощью некромантии. А третья о некроманте, который отправился в Ад, чтобы узнать о судьбе местного правителя, и вернулся назад потрясенным и раскаявшимся. Каждый раз страх перед вечными муками побуждал героя примкнуть к ордену цистерцианцев, поскольку так вернее всего можно избежать наказания.

Об обращении аббата из Моримонда, который умер и возвратился к жизни

Двадцать четыре года назад в Моримонде был аббат, который вступил в цистерцианский орден по необходимости. То, что я собираюсь о нем рассказать, я почерпнул из труда отца Германа, аббата Мариенштаттского, который видел этого аббата, говорил с ним и внимательно расспросил о том, как тот умер и вернулся к жизни.

В юности этот аббат учился в Париже с другими учеными мужами. У него был настолько косный ум и плохая память, что он почти не мог понять или запомнить что-либо, и все смеялись над ним и считали его идиотом. От этого он тревожился, и сердце его поразили многие скорби. Однажды он заболел, и, слушай внимательно, перед ним появился Сатана и сказал ему: «Хочешь поступить ко мне на службу? Я дам тебе все известные людям знания». Услышав это, юноша испугался и отвечал так: «Сгинь, Сатана, никогда тебе не стать моим господином, а мне – твоим рабом»[66]. И хотя он не поддался, Сатана силой раскрыл юноше ладонь, вложил в нее камень и сказал: «Сожми камень в руке – и узнаешь все». Когда дьявол удалился, юноша вернулся в академию, стал ставить вопросы и побеждать соперников в дебатах. Окружающие были поражены глубиной его познаний, красноречием, неожиданной переменой в этом идиоте. Но он не выдавал своей тайны и никому не раскрыл источник знания. Недолгое время спустя он сильно заболел, и к нему вызвали священника, чтобы он исповедовался. Помимо других грехов, юноша признался в том, что получил от дьявола камень и вместе с ним непревзойденный ум. Священник ответил: «Бедняжка, отбрось это дьявольское орудие, или ты никогда не постигнешь знания Господа». В ужасе юноша бросил на землю камень, который держал в руке, и вместе с камнем отбросил ложное знание. Что было дальше?

Юноша умер, и его тело принесли в церковь, где все ученые мужи стояли вкруг его похоронных носилок и пели псалмы по христианскому обычаю. Но бесы похитили его душу и утащили в глубокое ужасное ущелье, источающее серный дым. Они встали по обе стороны ущелья. На одной стороне бесы швыряли его бедную душу, словно мяч; бесы на другой стороне ловили ее. У них были острые когти, намного острее иглы или лезвия. Этими когтями они причиняли такие мучения, когда швыряли его и ловили, что никакая пытка, как он говорил впоследствии, не могла с ними сравниться.

Господь был милосерден и послал – не знаю, как – к нему святого человека, вызывающего благоговение, который принес бесам такое послание: «Слушайте, Всевышний наказывает вам отпустить эту душу, обманутую вами». Бесы тут же отпустили душу и удалились, не смея больше к ней притронуться. Душа воссоединилась с телом, оживила его мертвые члены, и юноша воскрес, чем вызвал ужас среди ученых мужей, и они разбежались кто куда. Встав с похоронных носилок, он объяснил, что жив, и рассказал – скорее жестами, чем словами – о том, что видел и слышал. Поскольку он немедленно вступил в цистерцианский орден и очень строго обходился с собой, жестоко наказывая свое тело, все, кто видел его, понимали, что он испытал муки Чистилища или даже самого Ада.

ПОСЛУШНИК: Ты можешь разъяснить мне, учитель, место, где он подвергся пыткам, находилось в границах Ада или Чистилища?

МОНАХ: Если это ущелье было в Аду, значит, он исповедовался без покаяния. И это достаточно ясно, поскольку, по свидетельству небесного посланника, он потерпел великое наказание за то, что согласился хранить камень дьявола.

О мертвом клирике, который занимался некромантией и явился живому товарищу, побуждая его вступить в орден цистерцианцев

Как я узнал из чтения, а не услышал в разговоре, два юноши занимались некромантией в Толедо. Случилось одному из них серьезно заболеть. Когда пришел его черед умирать, компаньон попросил его явиться через двадцать дней, и тот дал обещание сделать все возможное. Однажды, когда он был в церкви перед иконой Пресвятой Девы и читал псалмы по душе своего друга, явилась истерзанная душа и свидетельствовала о муках, жалко стеная. Когда друг спросил его, где он находится и как повернулась его судьба, тот ответил: «Горе мне, я проклят навечно за дьявольское искусство, которому я обучился, ведь это – истинная смерть души, как можно понять из названия нашего ремесла[67]. Я советую тебе, мой единственный друг, оставить это проклятое знание и искупить свои грехи перед Господом, ведя религиозный образ жизни».

Когда живой друг попросил его показать самый безопасный образ жизни, тот ответил: «Нет пути безопаснее, чем цистерцианский орден, и из всех людей члены этого ордена реже всего попадают в Ад». Он рассказал и другое, что я опустил для краткости, поскольку это записано в книге «Видения Бернарда Клервоского»[68]. Молодой человек тут же оставил некромантию и пошел в послушники, а затем стал монахом цистерцианского ордена.

ПОСЛУШНИК: Признаюсь, радость в моем сердце удвоилась от этого рассказа.

МОНАХ: «При устах двух или трех свидетелей будет твердо всякое слово»[69]. Ты хочешь услышать о третьем клирике, который обратился в веру при схожих обстоятельствах?

ПОСЛУШНИК: Да, очень хочу.

О клирике, который вступил в орден, узрев мучения ландграфа Людвига

Я узнал то, что собираюсь пересказать, от нашего старого монаха Конрада, теперь ему около сотни лет. Он вырос в Тюрингии и поступил на военную службу, прежде чем ушел в монахи. Он много знал о деяниях ландграфа Людвига[70] ‹…› Когда ландграф умер, он оставил наследство сыновьям, а именно Людвигу III, который умер в первой экспедиции в Иерусалим во время правления императора Фридриха (Барбаросса, Священный римский император в 1155–1190), и Герману, который пошел по стопам отца, стал ландграфом и только недавно умер. Людвиг III был достаточно трезвым и культурным человеком и, по правде говоря, не таким злобным, как многие тираны. Он выступил с такой речью: «Если кто-нибудь расскажет мне всю правду о душе моего отца, он получит от меня хорошую усадьбу».

Бедный рыцарь слышал эту речь. У него был брат, клирик, который по надобности занимался некромантией, и рыцарь пересказал ему речи ландграфа. Клирик сказал: «Брат мой, я призывал дьявола разными заклинаниями; я узнавал от него то, что нужно; но уже давно я оставил торговлю с ним и забыл все, что помогало мне в этом». Но рыцарь настаивал, напоминал тому, что он беден, и обещал награду, и клирик наконец уступил просьбам и вызвал беса.

Когда явился бес, он спросил, чего от него хотят. Клирик ответил: «Я сожалею, что так долго не выходил на связь. Молю, скажи, где обитает душа моего господина ландграфа». Бес сказал: «Идем со мной, я покажу». Клирик ответил: «Я бы хотел увидеть его, но без угрозы для моей жизни». Бес сказал: «Клянусь Всевышним и его ужасным судом, если ты доверишься мне, я отведу тебя туда и верну обратно целым и невредимым». Ради своего брата клирик отдал душу в руки беса и взобрался ему на шею. Вскоре тот привез его к вратам Ада. Войдя, клирик узрел такие места, о которых не стоит и вспоминать, и все виды наказаний, и жуткий на вид бес сидел на яме, накрытой крышкой. Увидев это, клирик задрожал. Жуткий бес окликнул того, что тащил клирика на закорках: «Кто это у тебя на плечах? Неси его сюда». А тот ответил: «Это наш друг, я поклялся ему нашей мощью, что его не тронут, покажи ему душу его господина ландграфа, и я возвращу его целым и невредимым, чтобы он объявил во всеуслышание о твоей великой мощи».

Бес сразу убрал раскаленную крышку, на которой сидел. Он сунул в яму бронзовую трубу и вострубил так сильно, что казалось, этот звук огласил весь мир. Некоторое время, может быть, целый час, яма изрыгала пламя и серу, а затем в искрах появился ландграф и высунул голову так, чтобы видеть клирика. Он сказал: «Гляди, вот я, несчастный ландграф, некогда был твоим господином, а теперь жалею, что родился на свет». Клирик ответил: «Твой сын послал меня, чтобы узнать о тебе. Если можно как-то помочь, пожалуйста, расскажи, как это сделать». Ландграф ответил: «Ты ясно видишь мое положение, но запомни: если мои сыновья восстановят церковные владения, которые я незаконно присвоил и оставил им в наследство, – тут он назвал клирику все поименно, – это даст большую льготу для моей души». Клирик сказал: «Господин, они не поверят мне». Он ответил: «Я покажу тебе знак, который знаем только мы с сыновьями». Когда ландграф показал тайный знак и вновь нырнул в яму, бес вернул клирика домой. Он не лишился жизни, но вернулся бледным и немощным, как тень.

Клирик передал послание ландграфа его сыновьям и показал им тайный знак, но ландграфу это не слишком помогло: они не захотели вернуть земли их настоящим владельцам. Однако Людвиг III, ставший теперь ландграфом, сказал клирику: «Я узнаю знак отца и не сомневаюсь, что ты видел его, и потому не откажу тебе в обещанной награде». Клирик ответил: «Господин, пусть усадьба останется вам; а я хочу подумать о своей душе». Он оставил дела мирские и стал монахом цистерцианского ордена, перенося любые тяготы, чтобы избежать вечного проклятия.

Таковы три притчи о людях, которые посвятили себя монашеской жизни, убоявшись Ада и его наказаний!

Замогильные предостережения[71]

В последнем, двенадцатом томе «Бесед о чудесах» Цезарий Гейстербахский пишет о наказаниях и блаженстве усопших: «Когда одиннадцатый час идет к закату, его сменяет час двенадцатый. В двенадцатой книге описано, как воздается на том свете умершим: когда окончен день, работники на виноградниках получают по заслугам». Чаще всего «по заслугам» умершие получают наказания. По просьбе послушника монах начал с притч о муках грешников – отдельно рассказал о муках тиранов, угнетателей, ростовщиков, прелюбодеев, гордецов и всех, кто гневил Господа и не покаялся. Как проясняют эти притчи, ни один человек, даже самый благородный и святой, не избежит Божьего суда в мире грядущем.

О наказании ландграфа Людвига

Ландграф Людвиг был деспотом и тираном, я рассказывал о нем в тридцать четвертой главе Первой книги[72]. Перед смертью он попросил друзей: «Когда я умру, нарядите меня в облачение монахов цистерцианского ордена, но убедитесь, что я уже мертв». Так они и сделали; он умер, и его нарядили в монашескую робу. Когда рыцарь увидел его таким, он с усмешкой сказал компаньонам: «Да уж, похоже на моего господина; он обладает статью. Когда он был рыцарем, ему не было равных в бою; теперь он монах – и стал для всех примером дисциплины. Посмотрите, как он хранит молчание, даже словом не обмолвился».

Но когда душа ландграфа отошла от тела, она предстала перед начальником бесов в самом неприкрытом виде. Этот обитатель Ада, сидя над ямой и держа в руках чашу, приветствовал ландграфа так: «Добро пожаловать, наш дорогой друг! Покажите ему наши залы для пиршеств, наши амбары и погреба, а потом верните его назад».

После этого несчастную душу потащили и показали ей разные пытки, стенания, вой и скрежет зубовный и привели назад, и начальник бесов сказал ландграфу – как принц принцу: «Испей же, друг, из моего кубка». Несмотря на неохоту, тот был принужден выпить, и серное пламя вырвалось из глаз его, ушей и ноздрей. После этого бес сказал: «Теперь ты можешь исследовать мою яму, которая не имеет дна». Отодвинув крышку, он швырнул ландграфа в яму, а сам отпрянул. В этой самой яме его нашел клирик, как я упоминал в предыдущей главе[73].

О священнике, душу которого бросили в яму прихожане

В одной деревне был очень жалкий священник, который предавался излишествам и кутежам и совсем позабыл о душах тех, кто находился под его опекой. Когда он умер, прихожане, умершие при нем, столпились вокруг, держа в руках камни, и сказали: «Мы были под твоей опекой, и ты пренебрегал нами. Когда мы грешили, ты не поправлял нас ни словом, ни делом. Ты и есть причина нашего проклятия!» И они забили его камнями, и священник упал в яму, и больше никто его не видел. Его судьбу поведали одной набожной женщине.

О мертвом рыцаре, который ночью развесил змей и лягушек на двери своего сына вместо рыбы

Один рыцарь умер, а перед смертью завещал сыну все, что нажил, давая деньги в рост. Однажды ночью он пришел к сыну и принялся стучать в дверь со всей силы. Когда выбежал мальчик и спросил, почему он стучит, рыцарь ответил: «Впусти меня. Этот дом принадлежит мне», – и назвал себя. Приоткрыв дверь и узнав рыцаря, мальчик сказал: «Мой отец без всяких сомнений мертв; я тебя не впущу». Когда мертвец продолжил стучать и не получил ответа, он подождал немного и сказал: «Отдай ту рыбу, что я ем, моему сыну. Я повешу ее на дверь». Когда утром они вышли из дома, то на двери нашли связку из ползучих гадов. Такой пищей потчуют в Аду, а готовят на серном огне.

ПОСЛУШНИК: Что ты думаешь о людях, которые много грешат, но часто подают милостыню?

МОНАХ: Это ничего не дает им после смерти.

О баварце, который явился жене после смерти и сказал, что подаяние его не спасло

Немного лет прошло с тех пор, как умер состоятельный чиновник в графстве Бавария. Однажды ночью замок, где спала его жена, сотрясся с такой силой, будто началось землетрясение. Дверь в комнату, где она лежала, распахнулась, и вошел ее муж в сопровождении огромной фигуры, чернее черного, которая вела его за плечи. Когда она увидела и узнала мужа, жена позвала его и усадила к себе на кровать. Она не испугалась, но была в ночной сорочке и накинула на плечи одеяло, чтобы не замерзнуть. Она стала расспрашивать мужа, и он с горечью сказал: «Я приговорен к вечным мукам». Услышав это, жена его перепугалась: «Что ты такое говоришь? Разве ты не подавал милостыню в избытке? Твои двери были всегда открыты для паломников. Разве эти благие дела не дают тебе ничего?» Он ответил: «Они не приносят выгоды в вечной жизни, потому что я делал это только из пустого величия, не из любви».

Когда она стала расспрашивать о другом, он ответил сухо: «Мне разрешили явиться к тебе, но больше я не могу здесь находиться. Видишь, мой охранник из Ада ждет меня снаружи. Если бы все листья на деревьях превратились в языки, все вместе они не смогли бы описать моих мучений». После этого его позвали и забрали; весь замок ходил ходуном, как и перед его прибытием, и его стенания еще долго разносились по нему эхом. Это видение было и остается особенно известным в Баварии, чему был свидетелем наш монах Джерард (ранее каноник Ретисона). Он донес до нас эту историю. Как видишь, во всех этих историях исполняется Священное Писание, которое гласит: «Сильные сильно будут истязаны»[74].

ПОСЛУШНИК: Этот и другие подобные рассказы следует проповедовать им.

МОНАХ: Поскольку у самих священников по большей части плохая и мятежная жизнь, они льстят властям, а не критикуют их.

О монахине, которая носила горящий труп умерщвленного ею ребенка

В одном монастыре неподалеку от нас, который я не хочу называть, забеременела монахиня. Дабы избежать огласки и позора, она убила плод, который носила в себе. После того она сильно заболела от стыда. Она покаялась во всех грехах, но умолчала о позоре и убийстве ребенка – и так скончалась.

Родственница монахини усердно молилась о спасении ее души. Во время молитвы к ней явилась мертвая женщина. Она держала на руках горящее дитя и сказала: «Я согрешила и забеременела этим ребенком, но убила плод внутри меня. Я беспрестанно ношу его с собой, и его огонь сжигает меня. Если бы на смертном одре я покаялась в самом большом грехе, то обрела бы блаженство на небесах». Отсюда известно, что не отпущенные в жизни грехи замаливаются в будущем через тяжкие наказания.

О наказании Рудингера за пьянство

В Кельнской епархии – в предместьях города Кельн – жил рыцарь по имени Рудингер. Он отдавал такую дань вину, что ездил на празднества в разные имения только для того, чтобы выпить доброго вина. Когда он заболел и лежал на смертном одре, его дочь попросила явиться ей в течение тридцати дней поле смерти. Он ответил: «Я сделаю это, если смогу», – и умер. После смерти он действительно явился дочери в видении: «Вот я и здесь, как ты просила». В руке он держал небольшой глиняный сосуд, который обычно называют крузелином; из него он привык пить в тавернах. Дочь спросила его: «Отец, что в этой кружке?» Он ответил: «Напиток из серы и смолы. Я все пью и пью эту кружку и не могу ее осушить». Затем он исчез. Девушка тут же поняла, как по прежней его жизни, так и по наказанию, что нет надежды на спасение его души. Сейчас вино легко льется нам в горло, но в конце ужалит, как змея.

Гнусная выдумка[75]

В XII–XIII вв. истории об ужасах Ада дошли из монастырей до каждой скамьи в приходских церквях, но в этот период предметом богословских размышлений, занимавшим блестящих христианских мыслителей позднего Средневековья, становится сама природа грешников и их отношение к блаженным в Раю. Самым выдающимся из мыслителей был Фома Аквинский (1225–1274), доминиканский монах из Италии, написавший обширный труд «Summa Teologica» («Сумма теологии»), который стал самым читаемым компендиумом теологических учений в западной христианской традиции.

Поднимая столь разные вопросы, как бытие Бога, смысл жизни и необходимость Боговоплощения, Аквинат одинаково подходил к каждому вопросу. Представив положение и затем несколько возражений к нему, он защищал положение и опровергал предложенную критику. Фома Аквинский подкреплял аргументы доказательствами из христианских священных текстов, а также ссылками на труды таких античных философов, как Аристотель и Платон. В конце «Суммы теологии» Аквинат применяет тот же метод, рассуждая об отношении праведников в Раю к обреченным на вечные муки. Что думают святые о грешниках? Видят ли их страдания на небесах? Он заключил, что блаженные должны радоваться наказанию грешников, усматривая в этом порядок Божественной справедливости, ибо блаженные рады всем проявлениям Божьей власти. Более того, Фома Аквинский утверждал, что святые радуются вечным мукам грешников, потому что они подтверждают их собственное высвобождение.

В конце XIX в. англиканский священник Фредерик Уильям Фаррар высмеял это представление как «гнусную выдумку», но безжалостная логика средневековой христианской теологии сделала идею о том, что блаженные находят радость в страшных мучениях грешников, ключевым элементом христианской доктрины.

Раздел 1. Увидят ли святые на небесах страдания проклятых на муки вечные?

ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Представляется, что блаженные на небесах не увидят страдания проклятых. Поскольку проклятые отрезаны от праведников больше, чем заблудшие[76]. Но блаженные не видят поступки заблудших: поэтому толкование на стих «Авраам не узнает нас» (Ис. 63:16) говорит: «Мертвые, даже святые, не знают, что живые, даже их дети, делают»[77]. Следовательно, они не видят страдания проклятых на муки вечные.

ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Далее, совершенство видения зависит от совершенства видимого объекта: поэтому философ говорит, что «самое совершенное действие чувства зрения – это когда чувство наиболее склонно к самому красивому из предметов, которое попадает в поле зрения»[78]. Следовательно, с другой стороны, любая деформация в видимом предмете приводит к несовершенству зрения. Но в блаженных не будет несовершенства. Следовательно, они не увидят страдания проклятых, поскольку в них есть чрезмерная испорченность.

ЭТОМУ ПРОТИВОРЕЧИТ: «И будут выходить и увидят трупы людей, отступивших от Меня»[79]; и толкование говорит: «Избранные выйдут, поскольку поймут или увидят явно, так что их могут подгонять, чтобы прославить Бога».

ОТВЕЧАЮ: Ничто не должно мешать блаженным в том, что принадлежит совершенству их блаженства. Все известно в основном для того, чтобы сравнить с противоположностью, потому что, когда противоположности следуют одна за другой, они становятся более заметными. Для того чтобы счастье святых могло быть более восторженным для них и они могли воздавать больше обильной благодарности Богу за это, им разрешается ясно видеть страдания проклятых.

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Толкование говорит о том, что умершие святые способны делать по природе: поскольку нет необходимости, чтобы они знали по природному знанию все, что происходит с живыми. Но святые на небе знают точно все, что происходит как с заблудшими, так и с проклятыми. Следовательно, Григорий говорит, что слова Иова «в чести ли дети его – он не знает, унижены ли – он не замечает» (Иов. 14: 21) не относятся к душам святых, потому что они обладают славой Бога внутри себя, мы не можем думать, что внешние вещи неизвестны им»[80].

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Хотя красота видимой вещи способствует совершенству видения, может быть дефект видимой вещи без несовершенства видения: потому что образы вещи, с помощью которых души знают противоположности, сами не являются противоположными. Так же Бог, Который имеет самое совершенное знание, видит все вещи, красивые и уродливые.

Раздел 2. Сожалеют ли святые о несчастье проклятых?

ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Представляется, что блаженные сожалеют о несчастье проклятых. Поскольку жалость происходит от милосердия; и милосердие будет самым совершенным в блаженных. Следовательно, они будут сочувствовать по-особому страданиям проклятых.

ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Далее, блаженные никогда не смогут сопереживать, как Бог. Еще в уме Бог сочувствует нашему несчастью, поэтому говорится, что Он милостивый.

ЭТОМУ ПРОТИВОРЕЧИТ: Те, которые сочувствуют другому, разделяют с ним его несчастье. Но блаженные не могут разделять чье-либо несчастье. Следовательно, они не жалеют проклятых за их несчастье.

ОТВЕЧАЮ: Сострадание или сочувствие может быть в человеке в двух случаях: во-первых, в виде страсти, во-вторых, в качестве выбора. В блаженных не будет страсти в ее низшем значении, если только это не результат выбора причины. Следовательно, страдания или сочувствия в них не будет, за исключением выбора причины. Сострадание или жалость появляются в результате выбора причины, когда человек желает, чтобы несчастье другого рассеялось: поэтому в тех вещах, которые мы не хотим, чтобы они рассеялись в соответствии с причиной, у нас нет такого сострадания. До тех пор, пока грешники есть на этой земле, они в таком положении, что без ущерба для Божественной справедливости могут из состояния страдания и греха перейти в состояние блаженства. Соответственно, возможно сострадать им как с помощью свободной воли, которой Бог, ангелы и праведники сочувствуют им, желая их спасения, и с помощью страсти, которой их жалеют хорошие люди в состоянии путников. Но в будущем состоянии это будет невозможно для них избежать страданий: и, соответственно, будет невозможно сожалеть об их страданиях в соответствии с правильной причиной. Следовательно, праведники в славе не будут жалеть проклятых.

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Милосердие – это основа жалости, когда это возможно для нас вне милости желать прекращения страданий другого человека, но святые не могут желать этого для проклятых, поскольку это противоречило бы Божественной справедливости. Соответственно, аргумент не доказан.

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Считается, что Бог милостив, поскольку Он приходит на помощь тем, кому подобает быть освобожденными от страданий в соответствии с порядком мудрости и справедливости: не то, что Он жалеет проклятых, если только наказывая их меньше, чем они того заслуживают.

Раздел 3. Будут ли праведники радоваться наказанию грешников?

ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Представляется, что праведники не будут радоваться наказанию грешников. Поскольку радость при виде несчастья другого человека имеет отношение к ненависти. Но в праведниках не будет никакой ненависти. Следовательно, они не будут радоваться страданиям проклятых на муки вечные.

ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Далее, блаженные на небе будут в высшей степени соответствовать Богу. Бог не торжествует над нашими страданиями. Следовательно, так же и блаженные не будут радоваться страданиям проклятых на муки вечные.

ВОЗРАЖЕНИЕ 3. Далее, то, что заслуживает порицания в путниках, не имеет места в осмыслителе[81]. Достойно порицания в путниках – получать наслаждение от боли других, и достойно похвалы – печалиться о них. Следовательно, блаженные никак не радуются страданиям проклятых.

ЭТОМУ ПРОТИВОРЕЧИТ: Написано: «Возрадуется праведник, когда увидит отмщение»[82]. Далее, написано: «и будут они мерзостью для всякой плоти»[83]. Насыщение обозначает подкрепление ума. Следовательно, блаженные будут радоваться наказанию проклятых на муки вечные.

ОТВЕЧАЮ: Вещь может быть предметом радости в двух случаях. Во-первых, напрямую, когда кто-то радуется вещи как таковой: и, таким образом, святые не будут радоваться наказанию грешников. Во-вторых, косвенно, по причине, например, чего-то присоединенного к ней: и в этом случае святые будут радоваться наказанию грешников, рассматривая в этом порядок Божественной справедливости и их собственное освобождение, которое наполнит их радостью. И, таким образом, Божественная справедливость и их собственное высвобождение будут прямой причиной радости блаженных, в то время как наказание проклятых станет причиной их радости косвенно.

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 1. Радоваться несчастью другого, как такового, относится к ненависти, а не радоваться несчастью другого по причине чего-то еще присоединенного. Таким образом, человек иногда радуется своему собственному несчастью, когда мы радуемся нашим собственным бедствиям, помогающим нам заслужить жизнь: «С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения»[84].

