Карл Уве Кнаусгор

Юность

Моя борьба. Книга четвертая

Karl Ove Knausgård

Min Kamp. Fjerde bok

Copyright © Karl Ove Knausgaard, 2010

First published with the title Min Kamp. Fjerde bok in Norway by Forlaget October, Oslo in 2010

Published in the Russian language by arrangement with The Wylie Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Перевод с норвежского Анастасии Наумовой

Фото на обложке © Sam Barker

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022.

* * *

Часть V

Мои чемоданы медленно ехали по ленте в зале прилетов. Чемоданы были старые, конца шестидесятых. Я нашел их в сарае среди маминых вещей, когда мы переезжали, за день до того, как перевозчики пригнали фургон, и забрал себе. Они подходили мне, были в моем стиле, меня подкупила их несовременность, необтекаемость формы.

Я затушил сигарету в пепельнице-столбике возле стены, подхватил чемоданы с ленты и вынес их на улицу.

Было без пяти семь.

Я опять закурил. Спешить было некуда, я никуда не опаздывал и меня никто не ждал.

Небо затянуло тучами, но воздух был сухой и прозрачный. Словно высоко в горах, хотя аэропорт у меня за спиной располагался всего в нескольких метрах над уровнем моря. Деревья, которые мне удалось разглядеть, стояли низенькие и скрюченные. Картину довершали заснеженные горные вершины.

Прямо передо мной пассажиры быстро заполняли идущий в город автобус.

Сесть в него?

Денег, которые мне так неохотно перед поездкой дал взаймы отец, должно было хватить на месяц, до первой моей зарплаты. С другой стороны, где располагается студенческое общежитие, я не представлял, а начинать новою жизнь, мыкаясь по незнакомому городу с двумя чемоданами и рюкзаком — идея так себе.

Нет, возьму-ка такси.

Вечером я сбегал в закусочную неподалеку и съел две сосиски, покоившиеся в миске среди картофельного пюре, а остаток времени провел в общежитии — подложив под спину свернутое одеяло, я слушал музыку в плеере и писал письма Хильде, Эйрику и Ларсу. Я начал писать и Лине — девушке, с которой мы тем летом встречались, — но, написав страницу, отложил в сторону, разделся и выключил свет, хотя особой разницы не заметил: летняя ночь была светлой и оранжевая штора горела, словно глаз.

Обычно я с легкостью засыпал в любой обстановке, но в ту ночь лежал без сна. Через четыре дня наступит мой первый рабочий день. Всего четыре дня — и я войду в школьный класс в маленьком прибрежном поселке в Северной Норвегии, в местечке, где я никогда не бывал, о котором ничего не знал и которого даже на фотографиях не видел.

Я!

Едва окончившему гимназию, едва покинувшему родной дом восемнадцатилетнему уроженцу Кристиансанна, чей опыт работы ограничивался парой вечеров и выходных на паркетной фабрике, несколькими статьями в местной газете и месяцем в психиатрической лечебнице, предстояло взять на себя классное руководство в хофьордской школе.

Нет, спать не получалось.

Каким я покажусь ученикам?

Что мне сказать им, когда я в первый раз войду в класс, а они будут сидеть за партами?

А остальные учителя — они что обо мне подумают?

В коридоре открылась дверь, оттуда послышались музыка и голоса. Там кто-то прошел, напевая себе под нос. «Hey, shut the door»[1] — донеслось из коридора. Дверь захлопнулась, закупорив звуки внутри. Я перевернулся на другой бок. Странное ощущение, что за окном светлая ночь, сна не добавляло. А когда мысль о том, что мне не спится, оформилась в голове, заснуть стало решительно невозможно.

Я поднялся, оделся и, сев в кресло перед окном, взялся читать. «Холостой пробег» Эрлинга Йелсвика.

Во всех книгах, которые мне нравились, говорилось, по сути, об одном и том же. «Белые негры» Ингвара Амбьёрнсена, «Битлы» Ларса Соби Кристенсена, «Джек» Ульфа Линделла, «На дороге» Джека Керуака, «Последний поворот на Бруклин» Хьюберта Селби, «Роман с кокаином» М. Агеева, «Колосс» Финна Алнэса, «Лассо вокруг госпожи Луны» Агнара Мюкле, трилогия Йенса Бьёрнебу про историю скотства, «Джентльмен» Класа Эстергрена, «Икар» Акселя Йенсена, «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера, «Хмельные сердца» Улы Бауэра, «Почтамт» Чарльза Буковски. Книги о молодых мужчинах, не находящих себе места в обществе, не желающих ограничиваться заведенным порядком, зацикливаться на семье, короче говоря, о молодых мужчинах, презирающих буржуазность и жаждущих свободы. Они путешествуют, они напиваются, они читают и мечтают о великой любви или о великом романе.

Всего, чего им хотелось, хотелось и мне.

Обо всем, о чем они мечтали, мечтал и я.

Великая тоска, вечно точившая меня изнутри, исчезала, когда я читал эти книги, и стоило мне отложить их, как она тотчас же возвращалась. Так было все время, что я провел в училище. Я ненавидел авторитеты, выступал против обтекаемости того общества, в котором вырос, — с его буржуазными ценностями и материалистическими взглядами. То, чему нас учили, вызывало у меня отвращение, даже литература; все, что мне требовалось знать, настоящее знание, единственно нужное, было заключено в книгах, которые я читал, и музыке, которую слушал. Ни деньги, ни статус меня не интересовали, я знал, что главное в жизни в чем-то другом. Мне не хотелось учиться, не хотелось получать образование в традиционном заведении — университете, к примеру; меня тянуло путешествовать по Европе, ночуя на пляжах, в дешевых гостиницах, у друзей, которые появятся у меня по пути. Я подрабатывал бы, мыл в отелях тарелки, загружал или разгружал баржи, собирал апельсины… Той весной я купил книгу со списком всех мыслимых и немыслимых работ, которые можно найти в разных европейских странах. Но венцом всего должен был стать роман. Я сидел бы в какой-нибудь испанской деревушке и писал, потом поехал бы в Памплону бегать от быков, оттуда — в Грецию, на какой-нибудь остров, и там тоже писал бы, а спустя год или два вернулся бы в Норвегию с романом в рюкзаке.

Такой был у меня план. Поэтому я, в отличие от многих однокашников, не пошел по окончании учебы в армию и не поступил в университет, как все остальные, а отправился на Кристиансаннскую биржу труда и попросил список всех вакансий в Северной Норвегии.

— Ты, Карл Уве, значит, учителем решил заделаться? — спрашивали меня в конце лета.

— Нет, — отвечал я, — я стану писателем. Но пока мне надо на что-то жить. Я там поработаю с год, скоплю денег и поеду путешествовать по Европе.

Теперь это была не идея у меня в голове, а действительность, внутри которой находился я сам: завтра я сойду на причал в Тромсё, сяду на катер до Финнснеса, а дальше автобусом на юг, в крохотную деревушку Хофьорд, где меня обещался встретить школьный завхоз.

Нет, спать не получалось.

Я достал из чемодана бутылку виски, принес из ванной стакан, налил, отдернул штору и сделал первый, пробирающий до дрожи глоток, глядя на залитые удивительным светом дома.

На следующее утро, когда я проснулся около десяти, тревога отступила. Я сложил вещи, вызвал из автомата в лобби такси, вынес чемоданы на улицу, ждал и курил. Я впервые в жизни ехал куда-то, откуда не надо возвращаться назад. Никакого «назад» больше не существовало, так что и возвращаться было некуда. Мама продала дом и переехала в Фёрде. Отец с новой женой жили в Северной Норвегии. Ингве переселился в Берген. А я — я был на пути к своей первой собственной квартире. На пути к собственной работе, на которой смогу зарабатывать собственные деньги. Я впервые стал хозяином всех составляющих моей жизни.

Ох, как же это было охрененно!

Когда подъехало такси, я бросил на землю окурок, придавил его ногой и закинул чемоданы в багажник — его открыл таксист, пожилой коренастый мужчина с седыми волосами и золотой цепочкой на шее.

— На причал, — сказал я, усаживаясь на заднее сиденье.

— Причал большой, — он повернулся ко мне.

— Мне до Финнснеса. Мне надо на катер.

— Ясно, сделаем в лучшем виде. — Машина тронулась. — Ты туда в училище? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — мне дальше, в Хофьорд.

— Вон оно чего. Рыбачить? Хотя нет, ты явно не рыбак!

— Я туда учителем работать еду.

— А, ну да. Ну да. Вы, южане, часто туда за этим ездите. Но ты же такой молодой, не? Туда же с восемнадцати принимают, не? — Он засмеялся и посмотрел на меня в зеркальце.

Я тоже рассмеялся.

— Я этим летом гимназию закончил. Наверное, это лучше, чем совсем ничего.

— Да, похоже, что так, — сказал он, — но ты про детей подумай тамошних. Учителя у них — вчерашние гимназисты. Каждый год новые. Неудивительно, что молодежь после девятого класса сплошь идет по рыболовецкой части!

— Да, — согласился я, — но я-то не виноват.

— Да ну, при чем тут — виноват, не виноват! Про виноват вообще речи не идет! Рыбу, знаешь ли, ловить намного приятнее, чем учиться! Чем сидеть и зубрить, пока тридцатник не стукнет.

— Я учиться не собираюсь.

— Зато учить будешь! — Он опять посмотрел на меня в зеркало.

— Да, — ответил я.

Несколько минут мы молчали. Потом он отпустил рычаг переключения передач и показал рукой вперед:

— Вон он, катер твой.

Он притормозил возле паромного терминала и, поставив на землю чемоданы, захлопнул багажник. Я протянул ему деньги. Как сказать про сдачу, я не знал и всю дорогу мучился этим вопросом, но теперь сказал лишь, чтобы он оставил сдачу себе, — этим все и решилось.

— Спасибо! — поблагодарил он, — и удачи!

Поездка обошлась в пятьдесят крон.

Когда он выехал на дорогу, я пересчитал оставшиеся деньги. Не густо, но на месте наверняка можно будет получить аванс, они же понимают, что пока я не начну работать, денег у меня не будет?

Финнснес с его единственной главной улицей и множеством незамысловатых, построенных, по всей видимости, на скорую руку, зданий, с суровой горной грядой вдали, походил на небольшой городок на Аляске или в Канаде — это сравнение пришло ко мне спустя несколько часов, когда я пил в кондитерской кофе в ожидании автобуса. Ни о каком центре города говорить не приходилось — городок был такой крошечный, что целиком мог считаться центром. Атмосфера тоже отличалась от знакомых мне городов: во-первых, оттого что Финнснес был намного меньше, а во-вторых, потому что здесь никто и не пытался навести красоту или уют. У большинства городов имеются фасад и задворки, а тут никакой разницы не наблюдалось.

Я пролистал купленные в ближайшем магазинчике книжки. Одна называлась «Чистая вода» авторства неизвестного мне Роя Якобсена, а другая — «Горчичный легион» Мортена Йоргенсена. Он еще играл в разных музыкальных группах из тех, которые я слушал пару лет назад. Тратить на них деньги было, пожалуй, недальновидно, но я готовился стать писателем: куда ж без чтения; надо, например, знать, на кого ориентироваться; смогу ли я написать так же? — крутилось у меня в голове, пока я листал книги.

Пора было спешить на автобус, я покурил напоследок, положил чемоданы в багажник, заплатил водителю и попросил его предупредить, когда приедем в Хофьорд. В автобусе я прошел назад и сел на предпоследнее сиденье слева — сколько себя помню, я всегда любил это место.

По диагонали от меня, через проход, сидела симпатичная блондинка, на год или на два младше меня. На сиденье у нее лежал ранец, и я решил, что она учится в гимназии в Финнснесе и вот возвращается домой. Она посмотрела на меня, когда я вошел в автобус, а когда водитель завел автобус и тот, подпрыгивая на колдобинах, покатил прочь с остановки, она обернулась и снова взглянула на меня. Смотрела она недолго, бросила лишь стремительный взгляд, но этого оказалось достаточно, чтобы у меня случился стояк.

Я надел наушники и вставил в плеер кассету. The Smiths, «The Queen is Dead». Чтобы не казаться назойливым, следующие километры я упорно пялился в окно и подавлял в себе малейшее желание взглянуть в ее сторону. Центр остался позади, и за окном на несколько километров потянулся жилой массив, где вышла половина пассажиров, а затем начался совершенно прямой участок шоссе, длинный и пустынный.

Если небо над Финнснесом было бесцветным и заливало город под ним равнодушным бледным светом, то здесь небесная синева была ярче и глубже, а солнце, висевшее на юго-западе, над горами, чьи невысокие, но крутые склоны на всем пути загораживали раскинувшееся за ними море, золотило красноватые, кое-где почти лиловые кустики вереска. Росли здесь лишь кривоватые сосны и карликовые березы. Горы с моей стороны, низкие и зеленоватые, к которым льнула долина, больше походили на холмы, зато с другой, несмотря на скромную высоту, выглядели дикими, крутыми и отвесными.

Вокруг не было ни одной живой души, ни единого дома.

Но я приехал сюда не для того, чтобы смотреть на людей, — я приехал, чтобы обрести покой и заняться писательским трудом.

При мысли об этом меня пронзила радость.

Я двигался к цели, двигался к цели.

Спустя пару часов, по-прежнему в коконе музыки, я разглядел далеко впереди дорожный указатель. По длине слова я предположил, что на нем написано «Хофьорд». Указатель упирался прямо в гору с прорубленной в ней сквозной пещерой, лишь отчасти похожей на туннель. Стены в нем остались в том же виде, в каком были, когда взрывали породу, а освещения внутри не имелось. Сверху капала вода, да в таких количествах, что водитель включил «дворники». Когда мы выехали с противоположной стороны, я ахнул. Между двумя длинными рваными грядами гор, голых и крутых, вился узенький фьорд, а за ним плоской равниной синело море.

Ох ты!

Дорога, по которой ехал автобус, шла вдоль горы. Чтобы лучше рассмотреть пейзаж, я встал и перешел на другой ряд. Краем глаза я заметил, как блондинка обернулась и, увидев, как я стою, прижавшись лицом к стеклу, заулыбалась. Внизу, возле скал, с противоположной стороны фьорда, виднелся маленький остров, застроенный домами с внутренней стороны и пустынный с внешней, — по крайней мере, так казалось с моего места. Я разглядел пирс и гавань с рыбацкими лодочками. Горы уходили дальше в море примерно на километр. Склоны кое-где поросли зеленью, но ближе к устью фьорда были голыми и серыми и обрывались прямо в море.

Автобус нырнул в следующий пещероподобный туннель. По другую сторону туннеля, в долине с относительно пологими, напоминающими чашу склонами, раскинулась деревня, где мне предстояло провести следующий год.

Господи.

Как же потрясающе!

Большинство домов выстроились вдоль дороги, крутой дугой обходившей деревню. Внизу, возле причала, располагалось индустриального облика строение — видимо, рыбоприемник. Перед ним теснились лодки. В конце дуги стояла часовня. Сверху я разглядел ряд домов, а за ними — кусты, и вереск, и карликовые березы, а дальше долина заканчивалась, с обеих сторон упираясь в горы.

А больше ничего не было.

Хотя нет — там, где верхняя часть дуги встречалась с нижней, рядом с туннелем, стояли два больших здания. Судя по всему, школа.

— Хофьорд! — объявил водитель. Спрятав в карман наушники, я направился к выходу. Водитель спустился за мной и открыл дверцу багажника. Я поблагодарил за поездку, он, не улыбнувшись, ответил, что не стоит благодарности, запрыгнул обратно, и вскоре автобус уже развернулся и скрылся в туннеле.

С чемоданами в руках и рюкзаком за спиной я поглядел сперва на дорогу, ведущую наверх, потом — на другую, вниз, высматривая завхоза и втягивая носом прохладный, полный соли воздух.

В доме возле автобусной остановки открылась дверь, и на крыльце показался невысокий человечек в футболке и спортивных штанах. Судя по тому, что он направился ко мне, это и был тот, кто мне нужен.

Не считая жиденького венка волос за ушами, он был совершенно лысым. Лицо казалось добрым, черты — крупные, какие бывают у людей за пятьдесят, но глаза за стеклами очков были маленькими и колючими. Его взгляд словно не вязался с остальной внешностью — это я понял, когда он подошел.

— Кнаусгор? — отводя взгляд, он протянул мне руку.

— Да. — Я пожал ему руку. Маленькую, сухую и напоминающую лапку животного. — А вы, как понимаю, Корнелиуссен?

— Так и есть. — Он улыбнулся, опустил руки и обвел взглядом окрестности. — Как тебе?

— Вы про Хофьорд? — уточнил я.

— Хорошо у нас тут? — спросил он.

— Потрясающе, — ответил я.

Он повернулся и показал наверх.

— Ты вон там жить будешь, — сказал он, — мы теперь с тобой соседи. Я вот тут живу, видишь? Пойдем посмотрим?

— Пойдемте, — согласился я. — Вы не знаете, мои вещи уже привезли?

Он покачал головой:

— Насколько я знаю, нет.

— Ну, значит, в понедельник привезут. — Я пошел за ним вверх по дороге.

— Я так понял, ты у моего сына учителем будешь, — сказал он, — его Стиг зовут. Так я понял. Он в четвертом классе учится.

— У вас много детей? — спросил я.

— Четверо, — ответил он, — двое дома живут. Юханнес и Стиг. А Туне и Рубен — эти в Тромсё.

Пока мы шли, я смотрел по сторонам. Возле похожего на магазин здания топтались несколько человек. Там же стояла пара машин. А у ведущей наверх дороги, возле ларька, я увидел еще несколько человек — с велосипедами.

Далеко внизу во фьорд зашла шхуна.

Возле гавани кричали чайки.

Больше тишину ничего не нарушало.

— Много здесь народа живет? — спросил я.

— Человек двести пятьдесят, — ответил он, — смотря по тому, считать ли школьников.

Мы остановились перед крашенным черной морилкой домом постройки семидесятых, возле утопленной в стену дверью на первый этаж.

— Вот и пришли, — объявил он, — давай, заходи, там открыто. А ключи я тебе сейчас отдам.

Я открыл дверь, вошел в прихожую, поставил чемоданы и взял у завхоза ключ. Пахло тут так, как в домах, где давно никто не живет. Слабо, почти по-уличному, тянуло сыростью и плесенью. Я толкнул попуприкрытую дверь и оказался в гостиной. Пол там покрывал оранжевый ковролин. Из мебели был темно-коричневый письменный стол и такой же журнальный столик, а еще обитые коричневым и оранжевым кресла и диван, тоже темного дерева. Два больших окна без переплета выходили на север.

— Замечательно, — похвалил я.

— Кухня вон там, — он показал на дверь с противоположной стороны маленькой гостиной, и повернулся: — а там спальня.

Обои на кухне были с рисунком, популярным в семидесятых, — золотым, коричневым и белым. У окна стоял небольшой стол. Рядом — холодильник с маленькой морозилкой. Пластиковая столешница с раковиной сбоку. Серый линолеум на полу.

— Ну и, наконец, спальня, — сказал он и остановился на пороге, а я вошел в комнату. Ковер на полу был темнее, чем в гостиной, обои — светлые, а из мебели имелась лишь низкая, очень широкая кровать из того же материала, что и остальная мебель в квартире. Тиковая или крашенная под тик.

— Отлично! — сказал я.

— Ты постельное белье с собой привез?

Я покачал головой:

— Нет, отправил почтой.

— Мы тебе одолжим, если хочешь.

— Было бы неплохо, — согласился я.

— Схожу тогда сейчас принесу, — сказал он, — а если вопросы будут, хоть какие, так ты заходи. Мы тут гостей не боимся!)

— Хорошо, — ответил я, — спасибо большое.

Из окна гостиной я наблюдал, как он идет к своему дому метрах в двадцати от моего.

Моего!

Охренеть, у меня есть квартира!

Я расхаживал по ней, выдвигал ящики и заглядывал в шкафы, а потом вернулся завхоз со стопкой постельного белья. Когда он ушел, я принялся распаковывать немудрящие пожитки, которые привез с собой. Одежда, полотенце, печатная машинка, несколько книг, бумага для печатной машинки. Я передвинул письменный стол к окну, водрузил на него печатную машинку, сдвинул в сторону торшер, положил на подоконник книги и один номер литературного журнала под названием «Окно» — я купил его в Осло и решил подписаться на него. Рядом составил пятнадцать-двадцать кассет, которые привез с собой, а возле стопки бумаги разместился плеер и запасные батарейки.

Обустроив рабочее место, я сложил одежду в шкаф в спальне, убрал пустые чемоданы на верхнюю полку и замер посреди комнаты, не зная, чем еще заняться.