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 2. Хотя Бог не радуется наказанию как таковому, Он радуется им, будучи управляем Своей справедливостью.

ОТВЕТ НА ВОЗРАЖЕНИЕ 3. Не достойно похвалы в путнике радоваться несчастью другого, как такового: это достойно похвалы, если он радуется им, как если бы имел нечто присоединенное. Тем не менее это не одно и то же с путником, как с осмыслителем, потому что в путнике страсти часто опережают здравый смысл, и иногда такие страсти достойны похвалы, показывая хорошее расположение ума, как в случае стыда и раскаяния в злых поступках. В то время как в осмыслителе не может быть страсти, но как следует – трезвость ума.

Оставь надежду

«Ад» Данте (ок. 1320)

«Божественная комедия» (Divina Commedia) Данте Алигьери – шедевр европейской литературы и непревзойденное описание ужасов Ада. Написанная в последние десять лет жизни Данте, эта итальянская поэма повествует о путешествии автора к трем владениям мертвых, вначале – в места вечных мук (Ад). В сопровождении тени римского поэта Вергилия, чье описание Аида в «Энеиде» во многом явилось прообразом первой части «Божественной комедии», Данте живописал яркие и отвратительные сцены, которые ожидают грешников в огромном подземном царстве, где Божественная справедливость приготовила им наказание согласно характеру их прегрешений.

Ад в этой поэме организован и действует как бюрократическое государство: у каждой нечестивой души есть свое место, а каждому месту определено наказание за грехи. Более ясно и логично, чем кто-либо из его предшественников, Данте представил географию преисподней. Он описал Ад как глубокую воронку, в которой есть уровни – круги Ада. Вместе с Вергилием он постепенно спускался от врат Ада, миновав лимб языческих праведников, и прошел все круги, где вечные муки претерпевали те, кто совершил грех похоти, чревоугодия, алчности, гнева, ереси, жестокости, обмана и измены. В самом низу располагался Коцит – огромное замерзшее озеро. Во льду этого озера был заключен трехликий гигант Сатана, который бил шестью огромными нетопырьими крылами в тщетных попытках выбраться из заточения. По лицу Сатаны лились слезы, а с пасти его стекала кровь трех самых больших грешников в истории, чьи души он беспощадно и бесконечно пережевывал: Брута и Кассия, которые убили Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., и Иуды Искариота, который предал самого Иисуса Христа.

У врат Ада[85]

«Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу туда, где вечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

Был правдою мой зодчий вдохновлен:

Я высшей силой, полнотой всезнанья

И первою любовью сотворен.

Древней меня лишь вечные созданья,

И с вечностью пребуду наравне.

Входящие, оставьте упованья».

Я, прочитав над входом, в вышине,

Такие знаки сумрачного цвета,

Сказал: «Учитель, смысл их страшен мне».

Он, прозорливый, отвечал на это:

«Здесь нужно, чтоб душа была тверда;

Здесь страх не должен подавать совета.

Я, как сказал, привел тебя туда,

Где ты увидишь, как томятся тени,

Свет разума утратив навсегда».

Дав руку мне, чтоб я не знал сомнений,

И обернув ко мне спокойный лик,

Он ввел меня в таинственные сени.

Там вздохи, плач и исступленный крик

В беззвездной тьме звучали так ужасно,

Что поначалу я в слезах поник.

Смесь всех наречий, говор многогласный,

Слова, в которых боль, и гнев, и страх,

Плесканье рук, и вопль, и хрип неясный

Сливались в гул, без времени, в веках,

Кружащийся во мгле неозаренной,

Как бурным вихрем возмущенный прах.

И я, с главою, ужасом стесненной:

«Чей это крик? – едва спросить посмел. –

Какой толпы, страданьем побежденной?»

И вождь в ответ: «То горестный удел

Тех жалких душ, что прожили, не зная

Ни славы, ни позора смертных дел.

И с ними ангелов дурная стая,

Что, не восстав, была и не верна

Всевышнему, средину соблюдая.

Их свергло небо, не терпя пятна;

И пропасть Ада их не принимает,

Иначе возгордилась бы вина».

И я: «Учитель, что их так терзает

И понуждает к жалобам таким?»

А он: «Ответ недолгий подобает.

И смертный час для них недостижим,

И эта жизнь настолько нестерпима,

Что все другое было б легче им.

Их память на земле невоскресима,

От них и суд и милость отошли.

Они не стоят слов: взгляни – и мимо!»

И я, взглянув, увидел стяг вдали,

Бежавший кругом, словно злая сила

Гнала его в крутящейся пыли;

А вслед за ним столь длинная спешила

Чреда людей, что верилось с трудом,

Ужели смерть столь многих поглотила.

Признав иных, я, посмотрев кругом,

Узнал того, кто от великой доли

Отрекся в малодушии своем.

И понял я, что здесь вопят от боли

Ничтожные, которых не возьмут

Ни бог, ни супостаты Божьей воли.

Вовек не живший, этот жалкий люд

Бежал нагим, кусаемый слепнями

И осами, роившимися тут.

Кровь, между слез, с их лиц текла струями,

И мерзостные скопища червей

Ее глотали тут же под ногами.

Взглянув подальше, я толпу людей

Увидел у широкого потока.

«Учитель, – я сказал, – тебе ясней,

Кто эти там и власть какого рока

Их словно гонит и теснит к волнам,

Как может показаться издалека?»

И он ответил: «Ты увидишь сам,

Когда мы шаг приблизим к Ахерону

И подойдем к печальным берегам».

Смущенный взор склонив к земному лону,

Боясь докучным быть, я шел вперед,

Безмолвствуя, к береговому склону.

И вот в ладье навстречу нам плывет

Старик, поросший древней сединою,

Крича: «О горе вам, проклятый род!

Забудьте небо, встретившись со мною!

В моей ладье готовьтесь переплыть

К извечной тьме, и холоду, и зною.

А ты уйди, тебе нельзя тут быть,

Живой душе, средь мертвых!» И добавил,

Чтобы меня от прочих отстранить:

«Ты не туда свои шаги направил:

Челнок полегче должен ты найти,

Чтобы тебя он к пристани доставил».

А вождь ему: «Харон, гнев укроти.

Так хочет некто, от тебя сокрытый,

Кто может все. И речи прекрати».

Тут замерли шерстистые ланиты

У кормщика, но были злы зрачки,

Пылающими кольцами обвиты.

Нагие души жались у реки,

Вняв приговор, не знающий изъятья;

Стуча зубами, бледны от тоски,

Они кричали господу проклятья,

Хулили род людской, и день, и час,

И край, и семя своего зачатья.

Потом, рыдая, двинулись зараз

К реке, чьи волны, в муках безутешных,

Увидят все, в ком божий страх угас.

А бес Харон сзывает стаю грешных,

Вращая взор, как уголья в золе,

И гонит их, и бьет веслом неспешных.

Как листья сыплются в осенней мгле,

За строем строй, и ясень оголенный

Свои одежды видит на земле, –

Так сев Адама, на беду рожденный,

Кидался вниз, один, за ним другой,

Подобно птице, в сети приманенной.

И вот плывут над темной глубиной;

Но не успели кончить переправы,

Как новый сонм собрался над рекой.

«Мой сын, – сказал учитель величавый, –

Все те, кто умер, Бога прогневив,

Спешат сюда, все страны и державы;

И минуть реку всякий тороплив,

Так утесненный правосудьем бога,

Что самый страх преображен в призыв.

Для добрых душ другая есть дорога;

И ты поймешь, что разумел Харон,

Когда с тобою говорил так строго».

Чуть он умолк, простор со всех сторон

Сотрясся так, что, в страхе вспоминая,

Я и поныне потом орошен.

Дохнула ветром глубина земная,

Пустыня скорби вспыхнула кругом,

Багровым блеском чувства ослепляя;

И я упал, как тот, кто схвачен сном.

Мутный омут[86]

«…Но спустимся в тягчайшие мученья:

Склонились звезды, те, что плыли ввысь,

Когда мы шли; запретны промедленья».

Мы пересекли круг и добрались

До струй ручья, которые просторной,

Изрытой ими, впадиной неслись.

Окраска их была багрово-черной;

И мы, в соседстве этих мрачных вод,

Сошли по диким тропам с кручи горной.

Угрюмый ключ стихает и растет

В Стигийское болото, ниспадая

К подножью серокаменных высот.

И я увидел, долгий взгляд вперяя,

Людей, погрязших в омуте реки;

Была свирепа их толпа нагая.

Они дрались, не только в две руки,

Но головой, и грудью, и ногами,

Друг друга норовя изгрызть в клочки.

Учитель молвил: «Сын мой, перед нами

Ты видишь тех, кого осилил гнев;

Еще ты должен знать, что под волнами

Есть также люди; вздохи их, взлетев,

Пузырят воду на пространстве зримом,

Как подтверждает око, посмотрев.

Увязнув, шепчут: «В воздухе родимом,

Который блещет, солнцу веселясь,

Мы были скучны, полны вялым дымом;

И вот скучаем, втиснутые в грязь».

Такую песнь у них курлычет горло,

Напрасно слово вымолвить трудясь».

Так, огибая илистые жерла,

Мы, гранью топи и сухой земли,

Смотря на тех, чьи глотки тиной сперло,

К подножью башни наконец пришли[87].

Кипящая кровь[88]

Был грозен срыв, откуда надо было

Спускаться вниз, и зрелище являл,

Которое любого бы смутило.

Как ниже Трента видится обвал,

Который в Адич сдвинут был когда-то

Землетрясеньем иль паденьем скал,

И каменная круча так щербата,

Что для идущих сверху поселян

Как бы тропинкой служат глыбы ската,

Таков был облик этих мрачных стран;

А на краю, над сходом к бездне новой,

Раскинувшись, лежал позор критян,

Зачатый древле мнимою коровой.

Завидев нас, он сам себя терзать

Зубами начал в злобе бестолковой.

Мудрец ему: «Ты бесишься опять?

Ты думаешь, я здесь с Афинским луком,

Который приходил тебя заклать?

Посторонись, скот! Хитростным наукам

Твоей сестрой мой спутник не учен:

Он только соглядатай вашим мукам».

Как бык, секирой насмерть поражен,

Рвет свой аркан, но к бегу неспособен

И только скачет, болью оглушен,

Так Минотавр метался, дик и злобен[89];

И зоркий вождь мне крикнул: «Вниз беги!

Пока он в гневе, миг как раз удобен».

Мы под уклон направили шаги,

И часто камень угрожал обвалом

Под новой тяжестью моей ноги.

Я шел в раздумье. «Ты дивишься скалам,

Где этот лютый зверь не тронул нас? –

Промолвил вождь по размышленьи малом. –

Так знай же, что, когда я прошлый раз

Шел нижним Адом в сумрак сокровенный,

Здесь не было дороги, как сейчас.

Но перед тем, как в первый круг геенны

Явился Тот, кто столько душ увел,

Которые у Дита были пленны,

Так мощно дрогнул этот темный дол,

Что я подумал – мир любовь объяла,

Которая, как мудрый ум нашел,

Его и прежде в Хаос обращала;

Тогда и этот рушился утес,

И не одна кой-где скала упала[90].

Но посмотри: вот, окаймив откос,

Течет поток кровавый, сожигая

Тех, кто насилье ближнему нанес».

О гнев безумный, о корысть слепая,

Вы мучите на краткий век земной

И в вечности томите, истязая!

Я видел ров, изогнутый дугой

И всю равнину обходящий кругом,

Как это мне поведал спутник мой;

Меж ним и кручей мчались друг за другом

Кентавры, как, бывало, на земле,

Гоняя зверя, мчались вольным лугом.

Все стали, нас приметив на скале,

А трое подскакали ближе к краю,

Готовя лук и выбрав по стреле.

Один из них, опередивший стаю,

Кричал: «Кто вас послал на этот след?

Скажите с места, или я стреляю».

Учитель мой промолвил: «Мы ответ

Дадим Хирону, под его защитой.

Ты был всегда горяч, себе во вред».

И, тронув плащ мой: «Это Несс, убитый

За Деяниру, гнев предсмертный свой

Запечатлевший местью знаменитой.

Тот, со склоненной к персям головой, –

Хирон, Ахиллов пестун величавый;

А третий – Фол, с душою грозовой[91].

Их толпы вдоль реки снуют облавой,

Стреляя в тех, кто, по своим грехам,

Всплывет не в меру из волны кровавой».

Мы подошли к проворным скакунам;

Хирон, браздой стрелы раздвинув клубы

Густых усов, пригладил их к щекам

И, опростав свои большие губы,

Сказал другим: «Вон тот, второй, пришлец,

Когда идет, шевелит камень грубый;

Так не ступает ни один мертвец».

Мой добрый вождь, к его приблизясь груди,

Где две природы сочетал стрелец,

Сказал: «Он жив, как все живые люди;

Я – вождь его сквозь сумрачный простор;

Он следует нужде, а не причуде.

И та, чей я свершаю приговор,

Сходя ко мне, прервала аллилуйя;

Я сам не грешный дух, и он не вор.

Верховной волей в страшный путь иду я.

Поэтому пусть нас ведет вперед

Один из вас, дорогу указуя,

И этого на круп к себе возьмет

И переправит в месте неглубоком;

Ведь он не тень, что в воздухе плывет».

Хирон направо обратился боком

И молвил Нессу: «Будь проводником;

Других гони, коль встретишь ненароком».

Вдоль берега, над алым кипятком,

Вожатый нас повел без прекословий.

Был страшен крик варившихся живьем.

Я видел погрузившихся по брови.

Кентавр сказал: «Здесь не один тиран,

Который жаждал золота и крови:

Все, кто насильем осквернил свой сан.

Здесь Александр и Дионисий лютый[92],

Сицилии нанесший много ран;

Вот этот, с черной шерстью, – пресловутый

Граф Аццолино[93]; светлый, рядом с ним, –

Обиццо д'Эсте, тот, что в мире смуты

Родимым сыном истреблен своим».

Поняв мой взгляд, вождь молвил, благосклонный:

«Здесь он да будет первым, я – вторым».

Потом мы подошли к неотдаленной

Толпе людей, где каждый был покрыт

По горло этой влагой раскаленной.

Мы видели – один вдали стоит.

Несс молвил: «Он пронзил под Божьей сенью

То сердце, что над Темзой кровь точит»[94].

Потом я видел, ниже по теченью,

Других, являвших плечи, грудь, живот;

Иной из них мне был знакомой тенью.

За пядью пядь спадал волноворот,

И под конец он обжигал лишь ноги;

И здесь мы реку пересекли вброд.

«Как до сих пор, всю эту часть дороги, –

Сказал кентавр, – мелеет кипяток,

Так, дальше, снова под уклон отлогий

Уходит дно, и пучится поток,

И, полный круг смыкая там, где стонет

Толпа тиранов, он опять глубок.

Там под небесным гневом выю клонит

И Аттила, когда-то бич земли[95],

И Пирр, и Секст; там мука слезы гонит,

И вечным плачем лица обожгли

Риньер де'Пацци и Риньер Корнето,

Которые такой разбой вели».

Тут он помчался вспять и скрылся где-то.

Лес самоубийц[96]

Еще кентавр не пересек потока,

Как мы вступили в одичалый лес,

Где ни тропы не находило око.

Там бурых листьев сумрачен навес,

Там вьется в узел каждый сук ползущий,

Там нет плодов, и яд в корнях древес.

Такой унылой и дремучей пущи

От Чечины и до Корнето нет,

Приют зверью пустынному дающей.

Там гнезда гарпий, их поганый след,

Тех, что троян, закинутых кочевьем,

Прогнали со Строфад предвестьем бед.

С широкими крылами, с ликом девьим,

Когтистые, с пернатым животом,

Они тоскливо кличут по деревьям.

«Пред тем, как дальше мы с тобой пойдем –

Так начал мой учитель, наставляя, –

Знай, что сейчас мы в поясе втором,

А там, за ним, пустыня огневая.

Здесь ты увидишь то, – добавил он, –

Чему бы не поверил, мне внимая».

Я отовсюду слышал громкий стон,

Но никого окрест не появлялось;

И я остановился, изумлен.

Учителю, мне кажется, казалось,

Что мне казалось, будто это крик

Толпы какой-то, что в кустах скрывалась.

И мне сказал мой мудрый проводник:

«Тебе любую ветвь сломать довольно,

Чтобы домысел твой рухнул в тот же миг».

Тогда я руку протянул невольно

К терновнику и отломил сучок;

И ствол воскликнул: «Не ломай, мне больно!»

В надломе кровью потемнел росток

И снова крикнул: «Прекрати мученья!

Ужели дух твой до того жесток?

Мы были люди, а теперь растенья.

И к душам гадов было бы грешно

Выказывать так мало сожаленья».

И как с конца палимое бревно

От тока ветра и его накала

В другом конце трещит и слез полно,

Так раненое древо источало

Слова и кровь; я в ужасе затих,

И наземь ветвь из рук моих упала.

«Когда б он знал, что на путях своих, –

Ответил вождь мой жалобному звуку, –

Он встретит то, о чем вещал мой стих,

О бедный дух, он не простер бы руку.

Но чтоб он мог чудесное познать,

Тебя со скорбью я обрек на муку.

Скажи ему, кто ты; дабы воздать

Тебе добром, он о тебе вспомянет

В земном краю, куда взойдет опять».

И древо: «Твой призыв меня так манит,

Что не могу внимать ему, молча;

И пусть не в тягость вам рассказ мой станет.

Я тот, кто оба сберегал ключа

От сердца Федерика и вращал их

К затвору и к отвору, не звуча,

Хранитель тайн его, больших и малых[97].

Неся мой долг, который мне был свят,

Я не щадил ни сна, ни сил усталых.

Развратница[98], от кесарских палат

Не отводящая очей тлетворных,

Чума народов и дворцовый яд,

Так воспалила на меня придворных,

Что Август, их пыланьем воспылав,

Низверг мой блеск в пучину бедствий черных.

Смятенный дух мой, вознегодовав,

Замыслил смертью помешать злословью,

И правый стал перед собой неправ.

Моих корней клянусь ужасной кровью,

Я жил и умер, свой обет храня,

И господину я служил любовью!

И тот из вас, кто выйдет к свету дня,

Пусть честь мою излечит от извета,

Которым зависть ранила меня!»

«Он смолк, – услышал я из уст поэта. –

Заговори с ним, – время не ушло, –

Когда ты ждешь на что-нибудь ответа».

«Спроси его что хочешь, что б могло

Быть мне полезным, – молвил я, смущенный. –

Я не решусь; мне слишком тяжело».

«Вот этот, – начал спутник благосклонный, –

Готов свершить тобой просимый труд.

А ты, о дух, в темницу заточенный,

Поведай нам, как душу в плен берут

Узлы ветвей; поведай, если можно,

Выходят ли когда из этих пут».

Тут ствол дохнул огромно и тревожно,

И в этом вздохе слову был исход:

«Ответ вам будет дан немногосложно.

Когда душа, ожесточась, порвет

Самоуправно оболочку тела,

Минос ее в седьмую бездну шлет.

Ей не дается точного предела;

Упав в лесу, как малое зерно,

Она растет, где ей судьба велела.

Зерно в побег и в ствол превращено;

И гарпии, кормясь его листами,

Боль создают и боли той окно.

Пойдем и мы за нашими телами,

Но их мы не наденем в судный день:

Не наше то, что сбросили мы сами.

Мы их притащим в сумрачную сень,

И каждое повиснет рядом с терном,

Где спит его безжалостная тень».

Еще я медлил, в веяньи повторном

Готовясь уловить звучанье слов,

Когда услышал шум в лесу неторном,

Как на облаве внемлет зверолов,

Что мчится вепрь и вслед за ним борзые,

И слышит хруст растоптанных кустов,

И вот бегут, левее нас, нагие,

Истерзанные двое, меж ветвей,

Ломая грудью заросли тугие.

Передний: «Смерть, ко мне, ко мне скорей!»

Другой, который не отстать старался,

Кричал: «Сегодня, Лано, ты быстрей,

Чем был, когда у Топпо подвизался!»

Он, задыхаясь, посмотрел вокруг,

Свалился в куст и в груду с ним смешался.

А сзади лес был полон черных сук,

Голодных и бегущих без оглядки,

Как гончие, когда их спустят вдруг.

В упавшего, всей силой жадной хватки,

Они впились зубами на лету

И растащили бедные остатки.

Мой проводник повел меня к кусту;

А тот, в поломах кровью истекая,

Оплакивал их горькую тщету.

«О Джакомо да Сант-Андреа! Злая

Была затея защищаться мной!

Я ль виноват, что жизнь твоя дурная?»[99]

Остановясь над ним, наставник мой

Промолвил: «Кем ты был, сквозь эти раны

Струящий с кровью скорбный голос свой?»

И он в ответ: «О души, в эти страны

Пришедшие сквозь вековую тьму,

Чтоб видеть в прахе мой покров раздраный,

Сгребите листья к терну моему!

Мой город тот, где ради Иоанна

Забыт былой заступник; потому

Его искусство мстит нам неустанно;

И если бы поднесь у Арнских вод

Его частица не была сохранна,

То строившие сызнова оплот

На Аттиловом грозном пепелище –

Напрасно утруждал бы народ.

Я сам себя казнил в моем жилище»[100].

Скованные льдом[101]

«Vexilla Regis prodeunt Inferni[102]

Навстречу нам, – сказал учитель. – Вот,

Смотри, уже он виден в этой черни».

Когда на нашем небе ночь встает

Или в тумане меркнет ясность взгляда,

Так мельница вдали крылами бьет,

Как здесь во мгле встававшая громада.

Я хоронился за вождем, как мог,

Чтобы от ветра мне была пощада.

Мы были там, – мне страшно этих строк, –

Где тени в недрах ледяного слоя

Сквозят глубоко, как в стекле сучок.

Одни лежат; другие вмерзли стоя,

Кто вверх, кто книзу головой застыв;

А кто – дугой, лицо ступнями кроя.

В безмолвии дальнейший путь свершив

И пожелав, чтобы мой взгляд окинул

Того, кто был когда-то так красив,

Учитель мой вперед меня подвинул,

Сказал: «Вот Дит, вот мы пришли туда,

Где надлежит, что ты боязнь отринул».

Как холоден и слаб я стал тогда,

Не спрашивай, читатель; речь – убоже;

Писать о том не стоит и труда.

Я не был мертв, и жив я не был тоже;

А рассудить ты можешь и один:

Ни тем, ни этим быть – с чем это схоже.

Мучительной державы властелин

Грудь изо льда вздымал наполовину;

И мне по росту ближе исполин,

Чем руки Люцифера вполовину;

По этой части ты бы сам расчел,

Каков он весь, ушедший телом в льдину.

О, если веки он к Творцу возвел

И был так дивен, как теперь ужасен,

Он, истинно, первопричина зол!

И я от изумленья стал безгласен,

Когда увидел три лица на нем;

Одно – над грудью; цвет его был красен;

А над одним и над другим плечом

Два смежных с этим в стороны грозило,

И все они смыкались под хохлом.

Лицо направо – бело-желтым было;

Окраска же у левого была,

Как у пришедших с водопадов Нила.

Росло под каждым два больших крыла,

Как должно птице, столь великой в мире;

Таких ветрил и мачта не несла.

Без перьев, вид у них был нетопырий;

Он ими веял, движа рамена,

И гнал три ветра вдоль по темной шири,

Струи Коцита леденя до дна.

Шесть глаз точило слезы, и стекала

Из трех пастей кровавая слюна.

Они все три терзали, как трепала,

По грешнику; так, с каждой стороны

По одному, в них трое изнывало.

Переднему не зубы так страшны,

Как ногти были, все одну и ту же

Сдирающие кожу со спины.

«Тот, наверху, страдающий всех хуже, –

Промолвил вождь, – Иуда Искарьот;[103]

Внутрь головой и пятками наруже.

А эти – видишь – головой вперед:

Вот Брут, свисающий из черной пасти;

Он корчится – и губ не разомкнет!

Напротив – Кассий, телом коренастей[104].

Но наступает ночь, пора и в путь;

Ты видел все, что было в нашей власти».

Велев себя вкруг шеи обомкнуть

И выбрав миг и место, мой вожатый,

Как только крылья обнажили грудь,

Приблизился, вцепился в стан косматый

И стал спускаться вниз, с клока на клок,

Меж корок льда и грудью волосатой.

Когда мы пробирались там, где бок,

Загнув к бедру, дает уклон пологий,

Вождь, тяжело дыша, с усильем лег

Челом туда, где прежде были ноги,

И стал по шерсти подыматься ввысь,

Я думал – вспять, по той же вновь дороге.

Учитель молвил: «Крепче ухватись, –

И он дышал, как человек усталый. –

Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись».

Он в толще скал проник сквозь отступ малый,

Помог мне сесть на самой крутизне,

Потом ко мне перешагнул на скалы.

Я поднял взор и ожидал, что мне

Предстанет Дит, как я его покинул,

А он торчал ногами к вышине.

И что за трепет на меня нахлынул,

Пусть судят те, кто, слыша мой рассказ,

Не угадал, какой рубеж я минул.

«Встань, – вождь промолвил. – Ожидает нас

Немалый путь, и нелегка дорога,

А солнце входит во второй свой час».

Мы были с ним не посреди чертога;

То был, верней, естественный подвал,

С неровным дном, и свет мерцал убого.

«Учитель, – молвил я, как только встал, –

Пока мы здесь, на глубине безвестной,

Скажи, чтоб я в сомненьях не блуждал:

Где лед? Зачем вот этот в яме тесной

Торчит стремглав? И как уже пройден

От ночи к утру солнцем путь небесный?»

«Ты думал – мы, как прежде, – молвил он, –

За средоточьем, там, где я вцепился

В руно червя, которым мир пронзен?

Спускаясь вниз, ты там и находился;

Но я в той точке сделал поворот,

Где гнет всех грузов отовсюду слился;

И над тобой теперь небесный свод,

Противный своду, зримому вовеки

Над сушей и под сенью чьих высот

Угасла жизнь в безгрешном Человеке;

Тебя держащий каменный настил

Есть малый шар, обратный лик Джудекки.

Тут – день встает, там – вечер наступил;

А этот вот, чья лестница мохната,

Все так же воткнут, как и прежде был.

Сюда с небес вонзился он когда-то;

Земля, что раньше наверху цвела,

Застлалась морем, ужасом объята,

И в наше полушарье перешла.

И здесь, быть может, вверх горой скакнула,

И он остался в пустоте дупла».

Там место есть, вдали от Вельзевула,

Насколько стены склепа вдаль ведут;

Оно приметно только из-за гула

Ручья, который вытекает тут,

Пробившись через камень, им точимый;

Он вьется сверху, и наклон не крут.

Мой вождь и я на этот путь незримый

Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,

И двигались всё вверх, неутомимы,

Он – впереди, а я ему вослед,

Пока моих очей не озарила

Краса небес в зияющий просвет;

И здесь мы вышли вновь узреть светила.

Печальная подруга всех несчастий

Представления о загробном мире в эпоху раннего Нового времени (ок. 1500–1700)

В 1517 г. публичный протест Мартина Лютера против продажи индульгенций католической церковью возвестил о полномасштабной критике многовековых христианских традиций, известной как Протестантская реформация. Действия Лютера имели серьезное влияние на представления о загробном существовании в раннее Новое время. В начале XVI в. христианская доктрина утверждала, что существует как минимум пять мест обитания душ усопших: Рай, Ад, Чистилище, Детский лимб для некрещеных младенцев, умерших прежде, чем они могли совершить грехи, но тем не менее отмеченных первородным грехом и потому не допущенных в Рай, и Лимб патриархов (Лоно Авраамово) для еврейских праведников, которые не могли войти в Рай до Воскресения Христова (после его Сошествия во Ад Лимб остался пустым, см. выше). Протестанты сократили количество загробных территорий с пяти до двух: Рая и Ада. Они отрицали Чистилище и Лимбы, поскольку в христианских священных книгах не было прямого доказательства их существования.

Несмотря на фундаментальные различия в концепциях загробного мира, мыслители-протестанты сходились с оппонентами-католиками в вопросах об Аде. Обе стороны соглашались с тем, что Ад и его мучения существуют в реальности; что функция Ада – наказание для грешников; что Божественная справедливость соразмеряет это наказание с величиной греха. Впрочем, протестантские теологи в континентальной части Европы и англикане в Англии были куда менее уверены в том, что Ад существует физически, под землей. В 1714 г. англиканский священник Тобиас Суинден даже опубликовал книгу под названием «Исследование природы и расположения Ада», в которой утверждал, что место заточения нечестивых душ – это солнце, поскольку у него есть достаточная масса, чтобы удерживать проклятых без счета, и температура, необходимая для наказания. Пока католические мыслители рассуждали о разнообразных телесных мучениях, ожидавших грешников, протестантские теологи стремились подчеркнуть, что самое страшное в Аду – это отлучение от Бога и угрызения совести.

Угрызения совести[105]

Англиканский проповедник, епископ Честерский, а позднее архиепископ Йоркский, Уильям Доуз (Доз, 1671–1724), утверждали, что Ад – необходимое средство устрашения для нормального функционирования человеческого общества. Более того, так было всегда. В каждом древнем обществе, от сыновей Израиля до мусульман, люди верили, что за грехи после смерти полагается наказание. «Нам будет трудно, – писал он, – привести хоть один пример Человека, который смог настолько избавиться от представлений Ада и ужаса перед ним, чтобы они его… не преследовали и не смущали вовсе». Как и все англиканские теологи, в труде, посвященном «мучениям Ада», Доуз подчеркивал, что главное страдание, поджидающее грешников в Аду, – это отсутствие Бога и «бич наших преступных умов». Червь из христианского Писания у Доуза больше не живое создание, грызущее души, но метафора вечного раскаяния. Хотя Доуз не отрицал средневековых представлений об Аде – дьявольские отродья, сопровождающие грешника, пытки огнем и вечные муки, – он сделал их фоном, лишь подчеркивающим внутренний Ад, Ад воспаленной совести.

Итак, наш Рассудок и Священное Писание подсказывают нам, что великие мучения Ада состоят из следующих элементов.

Во-первых, отлучение Грешников от радости в Боге, полноты этой радости, от Рек Блаженства, что протекают перед ним, у его правой руки; это вечное отлучение и страдания, которые естественным порядком следуют за таким отлучением.

Во-вторых, бич их преступного ума и беспокойных Желаний и Страстей, которые они унесут с собой в мир иной и которые там возрастут и воспылают с новой силой.

В-третьих, гнусность и неудобства Ада, обращение Дьявола и нечистых духов, с которыми они будут постоянно находиться рядом.

В-четвертых, боль, причиняемая адским пламенем.

И в-последних, вечное повторение всех этих пунктов.

Ибо так звучит первая часть жуткого Приговора, который зачитывается грешникам в Судный день: «Вы отлучены от меня, вы прокляты»[106]. Это не значит, что грешников отделят от Бога, они больше не увидят и не вспомнят Его и навсегда утратят знание о Боге и о Рае. Нет; каким бы суровым ни было такое наказание, оно кажется легким по сравнению с тем, что их ждет. Они увидят Бога, или его быстрый и яркий образ, но без надежды когда-либо примириться с Ним. Они увидят Рай, в памяти их всегда будет свежо это прекрасное зрелище, но, как богач из Евангелия, они не смогут преодолеть пропасть, отделяющую их от Рая.

Душа моя! Могла ли ты представить, каким ужасным может быть отлучение от Бога? Могла ли знать, что ты теряешь, кидаясь в бездну счастья? Как ты можешь вынести мысль о бытии, о мгновении, когда тебя осудил сам Создатель, Создатель каждой вещи, которая делает жизнь желанной? O! Как ты выдержишь то, что твой Отец, самый нежный и милосердный, твой Спаситель, такой любящий и мягкий, ангелы и простые люди, самые лучшие из всех созданий на земле, что Господь, который когда-то любил тебя так, что был готов пожертвовать жизнью ради тебя, что те, чьим делом было помогать тебе во всем и дарить безмерную радость, меньше всего отныне хотят, чтобы ты была счастлива? Одним словом, когда все, кто делает добро и постоянно дает тебе радость, станут тебя презирать и питать к тебе отвращение, отвергнут тебя, посмеются над твоими бедами и будут насмехаться над твоим страхом? Боже милосердный! Как наши души будут вспоминать о тех ярких и прекрасных дворцах счастья, откуда их изгнали навсегда?

Как нас будет терзать созерцание Рая, если он служит только объектом, которого мы сильно и упрямо желаем, но не можем достичь, и напоминанием об утрате, столь же бесконечной, как и сам Господь?

Но, главное, как наши души ранит, в какую ярость на самих себя приведет мысль о том, что мы потеряли все это по своей вине, ради пустяка (какими глупцами мы были!), призрака и видимости счастья?

Конечно, даже если бы в Аду у грешников не было другого наказания, они могли бы сказать, как Каин: «наказание мое больше, чем снести можно»[107].

Но, во-вторых, там будет бич преступного разума, а также беспокойных Желаний и Страстей, которые уйдут вместе с ними в мир иной и там возрастут и воспылают с новой силой. Под неумирающим червем, так часто упоминаемым в Писании как часть мучений Ада, мы без сомнения понимаем муки совести, которые станут их грызть и подстерегать в любой момент и доставят им куда больше мук, чем червь, грызущий живую плоть.

Там их будет постоянно и осязаемо преследовать сознание – не только мыслью о том, что они потеряли Рай (хотя этого уже достаточно), но и обо всех низких, неблагодарных, неразумных, безрассудных и грешных поступках против Господа, которые они совершили в жизни. О позоре, боли, ужасе, неизмеримом и бесконечном страдании, которые они сами обрушили на себя.

И, мы уверены, там будет сама природа, когда грешник больше не сможет укрывать свое тело плотью, как сейчас, сильно затрудняющей и подавляющей действия души, но обрядится в тело духа, в котором его душа свободно и бесконтрольно сможет развить свою силу, их понимание и возмущение станут гораздо более скорыми и решительными, и впоследствии их ощущения собственного безрассудства, вины и несчастия, их раскаяние, обида и тревога станут гораздо более острыми и мучительными, чем в этом мире. У меня есть все основания верить, что Божественное возмездие добавит новые жала их мучителям (как я уже доказывал, иногда истерзанными телами грешников, даже в этом мире) и заточит поострее старые орудия. В этом мире их разум жалил всех без разбора – там их будут жалить скорпионы.

Помимо этого, некоторые существа считают, что грешники переносят в Ад свое желание чувственных утех, и там, к их неописуемому ужасу, вечно горят самыми яростными желаниями и страстями, которые им никогда уже не удастся утолить. Поскольку это не согласуется с понятием духовных тел, в которые будут заключены грешники, я не буду настаивать, но предположу, что в Аду они будут хранить воспоминания об усладах этого мира, когда они были в теле, и что эти воспоминания будут для них очень приятными и будут заставлять их желать воссоединения с телом, чтобы опять предаться привычным утехам, тогда как наклонность их души сделала их совершенно неспособными удовлетворяться чем-либо другим. И если подобные отчаянные желания воссоединения с телом и удовольствий телесных объединятся с отчаянием от того, что невозможно достичь желаемого, это должно стать ужасным мучением для грешников.

Но очевидно из рассудка и Писания, что грешники подвергнуться всем самым тяжким страстям в Аду, то есть гордыне, зависти, злобе, гневу, ненависти, ужасу, жажде мести и так далее, и будут они испытывать эти страсти тем больше, чем больше эти страсти одолевали их в этом мире.

Все эти страсти в Писании присущи Дьяволу и его ангелам тьмы. Непонятно рассудку, как могут грешники существовать без них, и эти чистые духовные страсти, или страсти ума отдельно от тела, обязательно должны расти и увеличиваться. Взбухал ли завистливый человек от зависти, завидя процветание братьев своих? Он разорвется от нее, взирая на счастье святых на небесах. Ненавидел ли злокозненный человек тех, кто ему не вредил на земле? Как он будет сгорать от злобы на этих злобных существ, окружающих его в Аду, которые беспрестанно будут причинять ему столько вреда, сколько смогут! Знал ли гордец, как справляться с любыми разочарованиями – даже самыми малыми – в этом мире? Увы! Там он встретит лишь великое разочарование.

Там очевидно будет все то, чего бы им не хотелось, и не будет ничего из того, чего бы они пожелали. Гневливого человека там будут постоянно нагревать, жечь, раскалять и держать раскаленным в адском огне.

В общем, страхи грешников здесь превратятся в отчаянье, их недовольство собой перерастет в ненависть и самую сильную ярость, скорбь и горе души, самую чистую печаль, чистейший гнев и возмездие будут их чашей. Грешники заберут с собой в Ад настоящее страдание, страдая от страстей, которые никогда не смогут удовлетворить. Их страдания будут все время усугубляться.

…Что до сопровождения в Аду, нам известно, что это бесы и другие грешники. Это самые злокозненные и болезненные существа, и кроме того, именно они доставят нас к месту наших мучений, к тому же некоторые из них будут непосредственно нашими мучителями, и сам их вид должен быть очень неприятен и тягостен для грешников. Ожидать от такой компании можно лишь постоянного шума, ненависти, гнева, рычания, они кусают друг друга, испытывают самые ужасные страхи и ревность, злобно и извращенно бранятся. Боже праведный!

Кроме того, Грешники, должно быть, представляют друг для друга отвратительное и печальное зрелище, а их беспрестанный плач, вой, стоны, вздохи и громкие крики, вызванные мучениями, должно быть, душераздирающие. Поэтому страдать в сопровождении других нам будет крайне затруднительно, и само это сопровождение усугубит страдания. O! Как горько нам придется оплакивать наши Беды, в печальном окружении всех наших друзей? Как ужасен, наверное, звук этих жалоб и стенаний, которые будут лишь слабым отзвуком наших собственных криков? Какая, должно быть, печальная подруга несчастий – многочисленная компания бедных несчастных грешников, мучимых угрызениями совести, лишенных рассудка страстями, горящих и корчащихся в адском пламени, – и это четвертый момент, о котором я буду говорить. И здесь я должен признать, что не вижу причин, почему мы должны предполагать, что огонь Ада не существует буквально, а является лишь метафорой… Очевидно, нет такого специального средства, которое могло бы удовлетворить наш Разум в этом вопросе лучше, чем притча о богаче в огне Ада – он просит воды, чтобы охладить язык, – так можно выразиться только о материальном, существующем Огне.

Если сказано, что Мучения Ада иногда выражены в Писании не только огнем, и потому огонь можно понимать не буквально, но фигурально, я отвечу, что существуют и другие Мучения Ада, кроме огня, и что они выражены в других вещах – например, в муках совести, которые показаны в тексте, откуда приводится аргумент о неумирающем черве, но которые показаны как нечто, непохожее на огонь Ада: «Где червь не умирает и огонь не угасает»[108].

В-пятых, вечное повторение. В Писании сказано: «Дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью, и будут мучиться день и ночь во веки веков»[109]. Каким чудовищным довеском к Мучениям Грешников будет то, что в них не будет ни передышки, ни конца? Не станут ли сами мысли об этом еще одним Адом для них? Но я не стану продолжать, поскольку я решил разобрать Вечность Мучений Ада в следующих Беседах, где скажу отдельно об их повторении.

В вечную печь[110]

Католики не оставили тысячелетних традиций описания адских мучений. В XVI в. католическая церковь провела Контрреформацию, чтобы оспорить утверждения протестантов о христианской доктрине и заявить, что Священное Писание и традиция в равной мере авторитетны при определении религиозной истины о загробной жизни. Более того, новый монашеский орден, Общество Иисуса, члены которого называли себя иезуитами, распространил католическую идею Ада во всем мире, от Канады до Китая и Бразилии, путем миссионерской деятельности. Иезуиты практиковали медитации на страсти и смерть Христа, чтобы развить сострадание. Они самостоятельно изучили технику визуализации в воображении, которая позволила им идентифицироваться со страданием Христа. Они применяли эту же технику в своем постижении ужасов Ада. «Духовные упражнения», труд основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы (1491–1556), обучали иезуитов представлять Ад, используя все пять органов чувств: «Представьте себе костры и души, брошенные в огонь… вы слышите плач, вой и богохульство… чувствуете запах дыма, серы, нечистот и разврата…» Эта техника полностью раскрывается в трактате «Ад, показанный христианам, чтобы предостеречь их от попадания туда» (1693), написанном итальянским иезуитом Джованни Пьетро Пинамонти (1632–1703). В ярких образах, напоминающих такие образцы христианской визионерской литературы, как «Апокалипсис Павла» и «Видение Тундала», Пинамонти предлагает вниманию читателей чувственный опыт вечных мук в Аду, что отличается от угрызений совести и душевных мук, которые предпочитали протестантские и англиканские теологи того времени.

Первое размышление для воскресного дня: Темница Ада

1. Теснота

Представим, что первая несправедливость души по отношению к Богу – это злоупотребление данной ей свободой через нарушение заповедей, а впоследствии нежелание служить ему: «ты говорил „не буду служить идолам“»[111]. Для наказания за такую дерзость Господь создал темницу в самом нижнем пределе Вселенной, подходящее место, максимально удаленное от Рая. Хотя места там достаточно, у обреченных на мучения нет даже того облегчения, которое испытывает пленник, расхаживая взад-вперед в четырех стенах, или больной, ворочаясь с боку на бок: они перевязаны, как черви, и сложены стопкой друг на друга, как несчастные жертвы; по причине огромного числа обреченных для них эта гигантская яма станет узкой и тесной; а само пламя станет для них как цепи и кандалы: «Дождем прольет он на нечестивых горящие угли, огонь и серу, и палящий ветер – их доля из чаши»[112]. Кроме этого, Господь не принесет им облегчение, не придаст никакого значения, словно их никогда не было на свете; он не дарует им избавление[113]. Эти несчастные будут не только стеснены, но и обездвижены; и потому «если блаженному, – говорит святой Ансельм в „Книге подобий“, – достанет сил, если будет повод, повернуть землю, то грешник так слаб, что не сможет убрать из глаза червя, что гложет его»[114]. Стены этой темницы толщиной более четырех тысяч миль, что равно расстоянию до Ада; но будь они даже тонкими, как лист бумаги, пленники были бы слишком слабы, чтобы выбраться оттуда и убежать: «Связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму»[115]. Что тогда будет делать этот грешник, который привык владеть собой и делать все по-своему, даже невзирая на самого Господа, когда будет заперт в глубине загробного мира, под ногами у всех созданий, даже у бесов, навсегда, на всю вечность, не имея свободы, которая была для него столь важна? О мерзкая свобода, которая закончилась бессрочным рабством! Насколько лучше было бы подчиниться ненадолго приятному бремени Божьих заповедей, чем целую вечность быть закованным в давящие кандалы!

2. Тьма

Представьте, что в этой темнице не только тесно, но и очень темно. Там будет пламя, лишенное света, а глаза пострадают от вида самых жутких видений и будут лишены утешения, которое могут дать молнии в самую страшную бурю: голос Господа с небес слетает, точно пламень[116]. Это правда, ведь, как говорит святой Фома, «там будет жар без всякого света»[117], чудо, противоположное вавилонской печи, в которой по велению Господа жар ушел из огня, а свет остался. В Аду пламя теряет свет, но не жар. Более того, это пламя, горящее серой, порождает искры, которые смешиваются с дымом в адских глубинах и наполняют все пространство и поднимают бурю тьмы, о которой сказано: «Им приготовлен мрак вечной тьмы»[118]. Наконец, эта груда тел, сложенных друг на друга, станет частью жуткой ночи, ни просвета не оставившей глазам обреченных, потухшим и почти что вытекшим. Теперь представьте отчаяние грешника, который похоронен таким образом: «Он больше никогда не увидит света»[119]. О бедные негодяи, которым не суждено получить ни одного луча приветливого солнца! Одна только ночь иногда могла сделать лицо бедного пленника серым. Что же сделает с этими несчастными непроглядная ночь, где никогда не будет дня? «И была густая тьма»[120]. Среди всех казней египетских если одна только трехдневная тьма считалась ужасной, какое же имя следует дать тьме, которая длится не три дня, но целую вечность!

3. Зловоние

Представьте, как несчастья этой тесной и мрачной темницы усугубляются сильнейшей вонью. Во-первых, туда, как в сточную трубу, будут стекать все нечистоты земли, а пламя прочистит их. Во-вторых, постоянно горящая сера в таких огромных количествах вызывает невыносимый смрад. В-третьих, сами тела проклятых выдыхают такое зловоние, что, окажись один из них на земле, этого хватило бы, как утверждает Бонавентура, чтобы началось заражение[121]. «И от трупов их поднимется смрад», – говорит пророк, он называет их так, хотя это живые тела, и останутся таковыми, чтобы переживать боль, но в то же время они пахнут хуже, чем трупы[122]. Однажды святому Мартину явился бес в порфире и с короной на голове. «Люби меня, – сказал он, – ведь я Иисус, я заслуживаю этого». Но святой, окруженный небесным светом, ответил: «Мой господин носит терновый венец и весь перемазан кровью. Я узнаю его и без нового платья». Разоблаченный бес сбежал, но оставил по себе такое зловоние, что святой без труда его отыскал[123]. Если один бес так вонял, что за запах царил в подземелье, где толпа бесов была заперта вместе с телами заключенных. Спертый воздух становится через какое-то время невыносимым: посудите сами, какое отвратительное зловоние суждено тем, кто навеки так заключен. Это обитель, которую грешники сами выбрали навсегда, удовлетворив краткой грезой постыдные желания своей развращенной плоти. Это горделивые дворцы, которые выстроили для себя те, кто презирал бедных и отворачивал их от себя, словно больных проказой. Небеса, купленные кровью Сына Божьего и потому бесценные, они сменили на эту темницу. Неудачная сделка! О ней прольется немало слез, но тщетно – «Богач умер, и похоронили его»[124].

Второе размышление на понедельник: Огонь

1. Свойства

Представьте, что Божественное правосудие выбрало огонь как подходящее орудие для наказания восставших против Господа. Даже среди людей никогда еще не бывало большей пытки, чем пытка огнем. Потому она не без причин называется самой страшной. Но не стоит думать, что адское пламя похоже на наше. Я бы сказал, счастливы будут те души, коим удастся встретить только земное пламя. Богач, упомянутый в Евангелии, не просто говорит, что перенес пытку огнем, он говорит: «Я мучаюсь в пламени сем»[125], выражая то, что адское пламя имеет другие свойства. У нас огонь предназначен для пользы человеку, помогать ему во всем, поддерживать жизнь, но Господь создал огонь в Аду, только чтобы мстить обреченным: «Подвергшись казни огня вечного, которые оскверняют плоть»[126]. Наш огонь часто применяется к вещам, для него не приспособленным, но огонь в Аду разжигается серой и асфальтом, которые всегда горят быстро, как молния, которая ударяет с огромной силой, порожденной взрывом: «их участь в озере, горящем огнем и серою»[127]. Наконец, наш огонь разрушает то, что сжигает; чем он интенсивнее, тем быстрее прогорает; но пламя, в котором вечно мучатся грешники, будет гореть, но никогда не сожжет – поэтому Иисус сравнивал его с солью: «Ибо всякий огнем осолится»[128], которая мучит их невыносимым жаром, как огонь, а также предотвращает порчу тела, как соль. Если нас так пугает маленькая искра нашего огня, если мы не можем вынести даже пламя свечи больше секунды, как мы будем погребены навечно в непрогорающем пламени? Тот, кто еще не покаялся во грехах, ты знаешь, что, умерев сейчас, попадешь в это вечное горнило. Как ты тогда сможешь найти силы отложить эту книгу, пока не попросишь от всего сердца прощения за грехи свои? Как у тебя хватит смелости пробыть хотя бы мгновение в положении приговоренного к Аду? «Как можешь ты спать, хоть беда уже близко?»[129]

2. Количество

Представьте, какую силу имеет этот всепоглощающий огонь в огромных количествах. Темница Ада, чтобы вместить все тела проклятых и не спутывать одного с другим, будет ямой протяженностью во много километров, поскольку число ее узников огромно: «Преисподняя расширилась и без меры раскрыла пасть свою»[130]. Теперь вся эта огромная яма будет наполнена пламенем. Если поджечь достаточно соломы, она раскалит жаровню, что тогда произойдет с серой, столь огромной в количестве и жестокой по свойствам? Кроме того, огонь будет заперт без обдува, поэтому он будет разгораться все больше и обретет невыразимую мощь. Кто усомнится тогда, что, сбросив гору в это великое горнило, можно ее расплавить, как кусок воска? Вот чем владеет сам дьявол, который отвечает на вопрос солдата[131]. Без его свидетельства у нас есть неопровержимые слова Святого Духа, который заверяет нас в Псалме 82, называя так «пламя, опаляющее горы»[132]. Однако грешники, вместо того чтобы убояться, насмешливо говорят, что это не более чем костер. «Хотя огонь горит и текут кипящие реки, мы все равно смеемся и следуем путями наслаждения», – изумленно говорит святой Иоанн Златоуст[133]. Святой Иов говорил: «Твердость ли камней твердость моя? И медь ли плоть моя?»[134], но, будь ты из камня или из меди, и камень, и медь расплавятся в мгновение ока в этом пламени, где тебе уготовано жить вечно, если ты не возненавидишь свою грешную жизнь и не оставишь ее. Сказать, что ты будешь вечно гореть в этом огне, – значит ничего не сказать. И ты, и я, если не убоимся и не возлюбим Господа нашего, сами станем как пламя, потому как оно столь горячо и велико, что не только причинит нам боль, как земное пламя, но проникнет в наши кости, в мозг и в самое наше существо. «Ты сделаешь их, как печь огненную», – говорит пророк[135]. Все обреченные станут словно пламя, ибо пламя будет внутри их; их грешная кровь будет кипеть в венах, мозг в черепной коробке, сердце в груди и кишки в злосчастном теле, окруженном огненной бездной, из которой невозможно спастись. «Кто из нас может жить при огне пожирающем? – говорит пророк Исайя. – Кто из нас может жить при вечном пламени?»[136] Попробуем ответить, но сначала серьезно подумаем об этом.

3. Мощь

Представьте, что все, что говорилось о силе, свойствах или количестве инфернального огня, – ничто по сравнению с мощью Божьего правосудия, которая усилила его природную мощь и привела к удивительным последствиям: «И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их»[137]. Огонь Ада именно таков; он разгорается у трона Господнего, получает невероятную силу самого Господа всемогущего, не сам по себе, а как орудие Божественной воли, и Он придает огню такой жар, который сочтет подходящим, чтобы мстить за грехи и ущерб, нанесенный Его величию. Тот, кто служит тебе, Создатель, является источником мучительного огня для грешников.