Меня разбирало желание позвонить кому-нибудь, рассказать, как оно тут все, но телефона в квартире не было. Может, выйти поискать телефонную будку?

К тому же я проголодался.

Я видел на улице киоск — может, до него прогуляться?

Тут, по крайней мере, делать точно нечего.

Зайдя в крохотную ванную, куда вела дверь из прихожей, я надел перед зеркалом черный берет. На крыльце я на секунду остановился и посмотрел вниз, на деревню. Одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть здесь всех и вся. Да, тут особо не спрячешься. Шагая по дороге — сверху грунтовой, а внизу заасфальтированной — я ощущал себя прозрачным.

Возле киоска-закусочной топтались несколько подростков лет пятнадцати. Когда я подошел, они умолкли. Не глядя, я прошел мимо, поднялся по ступенькам под навес и подошел к окошку, ярко блестевшему в рассеянном, словно повисшем в воздухе свете позднего лета. Окно почти заросло жиром. За стойкой стоял парнишка примерно того же возраста, что и подростки у меня за спиной. На щеке его виднелось несколько длинных черных волосков. Глаза были карие, волосы темные.

— Гамбургер с картошкой и колу, — попросил я, прислушиваясь, не обо мне ли болтают сзади. Но нет. Я закурил и, дожидаясь, принялся расхаживать под навесом. Орудием, смахивающим на совок, паренек зачерпнул резаную соломкой сырую картошку и бросил ее в кипящее масло. Положил на противень гамбургер. До меня доносилось лишь тихое шипенье масла и оживленные голоса за спиной. В домах на острове, отделенном от берега фьордом, загорелись окна. Небо — низкое у берега и поднимающееся ввысь ближе к устью фьорда было сине-серым. Оно слегка подернулось дымкой, но не потемнело.

Тишина не давила, а дарила простор.

Но не нам, — почему-то подумал я. Тишина здесь была такой всегда, задолго до прихода людей, и такой же останется надолго после того, как они исчезнут. Она по-прежнему будет покоиться здесь, в этой горной чаше, обращенной к морю.

Где, интересно, оно заканчивается? В Америке?

Да, наверное. В Ньюфаундленде.

— Ваш гамбургер. — Парнишка поставил на стойку пенопластовый контейнер с гамбургером, парой салатных листьев, четвертинкой помидора и горкой картошки-фри.

Я расплатился и, подхватив поднос, повернулся к выходу.

— Ты чего, новый учитель? — спросил один из подростков, навалившись на велосипедный руль.

— Да, — ответил я.

— Ты у нас будешь учителем. — Сказав это, он сплюнул и сдвинул бейсболку чуть на затылок.

— Мы в девятом учимся. А вот он — в восьмом.

— Вон оно что, — сказал я.

— Ага. А ты южак, что ли?

— Я с юга, да, — ответил я.

— Ага, понятно. — Он кивнул так, словно я побывал у него на приеме, а теперь прием окончен и мне разрешается уйти.

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Поживешь — узнаешь, — ответил он.

Это их рассмешило. Я, как ни в чем не бывало, улыбнулся, но, проходя мимо, показался себе глупым. Он вышел победителем.

— А тебя-то как звать? Крикнул он мне вслед.

Я повернул голову, однако останавливаться не стал.

— Микки, — проговорил я, — Микки Маус.

— Да он еще и шутила! — крикнул он.

Съев гамбургер, я разделся и улегся в постель. Было не больше девяти вечера, комнату наполнял свет, какой бывает в пасмурный полдень, и проникающая повсюду тишина усиливала звуки при любом моем движении, поэтому даже несмотря на усталость тем вечером я опять пролежал несколько часов без сна.

Проснулся я посреди ночи оттого, что где-то хлопнула дверь. Сразу после этого в квартире этажом выше послышались шаги. Спросонок я почему-то решил, будто лежу в папином кабинете в нашем доме в Тюбаккене и что это папа ходит там, надо мной. Как меня сюда занесло? — успел подумать я, а после снова провалился в темноту.

Когда я проснулся в следующий раз, то меня охватила тревога.

Где я?

В доме в Тюбаккене? В доме в Твейте? В квартирке Ингве? В студенческом общежитии в Тромсё?

Я сел в кровати.

Сколько бы я ни озирался, взгляду ухватиться было не за что. Предметы вокруг не давали ни малейшей зацепки. Как будто я сползал вниз по отвесной стене.

А потом я вспомнил.

Хофьорд. Я в Хофьорде.

В моей собственной квартире в Хофьорде.

Я снова плюхнулся на кровать и заново прокрутил в голове всю поездку. Затем представил себе деревушку, раскинувшуюся там, за окнами, а в домах — людей, которых я не знаю и которые не знают меня. Внутри всколыхнулось чувство, похожее на ожидание, а еще на страх и неуверенность. Я встал, прошел в ванную и, приняв душ, надел зеленую рубашку из шелковистой ткани и брюки из хлопка, черные и широкие, после чего подошел к окну и посмотрел вниз, на магазин. Надо бы купить продукты для завтрака, но с этим можно было подождать.

На парковке возле магазина было несколько машин. Между ними стояла группка людей. Время от времени из магазина выходил какой-нибудь покупатель с пакетами в руках.

Нет, можно сходить и сейчас.

Я вышел в коридор, накинул пальто, надел берет и обул белые кеды, взглянул на себя в зеркало, поправил берет и вышел из дома.

Небо было таким же теплым и сероватым, как вчера. Горы на противоположном берегу фьорда вырастали прямо из воды. В них таилось нечто жестокое, я сразу увидел это, им ни до чего не было дела, ничто не имело для них значения, они словно находились где-то еще и в то же время оставались здесь.

Сейчас на парковке стояли пятеро. Двое пожилых, лет пятидесяти, и трое чуть постарше меня.

Они давно меня заметили, это я знал, иначе и быть не могло. Думаю, незнакомцы в длинных черных пальто здесь в диковинку. Я поднес к губам сигарету и затянулся так глубоко, что фильтр погорячел. По обеим сторонам двери висело два флажка с рекламой газеты «Верденс Ганг». На окне пестрели зеленые и оранжевые рукописные объявления. От группы на парковке меня теперь отделяло метров пятнадцать. Надо ли мне поздороваться? Просто вежливо поприветствовать? Или остановиться поболтать? Сказать, что я новый учитель и сострить по этому поводу?

Один из них посмотрел на меня. Я едва заметно кивнул. Ответного кивка не последовало.

Он что, не видел? Я кивнул совсем слабо, и он принял это за случайный жест? Решил, будто я просто вздрогнул?

Их присутствие меня будто ножом резало. В метре от двери я бросил окурок на землю и наступил на него. Оставить его? Или получится, что я намусорил? Значит, лучше его поднять? Нет, такая избыточная аккуратность, наверное, ни к чему?

Да ну на хрен, еще подбирать его, они же тут рыбаки — уж они-то точно ничего не подбирают!

Я поднял руку и толкнул дверь, взял красную корзинку и пошел вдоль полок. Полная женщина лет тридцати пяти держала в руках упаковку сарделек и что-то говорила девочке — наверное, дочери. Худая и долговязая, та топнула и упрямо посмотрела на мать. По другую сторону от женщины мальчик лет десяти рылся, склонившись, в выложенных на прилавке товарах. Я положил в корзинку цельнозерновой хлеб, пачку кофе «Али» и коробку чая «Эрл Грей». Женщина взглянула на меня и, положив сардельки к себе в корзину, двинулась в другой конец магазина. Мальчик с девочкой поплелись за ней следом. Я, не торопясь, бродил по магазину и разглядывал товары. В корзинку отправились кусок коричневого сыра, банка паштета и тюбик майонеза. Прихватив еще пакет молока и пачку маргарина, я пошел к прилавку, где полная женщина складывала покупки в пакет, а ее дочка читала объявления возле двери.

Продавец кивнул мне.

— Здравствуйте, — сказал я и принялся выкладывать продукты.

Он был низеньким и крепко сбитым, горбоносым, с широким лицом и тяжелым подбородком, покрытым ковром черной с проседью щетины.

— Ты, наверное, новый учитель? — он вбил цену.

Стоявшая возле доски объявлений девочка обернулась и посмотрела на меня.

— Да, — ответил я, — вчера приехал.

Мальчик потянул девочку за руку, она вырвалась и вышла из магазина. Мальчик пошел за ней, а последней вышла мать.

Апельсины — мне еще нужны апельсины. И яблоки.

Я метнулся к маленькому прилавку с фруктами, сунул в пакет несколько апельсинов, схватил пару яблок и вернулся на кассу, где продавец как раз пробивал последний товар.

— И еще табак «Эвентюр» и бумагу. И «Дагбладет».

— С юга, что ли? — спросил он.

Я кивнул.

— Из Кристиансанна, — сказал я.

В магазин вошел пожилой мужчина в кепке.

— День добрый, Бертиль! — крикнул он.

— Кого я вижу! — продавец подмигнул мне.

Я поспешно улыбнулся, расплатился, сложил покупки в пакет и вышел. Один из стоявших на улице мне кивнул, а я кивнул в ответ и пошел прочь.

Поднявшись на холм, я посмотрел на гору там, где заканчивалась деревня. Она была зеленой, до самой вершины, — это, наверное, больше всего поражало меня в местных пейзажах: я ожидал, что они будут суровыми и бесцветными, но уж никак не ждал такой ликующей зелени, которую перебивала лишь мощная серая синь моря.

В квартиру я возвращался с удовольствием. Она была первой, которую я мог назвать своей, и самые обыденные действия наполняли меня радостью — например, когда я вешал куртку или убирал в холодильник молоко. Тем летом я, правда, провел целый месяц в небольшой квартирке при психиатрической лечебнице в Эге — мама отвезла меня туда, когда я съехал из дома, где мы провели последние пять лет, но ее и квартирой было не назвать, просто комната в общем коридоре, куда выходят двери других комнат. Там издавна селили бессемейных медсестер, отчего это место величали «Курятником». Так же и работа там была не настоящая работа, а временная, летняя, безо всякой ответственности. И находилась та квартира в Кристиансанне. Чувствовать себя свободным в Кристиансанне я не мог, слишком многое связывало меня там с другими людьми, настоящими и воображаемыми, и потому не позволяло поступать так, как мне хотелось.

«Зато здесь!» — думал я, поднося ко рту бутерброд и глядя в окно. По воде пробежала рябь, и отражение горной гряды распалось на крошечные осколки, словно в калейдоскопе. Здесь никто не знает, кто я такой. Здесь меня ничего не связывает, нет привычных ритуалов, здесь можно поступать, как захочется. На год уйти на дно и писать, втайне создавать что-то. Или успокоиться на время и поднакопить денег. Без разницы. Главное — что я здесь.

Я налил в стакан молока и медленно, большими глотками выпил. Стакан с тарелкой я поставил на столешницу у раковины, и туда же положил нож, а продукты убрал в холодильник. Вернувшись в гостиную, я включил машинку в розетку, надел наушники, запустил музыку на полную громкость и, вставив в каретку лист бумаги, сдвинул ее на середину и напечатал сверху единицу. Посмотрел на дом завхоза. На крыльце стояли зеленые резиновые сапоги. У стены — швабра с красной щеткой. Среди гравия с песком перед домом виднелись несколько игрушечных машинок. Земля между двумя домами поросла мхом и невысокой травой, из которой торчало несколько чахлых деревьев. Указательным пальцем я отстучал по столу ритм. И напечатал одно предложение. «Габриэль стоял на плато и с недовольным видом оглядывал сверху жилые дома».

Я закурил. Я сварил кофейник кофе. Я посмотрел на деревню, на фьорд и на горы на противоположном берегу. Я напечатал еще одно предложение. «Позади него показался Гордон». Я спел припев. И напечатал: «Он скалился, словно волк». Отодвинув назад стул, я закинул ноги на стол и снова закурил.

А что, неплохо выходит, да?

Я схватил «Райский сад» Хемингуэя и, чтобы проникнуться языком, прочел несколько страниц. Книгу мне подарила Хильда, когда пришла попрощаться на вокзал в Кристиансанне, откуда я уезжал в Осло, чтобы потом улететь в Тромсё. Ларс тоже пришел. И Эйрик, парень Хильды. И Лина там тоже была, она провожала меня до Осло.

Я только сейчас заметил на форзаце дарственную надпись. Хильда написала, что я для нее очень много значу.

Я закурил и, глядя в окно, подумал, как это понимать.

Что я могу для нее значить?

Она замечает меня, об этом я догадывался, но не знал, что именно она во мне видит. Дружить с ней означало принимать ее заботу. Но забота, предполагающая понимание, преуменьшает того, кто ее принимает. Ничего страшного; однако я так чувствовал.

Я был недостоин этого. Я делал вид, будто достоин, и, что удивительно, она купилась, хотя такие штуки понимала с лету. Хильда, единственная из моих знакомых, читала настоящие книги и, насколько мне известно, единственная из всех что-то писала сама. Мы два года проучились в одном классе, и с того самого момента, как я обратил на нее внимание, я отметил ее ироническое, порой недоверчивое отношение к тому, что говорили учителя. Прежде я не замечал подобного у девочек. Стремление прихорашиваться, их манерность, их деланный инфантилизм вызывали у нее презрение, но ни агрессии, ни злости за ней не замечалось, нет, ничего такого, она была чуткой и заботливой, с добрым сердцем, однако имелась в ней и резкость, нечто странно своевольное, отчего я смотрел в ее сторону все чаще и чаще. Белокожая, с бледными веснушками на щеках и светло-рыжими волосами, худая и наделенная той телесной хрупкостью, которая является противоположностью крепости и в сочетании с менее резким и самостоятельным характером непременно вызывала бы в окружающих желание позаботиться о ней; Хильда, однако, сама проявляла заботу о тех, с кем сближалась. Она часто ходила в зеленой куртке защитного цвета и простых синих джинсах, что указывало на левые взгляды, но в том, что касалось культуры, она придерживалась противоположного мнения, выступая против материализма и защищая духовное. За внутреннее и против внешнего. Поэтому она высмеивала таких писателей, как Сульстад и Фалдбаккен — его называла «Фаллосбаккен», — и любила Бьёрнебу, Кая Скагена и даже Андре Бьерке.

Я доверялся ей больше, чем кому бы то ни было. Она вообще была мне лучшим другом. Я постоянно ходил к ней в гости, познакомился с ее родителями, иногда ночевал там и ужинал с ними. Все, что делали мы с Хильдой, — иногда наедине, а иногда с Эйриком, — это разговаривали. Сидели по-турецки на полу с бутылкой вина в ее квартирке в цокольном этаже, смотрели, как к окнам подступает темнота, говорили о книгах, которые прочли, обсуждали волнующие нас политические вопросы, рассуждали о том, что ждет нас в жизни, чего нам хочется и на что мы способны. Она относилась к жизни с невероятной серьезностью, не свойственной остальным моим ровесникам, но в то же время много смеялась и никогда полностью не отказывалась от иронии. Мало что нравилось мне больше, чем бывать там, у нее дома, вместе с ней и Эйриком и иногда еще с Ларсом, однако в моей жизни происходили и другие события, несовместимые с этим, отчего меня непрестанно мучила совесть: тусуясь на дискотеках, клеясь там к девчонкам, я мучился от стыда перед Хильдой оттого, что предаю идеи, которые мы вместе с ней защищаем; а когда я сидел дома у Хильды и болтал с ней о свободе, красоте или смысле всего сущего, то мне было стыдно перед теми, с кем я ходил по дискотекам, или мерзко оттого, что с ними я — другой, потому что двойные стандарты и лицемерие, о которых мы столько разговаривали с Хильдой и Эйриком, прочно обосновались в моем собственном сердце. В политике я придерживался левых взглядов, почти склоняясь к анархизму. Я ненавидел конформизм и стереотипы и, подобно другим кристиансаннским пацанам-неформалам, презирал, как и Хильда, христианство и всех тех придурков, кто в него верит и ходит на собрания к своим напыщенным священникам.

Зато верующих девчонок я не презирал. По какой-то удивительной причине именно они меня сильнее всего и цепляли. Как же объяснить это Хильде? И хотя я, как и она, всегда пытался не обращать внимания на оболочку и верить в то, что главное, настоящее и истинное скрыто под ней, хотя я, как и она, всегда стремился обрести смысл, пускай даже для этого надо было признать бессмысленность, — несмотря на это, меня тянуло к блестящей оболочке, красивой и обольстительной, тянуло осушить чашу бессмысленности. Короче говоря, меня тянуло к всевозможным дискотекам и барам, чтобы напиться там до беспамятства и склеить девчонку, с которой можно переспать или, по крайней мере, потискаться. Как же объяснить это Хильде?

Объяснить не получилось бы, вот я и не пытался. Вместо этого в жизни моей появился отдельный участок. Он назывался «Бухло и шанс на трах», и от участка «Осмысленность и искренность» его отделял невысокий заборчик, называемый личностными изменениями.

Лина была верующей. Не вызывающе религиозной, но все-таки, и от ее присутствия тогда на вокзале, рядом со мной, мне сделалось неловко.

Кудрявая брюнетка с темными бровями и ясными голубыми глазами, она отличалась грацией движений и обладала той редко встречающейся независимостью характера, которая не отталкивает окружающих. Она любила рисовать, часто рисовала и, видимо, имела к тому талант. Проводив меня, она собиралась поступать в народный университет на искусствоведение. Влюблен в нее я не был, но она была чудесная, очень мне нравилась и порой, когда мы выпивали белого вина, во мне загорались к ней чувства. Сложность была в том, что она четко знала, насколько далеко ей следует заходить. За те недели, что мы встречались, я дважды умолял ее — мы тогда лежали, полуголые, в кровати у нее дома или в моей комнате в Курятнике. Но нет, не для меня она себя берегла.

— Тогда давай сзади, что ли! — в отчаянии выпалил я, не до конца понимая, что это означает. Лина прильнула ко мне своим тоненьким телом и закрыла мне рот поцелуем. Несколько секунд — я ощутил ненавистную судорогу в паху, трусы промокли от спермы, и я отстранился от Лины, а та, полная дразнящего желания, не осознавала, что за миг настроение у меня совершенно переменилось.

На перроне она с маленьким рюкзачком на спине стояла рядом со мной, сунув руки в задние карманы брюк. До отправления поезда оставалось шесть минут. Мимо нас в вагон то и дело заходили пассажиры.

— Я до киоска добегу, — сказала она, взглянув на меня, — тебе взять чего-нибудь?

Я покачал головой:

— Хотя да. Колу.

Она поспешила к киоску «Нарвесен». Хильда посмотрела на меня и улыбнулась. Ларс опустил глаза. Эйрик уставился вдаль, на порт.

— Сейчас, когда ты собрался в одиночное плаванье, — он обернулся ко мне, — я дам тебе совет.

— Ну? — сказал я.

— Думай, прежде чем делать. Старайся, чтобы тебя не застукали. И тогда все будет хорошо. Если, например, захочешь, чтобы кто-нибудь из учениц тебе отсосал, пускай, ради всего святого, под стол спрячется. Ясно?

— А это не двойная мораль? — спросил я.

Он рассмеялся.

— И если ты там себе девушку заведешь и будешь ее поколачивать, то бей по тем местам, где синяков не видно, — добавила Хильда, — и ни в коем случае не по лицу, даже если очень захочется.

— По-твоему, мне сразу две нужны? Что одна тут, а вторая — там?

— А почему бы и нет?

— Одну будешь бить, а другую нет, — сказал Эйрик. — Для равновесия лучше не придумаешь.

— Еще советы? — поинтересовался я.

— Я как-то смотрел по телеку интервью с каким-то старым актером, — сказал Ларс, — его спросили, есть ли у него в жизни такой опыт, которым он хотел бы поделиться со зрителями. Он сказал, что да, есть. Душ в ванной надо вешать так, чтобы лилось точно в ванну. А не то весь пол зальешь.

Мы засмеялись. Ларс с довольным видом огляделся. Из-за его спины показалась Лина. Она вернулась ни с чем.

— Там очередь была, — сказала она, — но в поезде есть буфет.

— Есть, — кивнул я.

— Пошли?

— Ладно, — согласился я, — как говорит Флекснес[2], вот и ладушки. Хватит с меня этого вашего Кристиансанна!

Они по очереди обняли меня. Эту традицию мы завели во втором классе гимназии — каждый раз, встречаясь, мы обнимались.

Потом я закинул на спину рюкзак, подхватил чемодан и следом за Линой вошел в вагон. Они помахали мне, а потом поезд тронулся и они побрели к парковке.

Почти не верилось, что это было всего два дня назад.

Я отложил книгу и, свернув еще одну самокрутку и отхлебнув холодного кофе, перечитал три написанных предложения.