Если огонь, как меч, который рассекает нечто сам по себе, производит среди нас такое разорение, что будет в Аду, когда его направит всемогущая длань? «Когда изострю сверкающий меч Мой»[138]. Тогда этот огонь не только тело сожжет, но и душу заодно. Ведь Господь использует воду при крещении, чтобы омыть тело, и для очищения и освящения души. Так же и в Аду: он использует пламя, хотя оно и материально, для наказания грешных душ. Выходит, Пламя Ада – это следствие всемогущества Господа, направленного против грешников; это знак ярости, которую питает Божественная добродетель ко греху, а также мудрое изобретение для восстановления чести, поруганной грешниками. Кто тогда сможет сказать, до какой степени распространяются эти муки, сотворенные рукой Всевышнего и достойные Его ума? «Кто знает всю мощь гнева Твоего?»[139] Если это выше нашего понимания, то кто нам разъяснит? Будьте милосердны к вашей душе, а если не заботитесь о душе, то имейте сострадание хотя бы к телу, к которому всегда так внимательны. Представьте, чего вам будут стоить эти запретные услады, которые вы дарите телу в обход законов Божьих. Берегитесь: вечная печь уже разгорается, а огонь раздувает дыханием сам Господь. Там находятся и те, кто совершил куда меньшие грехи, чем вы. Не подливайте масла в огонь новыми грехами, но стремитесь угасить его покаянием и слезами: «Ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! Ибо восплачете и возрыдаете!»[140]

Седьмое размышление на субботу: Вечные муки

1. Им нет конца

Представьте себе, что даже выносимые муки Ада, не имея конца, станут вечными. Как тогда представить муки и невыносимые, и вечные! Кто сможет измерить, как возрастает горе, когда не имеет конца! Один час, проведенный в муках, причиняет великую боль, два часа удваивают ее; сто часов делают ее в сто раз горше; боль растет со временем. Что же происходит, когда она длится вечно, часами, днями, годами, столетиями? Такая боль очевидно должна быть столь великой, что мы не можем даже помыслить ее. Если бы грешникам было предложено вечно страдать от пчелиного жала в глазу или мучиться в Аду столько лет, сколько звезд на небе, они бы без колебаний выбрали многие годы страданий, которым затем придет конец, а не меньшую боль навсегда. Всем, что не длится вечно, можно пренебречь, ведь любой срок для вечности – это малость. «Можно ли нечто назвать великим, – говорит святой Иероним, – если оно имеет конец?»[141] То, что не имеет конца, непознаваемо, и потому его можно только бояться, если разум вас не подводит. Самое ужасное – то, что боль вечно терзает грешников, и они никогда не смогут к ней привыкнуть: «Уста беззаконных глотают неправду»[142].

Если все это так, попробуйте измерить вечность. Возьмите песочные часы и скажите себе: если меня заживо погребут в огне на столько тысяч лет, сколько песчинок в этой горке песка, когда же моим страданиям придет конец? Кажется, мир существует так долго, но не больше шести тысяч лет, то есть всего каких-нибудь пять песчинок. Это лишь несколько атомов в сравнении с тем, сколько осталось. Все же, если я умру, совершив смертный грех, моя вера говорит, что после многовековых страданий боль не уйдет и останется та же вечность.

Представим гору песка, такую высокую, что она поднимется от земли до небес. Пусть каждый из вас скажет себе: если бы мне пришлось гореть в огне столько тысяч лет, сколько песчинок в этой огромной горе песка, когда бы пришел конец моим страданиям? Если я умру во грехе, моя вера говорит, что боль не уйдет и мне останется та же вечность.

Помножим высоту горы на количество песчинок в море, листьев на деревьях, перьев у птиц, чешуек у рыб, шерстинок у зверей, атомов в воздухе, капель воды в дожде, который успеет пролиться с небес до самого Судного дня. Может ли человек познать такое число, которое даже ангелы понимают с трудом? Однако, если я или вы умрем во грехе, вера говорит нам, что мы будем гореть в огне, тысячи лет пройдут, а после боль не уменьшится, а от вечности не убавится ни мгновения.

О, вечность, вечность! У грешников либо нет веры, либо нет рассудка! Неоспоримо, что жить во грехе значит подвергать себя риску оказаться в бездне, из которой нет выхода? Вы не можете этого отрицать, если вы христианин. Но напротив, вы можете справедливо рассудить, что такая жизнь – уже шаг в бездну или жизнь одной ногой в бездне: «Один только шаг между мною и смертью»[143]. Поскольку мы можем в любой момент умереть, мы в любой момент можем пропасть навсегда. Подвергать себя такой очевидной опасности – гореть в огне тысячи лет ради низкого и скоротечного наслаждения – без сомнения, безумие. Еще большее безумие – заслужить такие муки на многие десятки тысяч лет. Еще большее безумие – заслужить мучения в сотни тысяч лет. Не будет ли риск оказаться проклятым навечно ради пустяка бесконечным безумием? «За мелкую прихоть – великое несчастье!» – говорит святой Бернард. «Достаточно подумать о вечности, – говорит он, – для сумасшествия»[144]. Напротив, поразмыслить о вечности может быть полезным для тех, кто утратил рассудок, чтобы вновь его обрести.

2. Муки всегда одинаковы

Представьте, что в Аду вы могли бы облегчить вашу вечную участь разнообразием, тогда муки стали бы более выносимы. Но как они могут быть таковыми, если муки всегда одинаковы? Манна небесная заключала в себе все вкусы, но даже она утомила в пустыне сыновей Израиля: «Ничего нет, – говорят они, – только манна в глазах наших»[145]. Согласно толкователям, это произошло на второй год их странствий в пустыне. Что было бы с ними через сорок лет? Несчастные грешники! Если вы вечно будете пировать, поедая один и тот же вид мяса, оно утомит вас так, что вы придете в отчаяние. Каким же будет вообще отчаяние, когда в вечности вам будут отведены всегда одинаковые муки? Вы не можете даже проповедь дослушать до конца, если она монотонна, вы уходите даже с постановки, когда в ней нет интерлюдий. Как вы сможете провести вечность в муках, без перерывов, без перемен, без утешения?

Тех, кто живет в засушливых районах, днем обжигает солнце, но ночью освежает свежий бриз. Больной засыпает, забывая во сне о боли. Нет в мире раны, телесной ли, душевной, не получающей временно облегчения, но для грешников любая надежда тщетна. Не только Божественная справедливость испепеляет их, но и вес ее орудий, и никогда им не вымолить себе ни сна, ни ночи, ни мгновения, чтобы залечить раны. Если бы несчастные грешники могли обмануться и верить, что когда-то их ждет облегчение, это принесло бы им утешение, но и этого им не дано, ведь Господь постоянно читает им приговор о вечном проклятии, он написан несмываемыми чернилами, и ни на мгновение им об этом не забыть.

Если для мучеников каждый час равен году, сколь долгими покажутся этим несчастным вечные страдания? Они будут мучиться вечно, но и мучиться самой вечностью, потому что, напоминая о себе, она каждый миг будет давить на них всем своим весом, как тяжелый латунный шар давит на поверхность, где он лежит, хотя касается ее только в одной точке. Кроме того, ожидание новых мук – это подчас бóльшая мука: «Хуже страх войны, чем война, для граждан»[146]. Мы можем сказать, что вечность не только каждое мгновение терзает проклятых, но и каждое мгновение для них превращается в вечность. Поскольку зло неизбежно, его очевидно следует ожидать, и страх, возможно, более жесток, чем любой палач, а ожидание каждый миг умножает боль. Вы можете отпрянуть, читая эти строки, но не можете не грешить. Если так, то вы боитесь рисунка, но вас не пугает реальность.

3. Муки справедливы

Представьте, что люди, всегда рассуждающие по-людски, удивлены тем, что Господь за столь краткое удовольствие приговаривает грешника вечно гореть в огне. Они не знают, как примирить этот суровый шаг с Божьей добродетелью, которая так сострадательна, или с Божьей справедливостью, которая не наказывает без причины. Но нам не следует удивляться изумлению мирян, основанному на незнании духовных основ: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно»[147]. Если грешник не понял величины греха, то вскоре его изумление сменится еще большим: Господь за один только грех сделал Ад вечным. Но когда он окажется в мире ином, то еще больше удивится: сколь жестокие наказания Бог назначил за каждый проступок. Августин Блаженный очень хорошо понимает эту истину, когда он говорит: «Какие же наказания могут быть достаточными, если такого рода беззаконие, если такое величайшее оскорбление дозволяется в отношении к Богу?»[148] В ином случае оно было бы несоизмеримым.

Представьте, таким образом, что каждый смертный грех – это скрытое или явное нарушение Божьей воли и оскорбление Господа. Оскорбление возрастает от двух аспектов – величия оскорбленного или низости оскорбляющего. Поскольку величие Господа бесконечно, как и наша низость, то и оскорбление Господа по-своему бесконечно. Это бесконечный злой умысел, более омерзительный, чем страшнейшее из оскорблений любого создания на земле.

Таким образом, наказание, равное преступлению, должно быть бесконечным. Но поскольку оно не может быть бесконечно интенсивным, поскольку его нельзя будет вынести, то оно должно быть бесконечно долгим, то есть длиться вечно. Это проще объяснить, представив, что злой умысел греха так велик, что не может быть искуплен добрыми делами всех существ, и потому, чтобы оплатить долг, сыну Божьему пришлось отдать за него справедливую цену – пролить свою драгоценную кровь. Выходит, что такой грех, который не может быть искуплен добрыми делами, хотя сам длился недолго, заслуживает наказания больше, чем само время, то есть вечного. Выходит, только дурак может презреть Господа. Страдания тех, кто прогневил Господа, закончатся, только когда его Суд и приговор будут оспорены. Все, что не вечно, не берется в расчет. Ведь ничто для вечности – ничто для нынешнего момента.

Так рассуждают те, кто смотрит на добродетели Господа не как грешники, вяло отрицая зло, но через святость, бесконечно противоположную греху, питая к нему бесконечную ненависть и наказывая, как полагается, то есть вечно. Вот так взвешивает вещи тот, кто пользуется мерилом Божественной справедливости, а не ошибочным мерилом мира, которое вводит в заблуждение.

Представьте, как велик смертный грех, если в нем таится вечное страдание, так что если вы можете, сохранив рассудок, проникнуть в эту глубокую и жуткую бездну, то легко обнаружите там предтечи вечных мук в огне, мольбы, печали, вечного заключения, зловония, отчаяния, вечной утраты света и добра. Все это есть в одном грехе, хотя он длится так недолго. Как яйцо василиска, грех содержит ядовитое потомство и смертельно опасен. Сам грех можно назвать Адом или, скорее, злом, вечным его компаньоном, и нужно умножить жестокость и боль на столько грехов, сколько найдется в душе, когда она войдет «в страну тьмы и сени смертной, в страну мрака, каков есть мрак тени смертной, где нет устройства, где темно, как самая тьма»[149].

Вы когда-либо размышляли об этой истине всерьез? Вы думали о том, как ради такого низкого, грязного и краткого удовольствия можно броситься с такой беспечностью в бездну страдания, которая уже поджидает вас? Это неизбежно, если Господь, против которого вы так часто действуете, не вмешается, отведя от греха. Да, вы этого не увидели; вы этого не поняли. Если вы немного рассуждали об этом, но не поняли вполне, если вы вообще не думали об этом, что же вы делаете? «Что ты спишь? Встань, воззови к Богу твоему»[150]. Как вы можете спать на самом краю катастрофы? Если это еще лишь возможность, если в вас есть еще вера, разве не должны вы трепетать каждое мгновение? Просите Господа освободить вас от греха. Вернитесь к исповеди, оставьте дурную компанию, избегайте опасности согрешить, чаще совершайте таинства, покайтесь, а если нужно, удалитесь от мирских дел, чтобы спасти свою душу. Когда на кону вечность, никакие труды не будут лишними.

И смерть поглотит их живьем[151]

Джон Баньян (1628–1688) – пуританский проповедник и автор. Его самое известное произведение – чрезвычайно популярная христианская аллегория под названием «Путешествие пилигрима» (The Pilgrim's Progress, 1678), но он также написал десятки религиозных памфлетов. Среди его менее известных книг есть трактат о загробной жизни христиан «Воскресение мертвых и Вечный суд, или Тела хорошие и дурные в Судный день» (1665). В этой книге повторяются многие хорошо известные сюжеты о страданиях в Аду других авторов XVII в., но Баньян внес свою лепту в историю посмертной кары грешников, вообразив, как их тела воскресают в Судный день. Другие сюжеты о страшной каре, ожидающей грешников, начинались с приговора – к вечности в Аду. Баньян же имел смелость представить, что грешники, как гниющие трупы, восстают из могил на трубный глас ангела перед Последним судом. По его мысли, блаженные и проклятые различны во всем. Блаженные восстают из могилы на Суд в виде духов, а грешники – в виде полуразложившихся и гниющих трупов. Он назвал этот страшный момент в истории Спасения «воскресением для осуждения на вечные муки». Перед тем как Господь вершит свой суд, грешники выносят свои грехи на всеобщее обозрение, «уже с печатью вечной тьмы» на теле.

Вначале, рассказав вам о том, что грешники восстают из могил, я покажу, как это выглядит. Взгляните, сами слова «праведный» и «неправедный» противоположны друг другу; так и люди противоположны во всем – и в Воскресении тоже.

Во-первых, праведники являются на Суд не в испорченном виде, а неправедные – гниющими; хотя безбожники в момент Воскресения должны быть не способны отделить Душу от Тела или превратиться в бесплотное ничто, но они не могут встать гниющими, потому что тогда они должны восстать из мертвых, а также одержать победу над грехом и смертью. Но они не должны так поступать, ибо только Праведные надевают гнилое, поглощенное из жизни. Воскресение грешников называется Воскресением для осуждения на вечные муки. В сам момент Воскресения они переживут вторую смерть. Они восстанут из мертвых, но будут мертвы, гниющие и истерзанные, все время, пока их будут обвинять. Они станут пищей для смерти; им никогда не стать ни живыми, ни полностью мертвыми. Когда Фелон отправился в темницу за преступление, его кандалы до сих пор лязгают на ногах, и мысли о том, что он слышал от Судьи, до сих пор пугают и ранят его; Смерть, как злобный Дух или Призрак, преследует его повсюду и играет со страхами его души и разума.

Так и грешники восстанут из могил, скованные кандалами смерти, с когтями жуткого Призрака на душе. Жизнь будет дальше от них, чем Рай от Ада. Это утро для них – лишь тень смерти… После смерти огонь не угаснет; их ложе теперь в огне. Когда они предстанут перед Судьей, он будет в пламени. Перед Судом они предстанут в пасти смерти и разрушения.

Безбожники будут восставать совсем не так, как святые, они будут даже в тени смерти. С момента, как они встанут из могил, смерть будет витать над ними, питаясь их душами, и поглотит их, как бездонная яма… Безбожники при смерти похожи на семена чертополоха, а при воскресении будут напоминать чертополох: многочисленные, отвратительные, агрессивные и отторгающие. Такое бесчестие, стыд и позор будут на них, что ни Господь, ни Христос, ни Святые, ни Ангелы не смогут на них взглянуть или подойти к ним… Их подъем из могил называется Воскресением грешников, в этот день они являются и попадают в ноздри Господу и всем Силам Небесным страшным зловонием. Если бы человека при рождении наделяли ненавистью, какими злобными и утомительными, бесчестными и презренными были бы те, кто восстанет без Бога, без Христа, без Духов и без Блаженства; когда прозвучит трубный глас к их Суду, они встанут из могил гораздо более отвратительными и грязными, чем если бы погрузились в самую мерзкую дыру на Земле…

Праведники восстанут как чистый дух, грешники же лишь как неприкрытые образцы грешной природы, без малейшей помощи Господа. С тех пор, как восстанут из могил, они будут постоянно чувствовать угрызения, вспоминая о каждом грехе и о Суде. И потому яма, в которую они падают, зовется бездонной. Не будет конца их страданиям, не будет и перерыва в них…

Когда грешники восстанут из могил, вместе с ангелами тьмы их приведут, порицая за грехи, к месту Суда, где над всеми восседает Иисус Христос, Царь царей, Владыка владык, Вседержитель. По его правую и левую руку будут сидеть все цари небесные и святые, и праведники и пророки, и апостолы и свидетели Иисуса, все в царском облачении на троне славы…

Когда все занимают свои места, Судья на троне, его помощники и заключенные, пришедшие на Суд, вокруг разжигают большой костер. Этот огонь будет грешникам как прутья решетки, чтобы держать их поодаль от Божественного Величества… Когда эти приготовления завершены, Судья на троне, его помощники готовы, костер для заключенных и сами еретики стоят с жутким оскалом, ожидая, что будет дальше. Далее приносят книги, Книги Смерти и Книги Жизни. И все они открываются грешникам, осужденным и проклятым.

Ужас перед адом населяет рай

XIX столетие

Концепции вечных мучений в Аду, актуальные до Нового времени, в XIX в. отрицались, поскольку старые истины подверглись критике с двух разных позиций. Множилась секулярная критика христианских доктрин. Вооружившись новой информацией о мире, полученной с развитием естественных наук и появлением новых теорий, таких как дарвинизм, исследователи и ученые подвергали сомнению авторитет Библии. В то же время многие христиане изменили свое отношение к Аду. Неужели Господь, вопрошали они, является аморальным тираном, обрекающим человеческие души на такую жестокую судьбу после смерти? В конце XIX в. Лайонел А. Толлемах (1838–1919) рассуждал таким образом:

«Мудрейшие из нас хотят избавить Библию от Ада так же тихо и логично, как мы избавили ее от простых текстов, воспрещающих христианам обращаться в суд, а христианкам заплетать косы». Впрочем, католические авторы твердо держались убеждений о значении и характере карательной загробной жизни. На протяжении всего XIX в. они сочиняли бессчетное количество трактатов, проповедей и поэм о мучениях, ожидающих грешников, уверенные в том, что Ад – это обязательная моральная санкция для рода человеческого, стремительно теряющего веру. Страх перед Адом, как они утверждали, побуждает к добродетели, которая приводит души в Рай.

Ад для детей[152]

Фигура католического священника Джона Фернисса (1809–1865) стоит особняком в истории представлений об Аде – это единственный автор, опубликовавший специальный трактат об адских мучениях «для детей и юношества». Фернисс организовал в Англии детские христианские лагеря и писал религиозные трактаты в популярном изложении, чтобы поощрять добродетельность юных читателей. Его памфлет «Как выглядит Ад» вместил в себя самые жуткие и чувственные образы всей католической традиции изображения загробных мук. Хотя Уильям Мигер, генеральный викарий Дублина, описал книгу как произведение, которое «наставляет, очаровывает и укрепляет в вере нашу молодежь, для коей оно и предназначено», современные читатели могут сделать свои выводы о достоинствах религиозного трактата, где написано, что души детей горят на жаровнях, а сами они обречены вечно стоять на раскаленном полу.

1. Где расположен Ад?

Каждый ребенок знает, что Бог награждает праведников в Раю и наказывает грешников в Аду. Где же тогда находится Ад? Наверху или внизу? На земле, в недрах земли или под землей?

Похоже, что Ад находится в центре Земли. Всемогущий Господь сказал, что «превратит грешников в кишки земли»[153].

3. Далеко ли до Ада?

Мы знаем расстояние до центра Земли. Это всего четыре тысячи километров. Если Ад находится в центре Земли, расстояние до жуткой темницы Ада составляет четыре тысячи километров.

Сейчас самое время сделать то, что предлагает нам Блаженный Августин. Он говорит: «Стоит спуститься в Ад при жизни, чтобы не попасть туда после смерти»[154]. Если мы увидим жуткую темницу, где мучатся те, кто совершал смертные грехи, то убоимся сами совершить смертный грех. Если же мы не совершим смертный грех, то не попадем в Ад.

4. Врата Ада

Святая Франциска Римская жила праведно[155]. Она много раз видела своего ангела-хранителя. Всемогущий Господь радовался и позволял ей видеть многие чудеса. Однажды к ней явился архангел Гавриил, чтобы показать ей Ад. Следуя за ним, она увидела эти ужасные места. Если мы пойдем по стопам Франциски, мы сможем представить те чудеса, что видела она. Наш путь пролегает под землей, во тьме глубокой.

Итак, мы отправляемся в путь. Мы минуем сотни и тысячи миль в кромешной тьме. И вот мы подходим к этому ужасному месту. Вот они, врата Ада! Приблизясь к ним, святая Франциска прочла слова, начертанные огненными буквами: «Это Ад, где нет ни покоя, ни утешения, ни надежды». Теперь взгляните на колоссальные врата. Какие они большие! Попытайтесь измерить их длину и ширину, высоту и глубину. «Преисподняя расширилась и без меры раскрыла пасть свою: и сойдет туда слава их и богатство их, и шум их и всё, что веселит их»[156].

Обратите внимание, как прочны эти ворота. Земные тюрьмы вмещают не больше двух-трех сотен заключенных, но тюремные ворота изготавливают из самого прочного железа, с решетками, замками и затворами, чтобы заключенные не сбежали. Поэтому не удивляйтесь прочности врат Ада. В Аду не две-три сотни заключенных. Там томятся миллионы душ. Их ожидают страшные мучения. От ужасной боли они приходят в неистовство. Их бешенство придает им такую силу, какой вы не видели никогда на свете. Мы читали о человеке, который носил в себе ярость Ада. Он был так силен, что мог руками ломать железные цепи[157]. Множество узников Ада, в отчаянии и неистовстве, бьются об эти врата, как морские волны, чтобы выбраться наружу, пока не переломают себе все кости. Вот почему врата Ада такие прочные. Такие врата не мог возвести никто из живущих. Иисус Христос сказал, что нет в Аду ничего прочнее врат.

Вы слышите этот громогласный звук? Врата Ада раскрываются перед нами.

5. Первые впечатления

Когда перед святой Франциской раскрылись врата Ада, она вошла туда в сопровождении ангела. Она стояла на краю огромной пропасти. То, что открылось ей там, невыразимо ужасно. Она увидела, что Ад неизмеримо велик. Ни в высоту, ни в глубину, ни в длину нет ему пределов. «Во веки веков никто не пройдет по ней»[158]. Она увидела, что Ад разделен на три части. Они располагаются на огромном расстоянии друг от друга. Это Верхний Ад, Средний Ад и Нижний Ад («Из глубин нестерпимого ада»[159]). Она увидела тяжкие муки Верхнего Ада. Терзания Среднего Ада были еще тяжелее. Муки в Нижнем Аду были ужаснее всякого понимания. Когда она увидела это страшное место, ее кровь застыла в жилах от страха!

6. Огонь

А теперь попытаемся представить то, что видела наша святая. Взгляните себе под ноги. Под вами раскаленное железо. Сквозь железную решетку текут потоки кипящей смолы и серы. Пламя поднимается до самой решетки. Посмотрите вокруг себя: гигантские камни пышут жаром; от них разносятся искры. Поднимите глаза наверх; все объято пламенем. Иногда зимним утром можно увидеть, как землю покрывает густой туман. Ад точно так же покрыт огнем. В некоторых частях света бывают ливневые дожди, которые смывают деревья и дома. В Аду сходят потоки пламени и серы: «И превратятся реки его в смолу, и прах его – в серу, и будет земля его горящею смолою»[160]. На землю сходит град и разбивает окна в домах. Но в Аду это – раскаленные молнии: «И ниспошлет Господь молнии»[161]. Представьте гигантскую раскаленную молнию, летящую по Аду: «палящий ветер – их доля из чаши»[162]. Потоки огня, как морские волны, прокатываются по Аду. Грешники тонут в пылающем море разрушения и погибели. Возможно, вы однажды видели пожар. Но вы никогда не видели дом, состоящий из огня. Ад – это дом из огня. Пламя Ада сжигает бесплотные предметы, оно предназначено для них. Значит, оно сжигает душу точно так же, как и тело. Если искру из камина швырнуть в море, она погаснет. Самая малая искра из пламени Ада, меньше булавочной головы, не погаснет в океане. В одно мгновение она высушит все воды океана и подожжет весь мир: «И пламя воспылает в водах Океана»[163]. Подожгите дом или город. Возможно, пожар будет продолжаться неделю или месяц, но в конце концов прекратится. Пламя Ада не гаснет; оно пылает вечно. Это неугасимое пламя. Святая Тереза говорит, что огонь на земле – всего лишь изображение адского пламени[164]. Огонь на земле дарит свет. Но не в Аду. В Аду огонь несет тьму.

7. Тьма

«Сторож, сколько ночи? Сторож отвечает: приближается утро, но еще ночь»[165].

Сторож сказал «ночь». В Аду только одна ночь, вечная ночь. Адское пламя горит, но не несет света. Ни проблеск солнца, ни блуждающее сияние звезд не проникает во тьму. Все есть тьма – плотная, черная, тяжелая, беспросветная, ноющая тьма. Наша тьма – лишь образ грядущей тьмы. Эта тьма еще плотнее египетской тьмы, которую можно потрогать руками. Грешники в Аду «никогда не увидят света»[166]. Эту тьму в Аду усугубляет дым.

8. Дым

«И дым мучения их будет восходить во веки веков»[167].

Закройте дымоход, когда в печи горит огонь. Через полчаса весь дом будет в дыму, и вы не сможете там находиться. Пламя Ада дымится около шести тысяч лет. Оно будет дымиться вечно. Нет такого дымохода, который уведет этот дым; нет ветра, который его развеет. Взгляните на громадные, черные, тяжелые серные тучи, которые постоянно вздымаются над темным пламенем. Они поднимаются до небес, а затем плывут обратно. Они медленно спускаются в пучину Ада. Там к ним присоединяются еще более темные тучи дыма, поднимаясь над пламенем. Ад заполнен серой и дымом, ни один человек на земле не сможет дышать там. Как живут в Аду? Грешники живут там вечно, но они всегда при смерти от кашля и удушья. А теперь слушайте!

9. Ужасные звуки

«И будет вопль великий по всей земле Египетской, какого не бывало и какого не будет более»[168].

Вы наверняка слышали жуткий крик среди ночи. Возможно, вы слышали, как кричит тонущий перед тем, как пойти на дно. Возможно, вы проходили мимо сумасшедшего дома и слышали дикий крик сумасшедшего. У вас, наверное, сердце сжалось, когда вы слышали рык льва в пустыне или шипение ядовитой змеи в кустах.

Прислушайтесь – вот он, невероятный гул миллионов, миллионов мучеников, обезумевших от неистовства Ада. О, вопли ужаса, стенания, крики ярости и боли, предсмертные стоны! Они рычат как львы, шипят как змеи, скулят как собаки и воют как драконы. Вы услышите зубовный скрежет и богохульства обезумевших душ. К тому же здесь раздается гром Божьего гнева, который сотрясает Ад до самого основания. Но есть здесь и другой звук!

10. Река

«День смятения и попрания и замешательства»[169].

В Аду постоянно слышен звук, похожий на множество рек, словно туда сливаются все реки и океаны мира. Это действительно вода? Да. Сливаются ли воды Мирового океана в Ад? Нет. А что это такое? Это океаны слез. Миллионы людей плачут ночью и днем. Они плачут вечно. Они плачут от серного дыма, выедающего им глаза. Они плачут от страха в кромешной тьме. Они плачут оттого, что потеряли прекрасный Рай. Они плачут, потому что их жгут языки пламени.

Лучше одна слеза раскаяния, чем миллионы слез в Аду. Но что это за жуткий тошнотворный запах?

11. Запах смерти

«И пойдет от него зловоние, и поднимется от него смрад»[170].

Есть такие болезни, как рак и язва, когда люди не могут дышать воздухом в комнате, где находятся больные. Есть и кое-что похуже. Это запах смерти, который источает мертвое тело в могиле. Труп Лазаря пробыл в могиле всего четыре дня, но его сестра Марта не могла вынести этот запах[171]. Что такое запах смерти в Аду? Святой Бонавентура говорит, что, если из Ада забрать одно-единственное тело и вернуть на землю, в то же мгновение все живые существа на земле отравятся и погибнут[172]. Таков запах смерти, источаемый одним телом в Аду. Каков же тогда запах бесчисленных миллионов тел, которые сложены там, как трупы овец? Каким стал этот запах за десять тысяч лет, ведь с каждый днем он становился все хуже и хуже? «И будут выходить и увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет; и будут они мерзостью для всякой плоти»[173]

А теперь спустимся в Ад и посмотрим, какие жестокие пытки уготованы грешникам.

12. Дьявол

«Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать»[174].

Наш путь лежит через кипящее море огня. Мы должны пройти по нему до самого сердца Ада. Там нашему взору откроется самое ужасающее зрелище на свете – сам дьявол, закованный в цепи. Продолжим путь.

Мы подходим к обители Сатаны. Тьма сгущается. Вы видите множество бесов, которые копошатся во тьме. Они пришли исполнять приказания великого владыки. Вы уже слышите лязг гигантских цепей! Смотрите! Вот он: самый жуткий и отвратительный из всех чудовищ, дьявол.

Он огромный! Он может покрыть всю землю[175]. Святая Франциска видела Сатану. Он сидел на длинной балке, торчавшей из самой середины Ада. Ноги его уходили в пучину Ада. Они закованы в гигантские, тяжелые железные кандалы. Они закреплены толстым кольцом в полу. Его руки прикованы. Одна рука его тянется вверх, проклиная Небеса, Господа и святых, обитающих в Раю. Другая направлена вниз, в самую пучину Ада! Его гигантская и омерзительная голова высоко в облаках. Из его головы торчат два громадных рога. «И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога»[176]. От каждого рога ответвлялось множество маленьких рожек, которые курились огнем и дымом. Его огромная пасть была широко раскрыта. Из нее изливалась огненная река, испускавшая не свет, но гнусный запах: «Из пасти его выходит пламя»[177]. Вокруг шеи у него ожерелье из каленого железа. Раскаленной цепью он обвязан вокруг пупа. Лицо его так уродливо, что ни человек, ни бес не могут вынести и одного взгляда на него. Это самое безобразное, отвратительное и страшное, что когда-либо было или будет на свете. Его большие пронзительные глаза полны гордыней, гневом, яростью, злобой, кровью, огнем и дикой жестокостью. Что-то еще есть в этих глазах, чему не найти имени, и это заставляло тех, на кого глядит дьявол, содрогаться. Один святой, который видел дьявола, сказал, что лучше бы горел тысячу лет в огне, чем одно мгновение смотреть на дьявола![178]

16. Душа перед сатаной

Бесы тащат очередную душу в Ад. Они несут ее сквозь пламя и бросают перед огромным закованным в цепи зверем, чтобы душу судил тот, в ком нет ни капли милосердия. О, как ужасно его лицо! О, содрогание и смертельный страх души, которая видит великого дьявола в первый раз. Дьявол раскрывает пасть. Он выносит жестокий приговор душе. Все слышат приговор, и Ад оглашают злобные крики и проклятия в адрес несчастной души.

17. Вечное пристанище души

Когда приговор оглашен, душу ловят и тащат туда, где ей будет дом на веки вечные. Толпы отвратительных бесов идут за ней. Злобно крича, они получают душу. «И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим»[179]. Смотрите, как бесы принимают душу во время уничтожения. «Зубы зверей, и скорпионы, и змеи, и меч, мстящий нечестивым погибелью, – обрадуются повелению Его и готовы будут на земле, когда потребуются, и в свое время не преступят слова Его»[180].

Душу в тот же миг бросают в темницу, которая отныне будет ее вечным пристанищем. Темницы душ отличаются по виду грехов.

Святая Тереза обнаружила себя в норе или в сундуке. Стены, казалось, обступили ее со всех сторон и душили. Ее душа горела в самом жутком пламени. Ее словно разрывали на части. Невозможно было ни сесть, ни лечь. Как только душа обретает место, по обе стороны от нее встают два беса. В Аду есть духи возмездия, обезумевшие от ярости, они учиняют жестокие пытки. Святая Франциска видела их. Один – разящий бес, другой – насмешник.

18. Разящий бес

«Готовы для кощунствующих суды, и побои – на тело глупых»[181].

Если вы хотите узнать, как разит бес, послушайте, как он поразил Иова: «И отошел сатана от лица Господня и поразил Иова проказой лютою от подошвы ноги его по самое темя его. И взял он себе черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел». Трое друзей Иова, услышав о постигших его несчастьях, пришли утешать его. «И подняв глаза свои издали, они не узнали его; и возвысили голос свой и зарыдали; и разодрал каждый верхнюю одежду свою, и бросали пыль над головами своими к небу. И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико»[182].

Иова поразил один удар. Всего один. Он был так силен, что покрыл его тело струпьями и язвами, и друзья не узнали его. Они не могли вымолвить ни слова семь дней и семь ночей, а просто оплакивали его, думая о том, как ужасно может поразить бес.

Дитя, если ты попадешь в Ад, дьявол поразит твою душу. Он будет посылать удар за ударом каждую минуту, вечно. Первый удар сделает твое тело столь же отвратительным на вид, как тело Иова, с головы до ног покрытое струпьями. Второй удар удвоит первый. Третий утроит его. Четвертый учетверит. Каким станет твое тело, если дьявол будет пытать его каждое мгновение на протяжении ста миллионов лет?

Иову еще повезло. Когда его поразил дьявол, друзья пришли утешить его, а когда увидели его, то оплакали. Но когда дьявол поразит тебя в Аду, никто не придет утешить тебя, никто не оплачет тебя. Ни отец, ни мать, ни брат, ни сестра, ни друг никогда не придут разделить с тобой горе. «Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его»[183]. О дитя, совершить смертный грех, а затем вечно получать удары за него – это плохая сделка с дьяволом.

19. Бес насмехающийся

«Не восстанут ли внезапно те, которые будут терзать тебя, и не поднимутся ли против тебя грабители, и ты достанешься им на расхищение?»[184]

Святая Франциска увидела и другого беса, который издевался и попрекал ее. Послушайте, как он бранил душу: «Помни, – сказал он, – где ты теперь будешь всегда; как краток момент греха и как долог момент наказания. Это твоя вина; когда ты совершила смертный грех, ты знала, как тебя накажут. Отличная сделка – вечные муки в обмен на грех, который длится день, час, одно мгновение. Теперь ты оплакиваешь свой грех, но уже слишком поздно. Тебе нравилось в дурной компании; здесь ты найдешь ее в избытке. Твой отец был пьяницей и показал тебе путь в публичный дом. Смотри, как он пьет раскаленную лаву! Ты слишком ленилась, чтобы ходить на воскресную службу. Теперь ты можешь бездельничать всласть. Здесь нет воскресной службы. Некуда ходить. Ты ослушалась отца, но не смеешь ослушаться отца своего в Аду. Посмотри на громадное чудовище, закованное в цепи; попробуй ослушаться его!»

Святая Франциска видела, как эти слова вводят душу в такое ужасное отчаяние, что она разразилась самым жутким воем и богохульством.

Самое время посмотреть на вечное пристанище грешников.

20. Огненное ложе

Грешник лежит, прикованный к ложу из огня! Когда больной лежит даже на мягкой постели, ему полезно переворачиваться с боку на бок. Если больной долго лежит в одном положении, его кожа сходит и обнажается плоть. Что же происходит, если тело лежит в одном и том же положении на огне сотни миллионов лет! Посмотрите на это тело, лежащее на огненном ложе. Все тело охвачено огнем. Пламя проходит сквозь каждую кость и каждую мышцу. Каждый нерв трепещет и дрожит, когда его обжигает пламя. Огонь врывается в череп, выходит из глаз, из ушей, взвивается в горле, как в печной трубе. Таково наказание за смертный грех. И все-таки есть люди, которые в здравом рассудке совершают смертный грех!

21. Черви

«Червь их не умирает и огонь не угасает»[185].

Святой Василий говорит, что в Аду есть черви без числа, поедающие плоть, и их укусы невыносимо терзают. Святая Тереза говорит, что видела, как у входа в Ад кишмя кишат эти ядовитые гады. Если вам невыносим вид уродливой твари и ползучих гадов на земле, как вам понравятся ядовитые твари в Аду, кои в миллион раз гаже? От укуса или укола земных насекомых можно мучиться несколько часов напролет. Что вы почувствуете в Аду, когда миллионы тварей найдут пристанище у вас во рту, в ушах и глазах, будут ползать по вам и жалить смертоносными жалами целую вечность? Вы не сможете их согнать, не сможете пошевелить ни рукой, ни ногой. Это одна из самых болезненных пыток на свете, и ее следует бояться.

22. Ужас

«Думая укрыться в тайных грехах, они, под темным покровом забвения, рассеялись, сильно устрашаемые и смущаемые призраками, ибо и самое потаенное место, заключавшее их, не спасало их от страха, но страшные звуки вокруг них приводили их в смущение, и являлись свирепые чудовища со страшными лицами»[186].

Вы знаете, что значит обезуметь от страха? Один мальчик хотел напугать двух других мальчиков. Однажды днем он нарисовал фосфором скелет на стене в комнате, где они спали. Днем след фосфора не виден; в темноте он сияет, как пламя. Два мальчика отправились спать, ничего не подозревая. На следующее утро, когда открыли дверь в комнату, где спали мальчики, один сидел на кровати и смотрел в стену, обезумевший. Другой мальчик лежал замертво. Вот что такое страх.

Вы будете лежать в одиночестве, во тьме, в Аду. Бесы явятся вам в самых ужасных обличиях, чтобы напугать вас. Змеи явятся и будут шипеть на вас. Дикие звери рычать. Смерть будет глядеть на вас. Что вы ощутите, когда в полночный час к вашей постели придет мертвец, встанет у постели и станет хулить вас? Вы услышите жуткие вопли и гнетущие звуки, источника которых не сможете угадать. Грешник, обезумев от ужаса перед видениями во тьме Ада, с воем зовет на помощь – но никто не придет, не спасет его: «преследуемые брожениями ядовитых зверей и свистами пресмыкающихся, они исчезали от страха, боясь взглянуть даже на воздух, от которого никуда нельзя убежать»[187].

Теперь взгляните на крошечные двери. Это двери в подземелья, где заперты грешники. Мы направимся туда и посмотрим на некоторые из них.

24. Подземелья Ада

а) Первое подземелье: Горящее платье

«Как нагревается твоя одежда?»[188]

Пройдем в эту комнату. Как вы видите, она очень маленькая. В центре стоит девушка, на вид ей лет восемнадцать. Какое ужасное платье на ней – оно сделано из огня. На голове у нее шляпка из огня. Она стягивает голову; она сжигает ей кожу; прожигает голову насквозь; разъедает череп, и он дымится. Кровожадное пламя пробирается в мозг, расплавляя его: «Как серебро расплавляется в горниле, так расплавитесь и вы»[189]. Вам наверняка не нравится головная боль. Представьте, как болит голова у этой девушки. Но взгляните на нее внимательно. На ней накидка из огня. На земле она бы сгорела вмиг. Но она в Аду, где огонь пожирает все, но ничего не сжигает дотла. Она стоит, обугленная и обожженная! Она считает секунды, и каждая секунда кажется ей сотней долгих лет. Считая секунды, она помнит, что будет считать их вечно.

Когда эта девушка была жива, она не думала ни о Боге, ни о душе. Она заботилась только об одежде! Вместо воскресной службы она ходила по городу и в парк, чтобы покрасоваться в платье. Она не слушала отца и мать и ходила на танцы, чтобы показать платье. А теперь ее наказание – это платье: «чем кто согрешает, тем и наказывается»[190].

б) Второе подземелье: Бездонная яма

«Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои»[191]. Представьте себе гроб, но не деревянный, а огненный! Отправимся в другое подземелье. Вы видите яму, глубокую, почти бездонную яму. Посмотрите вниз и увидите, что внизу что-то горит. Это гроб, гроб из огня. Человек лежит в этом гробу. Железный гроб мог бы лопнуть, но гроб из огня никогда не треснет и не лопнет. Человек лежит и останется навсегда в этом гробу. Он сжигает его изнутри. Стенки гроба прижигают ему кожу. Тяжелая раскаленная крышка давит прямо на него сверху. Ужасный жар душит его; он ловит ртом воздух; он не может дышать; это невыносимо; он сходит с ума.

Он сгибает ноги в коленях и упирается руками и ногами в крышку гроба, чтобы открыть его. Колени и руки его горят. Но хуже – задохнуться. Он со всей силы упирается в крышку, чтобы открыть гроб. Но не может. У него кончаются силы. Он оставляет попытки и откидывается назад. Снова удушье. Он снова делает попытку выбраться; снова неудача; так будет продолжаться вечно! Этот человек был очень богат. Вместо того чтобы славить Бога, он славил свои деньги. Утром, днем и ночью он думал только о деньгах. Он одевался в порфиру и виссон. Каждый день он пировал. К бедным он был глух. Бедняк мог умереть у его порога, но он бы не дал ему даже крошки со стола. Когда он попал в Ад, дьявол хулил его, говоря: «Какую пользу принесла тебе гордыня, чем помогло тебе богатство напоказ? Все это прошло, как дым». Приговор дьявола был таков: в мире он был очень богат, значит, в Аду должен быть нищ и не иметь ничего, кроме узкого огненного гроба.

в) Третье подземелье: Раскаленный пол

Загляните в это подземелье. Какое отвратительное место! Раскаленный потолок, раскаленные стены, раскаленный лист железа на полу. Смотрите, в центре стоит девушка. Ей около шестнадцати лет. Она босая, ни обуви, ни чулок; она стоит босыми ногами на раскаленном полу. Эту дверь никто не открывал с тех пор, как она впервые встала на этот пол. Сейчас она видела, что дверь отворилась. Она побежала вперед. Она упала на колени. Слушайте! Она заговорила. Она говорит: «Я годами стою босая на этом раскаленном полу, днем и ночью. Ни на мгновение я не забылась сном, ни на секунду не забыла про этот ужасный горячий пол. Посмотрите на мои обожженные и кровоточащие ноги. Дайте мне сойти с этого пола на мгновение, всего на одно мгновение. В вечности я могу забыть о боли только на мгновение». Дьявол отвечает: «Ты просишь на мгновение, на секунду забыть о боли? Нет, ни на мгновение в вечности ты не покинешь этот раскаленный пол!» – «Это правда? – говорит девушка с тяжким вздохом. – Тогда пошлите кого-нибудь к моим маленьким братьям и сестрам, если они еще живы, и скажите не совершать того, что делала я, чтобы им не пришлось стоять вечность на раскаленном полу». Дьявол отвечает ей: «Твои малые братья и сестры услышат это от священников. А если нет, то не послушают и тех, кто придет из могилы».

О, как ужасен был крик той девушки, когда она увидела, что дверь закрывается и никогда не отворится больше. Рассказ о ней краток. Ее ноги привели ее ко греху, потому их и пытают. Еще совсем маленькой она стала водиться с дурной компанией. Когда она выросла, то стала ходить к плохим людям против воли родителей. Она бродила по улицам ночью и много грешила. Она рано умерла. Ее смерть была вызвана дурной жизнью.

г) Четвертое подземелье: Кипящий котел

В Книге пророка Амоса упомянуты раскаляемые огнем котлы, в которые ввергнут близких грешников[192]. В центре маленькой темницы стоит мальчик, юноша. Он молчит; он в отчаянии. Он стоит прямо. Его глаза горят, как два уголька. Два длинных столба пламени выходят у него из ушей. Ему трудно дышать. Иногда он открывает рот, и оттуда вырываются клубы огня. Но слушайте! Этот звук похож на кипящий чайник. Где-то кипит чайник. Нет. Прислушайтесь. Это кровь кипит в ошпаренных венах юноши. Мозг кипит и пузырится в его голове. Кипит костный мозг! Спросите его, почему он терпит такие муки. Он ответит: когда он был жив, по велению крови он совершал грехи, ходил на танцы, в публичный дом и в театр. Спросите его, заслужил ли он меньшей кары. Нет, ответит он. Она справедлива. На земле я этого не знал – но теперь знаю, что оно справедливое. Существует справедливый и ужасный Господь. Он сурово наказывает грешников в аду – но Он справедлив!

д) Пятое подземелье: Раскаленная жаровня

«Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную»[193].

Вы снова увидите дитя, о котором читали в «Ужасном приговоре»[194]. Смотрите! Это грустное зрелище. Маленький ребенок на раскаленной жаровне. Слушайте, как он визжит. Смотрите, как он вертится и извивается в огне. Он бьется головой о крышку жаровни. Он топает ногами по полу жаровни. На лице этого малыша можно увидеть гримасу безысходности, отчаяния и ужаса!

Для детей действует тот же закон, что и для всех. Если дети по своему желанию нарушают Божьи заповеди, их точно так же нужно покарать. Этот ребенок совершил тяжкие смертные грехи, зная о вреде, который принесут его действия, и о наказании в Аду. Господь был добр к этому ребенку. Вероятно, Господь увидел, что этот ребенок будет хуже, когда вырастет, и никогда не раскается, а значит, его придется еще тяжелее наказать в Аду. И Господь милосердный забрал его душу из мира в раннем детстве.

е) Шестое подземелье: Голос

Прислушайтесь. Вы слышите этот голос? Какой он печальный и скорбный. Он говорит: «Я погиб, я погиб. Я погиб, а ведь мог спастись. Я в Аду, а мог бы быть в Раю. Как краток был момент греха, как долго длится наказание! Кроме того, я мог раскаяться; я мог рассказать о своем грехе, но я устыдился признать его. Будь проклят тот день, когда я родился на свет. Я погиб – погиб – навсегда – навсегда – навсегда». Голос утихает, вы больше не слышите его.

30. Никакого покоя

б) Как выглядит Ад

Некое стекло увеличивало все в миллионы раз. Через это стекло рассматривали каплю грязной воды. Миллионы отвратительных маленьких насекомых были ясно видны в воде. Эти насекомые все время воевали, били и пытались убить друг друга. Они не давали друг другу передышки. Постоянные драки и бои, бои и драки. Тысяча насекомых бросается на тысячу других насекомых и пожирает их заживо. Иногда они отрывают друг от друга куски плоти и остаются живы, разве что становятся страшнее на вид. Таков Ад!

31. Вечность

«И пойдут сии в муку вечную»[195].

Одна вещь могла бы превратить Ад в Рай. Ангел Господний подходит к вратам Ада и говорит: «Слушайте меня, люди Ада, я принес вам благую весть. Вы будете гореть в Аду миллионы лет. Но придет день, когда мучения Ада закончатся! Вы выйдете наружу». Если бы такое послание было, Ад перестал бы быть Адом. Ад стал бы лишь домом для молитвы и хвалы Господу и радости. Но этого никогда не произойдет в Аду, потому что Господь сказал, что наказание грешников должно быть вечным.

а) Вопрос

Вы спрашиваете, что значит вечное. На этот вопрос ответить и просто, и сложно. Просто сказать, что муки Ада продлятся вечно, то есть никогда не закончатся. Сложно ответить на этот вопрос, потому что нашего понимания недостаточно, чтобы прояснить значение слова вечно. Мы знаем, что такое год, миллион лет, сто миллионов лет. Но вечное – Вечность – что это значит?

б) Мера – Птица

Мы можем измерить практически все. Мы можем измерить поле или дорогу. Мы можем измерить землю. Мы можем измерить расстояние от Земли до Солнца. Только одна вещь никогда не будет измерена, и это Вечность!

Представьте большой железный мяч, больше, чем небеса или земля. Раз в сто миллионов лет прилетает птица и касается мяча пером. Представьте, что вы будете гореть в огне столько, сколько потребуется птице, чтобы перышком стесать огромный железный мяч. Это Вечность? Нет.

в) Слезы – Песок – Точки

Представьте, что человек в Аду может пролить лишь одну слезу за миллиард лет. Сколько лет должно пройти, прежде чем он наполнит своими слезами водоем? Сколько лет пройдет, прежде чем он выплачет столько слез, сколько капель воды в потопе? Сколько лет пройдет, прежде чем он затопит слезами небеса и землю? Это и есть Вечность? Нет.

Превратим всю землю в маленькие песчинки и наполним ими небеса. С каждой сотней миллионов лет будем забирать одну песчинку; сколько времени пройдет, прежде чем последняя песчинка останется на небе? Это и есть Вечность? Нет.

Покроем всю землю и небо маленькими точками, вот такими: … Пусть каждая точка остается на месте сто тысяч миллионов лет. Это Вечность? Нет.

После такого времени Господь все еще будет наказывать грешников? Да. «При всем этом не отвратится гнев Его, и рука Его еще простерта»[196]. Сколько же будут длиться мучения грешников? Вечно!

33. Что они делают?

Возможно, прямо сейчас новый ребенок попадает в Ад. Завтра вечером в семь часов постучите во врата Ада и спросите, что делает этот ребенок. Бесы пойдут посмотреть на него. Потом они вернутся и скажут: «Ребенок горит в огне!» Возвращайтесь через неделю и спросите, что делает ребенок; вы получите тот же ответ – он горит в огне! Придите через год и задайте этот вопрос; вам ответят точно так же – он горит в огне! Приходите через миллион лет и задайте тот же вопрос; ответ будет тем же – он горит в огне! Если вы будете приходить вечно, вы всегда будете получать один ответ – он горит в огне!

Который час? – Гнетущий звук

Посмотрите в глубокую яму с огнем и серой. Смотрите, голова человека показалась оттуда. Он хочет задать вопрос. Он говорит с бесом, стоящим рядом с ним. Он говорит: «Кажется, с тех пор как я попал в Ад, прошло много времени; я тонул в этой глубокой огненной яме. Прошли годы. Я не следил за временем. Скажи мне, который сейчас час?» – «Ты дурак, – отвечает бес, – почему ты спросил, который час? В Аду нет часов; часы указывают время. Но в Аду нет времени. Это Вечность!»

Может быть, как-то темной одинокой ночью вы видели, как нечто болтается в воздухе туда-сюда с грустным и скорбным звуком. Это напугало вас, хотя это просто ветка дерева.

Такой звук есть в Аду. Он звучит от одного конца Ада до другого. Вы слышите, как он проходит мимо вас. Что это за гнетущий звук? Это звук Вечности: никогда, во веки веков!

Место, чуждое всякому милосердию[197]

Для многих критиков сочинение Фернисса «Как выглядит Ад» стало образцом всех худших черт христианской традиции. Сразу после его публикации Дж. Стендринг сочинил памфлет о «религии ужаса». Иронически утверждая, что «страх – лучшее орудие священника, особенно применительно к детям», Стендринг презрительно разнес «всю чепуху, которая составляет эту отвратительную книжонку».

Отзыв о памфлете Фернисса был каплей в море критики, которая обрушилась на традиционные представления об Аде в конце XIX столетия. Типичным примером такой критики является книга Остина Холиока «Рай и Ад: где же они находятся? Поиск объектов искренней надежды и ужаса» (Heaven & Hell: Where Situated? A Search After the Objects of Man's Fervent Hope & Abiding Terror), в которой автор указал на туманность библейских источников и вдоволь посмеялся над абсурдными, по его мнению, выводами католических мыслителей о местонахождении и природе преисподней.