Машин возле магазина стало меньше. Я сходил на кухню за яблоком и снова уселся за письменный стол. За следующий час я написал три страницы. В них говорилось о двух пареньках из поселка, и, насколько я мог судить, получалось неплохо. Наверное, еще страницы три — и можно заканчивать. А что, хорошо — в первый же день я здесь написал целый рассказ. В таком темпе у меня к Рождеству целый сборник наберется!

Поднявшись, чтобы выбросить гущу из кофейника, я увидел, как по ведущей от магазина дороге едет машина. Она остановилась возле дома завхоза, и из нее вышли двое мужчин лет двадцати пяти. Оба крепкие, но один высокий, а второй пониже и пополнее. Я взял кофейник, наполнил его водой из-под крана и поставил на плиту. Мужчины поднялись к дому. Чтобы они меня не заметили, я шагнул в сторону.

Возле входа шаги стихли.

Они что, ко мне пришли?

Один что-то сказал другому, и тишину в квартире разбил звонок.

Я вытер руки о штаны, прошел в коридор и открыл дверь.

Тот, что пониже, протянул руку. Лицо у него было квадратное, подбородок тяжелый, рот маленький, а глаза хитрые. Над верхней губой — темные усы, на щеках — щетина. На шее — толстая золотая цепочка.

— Реми, — представился он.

Я растерянно пожал ему руку.

— Карл Уве Кнаусгор, — сказал я.

— Франк, — представился высокий и тоже протянул мне огромную лапищу. Если у первого лицо было квадратным, то у этого круглым. Круглым и мясистым. Толстые губы, царапины, почти розовая кожа. Жидкие светлые волосы. Он походил на ребенка-переростка. И глаза добрые, прямо как у ребенка.

— Пригласишь войти? — спросил тот, которого звали Реми, — ты тут, говорят, один сидишь, вот и решили тебе компанию составить. Ты ведь пока в деревне никого не знаешь.

— Ой, — сказал я, — очень мило. Проходите!

Я отошел в сторону. Мило! Что за херню я несу? Мне что, пятьдесят лет?

Они вошли в гостиную и огляделись. Реми закивал.

— Тут в прошлом году Харрисон жил, — сказал он.

Я взглянул на него.

— Он до тебя учителем работал, — пояснил он, — мы сюда часто приходили. Он клевый был.

— Очень прикольный, — поддакнул Франк.

— Никогда не отказывал, — сказал Реми.

— Мы по нему дико скучаем, — добавил Франк, — можно сесть?

— Да, конечно! — сказал я, — хотите кофе? Я уже кофейник поставил.

— Кофе? Да, спасибо.

Они сняли куртки, положили их на подлокотник и уселись на диван. Туловища у них смахивали на бочки. Руки у Франка были такие же толстые, как мои ноги. Даже повернувшись к гостям спиной, я ощущал их присутствие, оно наполняло всю квартиру, отчего я чувствовал себя слабым и по-девичьи субтильным.

«Очень мило». «Хотите кофе».

Да что ж за херня, чашек-то у меня нет! Только та, что я с собой привез.

Я открыл шкафчик над плитой. Разумеется, пусто. А потом открыл дверцу снизу. Там, рядом со сливным шлангом, стоял стакан. Я ополоснул его, насыпал кофе в кофейник, легонько постучал им о плиту и вынес в гостиную. И огляделся, выискивая, на что бы его поставить.

Ладно, пускай будет «Райский сад».

— Ну чего? — спросил Реми, — чего скажешь, Карл Уве?

От фамильярности, с которой этот незнакомый человек назвал меня по имени, мне стало не по себе и щеки запылали.

— Да я не знаю… — ответил я.

— Мы сегодня на тусу собираемся, — сказал Франк, — в Грюллефьорд. Поедешь с нами?

— У нас в одной машине есть место свободное, и мы знаем, что в алкошоп ты сходить не успел, но у нас и на тебя выпивки хватит. Ну, чего скажешь?

— Даже не знаю, — проговорил я.

— Ну ты че, хочешь в пустой хате сидеть и по клавишам долбить?

— Да пускай сам решает! — вступился Франк.

— Да-да, ясное дело.

— Я поработать хотел, — сказал я.

— Поработать? Это чего делать-то? — спросил Реми, но тут заметил пишущую машинку. — Ты чего-то пишешь?

Щеки опять погорячели.

— Немного. — Я пожал плечами.

— Ого, да ты писатель! — воскликнул Реми, — ниче себе. — Он расхохотался. — Я за всю жизнь ни одной книжки не прочел. Даже когда в школу ходил. Вообще подальше от них держался. А ты? — он посмотрел на Франка.

— Я кучу прочел. Такие книжки, где про то, как коктейли делать.

Оба громко расхохотались.

— Это считается? — Реми посмотрел на меня. — Ты ж писатель. Такие книжки, где выпивку делать учат, — это литература?

Я растянул губы в улыбке.

— Книга — она и есть книга, — ответил я.

Они помолчали.

— Ты, слышал, из Кристиансанна? — спросил Франк.

Я кивнул.

— У тебя там телка есть?

Я чуть подумал.

— И да, и нет, — сказал я.

— И да, и нет? Это уже интересно! — обрадовался Реми.

— Прямо для тебя вариант, — Франк посмотрел на Реми.

— Для меня? Ну не. У меня они либо есть, либо нет.

Они снова умолкли и отхлебнули кофе.

— А дети у тебя есть? — поинтересовался Реми.

— Дети? — переспросил я. — Какие на хрен дети, мне всего восемнадцать!

Наконец-то реплика в тему.

— Вообще-то в жизни и такое бывает, — сказал Реми.

— А у вас что, дети есть? — спросил я.

— У Франка нету. А у меня есть. Сын. Девять лет. Со своей матерью живет.

— С ней у Реми было «либо есть», — встрял Франк.

Они засмеялись. А после оба посмотрели на меня.

— Ладно, чего мы его прямо в первый день достаем, — сказал Реми и поднялся. Следом за ним поднялся и Франк. Они взяли куртки и вышли в коридор.

— Ты про тусу подумай, — сказал Реми. — Мы у Хеге будем — на случай, если передумаешь.

— Да он же не знает, где Хеге живет, — сказал Франк.

— По верхней дороге поднимешься, а там четвертый дом слева. Сам увидишь. Рядом с домом машин будет много. — Он протянул руку — Давай, приходи. Спасибо за кофе!

Когда дверь за ними закрылась, я пошел в спальню и, улегшись на кровать, вытянул руки и ноги и прикрыл глаза.

К дому подъехала машина. И остановилась.

Я открыл глаза. Опять гости?

Нет. Где-то хлопнула дверь. Это мои соседи, кто бы они ни были, вернулись домой. Может, ездили в Финнснес за покупками.

Ох, как же меня тянуло позвонить и поговорить с кем-нибудь из знакомых!

Еще хотелось спать — уснуть, чтобы оказаться подальше от всего, но не получалось. Вместо этого я пошел в ванную, разделся и снова принял душ. Эдакий способ обмануть себя, заставить поверить, будто затевается что-то новое. Спать, конечно, лучше, но и душ неплохо. С мокрой головой и в липнущей к спине рубашке я сел и продолжил писать. Двое подростков бродили по лесу. Они боялись лис. Каждый сжимал в руке пистолет, стреляющий пистонами, чтобы, если лисы появятся, отпугнуть их. Внезапно они услышали выстрелы. Они бросились туда, откуда доносились выстрелы, и прибежали к мусорной свалке посреди леса. А возле лежали двое мужиков — они стреляли крыс. На этом месте внутри у меня словно струна натянулась, меня захлестнули радость и сила, я как будто печатал слишком медленно, буквы не поспевали за историей, и чувство это было чудесным — чистым и блестящим.

Стрелявшие в крыс мужики ушли, и подростки притащили два стула и стол, сидели и читали порножурналы, и один из мальчишек — тот, кого звали Габриэль, сунул член в бутылочное горлышко, и его вдруг что-то ужасно укололо, а когда он вытащил член, то увидел, что на головке сидит жук. Гордон смеялся так, что свалился со стула. Они забыли о времени, и когда Габриэль опомнился, было слишком поздно. Когда он вернулся домой, отец был в ярости, до крови разбил ему кулаком губы и запер в котельной. Там мальчик просидел всю ночь.

Когда я закончил, оставалось несколько минут до половины восьмого, а рядом с пишущей машинкой лежала стопка из семи листов. От ликования меня тянуло рассказать об этом. Кому угодно! Кому угодно!

Но я был совершенно один.

Я выключил машинку, сделал несколько бутербродов и ел их, стоя на кухне возле окна. Внизу по дороге, под начинающим сереть, но по-прежнему синеватым небом, кто-то быстро прошагал. Из туннеля одна за другой выехали две машины. Мне необходимо было выйти куда-нибудь. Дома сидеть больше не получалось.

И тут в дверь постучали.

Я открыл. За дверью стояла женщина лет тридцати в футболке и брюках. Черты лица мягкие, нос крупный, но не чрезмерно. Глаза карие. И добрые. Темно-русые волосы стянуты в хвост.

— Добрый день! — сказала она. — Вот решила с тобой познакомиться. Я твоя соседка сверху. И еще мы с тобой коллеги. Я тоже учитель. Меня Туриль зовут. — Она протянула мне руку.

Пальцы у нее были тонкие, но рукопожатие крепкое.

— Карл Уве, — представился я.

— Добро пожаловать, — она улыбнулась.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Я слышала, ты вчера приехал?

— Да. На автобусе.

— Ясно. Поболтать мы с тобой еще успеем, а сейчас я просто хотела сказать, что если тебе что-то понадобится — ну, там, сахар, кофе или постельное белье, да мало ли что — ты заходи, не стесняйся. Вот, например, радио у тебя есть? У нас одно точно лишнее!

Я кивнул.

— У меня плеер есть, — сказал я, — но спасибо. Очень мило с вашей стороны.

«Очень мило».

Она заулыбалась.

— Ну, тогда увидимся, — проговорила она.

— Да, увидимся, — ответил я.

Она ушла, а я все стоял в прихожей. Да что же это со мной творится?

После каждой встречи как ударенный.

Нет, надо пройтись.

Я оделся, чуть замешкался в ванной перед зеркалом, поправляя берет, вышел, запер дверь и направился вниз по дороге. Когда я спустился чуть ниже, из-за полосы гор показалось море, четкой линией отрезанное от неба. В небе неподвижно висели два больших белых облака. Вдоль противоположного берега фьорда шел маленький ботик. Фюглеойфьорден — вот как этот фьорд называется. А остров — разумеется, Фюглеойе, Птичий остров. Первопроходцы, небось, посмотрели и подумали: так, как этот фьорд назовем? Фискефьорден — Рыбный фьорд? Нет, так мы уже предыдущий назвали. А давайте назовем его Птичий фьорд? Да! Отлично придумано!

Я двинулся дальше, мимо рыбоприемника, совершенно пустынного, с нахохленными чайками на крыше, а затем до поворота, откуда дорога вела наверх. Прямо за последним домом вставала гора. Здесь не было никаких промежуточных этапов, к которым я привык там, где вырос, никаких зыбких, непонятно как называющихся участков, не принадлежащих ни человеку, ни природе. Здесь природа — и не та ласковая тихая природа Сёрланна, а дикая, суровая и обветренная, арктическая — начиналась прямо у порога.

Тут домов сто, навскидку?

Здесь, на дальнем севере, у подножия гор, у самого моря.

Ощущение было такое, будто я иду по краю света. Будто за ним ничего уже нет. Еще шаг — и мир останется позади.

Ох, как же потрясающе, что я буду здесь жить.

Кое-где в окнах домов, мимо которых я проходил, я замечал движение. Блики телевизора. Все это словно тонуло в шуме разбивающихся о берег волн или вплеталось в него, а ровный и размеренный рокот моря как будто превратился в свойство воздуха, так что воздух теперь мог не только похолодеть или потеплеть, но и звучал громче или тише.

Передо мной появился дом, где, судя по всему, жила эта самая Хеге. По крайней мере, возле дома стояло несколько машин, из-за открытой двери на веранду доносилась музыка, а за большими окнами по моде семидесятых я разглядел сидящую за столом компанию. Меня тянуло подойти и постучаться, вряд ли они ждут от меня чего-то, я тут никого не знаю, вот и стесняюсь, все вполне естественно, поэтому можно будет просто молча сидеть и пить, пока выпивка не подействует и не растопит сжавшееся в комок сердце.

Раздумывая так, я не остановился и даже шаг не замедлил: заметь они, что я остановился в замешательстве, — и решат, будто что-то обо мне знают.

Наверное, мне хочется выплеснуть радость, но это было совершенно ни к чему, к тому же мне надо писать, думал я, шагая дальше; и вот уже дом остался позади. Ну все, теперь слишком поздно.

Возле своей двери я посмотрел на часы. Всю деревню я обошел за пятнадцать минут.

Значит, в течение целого года вся моя жизнь будет протекать внутри этих пятнадцати минут.

По телу пробежала дрожь. Я вошел в прихожую и снял верхнюю одежду. И, хотя знал, что это лишнее, запер дверь и не отпирал ее всю ночь.

На следующий день я никуда не выходил — сидел за столом, печатал, смотрел на людей, которые время от времени появлялись внизу на дороге и снова исчезали из виду, расхаживал по квартире, размышлял, что скажу во вторник на уроках, придумывал одну за другой приветственные фразы и пытался разработать стратегию в отношениях с учениками. Сперва надо выяснить, какой у них уровень. Может, в самом начале следует провести тесты по всем предметам? И уже по результатам решать, что дальше? Хотя нет, тесты — это чересчур, как-то очень авторитарно получится, слишком по-учительски.

Тогда, может, придумать им задания и пускай дома их сделают?

Нет. Каждый урок надо чем-то занять, так что лучше дать задания прямо в классе. Завтра их и придумаю.

Я пошел в спальню и, улегшись в кровать, принялся за две купленные книжки, а дочитав их, переключился на статьи в привезенном из Осло литературном журнале, но мало что понял. Большинство слов выглядели знакомыми, но их смысл словно ускользал, как будто они рассказывали о незнакомом мире, на который язык из мира прежнего не рассчитан. Но одна вещь выделялась из всего остального — описание книги под названием «Улисс», которое в своей чужеродности показалось мне невероятным. Мне рисовалась гигантская башня, словно блестящая от влаги, вокруг нее — туман и слабый, бледный солнечный свет, едва пробивающийся из-за туч. Эту книгу называли венцом модернизма, а для меня модернизм означал стремительные гоночные машины, летчиков в авиашлемах и кожаных куртках, цеппелины, парящие над небоскребами в сверкающих, но темных городах, компьютеры, электронную музыку. И такие имена, как Герман Брох, Роберт Музиль, Арнольд Шёнберг. И в этот мир, понял я, оказались подняты со дна элементы прежних, давно исчезнувших культур; например, Вергилия поднял Брох, а Одиссея — Джойс.

Вчера в магазине я не учел, что сегодня воскресенье, поэтому опять ел бутерброды с паштетом и майонезом, когда в дверь вдруг позвонили. Тыльной стороной ладони я вытер рот и поспешил в прихожую.

За дверью стояли две девушки. Одну из них я тотчас же узнал — это она сидела неподалеку от меня в автобусе по пути сюда.

Она улыбнулась.

— Привет! — поздоровалась она, — узнаешь меня?

— Разумеется, — сказал я, — ты девушка из автобуса.

Она рассмеялась:

— А ты — новый учитель в Хофьорде! Я когда тебя увидела, так и подумала, но засомневалась. Но вчера на вечеринке стало уже точно ясно.

Она протянула мне руку.

— Меня Ирена зовут, — представилась она.

— Карл Уве, — я улыбнулся.

— А это Хильда, — она показала на другую девушку, и я пожал руку и той тоже, — мы двоюродные сестры. Я к ней в гости пришла. Но на самом деле это просто предлог, чтобы с тобой познакомиться. — Она рассмеялась: — Ладно, шучу.

— Зайдете? — спросил я.

Они переглянулись.

— Да, конечно, — сказала Ирена.

На ней были синие джинсы, синяя джинсовая куртка, а под ней — белая кружевная блузка. Девушка была полноватой, с широкими бедрами и пышной грудью. Волосы светлые, до плеч, кожа бледная, на носу — редкие веснушки. Голубые глаза — большие и озорные. В прихожей я почувствовал аромат ее духов, а когда она сняла куртку и, так как вешалок там не было, чуть нерешительно протянула ее мне, у меня снова встал.

— Давай твою тоже, — сказал я Хильде, на которую двоюродная сестра совершенно не обращала внимания, и та, застенчиво улыбнувшись, протянула мне куртку. Я повесил их на спинку стула, стоявшего возле письменного стола, и сунул руку в карман брюк, чтобы девушки не заметили, как оттопырились у меня брюки. Мои гостьи немного нерешительно вошли в комнату.

— Мои вещи еще не доехали, — сказал я, — но скоро доедут.

— Да, грустновато тут. — Ирена улыбнулась.

Девушки уселись на диван и плотно сдвинули колени, а я, сев на стул напротив, закинул ногу на ногу, потому что бугор на штанах никуда не делся. Еще бы, ведь она сидела в метре от меня.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Восемнадцать, — ответил я, — а тебе?

— Шестнадцать, — сказала Ирена.

— Семнадцать, — подала голос Хильда.

— Ты, значит, только после гимназии? — спросила Ирена.

Я кивнул.

— А я во втором классе гимназии учусь, — сказала Ирена, — в Финнснесе. Там школа-интернат. Я в общежитии живу. Если хочешь, заходи в гости. Ты наверняка будешь в Финнснесе.

— Хорошо, зайду, — согласился я.

Наши взгляды встретились.

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

— Но вообще-то я из Хеллевики. Это такая деревня — если дальше ехать, через гору, то приедешь в Хеллевику. Несколько километров отсюда. Ты машину водишь?

— Нет, — сказал я.

— Жалко, — она вздохнула.

Мы немного помолчали. Я встал, принес пепельницу и пачку табака и скрутил себе самокрутку.

— Не угостишь? — попросила она. — Мои в куртке лежат.

Я бросил ей пачку.

— Я когда вчера тебя в автобусе увидела, — проговорила она, мастеря самокрутку, — то даже посмеялась. У тебя был такой вид, будто ты в окно решил вылезти.

Они расхохотались. Ирена облизнула клейкую полоску на бумаге, примяла самокрутку указательными и большими пальцами, сунула ее в рот и закурила.

— Здесь так охрененно красиво оказалось, — сказал я, — а я же не знал, как оно тут будет. Я про Хофьорд только название и знал, да и его узнал недавно.

— А почему тогда ты сюда приехал?

Я пожал плечами:

— Мне на бирже труда дали список мест, и я выбрал это.

Этажом выше послышались шаги, и мы все посмотрели на потолок.

— Ты уже познакомился с Туриль? — спросила Ирена.

— Да вроде как, — ответил я, — а ты ее знаешь?

— Конечно. Тут все друг друга знают. В Хеллевике и Хофьорде.

— И на Фюглеойе, — добавила Хильда.

Повисла тишина.

— Хотите кофе? — я привстал.

Ирена покачала головой:

— Нет, нам, наверное, пора. Что скажешь?

— Надо идти, — поддакнула двоюродная сестра.

Мы встали, я взял их куртки и, подавая ей куртку, подошел ближе, чем, строго говоря, требовалось. Полный воспоминаний о ее бедрах, туго обтянутых джинсами, о ее икрах, лодыжках и удивительно маленьких ступнях, о ее горле и полной груди, ее небольшом носике и голубых глазах, одновременно доверчивых и наглых, я прикрыл дверь. Девушки просидели у меня минут десять, может, пятнадцать.

Я пошел на кухню варить кофе, когда в дверь снова постучали. Она вернулась, но на этот раз одна.

— На следующие выходные в Хеллевике вечеринка будет, — сказала она. — Я поэтому и заходила — хотела тебе сказать. Хочешь сходить? Как раз с местными познакомишься.

— Ясное дело, хочу, — ответил я. — Если получится, то обязательно приду.

— Получится? — переспросила она. — Просто поезжай с кем-нибудь — туда все поедут. Там и увидимся! — Она подмигнула, повернулась и пошла вниз по дороге, к Хильде, которая ковыряла ботинком асфальт на обочине.

На следующее утро, когда едва перевалило за восемь, я впервые за сутки вышел из квартиры. Солнце, висящее над горами на востоке, светило прямо в дверь, а когда я закрыл ее, то лицо мне погладил ласковый летний воздух. Однако стоило мне отойти на несколько метров, туда, где тянулась тень от гор, как стало холоднее, и мысль о том, что в воздухе тоже существуют омуты, течения и заводи, стремнины и пороги, странным образом бодрила. Передо мной, на небольшой площадке, располагалась школа. Я не то чтобы боялся туда идти, но нервничал, и по мере приближения меня крошечными молниями пронзала тревога.