Рай – это надежда христианина, Ад – его кошмар, страх и ужас, преследующий его повсюду. Во что превратится христианство – то есть современная европейская вера – без двух этих идей, или чувств, или верований? В мягкую форму суеверия. Надежда на вечное блаженство, бесспорно, очень нравится эгоистам; а страх перед вечными, нескончаемыми муками удержит многих от греха. Но все те, кто руководствуется такими мотивами, морально уступают тем, кто делает добрые дела оттого, что считает их верными, и приносит пользу людям и обществу независимо от того, получит ли сам какую-то выгоду. Высокая обязанность человека – совершать хорошие поступки, говорить правду не только не получая награды, но и, вполне возможно, расплачиваясь за это впоследствии.

Что нам сказать о другом месте пребывания усопших, где климат такой теплый, что жителям Центральной Африки он покажется некомфортным? Где оно находится? Ах, конечно, глубоко под землей; все христиане так говорят, и только они знают это точно. Разве Христос не спускался во Ад? Однако оно должно находиться недалеко от Рая: разве евангельский богач и Лазарь говорят друг с другом из своих мест пребывания? Мы не уверены, что Ад не находится внутри Рая, потому как в «Откровении» говорится: «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божьей, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем» (Отк. 14:9–10).

Мы не предполагаем, что под рукой у ангелов находится небольшой Ад для особых случаев или что они часто путешествуют в край, где царит Люцифер; но все же мы не может понять, как в их присутствии происходят муки, если только Ад не находится в самом Раю. Впрочем, мы уверены, что сам Господь находится в Аду. Если вы сомневаетесь, нужно всего лишь обратиться к тому пророку, что вдохновил автора памфлета, – к тому человеку, который хранит сердце Господнее, хранит знание о нем в одном из священных оракулов, которые надиктовал ему сам Святой Дух. «Куда пойду от Духа Твоего, – говорит Давид, – и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты». Мы опираемся на Псалом 138, и никто не посмеет в нем усомниться.

Кажется, нет сомнений у христиан, что серная яма находится где-то в пределах этой планеты, тогда как обитель блаженства – высоко в облаках или за облаками. Если планеты населены людьми (у ученых нет причин считать, что это не так) и если Создатель карает огнем сыновей своих, не верующих в Христа и распятие, куда отправляются обитатели других планет, когда пробивает их час? Сюда? Или в каждом из многочисленных космических миров есть небольшой Ад, куда попадают заблудшие души? Если они попадают сюда, то постоянно происходит расширение. Если Рай не находится над землей и никогда не возникнет на земле, то я предпочитаю верить, что Ад также далеко вверху в облаках, чтобы путь до него занимал так много времени, как только возможно.

Теплый мир за гробовой доской имеет много популярных имен. Ад – самый общий термин для христиан; впрочем, иногда он обозначается как преисподняя, геенна огненная, последний путь и так далее. Большинство ортодоксальных христиан называют Адом горящее серное озеро; однако в лоне Церкви есть и такие, и мы почитаем их лучшими, кто вообще не верит в буквальное понимание Ада как мучений в огне. У католиков есть место, которое называется Чистилищем, это своего рода исправительное учреждение, а не колония, как наш Ад. Там грешники могут быть отпущены по определенному регламенту; а наши религиозные преступники осуждены на всю жизнь (или смерть, если так можно выразиться) без малейшей надежды на прощение. Сами католики признают, что, однажды попав в Ад, ты оказываешься там навечно. Микеланджело, знаменитый художник, по заказу Папы Юлия II написал восхитительную картину, представляющую Судный день. Микеланджело[198] поместил среди прочих фигур в сцене Ада нескольких кардиналов и прелатов. Они, вероятно, были осуждены, как епископ Коленсо и некоторые из умнейших людей нашей Церкви, за то, что думали сами и, что хуже всего, публиковали выводы из своих размышлений. Это, как мы знаем, во все христианские эпохи было достаточным основанием, чтобы счесть человека неподходящей компанией для святых. Впрочем, некоторые достойные и правильные церковники эпохи Юлия, которые не были повинны в какой-либо оригинальной мысли за всю жизнь, пришли в ярость от этой картины и жаловались Его Святейшеству, упрашивая его наложить санкции на художника, чтобы загладить инцидент. На это Папа отвечал: «Мои дорогие братья, Рай и вправду наделил меня властью возвращать столько душ из Чистилища, сколько я сочту нужным; что касается Ада, вам не хуже меня известно, что моя власть простирается не так далеко, и те, кто однажды оказался там, останутся там навеки!»

Что такое Ад? Где же он находится? Это и вправду огненное озеро, как некоторые его представляют? Вы навсегда потеряете разум и полностью будете сбиты с толку, если попытаетесь найти ответ на этот вопрос в Библии. Если Ад находится внизу, он должен содержаться в пределах земли: где бы вы ни оказались на поверхности этого мира, над вами всегда небосвод. Если Ад находится в пределах земли, то как туда добраться? Странно, что никто не обнаружил его по случайности. Единственный вход туда, который можно представить себе, – это жерло Везувия. Но это не может быть правдой, поскольку это не смоляная яма, хотя от него идет серный дым. Из нее не появился, по нашим сведениям, ни один бес, никто его не видел, даже чудотворные монахи, которыми полнится вся страна. Мы знаем, что у этого места есть ограда и врата, а святой Иоанн видел ангела с ключом. Но Ад не имеет дна, и кто знает, что там, на той стороне Везувия, – черный ход, откуда Дьявол катапультируется, когда желает с ревом пролететь по миру? Бездонная яма, полная жидкости, наверное, похожа на горшок без дна, наполненный водой, где все не только в состоянии разрешения, но само состояние разрешения находится в подвешенном состоянии!

Мы постоянно слышим, как набожные христиане говорят, что души неверующих канули, или канут, в Геенну. Но существует утешение в знании, что Геенна не является Адом. В «Откровении» (17:8) говорится, что зверь, на котором сидит блудница Вавилонская, «выйдет из бездны, и пойдет в погибель». Возможно, Геенна – это католическое Чистилище! Кто знает? Но тогда исключено, что Ад – это Ад и что Свободомыслящие туда попадут! Я бы не был в этом так уверен. Читайте «Откровение» (20:14): «И смерть и ад повержены в озеро огненное». О чем это нам говорит? Мы слышали о доме, который обернулся вокруг окна, но никогда не слышали о яме, в которую можно бросить ее саму! Это одна из загадок, которые «уходят от любого понимания». Есть огненное озеро, в котором люди вечно горят, но не сгорают дотла. Это просто физически невозможно. Человек, брошенный в огненное озеро, полностью сгорит за очень недолгое время, и ничто не сможет ему помешать. Люди не живут в огне. Природа огня такова, что он жжет, разрушает, разнимает на части любую животную или растительную материю, брошенную в огонь. Сама человеческая жизнь должна измениться коренным образом, чтобы люди могли прожить в огне вечно. Некоторые скажут на это, что Господь может создать чудо. Но у нас нет причин полагать, что это так. Мы ничего не знаем о том, что может Господь – мы только знаем, что есть, и не видим никаких чудес. Мы должны оставить идею адского пламени как выдумку мстительных и злобных чудовищ в человеческом обличье, которую затем взяли на вооружение фанатики, чей разум был помрачен суеверием, и они, как в единственную реальность, верили в ересь, существовавшую только в их воспаленном воображении.

Кто, имея человеческие симпатии и испытывая страсть, захочет туда, где распадутся все связи? Туда, где мужа разделяют с женой, родителей – с детьми, братьев – с сестрами? И не только разделяют, но те, кого вы любили, будут биться в нескончаемой агонии. Это доктрина, которая требует веры.

Нам рассказывали, что король фризонов по имени Радбод[199] перед крещением решил спросить епископа, который готовил его к принятию веры, где искать его предков и предшественников. Епископ сказал ему, что поскольку они все были язычниками, то не могут насладиться райским блаженством, а попали в Ад. «Ну тогда, – ответил король, вынимая ногу из купели, в которую почти что погрузился, – если так, заберите свое крещение и Рай; я лучше попаду в Ад, но буду в хорошей и честной компании, с моими прославленными предками и людьми моего ранга, чем в ваш Рай, откуда вы выставили всех этих смельчаков и наполнили его не кем иным, как нищими, негодяями и ничем не примечательными личностями»

Библия, как и любая другая книга, которая учит нас доктрине Адских мучений, не может быть откровением любви и милосердия, данным нам Господом. Это грубая продукция невежественных, суеверных, подчиненных священству и озлобленных людей. Именно Библия из всех книг первой стала пропагандировать чудовищную, хитроумную доктрину вечных мук, уготованных всем, хотя даже одна миллионная часть этих людей не видела и не слышала этого. Доктрина эта вовсе не поддерживает добродетель в людях, напротив, она делает из хороших людей плохих и озлобляет всех, кто верит в нее. Она отвращает людей от их ежедневных дел в этом мире и вводит их в заблуждение о мире ином, в котором на поверку нет ничего стоящего внимания или могущего подарить перманентное счастье.

Ад рукотворный

XX столетие и далее

К концу XIX в. вера в существование Ада быстро пошла на спад вследствие секулярной и рационалистической критики устаревших христианских доктрин об ужасах, которые нас поджидают там. Но концепция Ада в современную эпоху сохранилась в более скрытом виде. На протяжении двух тысячелетий западные христиане верили, что Ад – это место за пределами мира живых, подземное царство, где Божественное правосудие отмерило непредставимые наказания грешникам на целую вечность. Но на рубеже XIX–XX вв. Ад закрепился в западной культуре как устойчивая метафора страданий и убожества в этом мире. Во время Промышленной революции в Англии Фридрих Энгельс описывал грязный и замусоренный Манчестер как «Ад на земле». На юге США А. С. Лейч осуждал «моральное уродство эксплуатации детского труда», которая приносила выгоду «аристократическим акционерам адских заводов», а аболиционисты выступали против жестокости «рабовладельческой системы, состряпанной самим Адом».

В XX в. идея Ада, несмотря на спад интереса к нему, серьезно развивалась. Западная традиция могла отказаться от концепции вечного наказания в мире ином, но была готова усвоить, что Ад – это состояние души, положение людей и главный принцип взаимодействия с другими. В пьесе Жан-Поля Сартра «За закрытыми дверями» (Huis clos, 1944) три персонажа, попавшие в Ад, неожиданно оказываются заперты вместе в обычной гостиной. В финале пьесы к ним приходит осознание: «Так вот он какой, ад! Никогда бы не подумал… Помните: сера, решетки, жаровня… Чепуха все это. На кой черт жаровня: ад – это Другие».

Технологии убийства, которые позволили осуществлять массовые бойни беспрецедентного масштаба, превратили Ад из пассивной метафоры во всеобщий порыв в катастрофических войнах XX столетия. От лагерей смерти на территории Восточной Европы до радиоактивных руин японских городов христиане-солдаты государств гитлеровской «Оси» и противостоящих им стран-союзников беспощадно и отрешенно осуществляли многие сцены адских мучений, которые веками хранились в воображении людей Запада. Создавая Ад на земле, они, сами не желая того, стали теми бесами-палачами, которых боялись их предки.

Театры военных действий были не единственной колыбелью Ада в XX в. Условия содержания преступников и политических заключенных в одиночных камерах американских тюрем превращают их жизнь в сущий Ад. Оставив Божье правосудие лучшему из миров, тюремщики разработали жестокие пытки, изощренности которых позавидовал бы любой средневековый прелат, но с одним значительным отличием. До наступления Новейшего времени в сознании людей посмертную справедливость осуществлял бесконечно мудрый Господь. В современной системе правосудия роль высшего судии и адского мучителя, Бога и дьявола взяли на себя не застрахованные от ошибок люди – и стали причинять страдания своим собратьям.

Фабрики смерти[200]

Во время Второй мировой войны (1939–1945) нацистская Германия строила лагеря смерти для ликвидации миллионов людей – в первую очередь евреев. Один из самых печально известных лагерей Треблинка находился в лесу под Варшавой в оккупированной Польше. Треблинка функционировала в течение пятнадцати месяцев, с июля 1942 г. по октябрь 1943-го. За это короткое время нацисты убили в газовых камерах, по разным данным, от 700 000 до 900 000 евреев – по количеству жертв Треблинка уступала только Аушвицу (Освенциму). Лагерь был закрыт осенью 1943 г. после восстания заключенных-евреев, нацисты разобрали все постройки и перепахали землю, чтобы скрыть следы геноцида от наступавших советских войск. Прибывший вместе с Красной армией военный корреспондент Василий Гроссман, русский писатель, еврей по происхождению, стал первым автором, написавшим о лагере смерти Треблинка. Также он записал рассказы узников, которым удалось сбежать из лагеря во время восстания. Точкой отсчета при описании зверств, которые творились в лагере, для Гроссмана был «Ад» Данте (см. выше), но литература блекнет перед реальностью, наполненной такой жестокостью и страданиями: «Данте не видел в своем аду таких картин».

Сперва у человека отнимали свободу, дом, родину и везли на безыменный лесной пустырь. Потом у человека отнимали на вокзальной площади его вещи, письма, фотографии его близких, затем за лагерной оградой у него отнимали мать, жену, ребенка. Потом у голого человека забирали документы, бросали их в костер: у человека отнято имя. Его вгоняли в коридор с низким каменным потолком – у него отняты небо, звезды, ветер, солнце.

И вот наступает последний акт человеческой трагедии – человек переступил последний круг треблинского ада.

Захлопнулись двери бетонной камеры. Усовершенствованные комбинированные затворы, массивная задвижка, зажим и крюки держат эту дверь. Ее не выломать.

Найдем ли мы в себе силу задуматься над тем, что чувствовали, что испытывали в последние минуты люди, находившиеся в этих камерах? Известно, что они молчали… В страшной тесноте, от которой ломались кости и сдавленная грудная клетка не могла дышать, стояли они один к одному, облитые последним, липким смертельным потом, стояли, как один человек. Кто-то, может быть мудрый старик, с усилием произносит: «Утешьтесь, это конец». Кто-то кричит страшное слово проклятия… И неужели не сбудется это святое проклятие… Мать со сверхчеловеческим усилием пытается расширить место для своего дитяти – пусть его смертное дыхание будет хоть на одну миллионную облегчено последней материнской заботой. Девушка костенеющим языком спрашивает: «Но почему меня душат, почему я не могу любить и иметь детей?» А голова кружится, удушье сжимает горло. Какие картины мелькают в стеклянных, умирающих глазах? Детства, счастливых мирных дней, последнего тяжкого путешествия? Перед кем-то мелькнуло насмешливое лицо эсэсовца на первой площади перед вокзалом. «Так вот почему он смеялся». Сознание меркнет, и приходит минута страшной, последней муки… Нет, нельзя представить себе того, что происходило в камере… Мертвые тела стоят, постепенно холодея.

Вначале дело с сожжением трупов совершенно не ладилось – трупы не хотели гореть: правда, было замечено, что женские тела горят лучше… Тратилось большое количество бензина и масла для разжигания трупов, но это стоило дорого, и эффект получался ничтожный. Казалось, дело это находится в тупике. Но нашелся выход. Из Германии приехал эсэсовец, плотный мужчина под пятьдесят лет, специалист и мастер. Каких только мастеров не родил гитлеровский режим – и по убийству малых детей, и по удавливанию, и по строительству газовых камер, и по научно организованному разрушению в течение дня больших городов. Нашелся и специалист по откапыванию и сожжению человеческих трупов.

Под его руководством приступили к постройке печей. Это были особого типа печи-костры, ибо ни люблинский, ни любой крупнейший крематорий мира не был бы в состоянии сжечь за короткий срок такое гигантское количество тел. Экскаватор выкопал ров – котлован длиной в двести пятьдесят – триста метров, шириной в двадцать – двадцать пять метров, глубиной в шесть метров. На дне рва по всему его протяжению были установлены в три ряда на равных расстояниях друг от друга железобетонные столбы, высотой каждый над уровнем дна в сто – сто двадцать сантиметров. Столбы эти служили основанием для стальных балок, проложенных вдоль всего рва. На эти балки поперек были положены рельсы, на расстоянии пяти – семи сантиметров одна от другой. Таким образом были устроены гигантские колосники циклопической печи. Была проложена новая узкоколейная дорога, ведущая от рвов-могил ко рву печи. Вскоре построили еще вторую, а затем и третью печь таких же размеров. На каждую печь-решетку нагружалось одновременно три тысячи пятьсот – четыре тысячи трупов.

Был доставлен второй «багер» – колосс-экскаватор, а за ним вскоре и третий. Работа шла день и ночь. Люди, участвовавшие в работе по сожжению трупов, рассказывают, что печи эти напоминали гигантские вулканы, страшный жар жег лица работавших, пламя извергалось на высоту восьми – десяти метров, столбы черного, густого и жирного дыма достигали неба и тяжелым, неподвижным покрывалом стояли в воздухе. Жители окрестных деревень видели это пламя по ночам за тридцать – сорок километров, оно поднималось выше сосновых лесов, окруживших лагерь. Запах горелого человеческого мяса заполнял всю округу. Когда ветер дул в сторону польского лагеря, расположенного в трех километрах, люди задыхались там от страшного зловония. На работе по сожжению трупов было занято восемьсот заключенных – численный состав, превышающий количество рабочих, занятых в доменном или мартеновском цеху любого металлургического гиганта. Этот чудовищный цех работал день и ночь в течение восьми месяцев беспрерывно и не мог справиться с сотнями тысяч человеческих тел. Правда, все время прибывали новые партии для газирования, и это тоже загружало печи.

Жестоко издевались эсэсовцы над прибывшими из восставшего варшавского гетто. Из партии выделяли женщин с детьми и вели их не к газовым камерам, а к местам сожжения трупов. Обезумевших от ужаса матерей заставляли водить своих детей среди раскаленных колосников, на которых в пламени и дыму корежились тысячи мертвых тел, где трупы, словно ожив, метались и корчились, где у беременных покойниц лопались от жара животы, и умерщвленные до рождения дети горели на раскрытом чреве матери. Зрелище это могло помрачить рассудок любого, самого закаленного человека, но немцы правильно рассчитали, что стократ сильней это будет действовать на матерей, пытавшихся закрыть ладонями глаза своим детям. Дети кидались к матерям с безумными криками: «Мама, что с нами будет, нас сожгут?» Данте не видел в своем аду таких картин.

Поразвлекшись этим зрелищем, немцы действительно сжигали детей.

Лето 1943 года выдалось необычайно жарким в этих местах. Ни дождя, ни облаков, ни ветра в течение многих недель. Работа по сожжению трупов находилась в разгаре. Уже около шести месяцев день и ночь пылали печи, а сожжено было немногим больше половины убитых.

Заключенные, работавшие на сожжении трупов, не выдерживали ужасных нравственных и телесных мучений, ежедневно кончали самоубийством пятнадцать – двадцать человек. Многие искали смерти, нарочно нарушая дисциплинарные правила.

«Получить пулю – это был «люксус» (роскошь)», – говорил мне коссувский пекарь, бежавший из лагеря. Люди говорили, что быть обреченным в Треблинке на жизнь во много раз страшней, чем быть обреченным на смерть.

Шлак и пепел вывозились за лагерную ограду. Мобилизованные немцами крестьяне деревни Вулька нагружали пепел и шлак на подводы и высыпали его вдоль дороги, ведущей мимо лагеря смерти к штрафному польскому лагерю. Заключенные дети лопатами равномерно разбрасывали этот пепел по дороге. Иногда они находили в пепле сплавленные золотые монеты, сплавленные золотые коронки. Детей звали «дети с черной дороги». Дорога эта от пепла стала черной, как траурная лента. Колеса машин как-то по-особенному шуршали по этой дороге, и, когда я ехал по ней, все время слышался из-под колес печальный шелест, негромкий, словно робкая жалоба.

В конце июля наступила удушающая жара. Когда вскрывали могилы, из них, как из гигантских котлов, валил пар. Чудовищное зловоние и жар печей убивали людей. Изнуренные люди, тащившие мертвецов, сами мертвыми падали на колосники печей. Миллиарды тяжелых, обожравшихся мух ползали по земле, гудели в воздухе. Дожигалась последняя сотня тысяч трупов.

После дня 2 августа Треблинка перестала существовать. Немцы дожигали оставшиеся трупы, разбирали каменные постройки, снимали проволоку, сжигали не дожженные восставшими деревянные бараки. Было взорвано, погружено и увезено оборудование здания смерти, уничтожены печи, вывезены экскаваторы, огромные, бесчисленные рвы засыпаны землей, снесено до последнего камня здание вокзала, наконец, разобраны рельсовые пути, увезены шпалы. На территории лагеря был посеян люпин, построил свой домик колонист Стребень. Сейчас и этого домика нет, он сожжен. Чего хотели достичь всем этим немцы? Скрыть следы треблинского убийства? Но разве это мыслимо сделать? Разве мыслимо заставить замолчать тысячи людей, свидетельствующих о том, как эшелоны смертников шли со всей Европы к месту конвейерной казни? Разве мыслимо скрыть то мертвое, тяжелое пламя и тот дым, которые восемь месяцев стояли в небе, видимые днем и ночью жителями десятков деревень и местечек? Разве мыслимо вырвать из сердца, заставить забыть длившийся тринадцать месяцев ужасный вопль женщин и детей, который по сей день стоит в ушах крестьян деревни Вулька? Разве мыслимо заставить замолчать крестьян, год возивших человеческий пепел из лагеря на окрестные дороги?

Мы приехали в треблинский лагерь в начале сентября 1944 года, то есть через тринадцать месяцев после дня восстания. Тринадцать месяцев работала плаха. Тринадцать месяцев пытались немцы скрыть следы ее работы… Тихо. Едва шевелятся вершины сосен, стоящих вдоль железной дороги. Вот на эти сосны, на этот песок, на этот старый пень смотрели миллионы человеческих глаз из медленно подплывавших к перрону вагонов. Тихо шуршал пепел и дробленый шлак на черной дороге, по-немецки аккуратно обложенной окрашенными в белый цвет камнями. Мы входим в лагерь, идем по треблинской земле. Стручки люпина лопаются от малейшего прикосновения, лопаются с легким звоном, миллионы горошинок сыплются на землю. Звук падающих горошин, звон раскрывающихся стручков сливаются в сплошную печальную и тихую мелодию. Кажется, из самой глубины земли доносится погребальный звон маленьких колоколов, едва слышный, печальный, широкий, спокойный. А земля колеблется под ногами, пухлая, жирная, словно обильно политая льняным маслом, бездонная земля Треблинки, зыбкая, как морская пучина. Этот пустырь, огороженный проволокой, поглотил в себя больше человеческих жизней, чем все океаны и моря земного шара за все время существования людского рода.

Земля извергает из себя дробленые кости, зубы, вещи, бумаги – она не хочет хранить тайны.

И вещи лезут из лопнувшей земли, из незаживающих ран ее. Вот они – полуистлевшие сорочки убитых, брюки, туфли, позеленевшие портсигары, колесики ручных часов, перочинные ножики, бритвенные кисти, подсвечники, детские туфельки с красными помпонами, полотенца с украинской вышивкой, кружевное белье, ножницы, наперстки, корсеты, бандажи. А дальше из трещин земли лезут на поверхность груды посуды: сковороды, алюминиевые кружки, чашки, кастрюли, кастрюльки, горшочки, бидоны, судки, детские чашечки из пластмассы. А дальше из бездонной вспученной земли, точно чья-то рука выталкивает на свет захороненное немцами, выходят на поверхность полуистлевшие советские паспорта, записные книжки на болгарском языке, фотографии детей из Варшавы и Вены, детские, писанные каракулями письма, книжечка стихов, написанная на желтом листочке молитва, продуктовые карточки из Германии… И всюду сотни флаконов и крошечных граненых бутылочек из-под духов – зеленых, розовых, синих… Над всем этим стоит ужасный запах тления, его не могли победить ни огонь, ни солнце, ни дожди, ни снег, ни ветер. И сотни маленьких лесных мух ползают по полуистлевшим вещам, бумагам, фотографиям.

Мы идем все дальше по бездонной, колеблющейся треблинской земле и вдруг останавливаемся. Желтые, горящие медью волнистые густые волосы, тонкие, легкие, прелестные волосы девушки, затоптанные в землю, и рядом такие же светлые локоны, и дальше черные тяжелые косы на светлом песке, а дальше еще и еще. Это, видимо, содержимое одного, только одного лишь, невывезенного, забытого мешка волос! Все это правда! Дикая, последняя надежда, что все это сон, рушится. А стручки люпина звенят, звенят, стучат горошины, точно и в самом деле из-под земли доносится погребальный звон бесчисленных маленьких колоколен. И кажется, сердце сейчас остановится, сжатое такой печалью, таким горем, такой тоской, каких не дано перенести человеку…

Огонь в небесах[201]

Атомный век начался утром 16 июля 1945 г., когда первый в мире ядерный заряд был взорван в пустыне Джорнада-дель-Муэрто в штате Нью-Мексико. Когда грибовидное облако, как цветок, распустилось в небе над пустыней, Дж. Роберт Оппенгеймер (1904–1967), директор лаборатории в Лос-Аламосе, который спроектировал это оружие, вспомнил изречение, приписываемое богу Вишну в священном индуистском тексте Бхагавадгита: «Теперь я стану Смертью, разрушителем миров». Оппенгеймер и его сотрудники открыли новую, неслыханную силу, несущую разрушение. Три недели спустя, 6 и 9 августа 1945 г., американские военные высвободили эту силу, взорвав такие же бомбы над Хиросимой и Нагасаки в Японии и тем самым мгновенно уничтожив десятки тысяч людей, в основном мирных жителей, а в последующие месяцы – несколько десятков тысяч пострадавших от ожогов, лучевой болезни и других телесных повреждений.