Школа ничем не отличалась от других: с одной стороны — длинное одноэтажное здание, связанное смахивающим на туннель переходом с другим корпусом, более новым и высоким, где располагались мастерские, спортзал и маленький бассейн. Между двумя корпусами был школьный двор, он продолжался и позади, до полноценного футбольного поля. За ним на насыпи возвышалось здание, которое я принял за общественный центр.

Перед входом в школу стояли две машины — большой белый джип и низенький черный «ситроен». В школьных окнах блестело солнце. Дверь была открыта, и я вошел в вестибюль, где линолеум казался почти белым в солнечных лучах, падающих длинными полосами сквозь стекло на двери. Пройдя по коридору, я завернул за угол и увидел три двери справа и две слева, а дальше коридор заканчивался просторным помещением. Там кто-то стоял и смотрел на меня. Это был мужчина с бородой и лысиной. Лет тридцати — тридцати пяти.

— Привет! — сказал он.

— Привет, — ответил я.

— Ты, наверное… Карл Уве?

— Так и есть, да. — Я подошел ближе и остановился.

— Стуре, — представился он.

Мы обменялись рукопожатием.

— Что ты Карл Уве, это чистая догадка, — он улыбнулся. — Просто на Нильса Эрика ты не похож.

— На Нильса Эрика? — не понял я.

— Да, вас тут двое — учителей с юга. Ты и Нильс Эрик. Все остальные — наши местные, без специального образования, поэтому их я знаю.

— А вы отсюда?

— А то!

Он несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Мне сделалось неприятно. Он что, как-то проверить меня решил? Но сдаваться не хотелось, и взгляд я выдержал.

— Ты очень молодой, — проговорил, наконец, он и посмотрел в сторону, на дверь, возле которой мы стояли. — Но мы это знали. Все будет хорошо! Иди познакомься с остальными.

Он показал на дверь. Я открыл ее и вошел внутрь. За ней оказалась учительская. Кухонный уголок, кресла, диван, заваленный бумагой закуток с ксероксом и боковая комнатка с письменными столами по обе стороны.

— Здравствуйте! — сказал я.

За столом сидело шесть человек. Все взгляды обратились ко мне.

Они закивали и забормотали приветствия. Тут из кухонного закутка вышел невысокий, но крепкий и энергичный мужчина с рыжей бородой.

— Карл Уве? — Он широко улыбнулся, а когда я кивнул, пожал мне руку и повернулся к остальным.

— Этот молодой человек — Карл Уве Кнаусгор, он приехал к нам работать из самого Кристиансанна!

Потом он представил мне всех сидевших в учительской, но их имена я забыл в следующую секунду. У каждого была чашка с кофе — в руках или на столе, и все, кроме одной женщины, были молодые. Насколько я мог судить, слегка за двадцать.

— Присаживайся, Карл Уве. Кофе выпьешь?

— С удовольствием, — я втиснулся сбоку на диван.

Следующие несколько часов директор — ему было около сорока, и звали его Ричард — рассказывал нам про школу. Практикантам показывали разные помещения и выдавали ключи, потом между нами распределяли столы, а после мы знакомились с расписанием и всякими мелочами. Народу в этой небольшой школе училось так мало, что на многих уроках классы объединяли. Туриль взяла классное руководство в первом и втором классах, Хеге — в третьем и четвертом, я — в пятом, шестом и седьмом, а Стуре — в восьмом и девятом. Почему именно меня назначили классным руководителем, я понятия не имел, но мне сделалось не по себе, во многом оттого, что Нильс Эрик — другой учитель-практикант, тоже с юга, — был, во-первых, существенно старше меня, ему было двадцать четыре, а во-вторых, на следующий год он собирался в пединститут. К работе он относился серьезно, видел в ней будущее, мне же было все равно, уж кем-кем, но учителем становиться у меня и в мыслях не было. Остальные практиканты были местные, знали особенности работы и наверняка лучше справились бы с ответственностью за собственный класс. По всей видимости, директор выбрал меня исходя из моего резюме, и мне стало не по себе, потому что там я приукрасил себя больше, чем позволяют приличия.

Директор показал нам, где лежат поурочные планы, и рассказал о вспомогательных материалах, которыми нам можно пользоваться. Примерно в час мы закончили, и я дошел до расположенной на другом конце деревни почты — завел там себе абонентский ящик и отправил несколько писем, дальше отправился в магазин за продуктами, а дома приготовил ужин, валялся на кровати, писал соображения насчет преподавания, но получалось глуповато, как-то чересчур очевидно, поэтому я смял записи и выкинул.

У меня и так все под контролем.

Ближе к вечеру я снова отправился в школу. Удивительное чувство — отпираешь дверь и идешь по коридорам, пустынным и тихим, залитым сероватым вечерним светом. Полки и шкафы пусты, кабинетов словно бы и нет.

В учительской, в отдельном закутке, стоял телефон, я зашел и позвонил маме. У нее сегодня тоже был первый рабочий день в новой школе, и она обустраивалась в новой квартире, которую сняла неподалеку от центра Фёрде. Я немного рассказал, как мне тут и как я переживаю из-за завтрашних уроков. А она ответила, что уверена — у меня все отлично получится, и, хотя полагаться на ее заверения не стоило, как ни крути, она моя мама, мне, однако, стало полегче.

Положив трубку, я подошел к ксероксу и сделал десять копий моего рассказа. На следующий день я собирался разослать их знакомым. Потом заглянул во все школьные помещения. В спортивном зале я открыл большие, как в гараже, ворота в маленькую комнатушку, где было сложено снаряжение, вытащил мяч, поотбивал его по полу, забросил несколько раз в гандбольные ворота на противоположном конце зала. Выключив свет, я зашел в помещение бассейна, где неподвижно темнела вода. Потом в мастерские, а оттуда — в кабинет естественных наук. Из окон открывался вид на деревню, на маленькие разноцветные и словно пульсирующие домики возле гор и дальше на море, на бескрайнее море, и вырастающее из него небо, заполненное вытянутыми, похожими на дым облаками.

Завтра утром сюда придут ученики, и тогда все начнется всерьез.

Я погасил свет, запер за собой дверь и, позвякивая увесистой связкой ключей, зашагал вниз по дороге.

Проснувшись на следующее утро, я так распереживался, что меня едва не стошнило. Помимо чашки кофе мне ничего не удалось в себя впихнуть. В школу я явился за полчаса до начала первого урока, уселся за свой стол и полистал учебники. Настроение у учителей, сновавших между классами, ксероксом, кухонькой и креслами, было непринужденное и приподнятое. За окном на дороге показались первые ученики. Грудь мне стянуло от ужаса. Сердце колотилось, как будто его сдавили. Я смотрел на буквы в раскрытой книге, но их смысл от меня ускользал. Спустя некоторое время я встал и направился на кухню налить себе кофе. Обернувшись, я перехватил взгляд Нильса Эрика. Он вальяжно откинулся на спинку дивана, широко расставив ноги.

— У тебя нет первого урока? — спросил я.

Он кивнул. Щеки у него были слегка розоватые. Волосы — темные и такие же непослушные, как у Гейра — моего закадычного друга, а глаза голубые.

— Стремно до ужаса, — признался я, опускаясь на стул напротив.

— Чего тебе стремно-то? — удивился он. — Ты же знаешь, что в каждом классе всего-то человек пять-шесть?

— Ну да — ответил я. — И тем не менее.

Он улыбнулся:

— Хочешь, поменяемся? Они же нас не знают. Я буду Карл Уве, а ты — Нильс Эрик.

— Запросто, — согласился я. — А что мы скажем, когда надо будет обратно меняться?

— Обратно меняться? А зачем?

— Скажешь тоже. — Я взглянул в окно. Ученики, собравшись группками, стояли на школьном дворе. Некоторые гонялись друг за дружкой. Тут же стояло несколько мамаш. Дети возле них были нарядные.

Ну, разумеется. Кто-то пришел сегодня в школу в первый раз. Первый раз — в первый класс.

— Ты откуда приехал? — спросил я.

— Из Хокксунна, — ответил он, — а ты?

— Из Кристиансанна.

— Хорошо! — сказал он.

Я покачал головой.

— Нет, вот тут ты ошибаешься, — сказал я.

Он хитро посмотрел на меня.

— Ну-ну, — сказал он, — ты подожди пару лет.

— И что через пару лет будет? — поинтересовался я.

В эту секунду прозвенел звонок.

— Через пару лет тебе твой родной город раем покажется, — проговорил он.

Что ты вообще об этом знаешь, подумал я, но, ничего не сказав, поднялся, взял в одну руку чашку с кофе, в другую — книги и направился к двери.

— Удачи! — сказал он мне вслед.

В седьмом классе училось пятеро. Четыре девочки и один мальчик. Кроме того, я отвечал еще за троих учеников — из пятого и шестого. Всего получалось восемь.

Когда я встал перед учительским столом и положил вещи, все уже сидели за партами и смотрели на меня. Ладони у меня вспотели, сердце колотилось, а когда я делал вдох, дыхание становилось неровным.

— Здравствуйте, — начал я, — меня зовут Карл Уве Кнаусгор, я приехал из Кристиансанна и в этом году буду вашим классным руководителем. Я думаю, для начала устроим перекличку? Список у меня есть, но я пока не знаю, кто из вас кто.

Пока я говорил, они украдкой переглядывались, а две девочки тихонько захихикали. Их внимание ко мне было неопасным — это я сразу заметил. Оно было детским. Передо мной сидели дети.

Я взял список с их именами. Посмотрел на него, а потом на них. Я узнал девочку из магазина. Но самые сильные чувства исходили от другой девочки — рыжеватой, в темных очках. Она была настроена недоверчиво, и я это ощущал. Остальные ничего против меня не имели.

— Андреа? — начал я.

— Здесь, — сказала девочка из магазина. Она произнесла это, опустив глаза, но, уже сказав, посмотрела на меня, и я улыбнулся, давая понять, что ничего страшного в этом нет.

— Вивиан?

Ее соседка хихикнула.

— Это я! — сказала она.

— Хильдегюнн?

— Я, — откликнулась девочка в очках.

— Кай Руал?

Он оказался единственным мальчиком в седьмых классах. Одетый в джинсы и джинсовую куртку, он вертел в руках ручку.

— Здесь, — сказал он.

— Ливе? — продолжал я.

Длинноволосая круглолицая девочка в очках улыбнулась:

— Это я.

Потом дошла очередь до шестиклассников и пятиклассницы.

Я отложил список и присел на стол.

— Я буду учить вас норвежскому, математике, основам христианства и естественным наукам. Вы хорошо учитесь?

— Не особо, — ответила рыжая девочка в очках, — учителя у нас меняются каждый год, все они приезжают с юга, и никакого образования у них нет.

Я улыбнулся. А она нет.

— А какие вы любите предметы?

Они переглянулись. Отвечать, судя по всему, никто не рвался.

— Вот ты, Кай Руал?

Мальчик заерзал. На щеках у него проступил бледный румянец.

— Не знаю, — ответил он, — наверное, труд. Или физкультура. Но точно не норвежский!

— А тебе? — я кивнул девочке из магазина и сверился со списком: — Андреа?

Она положила под партой ногу на ногу и, склонившись вперед, что-то рисовала.

— У меня нету любимых предметов, — сказала она.

— Тебе все предметы не нравятся или наоборот — все нравятся? — не отставал я.

Она подняла голову. Глаза у нее ожили.

— Не нравятся! — заявила она.

— А все остальные — вы тоже так считаете? — спросил я.

— Да! — подтвердили они.

— Ну ладно, — сказал я, — просто дело в том, что нам с вами все равно надо провести эти уроки, независимо от того, нравится вам это или нет. Поэтому давайте проведем это время с пользой. Согласны?

Никто не ответил.

— Я про вас ничего не знаю, поэтому решил первые уроки посвятить знакомству, а потом уже решим, что будем делать.

Я встал, отхлебнул кофе и вытер тыльной стороной ладони рот. Из-за стены послышалось пение. Голос высокий и чистый. Наверное, Хеге. А затем к ней присоединились слабенькие детские голоса.

Это были первоклассники!

— Для начала я бы хотел дать вам задание, — продолжал я. — Напишите мне что-то вроде резюме на одну страничку. Расскажите о себе.

— О нет, только не писать! — вырвалось у Кая Руала.

— А что такое резюме? — спросила Вивиан.

Я взглянул на нее. Подбородок у нее почти не закруглялся, поэтому лицо казалось квадратным, но при этом не грубым — было в ней нечто мягкое, щенячье. Когда она улыбалась, голубые глаза почти исчезали, а улыбается она, как я понял, часто.

— Это значит, что надо написать о себе, — ответил я. — Представь себе, что ты рассказываешь о себе кому-то, кто тебя не знает. О чем ты первым делом напишешь?

Она села по-другому, неуклюже сплетя ноги.

— Наверное, что мне тринадцать лет? Я живу в Хофьорде и учусь в седьмом классе?

— Очень хорошо, — похвалил я. — А еще, наверное, про то, что ты девочка?

Она хихикнула.

— Да, это тоже полезно знать, — согласилась она.

— Ну ладно, — сказал я, — напишите страничку о себе. Или, если хотите, больше.

— Вы это вслух будете читать? — поинтересовалась Хильдегюнн.

— Нет, — ответил я.

— А на чем нам писать? — спросил Кай Руальд.

Я стукнул себя по лбу.

— Ну конечно! Я же вам тетрадки не раздал!

Они тихонько засмеялись — они ведь дети, им от такого весело. Я бросился в учительскую, принес стопку тетрадей и раздал их — и вскоре все уже сидели и дружно выводили буквы, а я стоял у окна и смотрел на горные вершины на противоположном берегу фьорда, там, где они словно вкручивались в небо, холодные и черные, в светлую и легкую его ткань.

Когда прозвенел звонок и я собрал тетради, в теле пузырилось почти ликующее чувство. Все прошло хорошо, зря я боялся. После двенадцати лет учебы момент, когда открываешь дверь и входишь в учительскую, доставлял особенную радость: я пересек черту, я перешел на другую сторону, стал взрослым, и теперь я отвечаю за собственный класс.

Я положил вещи на стол, налил кофе и, усевшись на диван, посмотрел на остальных учителей. Я попал за кулисы, — подумал было я, но мысль эта, сперва приятная, в следующую секунду вывернулась наизнанку: что за херня, разве к этому я стремился, да я же учитель — унылее участи не придумаешь. Закулисье — это музыканты, телки, бухло, турне, слава. С другой стороны, я же здесь не насовсем. Это лишь ступенька.

Я сделал глоток и взглянул на дверь, которая в ту же секунду отворилась. Это пришел Нильс Эрик.

— Ну как прошло? — спросил он.

— Хорошо прошло, — ответил я, — зря я вообще боялся.

Из-за спины у него вынырнула Хеге.

— Какие они славные, — проговорила она. — Такие чудесные малыши!

— Карл Уве? — окликнули меня из кухонного закутка.

Я заглянул и увидел Стуре с чашкой кофе.

— Ты же в футбол играешь, верно?

— А то, — ответил я, — но не особо хорошо. Я два сезона назад играл в пятой лиге.

— У нас тут есть команда своя, — сказал он, — я их тренер. Мы в седьмой лиге, поэтому ты легко справишься. Хочешь с нами играть?

— Конечно.

— Тур Эйнар тоже с нами. Да, Тур Эйнар? — Он заглянул в комнатку с письменными столами.

— Ты опять про меня гадости говоришь? — послышалось оттуда, а спустя секунду Тур Эйнар заглянул к нам.

— Тур Эйнар в юности играл в четвертой лиге, — сказал Стуре, — но других талантов у него, к сожалению, нет.

— Зато я, по крайней мере, не облысел, — Тур Эйнар вошел в кухню, — поэтому мне не приходится для поддержания мужественного образа отращивать бороду. В отличие от некоторых.

Тур Эйнар был родом из Финнснеса, белокожий и веснушчатый, с прямыми рыжеватыми волосами и вечной ухмылкой. Движения у него были медленные и продуманные, почти театральные, он словно старался показать: вот идет тот, кто живет в собственном темпе, а остальные ему до лампочки.

— Ты кем играл? — спросил он.

— Полузащитником, — ответил я. — А ты?

— Центральным полузащитником, — он подмигнул.

— А-а, центртерьер, — кивнул я, — а меня лосем прозвали. Такое прозвище само за себя говорит…

Он расхохотался.

— Почему лосем? — не поняла Хеге.

— Бегал так, — объяснил я, — широким шатким шагом и не меняя скорости.

— А другие звери на футбольном поле есть? — спросила она.

— Неужели нет? — я посмотрел на Тура Эйнара.

— Есть, а как же, форвард — сильный, как бык. Пробивает в ворота.

— И тигр, — добавил я. — Вратарь прыгает, как тигр. Кстати, и генерал есть.

— А это кто?

— Это тот, кто знает, где находится каждый из команды, и в нужный момент готов передать им мяч.

— Какое ребячество! — воскликнула Хеге.

— И еще либеро! — вспомнил Тур Эйнар.

— И лиса в клетке. И, разумеется, одинокий волк.

— Вы судью забыли, — сказал Нильс Эрик, — судья — это козел.

— И вы играете в такое по доброй воле! — поразилась Хеге.

— Я — нет, — сказал Нильс Эрик.

— Но вы-то двое играете. — Она посмотрела на меня.

Прозвенел звонок. Я встал, чтобы взять книги для следующего урока. Стуре положил мне на плечо руку.

— У тебя сейчас мой класс, верно? — спросил он.

Я кивнул.

— Да, у них английский.

— Там есть один такой Стиан. Поосторожнее с ним. Он, возможно, попробует тебя подкалывать, но ты не обращай внимания, и он уймется. Ладно?

Я пожал плечами.

— Будем надеяться, — сказал я.

— Если не загонять его в угол, то с ним не сложно.

— Ладно, — сказал я.

Английский я знал хуже всего, между мною и старшими учениками было всего два года разницы, поэтому, когда я дошел до второго крыла, где сидели восьми— и девятиклассники, желудок у меня снова сжался от страха.

Я положил стопку книг на стол.

Ученики расселись по классу так, словно их раскидало центрифугой. Все они делали вид, будто меня тут нет.

— Hello, class! — сказал я. — My name is Karl Ove Knausgård, and I’m going to be your teacher in English this year. How do you do?[3]

Все молчали. В классе было четверо мальчиков и пять девочек. Некоторые посмотрели на меня, другие сидели и царапали что-то в тетрадях, одна девочка вязала. Я узнал мальчика, которого видел возле киоска. На голове у него была бейсболка. С издевкой поглядывая на меня, он раскачивался на стуле. Это, видимо, и был Стиан.

— Well, — начал я. — Now I would like you to introduce yourself[4].

— По-норвежски давай! — сказал Стиан.

Парень за его спиной, поразительно тощий и высокий, даже выше меня — а я метр девяносто четыре, — громко засмеялся.

Кто-то из девочек хихикнул.

— If you are going to learn a language, then you have to talk it[5], — сказал я.

Одна девочка, темноволосая и белокожая, с правильными чертами чуть полноватого лица и голубыми глазами, подняла руку.

— Yes?[6] — Я посмотрел на нее.

— Isn’t your English a bit too bad? I mean, for teaching?[7]

Я почувствовал, как кровь бросилась в лицо, шагнул вперед и, пытаясь успокоиться, улыбнулся.

— Well, — проговорил я. — I have to admit that my English isn’t exactly perfect. But that isn’t the most important thing. The most important is to be understood. And you do understand me?[8]

— Sort of [9], — ответила она.

— So, — продолжал я. — What’s your name, then?[10]

Она закатила глаза.

— Camilla[11], — сказала она.

— Full sentences, please?[12]

— Ох! My name is Camilla. Happy?[13]

— Да, — ответил я.

— You do mean yes?[14] — поддела меня она.

— Yes, — ответил я и опять покраснел.

— So. What’s your name?[15] — Я посмотрел на девочку, сидевшую позади Камиллы.

Та подняла голову и взглянула на меня.

Ой-ой!

Какая красотка!

Ласковые голубые глаза, которые превращались в щелочки, когда она улыбалась. Крупный рот. Высокие скулы.

— Меня зовут Лив. — И она засмеялась.

— Camilla, Liv. And you?[16] — я кивнул Стиану.

— Стиан меня звать, — бросил он.

— Well, — сказал я. — А по-английски это как?

— Стиан! — буркнул он.

Все засмеялись.

Прозвенел звонок, и я, совершенно измотанный, вышел из класса. Столько всего пришлось отразить, столько понять, столько игнорировать, столько подавить. Эта Камилла зевала и потягивалась, глядя мне прямо в лицо. Она была в футболке, и под белой тканью отчетливо вырисовывалась грудь, большая и округлая. Член у меня затвердел, с этим я ничего не мог поделать, как ни пытался думать о чем-нибудь еще. Как же я был рад, что сижу за учительским столом! Эта Лив была мало того что красива, но еще и полна очарования, застенчива и в то же время откровенна, помимо того, что в ней ощущалось что-то дикое — таящееся, видимо, прежде всего в густых темно-русых волосах и множестве позвякивающих браслетов, а еще в контрасте между сдержанностью жестов и блеском глаз, отчего забыть о ее присутствии было решительно невозможно. А еще был Стиан — он вертел в руках перочинный ножик, дерзил при каждой удобной возможности и не желал выполнять задания, а его приятель, Ивар, смеялся над каждым его словом, гулким, слегка дурацким смехом, одновременно поглядывая вокруг. Но смотрел он открыто, в том числе и на меня, его я вполне мог завоевать, пару раз он даже смеялся над тем, что я сказал.

В учительской я рухнул на диван. Девушка по имени Вибеке остановилась рядом и улыбнулась. У нее, девятнадцатилетней, крупной и ширококостной, было круглое лицо, веселые голубые глаза и светлые волосы с перманентной завивкой.

— Как дела? — спросила она?

— Хорошо, — ответил я. — А у тебя?

— Тоже неплохо, — сказала она, — но я, наверное, тут все лучше знаю, чем ты. Я раньше в этой школе сама училась.

С ответом я не нашелся, и Вибеке, опять улыбнувшись, направилась к письменным столам. Рядом со мной сидела Яне, тоже из местных и тоже рослая, чуть за двадцать, с руками вдвое толще моих. Нос у нее был длинный и прямой, почти римский, щеки плоские, губы тонкие, часто с брезгливо опущенными уголками, словно она ни за что на свете не прикоснется ни к чему из того, что видит. Смотрела она недовольно, да и всем видом будто излучала неприязнь. Но я несколько раз замечал, как она смеется, как оживает и меняется, целиком и полностью, и не может остановиться; и смотреть, как она пытается унять смех и снова овладеть собой, было чистое наслаждение.

Помимо молодых, здесь была учительница постарше, Эва, женщина хорошо за сорок, а на вид и того больше, преподавательница рукоделия и домоводства, маленькая, худощавая, с острым лицом, жидкими светлыми волосами и резким голосом; она сидела по другую сторону стола, положив на колени вязанье. Ко мне она относилась с недоверием, это я понял по тому, как она смотрела или не смотрела на меня. Впрочем, она права — что я тут вообще делаю? Чего хочу от этой работы?

Когда после урока английского я вошел в учительскую, Эва подняла на меня глаза, и я подумал, что она понимает, какие меня переполняют чувства.

Это было немыслимо, но мне все равно так показалось.

На большой перемене я дошел до расположенной на другом конце деревни почты. На солнце горные склоны были ярко-зелеными. Море — темно-синим. Что-то в освещении и, возможно, холодок в воздухе, точно притаившийся под теплом и свойственный августу, пробуждали воспоминания обо всех тех годах, когда я сам возвращался после каникул в школу; то волнение, то предвкушение — возможно, в этом году случится что-нибудь потрясающее?

На поросшем травой склоне за последним рядом домов зелень уже разбавляли вкрапления желтого. Естественно, осень приходит сюда раньше. Мимо проехала машина, и я кивнул. Сидящая за рулем женщина — наверняка, мать кого-нибудь из детей — кивнула в ответ, а я свернул на тропинку к почте, которая занимала первый этаж обычного дома. В коридоре стояли ящики, дальше виднелась стойка, почтовые плакаты на стенах, подставки с открытками и конвертами.

За стойкой стояла женщина лет пятидесяти. Химическая завивка, рыжеватые, жидковатые волосы, очки, на шее — тонкая золотая цепочка. Возле столика у окна стоял старик с ходунками. Ребром монеты он соскребал с лотерейного билета защитный слой.

— Здравствуйте, — поздоровался я с продавщицей и положил конверты на стойку. — Мне нужно вот эти письма отправить.

— Давайте отправим, — сказала она. — Кстати, вам уже письмо пришло.

— Правда? — удивился я. — Неплохо!

Пока она взвешивала письма и доставала марки, я открыл ящик. Письмо было от Лины.

Я вернулся к стойке, расплатился, распечатал письмо и, шагая вверх по тропинке, принялся читать.

Она писала, что сидит в комнате и думает обо мне. Я очень нравлюсь ей — так она писала, нам было просто замечательно вместе, но на самом деле она никогда меня не любила, поэтому сейчас, когда мы разъехались, нам правильнее и честнее расстаться. Она желает мне всего наилучшего, советует развивать писательский талант, она сама тоже будет развивать свой талант художника, а еще просит не сердиться на нее, просто у нас началась новая жизнь, мы далеко друг от друга, она завтра уезжает в народный университет, а я, скорее всего, уже в деревне, где мне предстоит работать, а поскольку она меня не любит, то придется расстаться — любое другое решение стало бы для нее предательством по отношению к самой себе. Но человек я замечательный, и дело не во мне. Чувствами управлять невозможно, они такие, какие есть.

Я сунул письмо в карман пальто.

Я тоже не был влюблен в Лину, и все, что она говорила обо мне, я вполне мог бы сказать о ней. Тем не менее, прочитав ее письмо, я расстроился и чуть разозлился на нее. Мне-то хотелось, чтобы она меня любила! Я не собирался продолжать с ней отношения и был рад, что все закончилось, вот только это я должен был ее бросить. А теперь получилось, будто она меня опередила, отказала мне, и еще она, видимо, пребывала в заблуждении, что я ее люблю и что ее письмо разобьет мне сердце.

Ну да ладно.

В рыбоприемнике кипела жизнь. У причала стояли несколько лодок, по асфальту колесили два погрузчика, время от времени пропадая в темном цеху. Там же расхаживали мужчины в высоких резиновых сапогах, с торца здания курила группа женщин в расстегнутых белых халатах и белых шапочках, а в воздухе над ними метались орущие чайки. Я заглянул в магазин — купил булочек, сыра, пачку маргарина и литр молока и поздоровался с продавцом, который поинтересовался, как я устроился на новом месте. Я ответил, что хорошо, конечно, все отлично. На следующем уроке у меня было «окно», поэтому, съев две булочки и убрав еду в маленький холодильник в учительской, я уселся за свой стол и принялся составлять план на следующие дни. За нами, учителями-практикантами, была закреплена методист, она приходила в школу раз в неделю обсуждать с нами сложности и проблемы преподавания. Кроме того, на следующей неделе нам предстояли курсы в Финнснесе вместе с другими практикантами из этого региона. Здесь таких было немало: местные, отработав практику, редко возвращались в родные края. Это, разумеется, создавало ощутимую проблему, и, чтобы заманить их обратно, чего только не делалось. Там, где теперь жил отец, действовали существенные налоговые льготы, и это стало одной из причин, по которой они с Унни переехали на север. Оба работали в гимназии, точнее, сейчас работал один папа — Унни ждала ребенка. В последний раз, когда я видел их, — в Сёрланне, в их недавно купленном доме, которому предстояло дожидаться, когда они оттрубят свой срок на севере и вернутся, — живот у нее уже был заметный.

Тогда мне и пришла в голову идея отправиться сюда. Мы сидели на веранде — папа без футболки, коричневый, как орех, с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой, и я с болтающейся в ухе серьгой в виде креста и темных очках, когда папа спросил, чем я собираюсь заниматься осенью. Смотрел он при этом куда угодно, но не на меня, а голос у него звучал устало и равнодушно, от пива, которое он успел выпить с того момента, как я пришел, язык у него слегка заплетался, поэтому отвечал я тоже с безразличием, хотя в сердце и кольнуло, — я лишь пожал плечами и сказал, что, по крайней мере, учиться точно не стану и в армию не пойду. Найду где-нибудь работу, — так я сказал. В больнице какой-нибудь.

Отец выпрямился и затушил окурок в большой стоящей между нами пепельнице. В воздухе висела цветочная пыльца, повсюду жужжали осы и шмели. Как насчет поработать учителем, спросил он и тяжело откинулся на спинку стула. Наверное, с прошлого раза, когда мы с ним виделись, он прибавил килограммов двадцать. В Северной Норвегии, сказал он, тебя с руками оторвут, ага. Если гимназию окончил — считай, они тебя уже на работу приняли. Может, и так, ответил я, подумаю. Да, подумай, сказал он, пива если захочешь, — знаешь, где ящик стоит. Отчего бы и нет, и я прошел в гостиную, темную, как яма, после уличного солнца, а оттуда — на кухню, где сидела Унни и читала газету. Она улыбнулась мне. На ней были шорты цвета хаки и просторная серая майка. Я возьму еще пива, сказал я. Бери, ответила она, сейчас каникулы. Ага, сказал я, а открывашка тут есть? Да, на столе лежит, сказала она, ты есть хочешь? Не особо. Уж очень жарко. Но ты же у нас на ночь останешься, поинтересовалась она. Да, подтвердил я. Тогда попозже поешь, сказала она. Я запрокинул голову и сделал большой глоток пива. Надо бы в саду поработать, продолжала она, но уж больно жарко. Ага, согласился я. И живот, сказала она, мешает. Ага, сказал я, само собой. Не хочешь на озеро пойти искупаться? Там, похоже, сегодня полно народа. Я покачал головой. Она улыбнулась, я тоже улыбнулся и пошел обратно к отцу. А, взял все-таки, сказал он. Да, — я опять уселся напротив. В прежние времена он бы пошел копаться в саду. А если не пошел бы, то следил за происходящим вокруг и все подмечал, будь то хоть остановившаяся неподалеку машина, водитель которой опустил стекло и выглянул наружу. Но все это осталось в прошлом. В его взгляде сквозило равнодушие, безразличие. Впрочем, не только: когда я посмотрел на него и наши взгляды встретились, то понял, что папа по-прежнему рядом и та жесткость и холодность, рядом с которой я рос и которой по-прежнему боялся, никуда не делась.

Он наклонился вперед и, поставив пустую бутылку на пол, взял еще одну и поддел крышку висевшей на связке ключей открывашкой. Отец всегда приносил себе по три-четыре бутылки разом, чтобы, как он говорил, не мотаться то и дело на кухню. Он поднес бутылку к губам и сделал несколько глотков. Ну да… — проговорил он, — хорошо сейчас, солнечно. Да, согласился я. По крайней мере, я загорел, добавил он. Да, согласился я, я тоже. О, слушай, он с шумом выдохнул, мы же солярий купили. Наверху стоит. Когда на улице все время темно, очень спасает. Да, ответил я, я его видел — там, наверху. Да, точно, он снова отхлебнул пива, поставил пустую бутылку рядом с предыдущей, свернул самокрутку, закурил и открыл еще одну бутылку. Ты во сколько ужинать собираешься? Мне все равно, ответил я, решайте сами. Да, в такую жару и есть не хочется, — он взял со стола несколько газетных листов. Я положил руку на перила и посмотрел вниз. Лужайка перед верандой была выжженной, не зеленой, а желто-коричневой. На серой дороге не было ни души. Неподалеку виднелась пыльная, усыпанная гравием площадка, за ней — несколько деревьев, а дальше снова стены и крыши домов. Знакомых у них тут не было, ни по соседству, ни в городке. Высоко в голубом небе показался маленький винтовой самолетик. В гостиной послышались тяжелые шаги Унни. Опять на шоссе Е-18 лобовое столкновение, сказал папа, легковушка с фурой столкнулись. Да? — откликнулся я. Почти любая авария — это скрытое самоубийство, сказал он, они просто въезжают в фуру или в скалу. И никто не знает, нарочно они это или нет. А так им и не стыдно получается. Думаешь? — спросил я. Разумеется, ответил он, и эффективно. Слегка руль выкрутил — и через пару секунды ты мертвец, — он показал мне газету, — шансов выжить не особо много, а? На снимке был изображен смятый в лепешку автомобиль. Это точно, — я встал, спустился по лестнице и прошел в туалет, где уселся на унитаз. Я слегка перебрал. Снова встав, я умылся холодной водой. Спустил воду — на всякий случай, вдруг кто-то прислушивался. Когда я вернулся на веранду, отец уже отложил газету в сторону и теперь сидел, положив локоть на перила, и я подумал, что он так же водит летом машину — опускает стекло и кладет на него локоть. Сколько же ему лет, подумал я и попробовал подсчитать. В мае будет сорок три. Я вспомнил его дни рождения — как мы всегда дарили ему один и тот же зеленый лосьон после бритья «Меннен» и я вечно ломал голову, что папа с ним будет делать, у него же борода. Я улыбнулся. Папа поднялся и, покачнувшись, на миг замер, чтобы не потерять равновесие. А потом обычным своим широким шагом двинулся в гостиную, поддернув шорты сзади.

После той нашей встречи мне все сильнее хотелось поехать учительствовать в Северную Норвегию. У этой затеи одни сплошные преимущества. 1) Я поселюсь очень, очень далеко от всех знакомых и буду полностью свободен. 2) У меня будет приличная работа и собственные деньги. 3) Я смогу писать.

И вот я здесь, подумал я и снова посмотрел на страницу лежащей передо мной книги. В конце маленького, ведущего в учительскую коридора, где располагались оба наши туалета, показалась Туриль. Она улыбнулась, но ничего не сказала, а лишь наклонилась и достала со своей полки папку.

— Здорово быть учителем! — сказал я.

— Ты погоди пока… — она коротко улыбнулась и опять скрылась за дверью.

За окном по двору шел Нильс Эрик со своими учениками. Пять лет назад мне было столько же лет, сколько им сейчас. А через пять лет мне будет столько же, сколько ему.

О, тогда я заживу. Я поселюсь где-нибудь в большом городе, буду писать, пить и жить. И девушка у меня будет красивая, стройная и гибкая, с темными глазами и большой грудью.

Я встал и прошел в учительскую, приподнял большой термос и слегка встряхнул его. Термос был пустой, и я налил в кофеварку воды, положил сверху фильтр, отмерил пять ложек и запустил оркестр — булькающий, фыркающий и кашляющий, подмигивающий красным глазом и медленно выплевывающий в прозрачный кувшин черную жидкость.

— Как у тебя, пока все хорошо? — послышалось подозрительно близко.

Я обернулся. За моей спиной стоял Ричард — он пристально вглядывался в меня и широко улыбался. Как это он, интересно, научился бесшумно ходить по школе?

— Да, можно сказать и так, — я кивнул, — тут интересно.

— Это верно, — согласился он, — учитель — профессия отличная и непростая. К тому же ответственная, это важно.

Зачем он это сказал? Ему что, показалось, будто именно это мне сейчас и надо услышать? И если так, то почему? Я выгляжу безответственным?

— Угу, — ответил я, — у меня отец учитель. Тоже на севере, но еще дальше.

— Вон оно как! — удивился Ричард, — он что, сам с севера?

— Не-а. Ради налогового вычета поехал.

Ричард рассмеялся.

— Кофе будешь? — предложил я, — скоро сварится.

— Ты давай налей-ка в термос, а я попозже выпью.

И он исчез — так же бесшумно, как появился. Даже не знаю, что мне меньше понравилось — «налей-ка» или «ты давай». И то, и другое звучало чересчур покровительственно. Если мне всего восемнадцать, это же не значит, что ему со мной позволено обращаться как со школьником? Я такой же сотрудник, как и он.

Вскоре урок закончился, прозвенел звонок, и в учительской, один за другим, перекидываясь короткими фразами, стали появляться учителя. Я поставил термос на стол и с чашкой в руках встал возле окна. Ученики уже бегали по двору. Я попытался сопоставить их лица с именами, но вспомнил лишь Кая Руала, мальчика из седьмого класса, возможно, потому, что проникся к нему симпатией, потому, что меня зацепило упрямство в его глазах, которое временами сменялось интересом и даже воодушевлением. И, разумеется, я узнал Лив, красотку-девятиклассницу. В бежевом анораке, синих джинсах и серых стоптанных кроссовках, она стояла возле стены, сунув руки в задние карманы, жевала жвачку и поправляла растрепавшиеся от ветра волосы. И Стиан — он тоже стоял там — руки в карманах, ноги расставлены — и болтал со своим долговязым приятелем.

Я отвернулся от окна. Нильс Эрик улыбнулся мне.

— Ты где живешь? — спросил он.

— Вон там, внизу, — ответил я, — в квартире на цокольном этаже.

— Подо мной, — подсказала Туриль.

— А тебя куда поселили? — спросил я.

— Сверху. Тоже в цокольную квартиру.

— Ага, подо мной! — сказал Стуре.

— Вот, значит, как оно тут все, — пошутил я. — У кого высшее образование есть, тем и квартира достается, и вид из окна, и все, что пожелаешь. А для начинающих и подвал сойдет?

— Ага, ты это сразу себе уясни, — кивнул Стуре, — все привилегии надо заслужить. Я три года в пединституте оттрубил. Хоть что-то мне за это должно перепасть. — Он рассмеялся.

— Нам теперь, может, еще и сумки за вами носить? — сострил я.

— Нет, это дело чересчур ответственное. Но предполагается, что утром по субботам вы будете делать у нас дома уборку, — он подмигнул.

— Я слышал, на выходных в Хеллевике будет праздник, — сказал я. — Кто-нибудь из вас на него поедет?

— А я смотрю, ты быстро освоился, — заметил Нильс Эрик.

— Это тебе кто сказал? — спросила Хеге.

— Да просто слышал от кого-то, — уклончиво ответил я, — и теперь не знаю — идти или нет. Одному идти как-то глупо.

— Тут такого не бывает, чтоб на праздник в одиночку идти, — сказал Стуре. — Это Северная Норвегия.

— А ты пойдешь? — спросил я.

Стуре покачал головой.

— Надо семьей заниматься, — сказал он, — но могу тебе пару советов дать. Если захочешь.

Он засмеялся.

— Я думаю туда съездить, — сказала Яне.

— И я, — подхватила Вибеке.

— А ты что скажешь? — я посмотрел на Нильса Эрика.

Тот пожал плечами:

— Может, и съезжу. Это в пятницу или в субботу?

— По-моему, в пятницу, — сказал я.

— Вообще идея неплохая, — проговорил он.

Зазвенел звонок на урок.

— Ладно, давай потом еще обсудим. — Он встал.

— Давай. — Я поставил чашку возле раковины, взял со своего стола учебники и бросился в бой — вошел в класс, сел за стол и стал ждать учеников.

Вернувшись после уроков в квартиру, я обнаружил на крыльце коробки. Вещи приехали — все, что у меня имелось, и было их не сказать чтоб много: коробка с пластинками, еще одна — с убогим проигрывателем, потом коробка с кухонной утварью и последняя, со всякой мелочью, которую я прихватил в своей старой комнате, и парой маминых книжек. Однако же, когда я занес коробки в гостиную, чувство было такое, будто мне преподнесли щедрый подарок. Я подключил проигрыватель, поставил у стены пластинки, просмотрел их, выбрал «My Life» из альбома Брайана Ино и Дэвида Бирна, одну из моих любимых песен, а когда гостиную заполнила музыка, я принялся распаковывать остальные вещи. Все, что я забрал из дома, когда мы переехали, — кастрюли, тарелки, чашки и стаканы — было рядом со мной еще с тех самых пор, когда мы жили в Тюбаккене. Коричневые тарелки, зеленые стаканы, большая кастрюля с одной ручкой, почти черная снизу и слегка — по бокам. Фотография Джона Леннона, которую я прикрепил над пишущей машинкой, висела у меня в комнате все то время, пока я учился в гимназии. Здоровенный постер футбольного клуба «Ливерпуль» сезона 79/80, теперь нашедший пристанище на стене над диваном, появился у меня в одиннадцатилетнем возрасте. Наверное, это был их лучший состав. Тогда в нем играли Кенни Далглиш, Рэй Клеменс, Алан Хансен, Эмлин Хьюз, Грэм Сунесс, Джон Тошак. Из постера с Полом Маккартни я уже вырос, поэтому его я свернул и сунул на шкаф в спальне. Закончив, я снова просмотрел пластинки, представляя на моем месте кого-нибудь другого, кто никогда прежде их не видел, и раздумывая, что незнакомец подумал бы о моей коллекции или, точнее, о том, кому эта коллекция принадлежит, то есть обо мне. Пластинок у меня было больше ста пятидесяти, большинство появились у меня в последние два года, когда я писал в местной газете рецензии на альбомы и почти все деньги спускал на пластинки, нередко покупая все альбомы понравившейся группы. Каждая из пластинок таила в себе целый маленький мир. Все выражали определенное отношение, ощущения и настроение. Но ни одна из пластинок не была островом — между ними существовали взаимосвязи, прораставшие наружу: Брайан Ино, например, начинал в Roxy Music, выпускал сольные альбомы, продюсировал U2, сотрудничал с Джоном Хасселом, Дэвидом Бирном, Дэвидом Боуи, Робертом Фриппом, а Роберт Фрипп играл вместе с Боуи в Scary Monsters, Боуи был продюсером Лу Рида, который пел в Velvet Underground, и Игги Попа, начинавшего в The Stooges, Дэвид Бирн выступал в Talking Heads, а в их лучшем альбоме, Remain in Light, играл на гитаре Эдриан Белью, и он же играл в нескольких альбомах Боуи и долгое время был его любимым гитаристом на концертах. Развилки и взаимосвязи существовали не только между альбомами, они врастали в мою жизнь. Музыка была связана почти с каждым моим действием, у меня не имелось ни единой пластинки, не наполненной воспоминаниями. Я ставил их, и по комнате, словно пар от чашки с горячим кофе, ползли воспоминания о событиях последних пяти лет, но принимая форму не мыслей и рассуждений, а настроений, откровений, состояний. Одни общие, другие конкретные. Если воспоминания — поклажа на прицепе моей жизни, то музыка — веревки, связывающие эту поклажу и не дающие ей развалиться.