Ни одна страна не применяла ядерное оружие для боевых действий после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, но страх, что ядерный дождь обрушится с небес, с тех пор преследует каждую нацию, живущую на земле. Эта технология – один из самых страшных способов убийства, позволяющий превращать целые города в пламенеющие адские ландшафты, которые на протяжении всей истории воображали себе христианские авторы. Аналогию с Адом не забыли и критики ядерного оружия. В своей речи после получения Нобелевской премии мира в 1964 г. Мартин Лютер Кинг-младший (1929–1968) назвал войну одним из величайших зол, стоящих перед миром: «Мировая война – не дай Бог! – оставит лишь пепел как немое свидетельство существования человеческого рода, безрассудство которого привело к гибели. Если современный человек будет продолжать бесконечно заигрывать с войной, он превратит земную среду обитания в Ад, который не мог представить даже Данте».

Японцы не понаслышке знакомы с ядерным холокостом, о котором западные авторы не могут говорить без содрогания. Среди выживших – Ёситака Кавамото; ему было тринадцать лет, когда бомба взорвалась в километре от его школы в районе Закобачо в Хиросиме. Как ему удалось уцелеть после ударной волны от первого взрыва и не погибнуть в рухнувшей школе, можно объяснить только чудом. Рассказ Кавамото о массовом убийстве и страданиях, принесенных людям ядерным взрывом, читать гораздо тяжелее, чем исторические описания мук, которые ожидают грешников в Аду: ведь это происходило на самом деле. Отмечая семьдесят вторую годовщину взрыва в августе 2017 г., мэр Хиросимы Кадзуми Мацуи сказал: «Этот Ад никогда не уйдет в прошлое. Пока существует ядерное оружие и политики грозятся применить его, ужас может в любой момент стать нашим настоящим. Вы можете пострадать от их жестокости».

Мой одноклассник, по-моему, его звали Фудзимото, что-то пробурчал и показал в окно: «Б-29 летит». Он ткнул пальцем в стекло. Я привстал со стула и спросил его: «Где?» Не успел я встать на ноги, как это случилось. Все, что я помню, – молния, бледная вспышка, две или три секунды. Потом я потерял сознание. Не знаю, сколько времени прошло, потом я пришел в себя. Это было ужасно, ужасно. Откуда-то из-под обломков валил дым. Я был зажат под обломками, мне было ужасно больно; наверное, поэтому я пришел в сознание. Я не мог шевельнуться, сдвинуться ни на сантиметр. Потом я услышал, как десять моих одноклассников поют гимн нашей школы. Я помню это. Я слышал рыдания. Кто-то звал маму. Те, кто остался в живых, пели школьный гимн, сколько хватало сил. По-моему, я присоединился к хору. Мы думали, кто-то придет и спасет нас. Поэтому мы громко пели гимн. Но никто не пришел, и мы постепенно перестали петь. В конце концов я пел один. А потом почувствовал, как подступает страх. Я собрал всю волю и попытался выбраться из-под обломков. Наконец мне удалось расчистить место над головой. Высунув голову и осмотревшись, я понял масштабы бедствия.

Небо над Хиросимой было темным. Что-то похожее на смерч или огромный огненный шар летало по всему городу. У меня были поранены только рот и руки. Но я потерял много крови, а в остальном был в порядке. Я решил, что выберусь наружу, но боялся бежать в одиночку. Мы ежедневно проходили военные учения, и нам говорили, что бежать в одиночку – это трусость, поэтому я решил, что должен взять кого-то с собой. Я полз по обломкам, пытаясь найти живых.

Потом я нашел одноклассника, он лежал под обломками, еще живой. Я попытался его поднять. Мне трудно это говорить, его череп был вскрыт, с головы свисало мясо. У него остался только один глаз, он смотрел прямо на меня. Сначала он что-то бормотал, но я ничего не понял. Он попытался откусить себе ноготь. Я вытащил его палец изо рта. А потом взял его за руку. Он потянулся за тетрадкой в нагрудном кармане, и я спросил: «Хочешь, чтобы я взял ее с собой и отдал твоей матери?» Он кивнул. Он начал терять сознание. Но я все равно слышал, как он кричал: «Мама, мама». Я думал, что смогу взять его с собой. Кажется, ниже живота все его тело было раздавлено. Нижняя часть тела была погребена под обломками. Он отказался идти; он сказал, чтобы я ушел.

В этот момент загорелось другое крыло школы, вернее, того, что некогда было школой. Я попытался добраться до детской площадки. Все было в дыму, но я видел, что внизу белый песок. Я подумал, что это, должно быть, детская площадка, и побежал в ту сторону. Я обернулся и увидел мою одноклассницу Ваду, она смотрела на меня. Я до сих пор помню эту сцену, она является мне в снах. Мне было жаль ее, но больше я никогда ее не видел. Когда я побежал, чьи-то руки пытались схватить меня за лодыжки. Они умоляли меня вытащить их. Но я был просто ребенком. И я был в ужасе от того, что все эти руки пытались схватить меня. Мне тоже было больно. Я мог только оставить их, и поэтому – трудно признаться, но я отталкивал руки от себя. Мне до сих пор тяжело это вспоминать.

Я пошел к мосту Миюки, чтобы выпить воды. На берегу реки я увидел множество людей, лежавших без сознания. Узкие ступеньки, которые вели к реке, были заполнены людьми, которые пытались пробиться к воде. Я был маленький, поэтому проталкивался к реке маленькими шажками. В воде было полно трупов. Мне пришлось развести руками тела, чтобы попить грязной воды. Тогда мы ничего не знали о радиации. Я стоял в воде, а тела плыли мимо по реке. Я не могу подобрать подходящих слов. Это было ужасно. Мне было страшно. Я не стал заходить дальше в воду, выбрался на берег. Я застыл. Я не мог найти тень. Я посмотрел наверх. Я увидел, как в небе растет грибовидное облако. Оно было очень яркое. В нем был огромный жар. Оно отражало свет и сияло всеми цветами радуги. Вспоминая, хоть это и странно, я могу сказать, что оно было красивым. Глядя на облако, я подумал, что больше не увижу мать, не увижу младшего брата. А потом потерял сознание.

Когда я пришел в себя, было около семи вечера. Я был в транспортном управлении Уджина. Я лежал на полу в каком-то ангаре, и старый солдат смотрел на меня. Он потрепал меня по щеке и сказал: «Ты счастливчик». Он рассказал, что вел один из немногих грузовиков, которые собирали трупы на мосту Миюки. Они сгружали тела, как мешки. Они подобрали меня на берегу реки и бросили на кучу других тел. Мое тело упало, и, когда они схватили меня за руку, чтобы закинуть обратно наверх, оказалось, что у меня еще бьется пульс, и они перенесли меня в грузовик для выживших. Мне действительно очень повезло.

Сумма страданий[202]

Лишение свободы – основная форма уголовной ответственности в США. Сейчас в американских тюрьмах находится ошеломляющее количество людей. В 2013 г. в федеральных, государственных и окружных тюрьмах содержалось более 2 млн совершеннолетних американцев, что составляет практически 1 % постоянного населения (1 из 110 человек). Заключенных часто подвергают дисциплинарным формам наказания и содержат в условиях подавления при очень небольшом контроле со стороны администрации. Особенно это касается одиночного заключения – формы лишения свободы, где заключенного изолируют от контакта с людьми на 22–24 часа в сутки. Это одновременно жестокая форма наказания и способ защиты заключенных друг от друга. Примерно 80 тыс. заключенных (5 % всех заключенных в американских исправительных учреждениях) постоянно находятся в карцере. Многие критики утверждают, что чрезмерная физическая и социальная изоляция приравнивается к пытке. Сами осужденные считают, что это больше похоже на Ад.

В своем «Приговоре хуже смерти» (2013) осужденный Уильям Блейк описал собственный опыт пребывания в одиночном заключении. В 1987 г., представ перед судом за хранение наркотиков, Блейк предпринял попытку побега. Перед тем как его взяли под стражу, он успел отобрать ружье у охранника и убил помощника шерифа. Теперь он отбывает пожизненное наказание. Поскольку Блейк считается особо опасным преступником, он отбывает срок, а вернее, проводит остаток жизни в постоянном одиночном заключении. Двадцать пять лет в постоянной изоляции от социума, по описанию Блейка, напоминают страдания средневековых грешников в Аду, но для него ужас и отчаяние вечного плена – страшная реальность. Более того, сам термин «одиночное заключение» неточный. Блейка окружают люди, претерпевающие то же жестокое наказание, и их яростные крики и мольбы о пощаде создают непрерывную какофонию, которая может любого свести с ума. Добавим к этим ужасающим звукам неотступный запах человеческих экскрементов, хроническую усталость, вызванную недостатком сна, и нескончаемое одиночество – пожизненное заключение Блейка превратилось в Ад на земле. Учитывая это бесчеловечное обращение, неудивительно, что среди преступников, которые находятся в одиночном заключении, многочисленны случаи нанесения себе физических повреждений и попытки суицида.

«Вы заслужили честь провести вечность в Аду», – сказал мне верховный судья Кевин Малрой в окружном суде Онондаги, когда я стоял перед ним 10 июля 1987 года, ожидая решения суда. Очевидно, он имел в виду, что на такой приговор имеет право не только сам Господь.

Никто, даже я, не подозревал, что, когда за мной захлопнутся тюремные ворота, я начну отбывать наказание, которое окажется гораздо хуже, чем смертный приговор. 10 июля 2012 г. я пробыл ровно 25 лет в одиночном заключении, где остаюсь и сейчас, когда пишу эти строки. Я пока не умер, так что не могу знать точно, что принесет мне смерть, но что касается жизни – самая страшная смерть не может быть тяжелее или ужаснее, чем все, что мне пришлось вытерпеть за эту четверть века.

Арестанты называют это боксом, коробкой. Тюремные авторитеты прозвали ее «особый жилой блок» или, коротко, SHU (произносится «шу»). В обществе это называется камерой одиночного заключения. Двадцать три часа в день вы проводите взаперти в камере размером с сортир, и один час отведен на «рекреацию» – одиночное пребывание во дворе, окруженном бетонными стенами или клеткой из стальных прутьев. Во дворе нет ничего, только воздух; ни телевизора, ни мяча, который можно побросать в сетку, ни игр, ни других заключенных. Там нет ничего. В камеру разрешается взять с собой очень немного вещей: три комплекта простого белого белья, пару зеленых штанов, рубашку с коротким рукавом, зеленую толстовку, пару обуви без шнурков, я называю это кроссовками за неимением подходящего слова, десять книг или журналов, двадцать изображений любимых людей, канцелярские принадлежности, упаковку мыла, зубную щетку и пасту, дезодорант. Никакого шампуня.

Жизнь в боксе – это суровое однообразие, сложно отличить один день от тысячи других. Ничего не происходит, никто не поможет узнать, понедельник сегодня или пятница, март или сентябрь, 1987 год или 2012-й. Земля вертится, технологии развиваются, ситуация в мире постоянно меняется. Но в камере одиночного заключения все спокойно. Я видел мобильный телефон только на картинках. Я никогда в жизни не прикасался к компьютеру, не выходил в интернет и не знаю, как это делается. Бокс – это безвременье, и я могу признаться, что этот бокс абсолютно ничем не отличается от бокса в исправительном учреждении Шавангунка, куда меня поместили в 1987 г. после окружной тюрьмы в Сиракузах. Сейчас в боксах все точно так же, как и сто лет назад, разве что появились наушники. Тогда тоже было несколько книг, предметы тюремной одежды, стены, решетки и человеческие существа в клетках. И страдание.

Страдание есть всегда. Если удается избежать его самому на время, всегда чувствуется, как много его у других; и хотя не получится заглянуть им в глаза, можно услышать, как по ночам крепкие парни плачут, как девчонки, и слезы льются у них из глаз из-за нескончаемого стресса и напряжения: в боксе это обычное дело.

Я читал исследования об эффектах длительной изоляции в одиночной камере, ученые говорят, что она может уничтожить психику человека, и я своими глазами видел, как вменяемые люди медленно сходили с ума – а иногда не так уж медленно. Однако ни один эксперт не писал о том, что многие годы в изоляции могут сотворить с нашей нематериальной основой, где теплится или умирает надежда, где живет дух. Пожалуйста, позвольте мне рассказать, что я видел и чувствовал в самые тяжелые дни моей двадцатипятилетней одиссеи.

Я перенес такие трудности и чувствовал такую скуку и одиночество, что, казалось, я могу их ощутить физически, они душили меня, пытались выжать из меня весь рассудок, душу и жизнь. Я видел и чувствовал, как надежда превращается в туман, и это было все труднее; шли годы, десятки лет, а я гнил в пустоте. Я видел, как люди теряли рассудок, как ими овладевало безумие, и я ужасно боялся, что в конце концов, как и другие парни, сломаюсь и сойду с ума.

Печально наблюдать, как человеческое существо теряет рассудок, не может справиться с давлением бокса, но еще печальнее видеть, как дух покидает душу. Это страшно. Время от времени тюремные охранники находят их повешенные, посиневшие тела; иногда – со сломанной шеей: они прыгают с кровати, обвязав вокруг шеи простыню, привязанную другим концом к решетке, которая закрывает лампу на потолке. Я видел, как дух покидает мужчин в боксе, и был свидетелем последствий.

На планете Земля нет места, похожего на бокс. Там люди, полные ярости, стоят у решетки своей камеры и исторгают из себя потоки брани на соседей, визжа и крича, вспоминая самые грязные ругательства, которые когда-либо произносили люди, они продолжают этот монолог часами и не теряют ни одного зуба, им никто не может начистить шею. Нигде вы не услышите таких презренных слов или яростных перебранок, нигде на свете, потому что с человеком, который так долго говорит подобные гадости, в другом месте расправятся. В одиночке толстые металлические прутья позволяют злым языкам оставаться безнаказанными, а атмосфера накаляет страсти и подстрекает говорящих бросаться в абсурдные крайности. И днем и ночью я просыпался оттого, что кто-то выпускает пар у решетки, и я бы соврал, если бы сказал, что сам не оказывался одним из орущих безумцев.

Я многие месяцы прожил там, где по утрам, едва проснувшись, я чувствовал зловоние человеческих фекалий, приправленное едким запахом застарелой мочи, где тот же запах постоянно обжигал мои ноздри и щипал глаза, пока я завтракал, обедал и ужинал, а перед тем, как провалиться в забытье, я думал: «Как же здесь воняет». Я как будто был на острове, который охраняют злобные акулы: меня окружали душевнобольные заключенные, которые разбрасывали экскременты по камере, бросали их за решетку и даже обмазывались ими. Я видел, как дни превращаются в целые недели, казалось, что они никогда не кончатся, я мог спать лишь короткими урывками и просыпался от очередного шока: я возвращался в кошмар наяву от криков сумасшедших, полностью потерявших контроль над собой, или оттого, что обезумевшие люди стучали по прутьям камеры, по стенам. Меня так выматывало отсутствие сна, что я выходил во двор в метель, чтобы немного подремать.

Дул сильный ветер, и снежные хлопья кружились в маленьком дворе бокса в Шавангунке, на мне был дешевый тюремный тулуп, под ним простая роба. Чтобы укрыться от жгучего холода, я зарывался в гору снега в два или три метра высотой, собранную в центре двора заключенными, которые расчищали узкую дорожку для прогулок по периметру. Голыми руками, онемевшими от холода, я рыл небольшое углубление в куче снега вроде хижины-иглу. Я забирался внутрь, сворачивался клубком на бетонном полу, покрытом снегом, и почти мгновенно засыпал, головой на снегу, как на подушке. У меня даже шапки не было.

Примерно через час меня будили охранники, чтобы вернуть внутрь, к нечистотам и безумию: «Блейк, перекур окончен…» Я получал целый час крепкого сна, за вычетом нескольких минут, пока я выкапывал себе иглу. Это дольше, чем я мог позволить себе за несколько недель в боксе, где ты просыпаешься оттого, что один заключенный в ярости бросил кроссовку в плексигласовый щит, а другой колотит в стену камеры; оттого, что кто-то стучит по прутьям, бросается на решетку и гремит цепями; оттого, что мужчины орут, словно в агонии, а может быть, уже мечтают о ней; или от монолога арестанта, который выпускает накопившийся гнев на охранника или соседа, обезумев от слишком длительного пребывания в боксе.

Я был так физически измотан, моя сила духа проходила такие испытания, которые ломали сильных парней, что я молил Бога, самого крепкого парня на свете: «Пожалуйста, Господи, останови их. Пожалуйста, дай мне немного покоя». Мои молитвы оставались неуслышанными, безумие вокруг продолжалось, и я чувствовал, как ярость поднимается внутри меня, затмевая страдание и усталость, – и я уже не просил, я требовал: «Господи, убей этих ублюдков, почему ты до сих пор этого не сделал!» Я орал на Всевышнего, мне казалось, что мой рассудок почти меня оставил, я словно балансировал над пропастью и мог увидеть, куда я упаду, я видел себя мертвым. Позже, когда я понимал, насколько тогда был близок к безумию, меня это пугало, но в тот момент все, что я мог испытывать, – это яростный гнев: я был зол на маньяков, шумных, вонючих и безумных маньяков; на охранников, на создателей этого Ада; на общество, которое смотрит сквозь пальцы на пытки и наказания, которые люди оплачивают своими налогами; но больше всего я злился на самого себя за то, что я сделал, из-за чего меня заковали в кандалы в этой зверской тюрьме. Я злился на весь мир; я был в отчаянии, я бушевал.

Я набивал уши мокрой туалетной бумагой, затыкал туго скрученными носками, прятал голову в подушку и закутывался в простыню, чтобы подушка держалась на месте, а потом ложился на кровать и молился о том, чтобы заснуть. Но шум был невероятный, оглушительная какофония безумства делала сон невозможным. Заключенные, в мучительном потоке кипучей ярости, плевали огнем обличительных речей друг в друга по причинам, которых не знали даже они сами, угрожая убить мать, отца и даже детей своих соседей. В боксе нет ничего святого. Это среда настолько ненормальна, настолько противоположна нормальным человеческим взаимодействиям, что извращает самую суть тех, кто слишком долго там находится. Их разум, нрав, манера поведения меняются, в конце концов ломая личность совсем. Все что угодно может быть верным, неправильное перестает существовать. Заключенные отказываются от ограничений, они кажутся лишними, ненужными, когда всех разделяют бетон и сталь. День за днем, порой год за годом, гнев растет все больше, подпитывается болью, которая вызвана условиями жизни, пока не перерастает в ярость, такую жгучую, что вызывает еще большую, невыносимую боль.

Кажется, невозможно описать это словами, так это непохоже на что-либо известное мне: нет ни одного места, которое бы хоть отдаленно напоминало бокс и могло бы сотворить в душе человека то, что сделали со мной многие годы там. Я могу рассказать про мир «особого жилищного блока» и его воздействие на людей то, что может показаться вам по-настоящему ужасным, но прожить в таком месте целую четверть века еще ужаснее. Нужно жить там, проживать все его дни и тяготы, чтобы оценить и понять, какая чудовищная участь меня постигла и как страшна может быть жизнь в одиночке, даже если нужно провести в ней всего один день.

Я провел девять лет в одиночке тюрьмы Шавангунк, шесть лет в тюрьме Салливан, шесть лет в Грейт-Медоуз, а здесь, в Эльмире, я нахожусь четыре года – и за все это время я ни дня не провел в психиатрическом стационаре из-за попытки суицида или по какой-либо другой причине. Раньше я думал о самоубийстве, когда было все труднее прожить следующий день, но я все еще здесь. Некоторые мои соседи в боксе поддавались суицидальным мыслям, предпочитая смерть еще одному дню в одиночке. Я никогда сам не пытаться умереть, но знавал времена, когда ходил по краю. У меня были соседи, которые попадали в бокс нормальными людьми и покидали его сломанными, в них уже не было ничего нормального. Я видел парней, оставивших всякую надежду в одиночке, но мои мечты и надежды до сих пор теплятся во мне. Коварная программа бокса пока не привела меня на скользкий путь саморазрушения, которому поддались многие из моих соседей, и, возможно, это чудо. Спасибо Господу за это чудо; я лучше умру, чем потеряю рассудок.

Если бы в 1987-м я узнал, что проведу четверть века в одиночном заключении, я бы, конечно, покончил с собой. Если бы пришлось умирать целый месяц и провести каждую его минуту в корчах, такая участь все-таки была бы куда более выносимой, чем прошедшие двадцать пять лет. Я пытаюсь представить, какая казнь, даже медленная, хуже, чем двадцать пять лет в одиночке, но у меня ничего не выходит. Сожгите меня, забейте до смерти палкой, разрежьте на куски, освежуйте, пристрелите, сделайте что угодно, но ничто не может быть ужаснее, чем годы, проведенные в одиночной камере. Если бы вы или государство убили меня, это бы длилось недолго; в боксе я внутренне умер тысячу раз. Сумма моих страданий за четверть века была именно такой.

Для некоторых высокопоставленных судей, которые в одиночке не провели ни дня, двадцать пять лет – это не жестокий, а вполне обычный приговор. Для тех, кто жаждет мести заключенным, совершившим ужасные преступления, неважно, насколько жестока или необычна моя участь. Тем, кто ненавидит и не знает прощения, всегда будет мало угрызений совести, недостаточно раскаяния – в их глазах можно увидеть только жажду возмездия. Судье Малрою показалась достаточной вечность в Аду. Но их беспощадная ненависть говорит, что в Аду недостаточно жарко; им хотелось бы большего. К счастью, эти люди немногочисленны; для многих в какой-то момент наступает предел.

Неважно, что все думают о том, что не увидят в самом страшном кошмаре. Я знаю, что двадцать пять лет в одиночном заключении – это безусловно жестокий приговор, более жестокий, чем электрический стул, газовая камера, смертельная инъекция, пуля в голову и даже гильотина. Сумма страданий, причиненных человеку любой казнью, – это ничто по сравнению с суммой страданий, которые принесла мне четверть века в боксе. Одиночное заключение, которое пережил я, даже если не считать нечеловеческих условий пребывания, – это ужасная пытка. Те, кто не уверен в этом, не знают, о чем говорят. Я отбываю наказание куда худшее, чем смерть.

Микстейп гуантанамо

Сторонники тюремной реформы активно выступают за отмену одиночного заключения на срок более 15 дней в американских тюрьмах. У политзаключенных куда меньше сторонников и прав. В январе 2002 г. администрация президента Буша основала тюрьму Гуантанамо на Кубе, где содержали и допрашивали вооруженных противников, взятых в плен в ходе войны с терроризмом. Сотни пленных находились там неопределенное время без суда и следствия за военные преступления, которые они предположительно совершили. В тюрьме их подвергали жестокому и унизительному обращению. Инспекторы Красного Креста и освобожденные пленники сообщали о том, что в Гуантанамо пытали лишением сна, физическим насилием и жестокими наказаниями.

Одним из необычных методов допроса, которые применяли дознаватели, чтобы сломить волю заключенных в Абу-Грейбе, Баграме, Мосуле и других подобных местах, была громкая музыка. В уставе для дознавателей Армии США в редакции 2006 г. допускается применение на допросе карательных звуков – эта практика подтверждается бывшими узниками. Заключенные в Гуантанамо сообщали, что их держали на цепи без еды или воды в полной темноте, «где в течение нескольких недель непрерывно и громко звучал рэп или хеви-метал». Эта музыка выполняла несколько функций. Она вызывала страх, отчаяние и дезориентацию, подавляя мысли заключенных и подчиняя их воле дознавателей. Даже если музыка играет невыносимо громко (на уровне 100 децибел, что эквивалентно грохоту отбойного молотка), она не оставляет физических следов на заключенных, не проливает их кровь, но вызывает острую физическую и психологическую боль, ничем не выдавая ее происхождение.

Также музыка несла культурное содержание, которое запугивало и унижало заключенных. Слова в рэпе или хеви-метал-композициях были угрожающими, но мурлыканье таких певиц, как Кристина Агилера, похоже, было выбрано специально, чтобы оскорбить религиозные чувства заключенных исламистов. Ироническая приторность и многократное повторение детских песен, таких как «Я люблю тебя» из телешоу «Барни и его друзья», и рекламных джинглов вроде «Мяу-микс», делали эти мелодии особенно эффективными орудиями пытки. Наконец, громкая музыка воздействовала и на самих дознавателей, которые, усваивая жестокие тексты хеви-метал– и рэп-композиций, не испытывали сострадания к пленным.

Ниже приводится список композиций, которые включали многократно и максимально громко, чтобы сломить волю вражеских комбатантов в тюрьме Гуантанамо и других исправительных учреждениях США по всему миру. Для тех, кто подвергался жестким допросам без прав и надежды на освобождение, эти песни и их аналоги стали настоящим саундтреком Ада.