Но не это в музыке главное. Самое важное — то, какая она. Когда я, например, слушал Remain in Light, а начиная с восьмого класса, я слушал этот альбом постоянно и он мне не надоедал, то когда приходил черед «The Great Curve», третьей композиции с ее потрясающим накатывающим и в то же время многослойным аккомпанементом, полным энергии, с духовыми и хором, то оставаться неподвижным было невозможно, просто невозможно, она поджигала мое тело, и я, самый неуклюжий в мире восемнадцатилетний парень, вдруг, сидя за столом, начинал раскачиваться, словно змея, то вперед, но назад, и меня тянуло сделать погромче, я врубал музыку на полную громкость и, вскочив на ноги, принимался танцевать, если, конечно, был один. А потом, ближе к финалу, словно бомбардировщик над маленькой танцующей деревенькой, вступала всепобеждающая гитара Эдриана Белью, и — да, господи, я танцевал, захлебываясь от радости и желая лишь, чтобы это продолжалось подольше, чтобы гитарное соло не умолкало, самолет не приземлялся, солнце никогда не садилось, жизнь не заканчивалась.

Или «Heaven Up Here» группы Echo and the Bunnymen, прямой противоположности Talking Heads — тут соль не в ритмах и драйве, а в звучании и настроении, в том великом стенании, порождаемом ими, во всей той тоске, и красоте, и мрачности, которая то накатывает, то отступает в их музыке, нет, которая и есть музыка. И хотя о вокалисте мне известно немало, хотя я прочел тонны интервью с ним, как и со всеми остальными музыкантами, чьи пластинки у меня есть, музыка стряхивала с себя все эти знания, не желала хранить их, потому что в музыке нет смысла, нет значения, нет личности, а есть лишь голоса, и каждый — со своими отчетливыми особенностями, как будто каждая эта особенность в своем чистейшем виде, без тела, без личности, да, как бы образует личность без лица; и на каждой пластинке было бесчисленное множество таких отпечатков из другого мира, который открывается, когда ставишь пластинку на проигрыватель. Я так и не уразумел, что меня наполняет, когда меня наполняет музыка, знал только, что мне всегда этого хотелось.

К тому же музыка, безусловно, меняла меня, с ее помощью я делался видимым, тем, кто вызывает восхищение, конечно не равное тому, которое вызывают создатели музыки, однако среди тех, кто ее слушает, я был в первых рядах. Здесь, на севере, этого, наверное, никто не заметит, как не замечали в Кристиансанне, но и здесь существовали ценители подобного, это я точно знал. И я непременно окажусь среди них.

Я какое-то время перебирал пластинки и расставлял их так, чтобы усилить впечатление, которое производил каждый из альбомов, и, возможно, позволить тому, кто станет их рассматривать, выстроить новые, неожиданные взаимосвязи. Потом я пошел в магазин — купил пива и замороженную пасту карбонара. Еще я взял кочан капусты, несколько яблок, несколько слив и гроздь винограда, которые на следующий день собирался использовать в качестве наглядного пособия на уроке природоведения с третьим и четвертым классами: знакомясь накануне с их учебным планом, я решил, что надо бы продемонстрировать им космос.

Вернувшись домой, я сунул пасту в микроволновку, а потом съел прямо из контейнера, запивая пивом и читая «Дагбладет». Сытый и довольный, я ушел в спальню и прилег на часок отдохнуть. Сознание еще долго подсовывало мне лица школьников и учителей и школьную обстановку, но затем все исчезло. К действительности меня спустя полтора часа вернул звонок в дверь. Чего ждать, я не знал, звонить мог кто угодно, поэтому к двери я направился в какой-то сонной тревоге. За дверью стояли три девочки из моего класса. Смело улыбнувшись, одна из них, Андреа, поинтересовалась, можно ли им войти. Другая, Вивиан, хихикнула и покраснела, а третья, Ливе, требовательно смотрела на меня из-за больших очков с толстыми стеклами.

— Разумеется! — сказал я, — проходите!

Как и другие гости, войдя в гостиную, они огляделись. Все три жались друг к дружке, подталкивали друг друга локтями, хихикали и краснели.

— Да вы садитесь! — я кивнул на диван.

Они послушно уселись.

— Ну, рассказывайте, — сказал я, — что вас ко мне привело?

— Мы хотели посмотреть, как вы живете. Нам просто скучно было, — призналась Андреа.

Значит, она у них главная? В школе мне так не показалось.

— Здесь заняться нечем, — добавила Вивиан.

— Ага, вообще, — подтвердила Ливе.

— Да, это никуда не годится, — согласился я, — но и тут у меня не особо весело.

— Да, настоящая дыра, — сказала Андреа.

— Ты про мою квартиру? — спросил я.

Она залилась краской.

— Да нет, вот вы глупый. Про деревню! — воскликнула она.

— Я как девятый класс окончу, прямо в следующую секунду свалю, — сказала Вивиан.

— И я тоже, — подхватила Ливе.

— Вечно ты за мной повторяешь, — сказала Вивиан.

— Ну да. И что? — удивилась Ливе.

— «Ну да. И что?» — передразнила Вивиан, да так точно, что даже дважды изобразила, как Лив дергает носом под дужкой очков.

— Оооо! — сердито протянула Ливе.

— Ты же тут не монополист на отъезд из деревни в шестнадцать лет, — я посмотрел на Вивиан, та улыбнулась и отвела взгляд.

— Вы так странно говорите, Карл Уве, — сказала Андреа. — Что такое монополист?

Звук собственного имени застал меня врасплох, и я, смотревший в этот момент на Андреа, покраснел и опустил глаза.

— Тот, кто владеет чем-то в одиночку, — ответил я и снова взглянул на нее.

— Ах, ну дааааа, — протянула она так, будто готова была умереть от скуки.

Ее подружки засмеялись. Я улыбнулся.

— Я вижу, вы еще много чего не знаете, — пошутил я. — Повезло вам, что я сюда приехал.

— Это не про меня, — сказала Андреа, — все, что мне надо, я знаю.

— Только машину не водишь, — осадила ее Вивиан.

— Да я умею водить, — возразила Андреа.

— Ага, только тебе все равно нельзя. Я в этом смысле.

Они умолкли. Я смотрел на них с улыбкой и, видимо, с долей превосходства, потому что Андреа прищурилась и проговорила:

— Нам, между прочим, тринадцать лет. Мы не малышня какая-нибудь, вы не думайте.

Я рассмеялся.

— А с чего мне так думать? Вы в седьмой класс ходите, я в курсе. Я даже помню, как оно.

— В смысле?

— Когда ты становишься старшеклассником. Сегодня же у вас первый день в старшей школе.

— Это мы заметили, ага, — кивнула Вивиан. — Сегодня было еще скучнее, чем в шестом.

Воздух прорезало дребезжанье дверного звонка. Девочки переглянулись. Я встал и пошел открывать.

Это пришел Нильс Эрик.

— Привет, — сказал он, — пригласишь старого коллегу на чашку кофе?

— А пива не хочешь?

Он поднял брови в напускном недоумении, а может, недоверии.

— Нет, спасибо. Мне потом за руль садиться, лучше перебдеть.

— Давай, заходи, — пригласил его я.

Он остановился посреди гостиной, и девочки уставились на него.

— Значит, вот вы где по вечерам сидите, — сказал он.

— А к тебе они еще не заходили? — спросил я.

Он покачал головой.

— Но сегодня после обеда четвероклашки забегали. Я как раз рыбные котлеты жарил.

— Нам просто скучно, — пожаловалась Ливе.

Две других сердито посмотрели на нее. А потом встали.

— Ну ладно, — сказала Андреа, — пошли дальше.

— Счастливо! — сказал я. — Заходите как-нибудь!

— Ха! — фыркнула Вивиан из коридора, перед тем как захлопнуть дверь.

Нильс Эрик улыбнулся. В окно мы увидели, как девочки быстро шагают вниз, к магазину.

— Бедные дети, — сказал я, — у них из развлечений — только к учителям в гости ходить.

— Может, ты их интересуешь, — предположил Нильс Эрик.

— А ты, хочешь сказать, нет? — спросил я.

— Хм, я… — он с шумом выдохнул. — Слушай, хочешь, поехали со мной?

— А куда?

Он пожал плечами:

— Может, на ту сторону фьорда? Или в Хеллевику?

— В Хеллевику я бы съездил, — ответил я, — а ту сторону и отсюда видно.

Нильс Эрик оказался походником — по его собственным словам, он попросился сюда на работу, потому что его манила природа. Он привез палатку и спальный мешок и собирался каждые выходные выбираться в поход. Может, и я к нему присоединюсь?

— Хотя нет, не каждые выходные, — он с улыбкой взглянул на меня, когда мы ползли в его желтой машине по берегу фьорда.

— Это не совсем мое, — сказал я, — так что я, наверное, воздержусь.

Он кивнул.

— Я так и подумал, — сказал он, — но что привело сюда тебя, горожанина в костюме и галстуке?

— Я буду писать, — сказал я.

— Писать? — переспросил он. — И что же ты собрался писать? Бланки заполнять? Заявления? Напоминалки? Письма? Лимерики для «Девяти часов»[17]? Отзывы читателей?

— Я над сборником рассказов работаю, — сказал я.

— Рассказов! — удивился он. — Это же Формула-1 для литератора!

— Это так называется? — спросил я.

— Нет, — он засмеялся. — Вообще-то нет. По-моему, так называют стихи. Это кто-то из Спонтанных поэтов[18] так сказал.

Я этого не знал, но промолчал.

— Но тогда почему б тебе не сходить со мной в поход? Хотя бы пару раз, на выходных. Тут потрясающий заповедник недалеко — до него всего-то час ехать.

— Вряд ли. Если я хочу, чтоб что-нибудь получилось, надо работать.

— Но природа! Чудесное Божье творенье! Все эти цвета! И растения! Об этом и напишешь!

Я разразился издевательским смехом.

— Я не верю в природу, — сказал я, — это клише.

— О чем же ты тогда пишешь?

Я пожал плечами:

— Я только начал недавно. Но если хочешь, могу дать почитать.

— Давай!

— Завтра принесу.

В деревню мы вернулись около восьми вечера. Светло было как днем. Небо над морем казалось таким огромным, что я его несколько минут разглядывал, перед тем как войти в дом. Оно было пустым, глазу не за что зацепиться, и тем не менее я подумал, что оно мягкое и доброе и желает живущим под ним людям добра. Может, это оттого, что горы выглядели такими жесткими и беспощадными?

Я перекусил, закурил и, налив чаю, засел проверять задания.

Меня звать Вивиан, и мне тринадцать лет. Я живу в деревне, которая называетца Хофьорд. Мне тут нравитца. У меня есть сестра, которую зовут Лив. Папа у нас рыбак, а мама хозяйничает по дому. Мою лутшую подружку звать Андреа. Мы все делаем вместе. В школе скушно. Иногда мы работаем в рыбоприемнике. Там мы вырезаем у трески языки. Я накоплю денег и куплю магнитофон.

Так значит, Лив и Вивиан сестры!

Это почему-то меня обрадовало. И еще меня трогала ее беспомощность. Или, возможно, это была искренность?

Исправлять я не стал, чтобы не разочаровывать ее, и вместо этого написал красной ручкой коротенький комментарий внизу:

Замечательно, Вивиан! На будущее помни, что глаголы заканчиваются на «тся», а не на «тца»

Я взялся за следующую тетрадку.

Меня зовут Андреа. Мне тринадцать лет, и я живу на острове в северной норвегии. У меня есть брат, которому десять лет, и сестра, которой пять лет. Папа выходит ловить рыбу, а мама сидит дома с Камиллой. Я люблю слушать музыку и смотреть кино. Мой любимый фильм — «Чемпион». Еще я гуляю по деревне с подружками — Вивиан, Хильдегюнн и Ливе. Тут скучновато, но когда мы станем старше и будем ходить на вечеринки, сделается веселей!

Прежде мне Андреа и Вивиан казались одинаковыми, как близняшки, и те два раза, что я их видел, я с трудом отличал девочек друг от друга, но из их ответов я понял, что они довольно разные. Или, возможно, это впечатление сложилось у меня оттого, что одна из них написала более искренне, чем другая?

Я написал комментарий в тетради Андреа, прочел еще три сочинения, представлявшие собой нечто среднее между первым и вторым, откомментировал их, убрал тетради в сумку и, поставив «My Bag» Ллойда Коула, уставился в окно. От музыки волосы у меня под мышками зашевелились, а тело пришло в движение — сперва я лишь взмахивал рукой или притопывал, но потом выключил свет, чтобы меня не было видно с улицы, и пустился танцевать, закрыв глаза и громко подпевая от радости.

В ту ночь я кончил во сне. Меня окатило волной наслаждения и понесло к пробуждению, туда, куда мне ни за что на свете не хотелось и куда меня так и не донесло, потому что не успел я вернуться к осознанию и сообразить, кто я такой и отчего мне так сладостно, как снова погрузился в тяжелую темноту, где и пребывал, пока не прозвонил будильник и я не открыл глаза и не увидел, что комната залита светом, а мои трусы — спермой.

Сперва мне стало стыдно. Бог его знает, что мне там приснилось. Потом, когда я вспомнил, где я и чем тут занимаюсь, ощущение тяжести в животе вернулось. Я встал и направился в ванную, говоря себе, что бояться нечего, класс у меня маленький, ученики еще дети, однако легче не становилось, чувство было такое, будто мне выходить на сцену, а все реплики я забыл. Я попытался вернуть то удивительное настроение, в котором пребывал накануне вечером, проверяя тетради и с наслаждением примеряя на себя роль учителя, представляя себе их всех, придумывая, как им помочь, но все это испарилось, и теперь я, мокрый, стоял посреди ванной, перед запотевшим зеркалом, потому что никакой я не учитель и даже не взрослый, а лишь смешной подросток, который ни в чем не разбирается.

— Сука! — завопил я. Протерев полотенцем зеркало, я вгляделся в собственное отражение, пока зеркало спустя несколько секунд опять не запотело.

Выглядел я просто охрененно.

Перед отъездом сюда я остриг длинные волосы, оставив везде сантиметра по три с филировкой на висках и затылке. В левом ухе болталась сережка с крестом.

Я улыбнулся.

Зубы были белые и ровные. В глазах появился блеск, на который было приятно посмотреть, чем я и занимался, пока до меня не дошла невероятная пошлость ситуации — надо же, я улыбаюсь и подмигиваю собственному изображению, и в животе у меня снова потяжелело.

Ну что за херня.

Я надел футболку с принтом «Dream of the Blue Turtles», черные джинсы, белые носки без пятки и ненадолго завис перед зеркалом, выбирая между тонкой курткой защитного цвета и синей джинсовой, надел первую, примерил берет, но он не подошел, и через две минуты я с непокрытой головой и с набитым тетрадями и всякими школьными принадлежностями белым пакетом с рекламой кофе уже поднимался к школе.

В третьем классе, на всех уроках объединенном с четвертым, было двенадцать человек — пять девочек и семеро мальчиков. Но казалось, что их больше: все ходили туда-сюда, скакали, кричали и никак не желали сесть за парты. Но и когда все наконец расселись, ноги их по-прежнему двигались туда-сюда, руки двигались туда-сюда, а мысли скакали, как взволнованные собаки.

Познакомиться с ними я еще не успел — они лишь слышали обо мне и издалека меня видели, поэтому, когда я появился на их территории, все уставились на меня во все глаза.

Я улыбнулся и положил на стол пакет.

— Что у вас там? — спросил один из них. — Чего у вас в пакете?

Я посмотрел на него. Белая, какая-то щенячья кожа, карие глаза, коротко стриженные волосы.

— Как тебя зовут? — поинтересовался я.

— Рейдар, — ответил он.

— А меня Карл Уве, — сказал я. — И еще один момент, который вам полезно будет усвоить с самого начала, — прежде чем сказать что-то, поднимайте руку.

Рейдар поднял руку.

Какой сообразительный.

— Да?

— Так чего у вас у тебя в пакете, Карл Уве?

— Это секрет, — сказал я, — узнаете попозже. Сперва давайте знакомиться.

Светловолосый мальчик, сидящий за Рейдаром, малыш с голубыми и, как бывает в этом возрасте, суровыми глазами, поднял руку.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Стиг, — ответил он. — А вы строгий или как?

— Строгий? Нет! — сказал я.

— Мама говорит, ты для учителя слишком молодой! — выпалил он и огляделся.

Все остальные рассмеялись.

— Я все равно старше вас! — парировал я. — Поэтому, думаю, все у нас получится.

— А почему у тебя крест в ухе? — спросил Рейдар. — Ты верующий?

— А как насчет руку поднять?

— Упс. — Он засмеялся и поднял руку.

— Нет, я не верующий, — сказал я, — я атеист.

— А это чего? — не понял Рейдал.

— Рука? Она где?

— Ой!

— Атеист — это человек, который не верит в Бога, — сказал я. — Ну а сейчас скажите, как вас зовут. Начнем с этого края.

Они один за другим принялись называть имена.

Вибеке

Кеннет

Сюсанне

Стиг

Рейдар

Ловиса

Мелание

Стеве

Эндре

Стейн-Инге

Хелене

Ю

Некоторые запомнились мне сразу, и с тех пор я их уже не забывал — как, например, изящную во всем, от телосложения до одежды, похожую на куклу девочку; круглолицего мальчика; малыша с сердитым лицом; большеголового мальчика с добрыми глазами; шумливого хвастуна; блондинку с тоненькими косичками, кажется обстоятельную и разумную, — но лица остальных словно расплывались, в них не было ничего, что врезалось бы в память.

— Итак, третий и четвертый классы! — проговорил я. — Как называется деревня, в которой вы живете?

— Хофьорд! — подал голос Рейдар.

Я молча смотрел на него. Затем двое-трое подняли руки. Я показал на кукольного вида девочку.

— Да, Ловиса?

— Хофьорд, — сказала она.

— А как называется губерния, где находится Хофьорд?

— Трумс.

— А страна?

Теперь руки тянули все. Я показал на толстяка.

— Норвегия, — сказал он.

— А материк?

— Европа, — ответил он.

— Молодец! — похвалил я, и он улыбнулся.

— А как называется планета? Знает кто-нибудь? Да, Рейдар?

— Земля?

— В каком-то смысле да. Но у нее есть и другое название. Название планеты.

Я повернулся и записал на доске: ХОФЬОРД, ТРУМС, НОРВЕГИЯ, ЕВРОПА, ТЕРРА. И снова обернулся к ним.

— И где же находится Терра?

— Во Вселенной, — ответил Стиан.

— Именно, — я кивнул. — Она находится в Солнечной системе, в галактике, которая называется… — и я написал на доске: МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ. — Вы о ней слышали?

— Да! — закричали несколько человек.

— Нам эта галактика кажется невероятно большой. Но по сравнению с остальной Вселенной она совсем маленькая.

Я посмотрел на них.

— А как вы думаете, что находится за пределами Вселенной?

Они озадаченно смотрели на меня.

— Никогда не задумывались? Что скажешь, Эндре?

Эндре покачал головой:

— Разве там вообще чего-то есть?

— Этого никто не знает, — сказал я, — но вряд ли там совсем ничего нет? Хоть что-то должно быть?

— А что в учебнике написано? — нашелся Рейдар.

— Ничего, — ответил я, — потому что этого никто не знает.

— Никто?

— Никто.

— Тогда зачем нам это учить? — спросил он.

Я улыбнулся.

— Вам нужно знать, где вы живете. А живете вы во Вселенной. Или, если брать шире, это космос. Это его вы видите поздно ночью, когда смотрите в небо. Хотя нет, вы маленькие и спать ложитесь рано.

— Не-ет, мы не маленькие!

— Ладно, я пошутил, — сказал я. — Но звезды, которые вы видите, когда небо темное. И луна, и планеты. О них вам предстоит узнать.

Я повернулся и написал на доске: ВСЕЛЕННАЯ.

— Ну хорошо, — продолжал я, — кто-нибудь знает названия планет в нашей Солнечной системе?

— Земля! — не растерялся Рейдар.

Кто-то рассмеялся.

— Еще?

— Плутон!

— Марс!

— Очень хорошо! — похвалил я. Больше никто ничего не вспомнил, и я нарисовал на доске Солнечную систему.

СОЛНЦЕ

МЕРКУРИЙ

ВЕНЕРА

ЗЕМЛЯ

МАРС

ЮПИТЕР

САТУРН

УРАН

НЕПТУН

ПЛУТОН

— Кажется, будто все они находятся рядышком. Но расстояние между планетами огромное, и чтобы добраться, например, до Юпитера, понадобилось бы много-много лет. Я хотел показать вам, насколько велики эти расстояния, поэтому одевайтесь, прогуляемся с вами до футбольного поля.

— Мы что, на улицу пойдем? Прямо на уроке?

— Да. Одевайтесь — и вперед.

Они повскакивали из-за парт и бросились к крючкам с одеждой, а я с пакетом в руках ждал их возле двери.

Когда мы шли к полю, они жались ко мне, и я чувствовал себя пастухом, таким непохожим на этих маленьких, озорных существ.

— Стоп! — я вытащил из пакета мяч и положил его на землю. — Вот это солнце. Ясно?

Они озадаченно смотрели на меня.

— Пошли дальше!

Еще метров через двадцать я остановился и положил на землю сливу.

— Это Меркурий, планета, расположенная ближе всего к Солнцу. Видите, где сейчас Солнце?

Все посмотрели на мяч, отбрасывающий на гравий коротенькую тень, и закивали.

Потом я разложил на земле два яблока, два апельсина, вилок капусты, кочанчик цветной капусты и, наконец, возле двери в общественный центр, виноградину, представлявшую собой Плутон.

— Теперь понимаете, какое огромное расстояние разделяет планеты? — спросил я. — Солнце отсюда выглядит совсем маленьким, а Меркурий — то есть сливу — вообще не видно. И вот это, — я посмотрел на детей, отрешенно глядевших на футбольное поле, — лишь совсем-совсем крохотная часть Вселенной! Крохотная-прекрохотная! Ну разве не удивительно? Земля, на которой мы живем, расположена в миллионах миль от других планет?

Осмысляя услышанное, некоторые думали с такой силой, что я прямо слышал скрип извилин; другие просто смотрели на деревню или фьорд.

— Ну, давайте назад, — скомандовал я. — Давайте-ка бегом!

В учительской я достал один экземпляр рассказа, скрепил страницы и протянул его Нильсу Эрику — тот сидел на диване и читал местную газету «Трумс Фолкебла».

— Вот рассказ, о котором я говорил, — сказал я.

— О, интересно! — сказал он.

— Ты когда прочтешь? Сегодня к вечеру?

— А что, прямо горит? — он взглянул на меня и улыбнулся. — Я после обеда хотел в Финнснес съездить. Кстати, поехали со мной?

— Ага, поехали. Это ты хорошо придумал.

— А рассказ твой я к завтрашнему дню прочитаю — и устроим с тобой коллоквиум, ладно?

Коллоквиум — от этого слова пахло университетом, наукой, учебой, девушками и вечеринками.

— Отлично. — И я направился за кофе.

— А зачем ты их на улицу водил? — спросил мне вслед Нильс Эрик.

— Да считай что просто так, — ответил я, — наглядно показывал Вселенную.

Когда я пришел в класс на следующий урок, три девочки стояли у окна и о чем-то оживленно спорили. Мое присутствие их, похоже, ничуть не смущало.

— Вы почему тут стоите и болтаете? — напустился на них я. — Урок уже начался! Вы кто такие? Вы ученики, ваше дело выполнять правила и слушать учителя!

Они обернулись, но, увидев, что я улыбаюсь, продолжили болтать.

— Эй! — возмутился я. — Живо по местам!

С медлительностью, которую я, вспоминая позже события этого дня, оценил как изысканную, потому что движения их были поразительно продуманными и привычная неуклюжесть вдруг сменилась горделивой женственностью, — они прошли к своим партам.

— Я прочитал то, что вы написали, — я принялся раздавать тетради. — Молодцы. Но пару моментов я хотел бы обсудить сразу, потому что это касается всех.

Они открыли тетради и прочитали мои комментарии.

— А оценок не будет? — спросила Хильдегюнн.

— За такое маленькое задание — нет, — сказал я. — Я попросил вас это написать, чтобы получше вас узнать.

Андреа и Вивиан сравнили мои комментарии у себя в тетрадях.

— Да вы почти одно и то же написали, — сказала Вивиан. — Что, лень придумывать было?

— Лень? — я улыбнулся. — Зато оценки у вас наверняка будут разные — думаю, тогда и радости у вас поубавится.

Дверь у меня за спиной открылась. Я обернулся. В класс вошел Ричард. Он уселся за парту возле стены и махнул мне рукой, словно разрешая продолжать.

Это еще что такое? Он меня контролировать будет?

— Во-первых, разберемся с диалектом, — сказал я. — На диалекте писать нельзя. Это запрещено. Надо писать «меня зовут», а не «меня звать», «скучно», а не «скушно».

— Но мы же так говорим! — возразила Вивиан, заерзав на стуле и поглядывая на Ричарда, но тот скрестил на груди руки и даже бровью не повел. — Говорим-то мы «меня звать», почему тогда писать надо по-другому?

— И Харрисон в прошлом году говорил, что можно и так писать, — добавила Хильдегюнн.

— Он говорил, главное — не правильно написать, а вообще хоть что-то написать, — подала голос Ливе.

— В прошлом году вы были еще детьми, — ответил я, — а сейчас уже старшеклассники. Существует, что называется, нормативный язык. Норма — единая для всех, кто живет в нашей стране. Говорить можно, как захочешь, но писать — либо на букмоле, либо на нюношке[19]. Спорить тут бесполезно. Если не хотите получать тройки с двойками и чтобы в ваших тетрадях были сплошь исправления, то придется подчиниться.

— Ох! — Андреа посмотрела на меня, потом на Ричарда. Остальные захихикали.

Я велел им достать учебники, а потом, когда все раскрыли их, попросил Хильдегюнн почитать. Ричард поднялся и, коротко кивнув мне, исчез в коридоре.

На перемене я подошел к его кабинету и постучался. Ричард сидел за столом, и, когда я вошел, поднял на меня взгляд.

— Привет, Карл Уве, — сказал он.

— Привет, — ответил я. — Я просто хотел спросить, зачем ты ко мне на урок приходил.

Он посмотрел на меня — изучающе и вопросительно. Потом улыбнулся и прикусил нижнюю губу, по привычке, которую я уже успел за ним заметить, так что борода у него встопорщилась и придала ему что-то козлиное.

— Да я хотел посмотреть, как ты на уроке держишься, — проговорил он. — Я иногда буду захаживать. Среди вас много таких, у кого нет образования, и мне важно понимать, как вы справляетесь. Преподавать — это, знаешь ли, дело непростое.

— Когда у меня будут проблемы — я непременно скажу. Обещаю, — сказал я. — Будь уверен.

Он засмеялся.

— Это я знаю. Но речь не о том. Ты давай, иди отдохни чуток! — И он уткнулся в разложенные перед ним бумаги.

Таким образом мне показали, кто тут главный, и на несколько секунд меня охватило нежелание уступать, однако ничего другого мне не оставалось: сказать мне было нечего, да и в словах его не было ничего особенного, поэтому в конце концов я повернулся и пошел в учительскую.

Заглянув после уроков на почту, я обнаружил в ящике три письма. Одно было от поступившего в Ставангерский университет Бассе, другое — от Ларса, который теперь жил вместе со своей девушкой в Кристиансанне, а третье — от Эйрика. Он начал учиться в Техническом университете в Тронхейме.

Бассе описывал случай, произошедший с ним накануне переезда. Он привел домой девушку — или, скорее, женщину, потому что ей было двадцать пять — и в самый, как он это называл, интересный момент с ней приключилось что-то вроде припадка. Бассе испугался до смерти. Он писал, что у женщины начались судороги, тело ее тряслось и дрожало, он решил, что у нее эпилепсия, вытащил из нее член и вскочил.

«Карл Уве, я со страху чуть не умер! Я не знал, куда бежать — скорую вызвать или как. Вдруг она умрет! Я ведь и правда так подумал. Но потом она открыла глаза, потянула меня к себе и спросила, куда это я собрался. „Еще!“ — стонала она. Прикинь? Оказывается, это у нее оргазм был! Вот как оно бывает у зрелых женщин!»

Я шел по дороге, читал его письмо и смеялся, но чувствовал, как меня что-то гложет, потому что сам я никогда ни с кем не спал, секса у меня не было, иными словами, я был девственником и не только мучился от стыда за то, что два года врал о своих постельных подвигах — причем и Бассе, и другие, похоже, мне верили, — но и изнывал от желания переспать с девушкой, неважно с какой, и испытать ощущения, которые регулярно испытывали Бассе и другие мои приятели. Каждый раз, когда я слушал про их геройства, по телу разливались одновременно апатия и желание, бессилие и сила, потому что чем дольше у меня не получалось ни с кем переспать, тем сильнее я этого боялся. Почти о любой моей проблеме я мог поговорить с кем-нибудь и облегчить душу, но об этой говорить было нельзя, никогда и никому, ни при каких обстоятельствах, и каждый раз, думая об этом — а случалось такое нередко, по несколько раз в час, — я чувствовал, как на меня опускается тяжелая темнота, непроглядная безнадежность, которая порой тотчас же уплывала, как туча мимо солнца, а иногда сковывала меня надолго, но независимо от того, какую форму принимала эта безнадежность, избежать ее я не мог — столько с ней было связано сомнений и мук. Получится ли у меня? Получится ли? Если я, несмотря ни на что, смогу устроить все так, как надо, и окажусь в одной комнате наедине с обнаженной девушкой, получится ли у меня вообще переспать с ней? Буду ли я в состоянии все это проделать?

Таинственность и двойная игра, которую я вел, не облегчали мне задачи.

— Знаешь, что написано на самом конце презерватива? — спросил, глядя на меня, Трунн. Была весна, перемена, и мы целой компанией стояли перед школой.

Он смотрел на меня.

Интересно, почему? Догадывался, что я вру про девушек, что я вру про секс?

Я покраснел.

Что мне ответить? Сказать «нет» и спалиться? Или сказать «да», чтобы меня вполне резонно спросили «и что же»?

— Нет, что? — спросил я.

— Значит, у тебя такой маленький член? — проговорил он.

Они расхохотались.

Я тоже засмеялся, с невыразимым облегчением.

Вот только Эспен — он, кажется, посмотрел на меня? Вроде как понимающе и оттого отчасти торжествующе?

Спустя два дня он подвозил меня вечером домой — мы с ним засиделись у Гисле.

— А у тебя вообще сколько девушек было, а, Карл Уве? — спросил он, когда мы проезжали по пологому склону возле Крагебуэна, где по обеим сторонам дороги выстроились старые ветхие дома.

— А тебе зачем? — уклончиво спросил я.

— Да просто спросил. — Он глянул на меня и снова посмотрел на дорогу перед нами. И улыбка у него на губах — она была лукавой.

Я нахмурился и изобразил сосредоточенность.

— Хм-м, — протянул я, — шесть. Хотя погоди-ка, нет, пять.

— И кто они?

— У нас тут что, допрос?

— Да не-ет, но ответить-то можно?

— Сесилия, ну помнишь, из Арендала, мы с ней встречались, — начал я.

За окном проплыл старый магазин, где я в свое время потырил немало сладостей. Его давным-давно закрыли. Эспен включил поворотник.

— Та-ак. — сказал он.

— Марианна, — ответил я.

— Ты и Марианну трахнул? — удивился он. — А я и не знал! Чего ж ты не сказал?

Я пожал плечами:

— Личная жизнь-то у меня тоже должна быть.

— Слушай, из всех моих знакомых о тебе я меньше всего знаю! Но это пока только две.

Крупный мужчина с огромным брюхом и вечно разинутым ртом стоял у забора. Он проводил взглядом нашу машину.

— Вот эта семейка — та еще, — сказал я.

— Ты давай не уходи от темы, — не отступал Эспен, — еще трех не хватает. Я потом про своих тоже расскажу, если захочешь.

— Ну ладно. Еще исландка — она прошлым летом работала в киоске с мороженым рядом со мной. Я тогда кассетами торговал в Арендале, и она однажды пригласила меня домой.

— Исландка! — восхитился Эспен. — Звучит прямо чудесно.

— Оно и было чудесно, — подтвердил я. — И еще с двумя просто переспал по разу. Я даже не знаю, как их зовут.

Мы съехали с последней горки. Вдоль реки стеной выстроились деревья. Внизу они расступались, так что видно было маленькое футбольное поле, где три фигурки целились в четвертую, стоявшую в воротах.

— А ты с кем? — спросил я.

— Да сейчас уже некогда рассказывать, — сказал он, — приехали.

— Давай, выкладывай, — потребовал я.

Он засмеялся и остановил машину.

— До завтра! — попрощался я.

— Вот урод! — Я открыл дверцу, вышел и направился к дому.

Прислушиваясь, как постепенно затихает шум двигателя, я думал, что зря так подробно ответил ему. Надо было сказать, что это его не касается. Он бы на моем месте так и ответил.

Почему вообще ему везет, а мне нет?

Для него девушки значили меньше, чем для меня, это да. Не то, чтобы они ему меньше нравились, вовсе нет, но он, наверное, не считал, будто они чем-то лучше его, недостижимые настолько, что с ними нельзя ни говорить, ни делать какие-нибудь обычные дела, он ставил их на один уровень с собой или даже ниже, потому что уверенности в себе ему было не занимать. Так что ему было на них плевать, а они, видя это, стремились завоевать его внимание. В моих же глазах они оставались совершенно недоступными, да, кем-то вроде ангелов; я любил в них все, от просвечивающей на запястье вены до мочки уха, и когда видел очертания груди под футболкой или голую ногу под летним платьем, то внутри у меня словно что-то обрывалось, все вокруг кружилось и меня накрывало всепоглощающим желанием, легким, точно свет, а в нем таилась уверенность, будто все возможно, не только здесь — вообще повсюду, и не только сейчас, а и дальше в будущем. И едва меня охватывало это чувство, как откуда-то изнутри пронзало осознание, похожее на водяной смерч, тяжелое и темное, — отчаянье, покорность, бессилие, — и мир для меня замыкался. Оставалась неловкость, молчание, испуганные глаза. Оставались горящие щеки и острая тревога.

Но существовали и другие причины. Нечто, чего я не умел и не понимал. Существовали тайны и мрак, темные поступки и издевательский смех. О да, я догадывался, но ничего об этом не знал. Ничего.

Я сунул письмо Бассе в карман и заспешил наверх, к дому. Нильс Эрик обещал забрать меня через полчаса, а мне надо было еще успеть перекусить.

Спустя пару часов мы уже ехали по главной улице Финнснеса. Приехав туда впервые из Осло и Тромсё, я решил, что это маленькая, задрипанная деревня. Сейчас, после всего пяти дней в Хофьорде, Финнснес казался мне почти городом, большим, бескрайним, полным возможностей.

Нильс Эрик остановил машину на парковке перед большим супермаркетом, и мы пошли искать винный магазин. Я купил для вечеринки одну «Коскенкорву» и четыре бутылки белого вина, а для себя — маленькую бутылку виски. Нильс Эрик взял три бутылки красного, что меня не удивило — он был явно из тех, кто пьет не пиво и не что покрепче, а красное. Когда мы положили бутылки в багажник, я уговорил его сходить со мной в магазин электроники, где продавались и магнитофоны. Мой был совсем плохой, и мечту эту я вынашивал уже давно, а теперь, когда у меня появилась постоянная работа, я решил, что пора действовать.

В магазине были только музыкальные центры, не самые лучшие, но я подумал, что потом я куплю стереосистему поприличнее, и огляделся, высматривая продавца.

Продавец стоял за стойкой, спиной ко мне, и открывал маленьким ножичком картонную коробку. Я подошел ближе.

— Вы мне не поможете? — попросил я.

Он едва повернул голову.

— Погодите минутку, — бросил он.

Я снова подошел к магнитофонам и махнул Нильсу Эрику — тот рылся в ящике с пластинками.

— А ты какой купил бы? — спросил я.

— Никакой, — ответил он. — Музыкальные центры вообще дерьмо.

— Согласен, — кивнул я, — но других тут, похоже, нету. А я покупаю на то время, что я тут живу.

Он посмотрел на меня.

— У тебя что, деньги лишние? Или вы, Кнаусгоры, — судопромышленники? А я и не знал!

— Можно же в рассрочку взять. Вот, гляди, за три четыреста девяносто девять. Это в месяц всего несколько сотен получается.

Продавец выпрямился и заозирался. Это был щуплый мужчина с небольшим животом, в очках в железной оправе и с зачесанной набок челкой.

Я показал на «Хитачи».

— Мне вот эту, — сказал я, — его же можно в рассрочку, да?

— Если у тебя работа есть, — ответил он.

— Я в Хофьорде учителем работаю, — сообщил я.

— Тогда ладно, — он кивнул. — Надо только кое-что заполнить, ты подойди к прилавку…

Пока я заполнял бумаги, продавец пошел за музыкальным центром.

— По-твоему, это правильно? — засомневался Нильс Эрик. — В рассрочку ты в итоге в два раза переплатишь. И в месяц получаются неслабые деньги. Зарплата у нас не сказать чтоб высокая.

Я взглянул на него.

— Ты мне кто, мама? — огрызнулся я.

— Ладно, твое дело, — он снова отошел к пластинкам.

— Вот именно, — буркнул я.

В этот момент со склада вернулся продавец со здоровенной коробкой в руках. Он протянул мне коробку и, пока я ее держал, проверил документы и заглянул мне в паспорт, а когда он убедился, что все в порядке, я отнес коробку к машине и поставил ее на заднее сиденье.

Следующим и последним пунктом программы был супермаркет. Взяв тележки, мы расхаживали вдоль полок и брали то, чего в деревенском магазине не было. Я первым делом ухватил две пачки сигарет. Отойдя подальше, к прилавку с фруктами, я сунул пачки в карманы, по одной в каждый, и как ни в чем не бывало продолжал складывать в тележку продукты. В больших супермаркетах я всегда воровал сигареты, тут бояться было нечего, меня еще ни разу не поймали. Воровство я считал проявлением свободы, возможностью наплевать на всех и поступать, как хочется, а не как полагается. Это был бунт, акт неповиновения, одновременно приближающий меня к представлению о том, каким я должен быть. Я ворую, я принадлежу к тем, кто ворует.

Это мне всегда сходило с рук, и тем не менее сейчас, подкатывая тележку к маленькому островку, где сидела продавщица, я нервничал. Она смотрела на меня совершенно обычным взглядом, ко мне ниоткуда никто не подкрадывался, поэтому я выложил продукты на ленту, расплатился, сложил все в пакет и быстро, но без излишней торопливости вышел на улицу, где остановился и закурил, а через минуту следом появился и Нильс Эрик с двумя тяжелыми объемистыми пакетами.

Несколько километров мы проехали молча. Я по-прежнему злился на него за лекцию в магазине электроники. Меня бесило, когда другие, будь то мать, отец, брат, учитель или лучший друг, лезут в мои дела; меня это категорически не устраивало. Никто не имеет права указывать мне, как поступить. Время от времени Нильс Эрик поглядывал на меня. Пейзаж за окном стал более плоским: низенькие деревья, вереск, мох, ручейки, неглубокие, совершенно черные озера, а вдалеке гряда высоких островерхих гор. В окрестностях Финнснеса мы заехали на заправку, в машине запахло бензином, и от этого меня стало слегка подташнивать.

Нильс Эрик снова посмотрел на меня:

— Не поставишь музыку? Там в бардачке кассеты.

Я открыл бардачок и выложил кассеты себе на колени.

Сэм Кук. Отис Реддинг. Джеймс Браун. Принс. Марвин Гэй. UB40. Смоки Робинсон. Стиви Уандер. Теренс Трент Д’Арби.

— Ты соул любишь? — спросил я.