Christina Aguilera – Dirrty; Barney and Friends – I Love You Song; Deicide – Fuck Your God; Drowning Pool – Bodies; Eminem – Kim; Marilyn Manson – The Beautiful People; The Meow Mix Theme; Nine Inch Nails – Somewhat Damaged; Queen – We Are the Champions; Britney Spears – …Baby One More Time

Список литературы для дальнейшего чтения

Almond, Philip C. Heaven and Hell in Enlightenment England. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Bernstein, Alan E. The Formation of Hell: Death and Retribution in the Ancient and Early Christian Worlds. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1993.

Hell and Its Rivals: Death and Retribution Among Christians, Jews, and Muslims in the Early Middle Ages. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2017.

Casey, John. After Lives: A Guide to Heaven, Hell, and Purgatory. Oxford: Oxford University Press, 2009.

Ferguson, Robert A. Inferno: An Anatomy of American Punishment. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

Moreira, Isabel, and Margaret Toscano (eds.). Hell and Its Afterlife: Historical and Contemporary Perspectives. Burlington, VT: Ashgate, 2010.

Rowell, Geoffrey. Hell and the Victorians: A Study of the Nineteenth-Century Theological Controversies Concerning Eternal Punishment and the Future Life. Oxford: Oxford University Press, 1974.

Turner, Alice K. The History of Hell. New York: Harcourt Brace & Company, 1993.

Walker, D. P. The Decline of Hell: Seventeenth-Century Discussions of Eternal Torment. Chicago: The University of Chicago Press, 1964.

Wheeler, Michael. Death and the Future Life in Victorian Literature and Theology. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Благодарности

Во многих отношениях эта книга – продолжение вышедшей в издательстве Penguin «Книги бессмертных» (The Penguin Book of the Undead, Penguin Classics, 2016). Оба этих проекта появились благодаря прозорливости и великодушию моего издателя Джона Сицилиано. Исследовательский отпуск, предоставленный мне Центром гуманитарных наук и искусств Университета Колорадо в Боулдере, освободил меня от преподавания на осенний семестр 2017 г., дав возможность посвятить все время изучению и подготовке переводов для этого издания. Я благодарен группе поддержки в лице Шона Беббса, Тома Бартовича, Сары Лугинбилл и Аманды Рейсин за то, что они прочитали рукопись этой книги и уберегли меня от многих серьезных ошибок. Особенно я признателен Энн И. Лестер, которая вместе со мной пережила полное мучений путешествие по темным тоннелям человеческого воображения.

Сноски

1

Перевод Ирины Гуровой.

2

Перевод В. В. Вересаева.

3

Теогония // Эллинские поэты / Пер. В. В. Вересаева. Вересаев, В. В. Полное собрание сочинений. – М.: Недра, 1929. – Т. 10.

4

Луций Анней Сенека. Трагедии / Пер. С. А. Ошерова. – М.: Искусство, 1991.

5

Гомер. Одиссея. Песнь одиннадцатая / Пер. В. А. Жуковского. – М.: Издательство Юрайт, 2019.

6

Платон. Федон. Собр. соч. в 4 т. Т. 2 / Пер. С. П. Маркиша // Философское наследие. Т. 116. РАН, Институт философии. – М.: Мысль, 1993.

7

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровского. – М.: Художественная литература, 1979.

8

Судьбу этих женщин свершили их двойственные связи: Федра была женой Тесея и полюбила Ипполита, его сына от другой женщины. Когда Ипполит отверг ее, Федра сказала Тесею, что он над ней надругался. Тесей совершил месть, убив своего сына, и, мучимая виной, Федра убила себя. Прокрида подозревала мужа в измене. Когда она подстерегала его на охоте, он случайно убил ее стрелой. В обмен на Ожерелье Гармонии Эрифила заставила мужа предпринять поход против Фив, обреченный на неуспех, и была убита его сыном Алкмеоном.

9

Вторая группа злосчастных женщин: муж Эвадны умер при осаде Фив; она в отчаянье бросилась в его погребальный костер. Пасифея – королева Крита, которая согрешила с быком и родила Минотавра. Лаодамия – жена Протесилая, совершила самоубийство, когда он умер на Троянской войне. Кеней – девушка по имени Кенида, которую изнасиловал Посейдон. Когда он предложил исполнить любое ее желание, она пожелала превратиться в мужчину.

10

Апокалипсис Павла. Новозаветные апокрифы / Сост., коммент. С. Ершова; Предисл. В. Рохмистрова. Пер. М. Витковской. – СПб.: Амфора, 2001.

11

Лк. 16:19–31. Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, тексты Священного Писания цитируются по Синодальному переводу.

12

«Евангелие от Никодима». Апокрифические сказания об Иисусе, Святом Семействе и Свидетелях Христовых / Сост. И. С. Свенцицкая, А. П. Скогорев. – М.: «Когелет», 1999.

13

Ср.: Ис. 9:1–2.

14

Лк. 2:30–32.

15

Ин. 1:29.

16

Ср.: Лк. 3:22.

17

Мф. 26:38.

18

Ср.: Пс. 106:15–17.

19

Ср.: Ис. 26:19.

20

Ср.: Ос. 13:14.

21

Ср.: Пс. 23:8–10.

22

Пс. 29:2–6.

23

Пс. 97:1–2.

24

Ср.: Пс 149:9.

25

Ср.: Ав. 3:13.

26

Пс. 47:15.

27

В православной традиции Григорий Двоеслов. – Прим. ред.

28

Святой Григорий Великий (Двоеслов). Диалоги. Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души. – М.: Сибирская Благозвонница, 2012.

29

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / Пер. В. В. Эрлихмана. – СПб.: Алетейя, 2001.

30

Ис. 43:2.

31

Здесь Беда кратко пересказывает короткий анонимный латинский текст о жизни Фурсея, написанный в конце VII в.

32

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / Пер. В. В. Эрлихмана. – СПб.: Алетейя, 2001.

33

Плавание святого Брендана: Средневековые предания о путешествиях, вечных странниках и появлении обитателей иных миров / Сост., вступ. ст., пер. Н. Горелова. – СПб.: Азбука-классика, 2002.

34

Римская стадия – 125 шагов, примерно 200 м.

35

Visio Tnugdali 4–1,1 ed. Albrecht Wagner, in Visio Tnugdali: Lateinisch und Altdeutsch (Erlangen, Germany: Verlag von Andreas Deichert, 1882), pp. 12–25 and 27–32.

36

Ср. 2 Царств 22:4–6 и Пс. 17:2–3.

37

Visio Tnugdali 4–1,1 ed. Albrecht Wagner, in Visio Tnugdali: Lateinisch und Altdeutsch (Erlangen, Germany: Verlag von Andreas Deichert, 1882), pp. 12–25 and 27–32.

38

Локоть – мера длины, расстояние от кончиков пальцев до локтя взрослого человека, около 44,4 см.

39

Иов. 40:23. В синодальном переводе Книги Иова это описание относится к бегемоту. – Прим. ред.

40

Фергус и Коналл – латинские имена Фергуса, сына Ройха, и Коналла Кернаха, языческих героев ирландской мифологии из Уладского цикла, одного рода с мифологическим героем Кухулином.

41

Пс. 125:6.

42

Лк. 6:25.

43

Ср.: Мф. 7:13.

44

. Visio Tnugdali 12–14, ed. Albrecht Wagner, in Visio Tnugdali: Lateinisch und Altdeutsch (Erlangen, Germany: Verlag von Andreas Deichert, 1882), pp. 32–39.

45

Екк. 9:10.

46

В средневековой Европе ладонь – единица измерения, равная четверти римского фута (примерно 7–8 сантиметров).

47

Прем. 6:3–6. Источник этого изречения – Книга Премудрости Соломона, апокрифический еврейский текст, написанный на греческом языке в I в., позднее переведенный на латинский и вошедший в состав Вульгаты.

48

Гонорий Августодунский, «Светильник» (Honorius Augustodunensis, Elucidarium 3.13–14, ed. Yves Lefèvre, in L'Elucidarium et Les Lucidaires: Contribution, par l'histoire d'un texte, à l'histoire des croyances religieuses en France au moyen âge (Paris: E. de Boccard, 1954), pp. 447–448).

49

Пс. 141:7.

50

Пс. 85:13.

51

Лк. 16:22.

52

Ср.: Отк. 8:8.

53

Мф. 8:12.

54

Иов. 10:22.

55

Instructio sacerdotis seu tractatus de praecipuis mysteriis nostrae religionis 14, ed. J. P. Migne, in Patrologiae Cursus Completus: Series Latina 184 (Paris: Garnier Fratres, 1879), cols. 791–792.

56

Авторитетный источник, на который ссылается автор, – ранний средневековый текст о мученичестве Св. Себастьяна (умер ок. 288), в котором святой представил каталог ужасов Ада и блаженств Рая, чтобы обратить свою паству в христианство: Ex gesta S. Sebastiani desumpta 3, in Acta sanctorum quotquot toto orbe coluntur.

57

Мф. 8:12.

58

Иов. 24:19.

59

Прем. 11:17.

60

Ис. 66:24.

61

Ис. 3:24.

62

Пс. 10:7.

63

Прит. 19:29.

64

Пс. 34:21.

65

Caesarius of Heisterbach, Dialogus miraculorum 1.32–34, ed. Horst Schneider, in Caesarius von Heisterback, Dialog über die Wunder, 5 vols. (Turnhout, Belgium: Brepols, 2009), vol. 1, pp. 290, 292, 294, 296, 298, 300, 302, 304, and 306.

66

Ср.: Мф. 16:23.

67

Это некромантия, само слово происходит от греческих корней necro– (мертвый) и manteia (гадание).

68

Цезарий Гейстербахский отсылает к сборнику цистерцианских притч о чудесах конца XII в., известному как «Видения Бернарда Клервоского». См.: Liber visionum et miraculorum Clarevallensium, eds. G. Fois, and S. Mula. Turnhout, Belgium: Brepols, 2017.

69

Втор. 19:15.

70

Людвиг II, ландграф Тюрингии (1128–1172), по прозвищу Людвиг Железный.

71

Caesarius of Heisterbach, Dialogus miraculorum 12.2, 12.6, 12.18–19, 12.21, and 12.41, ed. Horst Schneider, in Caesarius von Heisterback, Dialog über die Wunder, 5 vols. (Turnhout, Belgium: Brepols, 2009), vol. 5, pp. 2178, 2180, 2196, 2214, 2216, 2218, 2222, 2278, and 2280.Печатается по переводу в The Penguin Book of the Undead: Fifteen Hundred Years of Supernatural Encounters, ed. Scott G. Bruce (New York: Penguin Books, 2016), pp. 109–10 and 114.

72

См. выше.

73

См. выше.

74

Прем. 6:7.

75

Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть I. Вопросы 1–43 / Пер. С. Еремеева, А. Юдина. – Киев: Эльга, Ника-Центр, Элькор-МК, Экслибрис, 2002.

76

Фома Аквинский использовал латинское слово «viator» (в цитируемом переводе «заблудший», в английских переводах «wayfarer» – путник, странник) (для описания людей, которые в этом мире стремятся к Земле обетованной.

77

Здесь и далее – отсылка к «Glossa Ordinaria», сборнику комментариев к Библии, составленному в XII в.

78

Философ – Аристотель (384–322 до н. э.), наставник Александра Македонского и один из самых влиятельных философов Античности. В XII–XIII вв. возродился интерес к его трактатам, когда христианские исследователи начали переводить их на латинский язык с арабского и греческого языков.

79

Ис. 66:24.

80

Gregory, Moralia 12, comm Gregory, Moralia in Job 12.26, ed. Aristide Bocognano, in Gregoire le Grand, Morales sur Job: Troisieme partie (Livres XI–XVI) (Paris: Editions du Cerf, 1974), pp.186, 188.

81

Фома Аквинский использовал слово «comprehensor» («осмыслитель») для описания человека, полностью познавшего христианскую истину. Он назначен блаженным в Рай и противопоставляется «заблудшему», «путнику», который стремится завершить свой путь, став «осмыслителем».

82

Пс. 57:11.

83

Ис. 66:24.

84

Иак. 1:2.

85

Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. – М.: Московский рабочий, 1986.

86

Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. – М.: Московский рабочий, 1986.

87

Эта башня отмечает границу города Дит, где в горящих могилах томятся души еретиков, отрицавших бессмертие души.

88

Данте Алигьери. «Божественная комедия» / Пер. М. Лозинского. – М.: Московский рабочий, 1986.

89

Минотавр – мифический герой с бычьей головой, который жил в лабиринте во дворце Миноса, царя Крита. Вергилий побеждает чудовище, вспомнив «царя Афин» Тесея, который убил Минотавра с помощью дочери Миноса Ариадны.

90

Землетрясение, которое случилось во время распятия Христа, также сотрясло и Ад. См.: Мф. 27:51.

91

Эти три кентавра хорошо известны в античной литературе: Несс был убит Гераклом за попытку овладеть женой героя Деянирой, его отравленная кровь позднее убила самого Геракла. Хирон был известен своей мудростью и стал наставником героя Ахилла. Фол также участвовал в событиях жизни Геракла.

92

Александр Македонский (356–323 до н. э.) и Дионисий I Сиракузский (ок. 432–367 до н. э.) остались в истории как завоеватели и деспоты.

93

Аццолино – Эццелино III Римский, тиран Падуи (1194–1259). Обиццо д'Эсте (ок. 1247–1293) – маркиз Феррары, убитый собственным сыном.

94

Это тень Ги де Монфора (1244–1291), который в 1271 г. убил кузена принца Генри Олменского в алтаре церкви Св. Сильвестра в Витербо. Сердце убитого хранится на мосту в Лондоне.

95

Длинный перечень жестоких военачальников, завоевателей и негодяев: Аттила (406–453), чьи армии совершали набеги на границы Римской империи; эпирский царь и полководец Пирр (ок. 319–272 до н. э.), который побеждал ценой огромных потерь («пирровы победы»); Секст (67–35 до н. э.) – сын Помпея Великого, который развернул яростную войну против Марка Антония в конце Римской республики; Риньер да Корнето и Риньер Паццо – знаменитые разбойники начала XIV в. в Италии.

96

Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. – М.: Московский рабочий, 1986.

97

Это душа Пьетро делла Виньи (ок. 1190–1249), который был канцлером и секретарем императора Священной Римской империи Фридриха II в Палермо. Дантовское описание самоубийц как истекающих кровью говорящих деревьев восходит к портрету Полидора у Вергилия в Книге 3 «Энеиды».

98

«Развратница» – метафора ревности, приведшая к обвинениям в дворцовых интригах и потере королем доверия к его ближайшему советнику, который в результате совершил самоубийство.

99

Арколано Сиенский и его компаньон Джакомо да Сант-Андреа, печально известные как растратчики казны, жили в начале XIII в.

100

Это анонимное самоубийство произошло во Флоренции, в городе, изначально посвященном Марсу и потому принужденном страдать от военных действий.

101

Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Лозинского. – М.: Московский рабочий, 1986.

102

«К латинским словам церковного гимна „Vexilla regis prodeunt“ („Близятся знамена царя“) Вергилий добавляет „inferni“ („Ада“), разумея под этими знаменами шесть крыльев Люцифера, уже возникшие перед ними во мгле». – Прим. М. Лозинского к переводу.

103

Ученик Христа Иуда Искариот выдал своего учителя, поцеловав его, и позднее повесился (Mф. 2:3–10).

104

Кассий и Брут – сообщники, убившие Юлия Цезаря в мартовские иды (15 марта) 44 г. до н. э.

105

William Dawes, «Sermon IV on Matthew 25.41» in Sermons Preached upon Several Occasions Before King William and Queen Anne (London: H. Hills, 1709), pp. 53–61.

106

Лк. 16:19–31.

107

Лк. 16:19–31.

108

Ис. 66:24, Мк. 9:46–47.

109

Отк. 14:11; 20:10.

110

Giovanni Pietro Pinamonti, Hell Opened to Christians to Caution Them from Entering into It (London: Thomas Richardson and Son, 1845), pp. 15–21, 23–31 and 88–101.

111

Иер. 2:20.

112

Пс. 10:6.

113

Иов. 24:21.

114

Пинамонти пересказывает анонимный текст позднего Средневековья (De Similitudinibus), который по ошибке приписывает Ансельму Кентерберийскому (ок. 1033–1109).

115

Мф. 22:13.

116

«The voice of the LORF divideth the flaomes of fire». Psalms 29:7 (Библия короля Якова).

117

Фома Аквинский высказывался о свойствах адского пламени в: Summa Theologica, tertia pars, quaestio 97, articulus 5. О чуде Вавилонского плена см.: Дан. 3:19–25.

118

2 Петра 2:17.

119

«They shall never see light» Psalms 49:19 (Библия короля Якова).

120

Исх. 10:22.

121

Это высказывание также приписывали францисканскому монаху святому Бонавентуре (1221–1274), но доказательств этому нет.

122

Ис. 34:3.

123

Sulpicius Severus, Life of Saint Martin 24, trans. Thomas Head and Thomas F. X. Noble, in Soldiers of Christ: Saints and Saints' Lives from Late Antiquity and the Early Middle Ages (University Park: The Pennsylvania State University Press, 1995), p.26.

124

Лк. 16:22.

125

Лк. 16:24.

126

Ср.: Иуд. 1:7.

127

Отк. 21:8.

128

Мк. 9:49.

129

Вергилий. «Энеида», 4: 560.

130

Ис. 5:14.

131

Источник этого анекдота, приписываемого цистерцианцу Цезарию Гейстербахскому (1180–1240), неизвестен.

132

«Как огонь сжигает лес и как пламя опаляет горы», Пс. 82:15.

133

Это утверждение приписано Иоанну Златоусту (ок. 349–407). Он часто читал проповеди в Антиохии до того, как в 397 г. стал архиепископом Константинополя. Сотни его проповедей не дошли до нас.

134

Иов. 6:12.

135

Пс. 20:10.

136

Ис. 33:14.

137

Отк. 20:9.

138

Второзаконие 32:41.

139

Ср.: Пс. 90:11.

140

Лк. 6:25.

141

Jerome. Homily on Psalm 89 (90). Trans. Sister Marie Ligouri Ewald, in The Homilies of Saint Jerome, Vol. I (Washington, D.C.: The Catholic University of America Press, 1964), p.148.

142

Прит. 19:28.

143

1 Царств 20:3.

144

Пинамонти ошибочно приписывает это высказывание письму св. Бернарда монахам Шартрской обители. Ср.: Bernard of Clairvaux, Letter 12, in St. Bernard of Clairvaux Seen Through His Selected Letters, trans. Bruno Scott James (Chicago: Henry Regnery Company, 1953), pp. 46–56.

145

Чис. 11:6.

146

Сенека. «Фиест», 572.

147

1 Кор. 2:14.

148

Августин Блаженный. «О граде Божьем», 2:13.

149

Иов. 10:22.

150

Ион. 1:6.

151

John Bunyan, The Resurrection of the Dead and Eternall Judgement, or, The Truth of the Resurrection of the Bodies Both of Good and Bad at the Last Day (London: Francis Smith, 1665), pp. 94–102.

152

J. Furniss, The Sight of Hell, Books for Children and Young Persons 10 (Dublin: James Duffy & Co., 1874), pp. 3–10, 12–21, and 23–25.

153

Ср. «But those that seek my soul. to destrky it. Shall do into lower parts of the earth» (Psalms 63:9), Библия короля Якова. В русском тексте Псалтири этот стих отсутствует.

154

Источник высказывания, которое Фернисс приписывает Августину, неизвестен.

155

Святая Франциска Римская (1384–1440). День памяти – 9 марта.

156

Ис. 5:14.

157

См.: Мк. 5:2–5.

158

Ис. 34:10.

159

Прем. 17:13.

160

Ис. 34:9.

161

Ср.: Иов. 20:23.

162

Пс. 10:.6.

163

Прем. 16:19.

164

В популярном житии Терезы Авильской (1515–1582) содержалось видение Ада, которое пришло святой.

165

Ис. 21:11–12.

166

Пс. 48:20.

167

Отк. 14:11.

168

Исх. 12:30.

169

Ср.: Ис. 22:12–13.

170

Иоил. 2:20.

171

См.: Ин. 11:39–44.

172

Это высказывание также приписывали святому Бонавентуре (1221–1274),

173

Ис. 66:24.

174

Отк. 20:2–3.

175

Ис. 8:8.

176

Отк. 13:11.

177

Иов. 41:13.

178

Тереза Авильская. См. выше прим. 13.

179

Ис. 34:14.

180

Екк. 39:34–36.

181

Прит. 19:29.

182

Иов. 2:7–8, 11–13.

183

Плач Иер. 1:2.

184

Авв. 2:7.

185

Ср.: Ис. 66:24.

186

Прем. 17:3–4.

187

Прем. 17:9.

188

Иов. 37:7.

189

См. Иез. 22:22.

190

Прем 11:17.

191

См.: Лк. 16: 22–23.

192

Ам. 4:2.

193

Пс. 20:10.

194

Это другая книга Фернисса «Ужасный суд и дурное дитя» (The Terrible Judgment, and the Bad Child, 1864).

195

Ср.: Мф. 25:41.

196

Ис. 9:12.

197

Austin Holyoake, Heaven & Hell: Where Situated? A Search After the Objects of Man's Fervent Hope & Abiding Terror (London: Austin & Co., 1873), pp. 1, 4–8.

198

Микеланджело Буонаротти (1475–1564), знаменитый художник эпохи Возрождения из Флоренции.

199

Радбод – последний царь Фризии (ок. 680–719). Притча об отказе от крещения упоминается в труде Хардвина «Жизнь Вульфрама из Сенсы», написанном около 800 г.

200

Василий Семенович Гроссман. Треблинский ад // Гроссман В. С. Повести, рассказы, очерки. – М.: Воениздат, 1958.

201

Yoshitaka Kawamoto, «Testimony of Yoshitaka Kawamoto,» Voices of Hibashuka, Hiroshima Peace Cultural Center and NHK, www.inicom.com/hibakusha/yoshitaka.html.

202

William Blake, «A Sentence Worse Than Death,» in Hell Is a Very Small Place: Voices from Solitary Confinement, eds. Jean Casella, James Ridgeway, and Sarah Shourd (New York and London: The New Press, 2016), pp. 26–33.

Content

Скотт Брюс
Ад. История идеи и ее земные воплощения

О составителе

Введение

Царства, запретные для живых Древняя Греция и Рим

Тартар, темница титанов

Мегафауна преисподней

Одиссей у врат смерти

Сократ рассуждает о наказании души

В царстве теней

Раннехристианские ландшафты ада (ок. 100–500)

Огонь и червь

Богач и лазарь

Победа над смертью: сошествие во ад

На краю бездны Раннее Cредневековье (ок. 500–1000)

На том берегу черной реки

Смотри, пламя совсем близко

Дриктельм возвращается из мертвых

Остров огненных гигантов

Во тьму кромешную «Видение Тундала» (ок. 1500)

Путь в ад

Об отхождении души Тундала

О явлении ангела, посланного встретить душу Тундала

Расплата за грехи

Первое наказание – для убийц

О наказании изменников и предателей

Об ущелье гордецов и их наказании

О наказании алчных

О наказании воров и мошенников

О наказании чревоугодников и прелюбодеев

О наказании монахов и священников за прелюбодеяния и распущенность, не подобающие их сану

О наказании для тех, кто совершил несколько грехов

Великая бездна

О сошествии во Ад

О самых глубинах Ада

О князе тьмы

Учение о пытках Высокое Средневековье (ок. 1000–1300)

Уроки ужаса

Поучение о боли

Три притчи о муках

Об обращении аббата из Моримонда, который умер и возвратился к жизни

О мертвом клирике, который занимался некромантией и явился живому товарищу, побуждая его вступить в орден цистерцианцев

О клирике, который вступил в орден, узрев мучения ландграфа Людвига

Замогильные предостережения

О наказании ландграфа Людвига

О священнике, душу которого бросили в яму прихожане

О мертвом рыцаре, который ночью развесил змей и лягушек на двери своего сына вместо рыбы

О баварце, который явился жене после смерти и сказал, что подаяние его не спасло

О монахине, которая носила горящий труп умерщвленного ею ребенка

О наказании Рудингера за пьянство

Гнусная выдумка

Раздел 1. Увидят ли святые на небесах страдания проклятых на муки вечные?

Раздел 2. Сожалеют ли святые о несчастье проклятых?

Раздел 3. Будут ли праведники радоваться наказанию грешников?

Оставь надежду «Ад» Данте (ок. 1320)

У врат Ада

Мутный омут

Кипящая кровь

Лес самоубийц

Скованные льдом

Печальная подруга всех несчастий Представления о загробном мире в эпоху раннего Нового времени (ок. 1500–1700)

Угрызения совести

В вечную печь

Первое размышление для воскресного дня: Темница Ада

Второе размышление на понедельник: Огонь

Седьмое размышление на субботу: Вечные муки

И смерть поглотит их живьем

Ужас перед адом населяет рай XIX столетие

Ад для детей

1. Где расположен Ад?

3. Далеко ли до Ада?

4. Врата Ада

5. Первые впечатления

6. Огонь

7. Тьма

8. Дым

9. Ужасные звуки

10. Река

11. Запах смерти

12. Дьявол

16. Душа перед сатаной

17. Вечное пристанище души

18. Разящий бес

19. Бес насмехающийся

20. Огненное ложе

21. Черви

22. Ужас

24. Подземелья Ада

30. Никакого покоя

31. Вечность

33. Что они делают?

Место, чуждое всякому милосердию

Ад рукотворный XX столетие и далее

Фабрики смерти

Огонь в небесах

Сумма страданий

Микстейп гуантанамо

Список литературы для дальнейшего чтения

Благодарности

Сноски