— Соул и фанк, — ответил он.

Я поставил то единственное, что слышал прежде — «Parade» Принса, и, откинувшись на сиденье, посмотрел на горы, покрытые внизу зеленым махровым ковром из кустарника и низеньких деревьев, а выше — мхом и вереском, тоже зеленым.

— А зачем ты сигареты украл? — спросил Нильс Эрик. — То есть это не мое дело, ты сам за себя отвечаешь, мне просто любопытно.

— Ты видел? — удивился я.

Он кивнул.

— Ведь деньги-то у тебя есть, — продолжал он, — ты же не из нужды их украл?

— Верно, — сказал я.

— Вдруг тебя поймали бы? Как бы это выглядело? В том смысле, что ты же учитель.

— А меня поймали?

— Нет.

— Нет? Тогда все это чистой воды домыслы, — сказал я.

— Ладно, не будем об этом, — проговорил он.

— Почему же, давай поговорим, — уперся я. — Давай, продолжай.

Он коротко хохотнул.

За этим последовало долгое молчание, которое, однако, не было неловким. Дорога бежала вперед, горы были красивыми, музыка — хорошей, а мнение Нильса Эрика — любителя походов, меня не заботило.

Но потом все изменилось. Я словно чересчур далеко зашел в одном направлении, и пришло время вернуться назад, потому что там меня ждало незавершенное дело. Нильс Эрик не причинил мне зла, никак меня не обидел, просто был излишне любопытным и, возможно, чуть навязчивым, а здесь, где я никого не знаю, это, возможно, не самое страшное.

Я замычал себе под нос «Sometimes it Snows in April».

— Ты слышал последний альбом Принса? — спросил я. — «Lovesexy»?

Он покачал головой.

— Но если он летом приедет в Норвегию или Швецию, то я схожу. Концерты у него невероятные. Я разговаривал с теми, кто был на его концертах во время турне Sign o’ the Times — они говорят, ничего прекраснее в жизни не видели.

— Я бы тоже сходил, — сказал я. — Вот этот последний тоже хороший. Может, хуже, чем Sign o’ the Times, но… Кстати, когда он только вышел, я о нем рецензию писал в «Фэдреланнсвеннен» и чуть не облажался. — Я посмотрел на Нильса Эрика: — В какой-то английской газете я читал, что Принс неграмотный, и сам едва об этом не написал, еще немного — и всю статью на этом построил бы. Вроде как Принс не умеет читать… Но, к счастью, мне это все показалось странным и я об этом умолчал. Позже я сообразил, что, видимо, это у него с нотной грамотностью проблемы. Точно не знаю. И что мерзко — мы столько запоминаем неверной информации, чего-то такого, что вообще от действительности далеко. Неприятно, когда подобное говорят, а тем более когда пишут и печатают в газете.

— Я думал, в этом и смысл газет, — Нильс Эрик улыбнулся, не сводя глаз с дороги.

— Да уж, — согласился я.

Далеко впереди показалась дорога на Хофьорд — узенькая серая линия, ведущая в черную дыру в горе.

— Я во вторник, кстати, письмо от своей девушки получил, — снова заговорил я.

— Вон оно что, — откликнулся он.

— Ага. Хотя девушка — это как посмотреть. Мы летом встречались. Ее Лине звали…

— Звали? Она что, умерла на этой неделе?

— Для меня да. В том-то и суть. Она меня бросила. Написала, что я такой чудесный и прочее и прочее, но что она никогда меня не любила, а так как я переехал сюда, лучше будет со всем покончить.

— Значит, ты свободен, — сказал Нильс Эрик.

— Именно, — я кивнул. — Именно это я и собирался сказать.

Из туннеля выехала машина — черная и маленькая, как жук-навозник, но ехала быстро и стремительно увеличивалась в размерах.

Когда мы поравнялись, водитель помахал нам рукой, Нильс Эрик поприветствовал его в ответ, сбавил скорость и свернул на последний отрезок дороги, ведущей к деревне.

— Странно, да? — спросил я. — Все знают, кто мы такие, а мы никого не знаем.

— Ага, — сказал он, — в жутковатое местечко мы с тобой попали.

Он повернул рычажок и включил дальний свет, а потом поднял вверх еще один и запустил «дворники». По капоту, лобовому стеклу и крыше застучали капли. Гул мотора рикошетил от горных склонов, обволакивая нас, подобно панцирю, который тотчас же отвалился, стоило нам вынырнуть из туннеля к раскинувшемуся перед нами фьорду.

— А у тебя есть девушка? — спросил я.

— Нет, — сказал он, — я свободен — свободнее некуда. Я уже много лет ни с кем не встречаюсь.

Он что, гей?

О нет, только бы не гей!

Вообще-то он странноватый. И эти румяные щеки…

— Тут особого выбора нет, — сказал он, — но зато и конкуренция невысокая. Так что выходит то на то. — И он рассмеялся.

«Конкуренция невысокая». Что бы это значило? Что других геев здесь не особо много?

Внутри у меня все похолодело, и я уставился на синюю гладь моря.

— Туриль ничего так, — добавил он.

Туриль!

Ложная тревога!

Я снова посмотрел на него. Он, не сводя глаз с дороги, боковым зрением наблюдал за мной.

— Но она же старая! — возразил я.

— Да какая же старая? — не согласился он. — Ей навскидку лет двадцать восемь. Ну, может, тридцать. Да, может, и так. Но, во-первых, это не называется старая! Во-вторых, она сексуальная. Очень сексуальная.

— А я что-то не заметил, — сказал я.

— Карл Уве, мне-то не восемнадцать. Мне двадцать четыре. И для меня двадцативосьмилетняя — это не старая. Или недоступная, — он усмехнулся. — Другое дело, что для меня она недоступна.

Мы медленно ехали по узенькой, словно придавленной горным склоном дороге. Местные ездили здесь с той же скоростью, что и везде, но Нильс Эрик, насколько я понял, был осторожный и предусмотрительный.

— А ты что скажешь? — спросился он. — Присмотрел кого-нибудь?

Я улыбнулся:

— Когда я сюда ехал, то в автобусе одну видел. Она в Финнснесе в гимназии учится, а живет в Хеллевике.

— Вон оно что!

— Ну, там поглядим. А насчет других даже не знаю.

— Вибеке — девчонка сочная, — сказал он.

— В смысле толстая?

— Нет, в смысле… Она симпатичная. Может, чуть полновата, ну и что с того? И Хеге, она… с ней, я думаю, непросто. Но она привлекательная. Верно же?

— Ты всеядный, что ли? — пошутил я.

— Женщины — это женщины. Такой у меня девиз.

Внизу показалась деревня. Он остановился перед моим домом и занес мне в квартиру пакеты, пока я вытаскивал здоровенный ящик с музыкальным центром. Потом Нильс Эрик попрощался и поехал дальше, к себе. Я подключил музыкальный центр, поставил The Associates — их альбом Sulk, совершенно истерический, и развалился на диване. Спустя некоторое время я засел за письма, старался писать коротко, чтобы успеть побольше, потому что сейчас главное было не сами письма, а рассказ, который я вложил в каждый конверт.

На следующий день ко мне на перемене подошел Стуре.

— Можно с тобой поговорить? — Он потер лысину.

— Да, разумеется!

— Хотел тебе просто совет дать, — сказал он, — про третьеклашек и четвероклашек. Я слыхал, ты им вчера всю Вселенную показал…

— Ну да…

— Знаешь, они ведь совсем крохи, поэтому, может, лучше будет в следующий раз с простого начать? Нарисовать план школы, например. А потом — деревни. Понимаешь? Начать со знакомого, а потом переключиться на Норвегию, Европу и мир. И уже после рассказать о Вселенной. Если, конечно, ты еще тут будешь! — И он подмигнул мне, чтобы свойскостью сгладить назидательность. Но это был никакой не совет. Это было замечание. Я посмотрел ему в глаза, и меня захлестнул гнев.

— Хорошо, я подумаю. — Я развернулся и двинулся прочь.

Я был в ярости, но в то же время мне сделалось неловко: я понимал, что он прав. Они малыши и, вероятнее всего, ничего не поняли, а то, что в десятилетнем возрасте интересовало меня, вовсе не обязательно будет интересно и им.

В учительской разговаривать я ни с кем не стал. Молча сев за свой стол, я делал вид, будто читаю, пока не прозвенел звонок и я не направился в класс.

Странно, думал я, остановившись перед столом и дожидаясь учеников, странно, что я чувствую себя своим среди учеников в классе, а не среди учителей в учительской.

Вот только куда эти самые ученики подевались?

Я подошел к окну.

Во дворе между двумя зданиями не было ни души. Может, они на футбольной площадке?

Я взглянул на часы. После звонка прошло уже пять минут. Я понял: что-то стряслось, и направился по коридору к выходу. Быстро прошагавший мне навстречу Стуре открыл дверь. Я последовал за ним и увидел, что он уже бежит бегом.

Происходила драка. Двое мальчишек обхватили друг дружку руками, потом один упал на землю, но вскочил. Другие ученики столпились вокруг, молча наблюдая. За их спиной виднелись деревья, а дальше — горы и море.

Теперь и я побежал, скорее для вида — я понимал, что Стуре все уладит, и радовался этому.

Дрались Стиан и Кай Руал. Стиан был сильнее, это он сбил Кая Руала с ног, но Кай Руал не сдавался и снова кидался на обидчика.

Когда Стуре добежал до них, драка прекратилась. Стуре схватил Стиана за шиворот, отодвинул от себя и принялся ему выговаривать. Стиан опустил голову, как побитая собачонка. Со мной он бы повел себя иначе, это уж точно.

Я остановился перед ними.

Кай Руал стоял, уставившись в землю. Брюки у него были заляпаны грязью, а в глазах блестели слезы.

— Ты чего творишь? — напустился я на него. — Зачем ты подрался?

— Ой, да заткнись ты, — пробормотал он.

Я положил руку ему на плечо, но он вывернулся.

— Пошли, — сказал я и посмотрел на остальных. — А вы тут чего делаете?! Вы-то даже не дрались!

Кай Руал быстро взглянул на меня, точно ожидая наказания, но понял, что зря опасался.

— Пошли, — повторил я. — Давай, Кай Руал, зайди в туалет и приведи себя в порядок. Видок у тебя не очень.

Ученики из класса Стуре уже подошли к двери.

— Это кровь? — спросил Кай Руал.

— Нет, — успокоил я его, — это грязь и сопли.

Мы обсудили случившееся. Когда Кай Руал вернулся, я сказал ему, что он может драться сколько влезет, но за пределами школы. На выходных дерись хоть с утра до ночи, и после уроков тоже, сказал я, но не в школе. Выдержишь? Он покачал головой. Это Стиан, урод, начал, оправдывался он. Ясно, сказал я, значит, придешь домой и разберешься с ним. Но не тут. Если это снова случится, я буду вынужден тебя наказать. Это ты понимаешь? А драка того не стоит. Подожди пару часов — и сможешь поступать, как захочешь. Ну, а сейчас пора урок начинать, вам неплохо и выучить хоть что-то. «Да, особенно вам, — сказал я, — вы вообще ничего не знаете!» Четыре девочки смерили меня самым хмурым своим взглядом.

— Ничего не знаете! — сказал я. — Поэтому вперед, открывайте книжки.

— Ты сам-то чего, до хрена всего знаешь, что ли? — спросила Хильдегюнн.

Вивиан и Андреа расхохотались.

Я выставил указательный палец:

— Не ругаться! Чтоб я этого больше не слышал.

— Да в Северной Норвегии все ругаются, — запротестовала Вивиан.

— С ругательствами то же правило, что и с дракой, — отрезал я. — Дома ругайтесь хоть до посинения. Но не здесь. Я совершенно серьезно. Ну ладно. Продолжаем делать упражнения, которые начали на прошлом уроке. Страница тринадцать и дальше. Если надо будет, я помогу. В начале следующего урока разберем возникшие сложности. Хорошо?

Я подошел к окну и скрестил на груди руки. Откуда-то издалека до меня доносился голос Нильса Эрика — он вел у четвероклашек английский. Я вспомнил Стиана, его наглую улыбку, адресованные ему взгляды одноклассниц. Они восхищаются им, это я понял. Может, они даже мечтают о нем?

Да, наверняка.

От этой мысли меня кольнуло. Он же просто мелкий говнюк.

Я подошел к учительскому столу и посмотрел на Хеге: они с классом расположились в небольшом закутке, занятом под библиотеку, ученики расселись вокруг Хеге на подушках, а она что-то читала им вслух.

Поймав мой взгляд, она посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, сел за стол и заглянул в учебник, раздумывая, чем занять их на следующем уроке.

Когда я поднял голову, то встретился взглядом с Андреа. Кровь прилила у нее к щекам. Я улыбнулся. Она подняла руку и уставилась в столешницу. Я встал и подошел к ней.

— Помочь? — спросил я.

— Вот этот пример, — она ткнула пальцем в тетрадь, — я его неправильно решила?

Я склонился над тетрадью. Андреа сидела неподвижно, наблюдая, как мой палец ползет вниз по странице. Пахло чем-то яблочным. Я решил, что это, наверное, ее шампунь, и почувствовал, как грудь чуть сдавило. Ее дыхание, упавшие на лицо волосы, глаза из-под челки. И все это так близко.

— Да не-ет, — протянул я, — тут, похоже, все верно, да?

— Правда? — она посмотрела на меня, и когда наши взгляды встретились, я выпрямился.

— Да, — сказал я, — давай, работай дальше!

Когда я после урока пришел в учительскую, там никого не было. И лишь усевшись, я заметил на кухне Туриль. Она намазывала бутерброд.

— У тебя «окно» было? — спросил я.

Она кивнула и, откусив бутерброд, выставила указательный палец, пока дожевывала.

— Да, — сказала она, — но я тут не прохлаждалась, а готовилась к следующим урокам.

— Ясненько. — Я взял со стола газету.

Листая газету, я краем глаза наблюдал за Туриль — как та подносит ко рту руку с бутербродом и расхаживает по кухоньке. Она наклонилась открыть холодильник. Я поднял голову. На Туриль были черные брюки в обтяжку. Я смотрел на обтянутые тканью икры и бедра, широкие, но не слишком, как раз наоборот, очень женственные в своих изгибах и полноте.

Член у меня налился кровью, и я, не сводя глаз с Туриль, закинул ногу на ногу. Как изумительно было бы переспать с ней, трогать ее ноги, ее бедра. О господи. Ох. Касаться ее груди! О, ее гладкая кожа! О, ее бедра, такие гладкие изнутри!

Я сглотнул и посмотрел в потолок. Нет, такого не случится. Даже если бы я, вопреки всему, оказался бы в постели с ней или кем-то вроде нее, у меня ничего не вышло бы. Это я знал. Она достала из холодильника пакет молока и выпрямилась. Открыла молоко и, наливая его в стакан, быстро взглянула на меня, а когда наши взгляды встретились, улыбнулась.

От нее ничто не укрылось.

Я покраснел и улыбнулся в ответ, силясь думать о чем-то таком, что отвлекло бы меня от увиденного и нарисованного воображением.

Туриль запрокинула голову и залпом выпила молоко, а после вытерла тыльной стороной ладони белые молочные «усы» и опять посмотрела на меня.

— Хочешь кофе, Карл Уве? Похоже, кофе тебе сейчас жизненно необходим!

В каком это смысле? У меня что, такой вид, будто мне кофе хочется?

— Нет, спасибо, — отказался я.

Но отказ привлекает лишнее внимание!

— Хотя, пожалуй, спасибо, — поспешно исправился я. — Кофе выпью.

— Молока?

Я покачал головой. Она налила две чашки кофе, подошла к дивану и, передав мне одну чашку, уселась рядом и вздохнула.

— Чего вздыхаешь? — спросил я.

— А я разве вздохнула? — удивилась она. — Да просто поздно уже, а я не выспалась.

Я подул на черную непроницаемую жидкость с маленькими светло-коричневыми пузырьками по краям и немного отхлебнул.

— Я не очень шумлю? — спросил я. — В смысле, музыка не мешает? Или еще что-нибудь?

Она покачала головой.

— Я слышу, что ты дома, — сказала она, — но мне не мешает.

— Точно?

— Ну конечно!

— Потому что, если будет шумно, вы скажите.

— А ты нас слышишь?

— Почти нет. Только шаги.

— Это потому, что Георг сейчас в рейс ушел, — сказала она, — а когда я одна, то меня почти не слышно.

— А его долго не будет?

— Нет, в субботу возвращаются.

Она улыбнулась. Ее губы, думал я, такие мягкие, красные и живые, а за ними зубы, белые и твердые.

— Ясно. — Я повернул голову, потому что дверь с противоположной стороны открылась, и в учительскую вошли Тур Эйнар, а за ним Хеге и Нильс Эрик.

— Стройными рядами, — прокомментировал я.

— Да, мы соблюдаем расписание, — ответил Нильс Эрик, — и знаем, насколько важна каждая минута для будущего наших учеников. Поэтому мы не можем — повторяю, не можем заканчивать уроки за три минуты до звонка. Поступить так означало бы проявить крайнюю безответственность. Да, не преувеличу, если назову такой поступок непростительным.

— Да, непросто вам, учителям-предметникам. Тяжелое бремя взвалил ты себе на плечи, — не растерялся я, — и почему же ты классное руководство не взял, как я? Тогда мог бы сам своим временем распоряжаться.

— Моя цель — стать со временем директором, не получая при этом педагогического образования, — заявил Нильс Эрик. — Это непросто, редко кому удается, но именно такую цель я себе и наметил. — Он потер руки и состроил коварную мину: — а сейчас самое время закинуться парой черствых бутербродов с заветренным сыром!

В учительскую вошли Вибеке, Яне и Стуре. Я встал, освобождая место желающим перекусить, взял чашку и подошел к окну.

Небо было серое, но не давило. Возле стены напротив стояли и болтали девочки из моего класса. Ученикам восьмого и девятого разрешалось на перемене оставаться в школе, что они почти всегда и делали, по крайней мере, девочки. Младшеклассники обычно гуляли с другой стороны, возле футбольного поля.

Я пока еще ни разу не дежурил на перемене.

Я обернулся к остальным.

— У кого сегодня дежурство? — спросил я.

— Дай-ка угадаю… У тебя! — привалившись к дверному косяку, Стуре простер вперед руку.

Я подошел к висящему на стене расписанию. Да, дежурство и впрямь оказалось у меня.

— Черт, совершенно из головы вылетело, — пробормотал я. Выскочив в коридор, я схватил куртку и, на ходу натягивая ее, заспешил к выходу.

Из-под навеса от дождя показалась толстенькая приземистая фигурка — это был мальчик по имени Ю. Он устремился ко мне, но я притворился, будто не замечаю его, и перешел на противоположную сторону, где перед единственными воротами гоняла серый тяжелый мячик ватага малолеток.

Они заметили меня и прервались.

— Хотите с нами? — спросили они.

— Запросто, — согласился я, — чуток поиграю.

— Тогда вы против остальных!

— Ладно, — согласился я.

Они кинули мяч вратарю, а тот отправил его сбившейся в стайку малышне. Их было много, но ноги у всех были коротенькие, поэтому мне не составило особого труда завладеть мячом и удерживать его. Несколько раз я случайно сбил кого-то с ног, они орали, что у меня штрафной, я орал, что они маленькие трусишки, и они снова принимались гоняться за мной. Я даже на время отдал им мяч, просто чтобы не расхолаживать их, но в конце концов подбежал к воротам, забил мяч прямо под носом у вратаря и закричал, что я выиграл и игра закончена. Нет, не уходите! — кричали они, мы вас сейчас обыграем всухую! Кое-кто из самых маленьких вцепился мне в брюки, но я высвободился и отбежал в сторону. Убедившись, что они снова увлеклись игрой, я пошел проведать учеников с другой стороны.

Возле стены, скорбно натянув на лоб шапку, в одиночестве стоял Ю.

— Ты не хочешь с остальными в футбол сыграть? — мимоходом бросил я.

Он сделал несколько шагов ко мне, и я остановился.

— Я не люблю футбол, — прохныкал он.

— Но ты хоть попробуй! — предложил я.

— Нет, — сказал он, — можно я лучше с вами побуду?

— Со мной? — удивился я. — Но я же просто тут хожу?

Он взял меня за руку и, глядя на меня снизу вверх, улыбнулся.

— Ладно, — смягчился я, — если хочешь, пошли со мной.

Ведь его одноклассники увидят, как он ходит за руку с учителем — неужто он сам этого не понимает?

Видимо, нет.

Вместе с этим маленьким пухлым мальчиком мы перешли на противоположную сторону школьного двора, где к ученикам из моего класса присоединились восьми- и девятиклассники.

— А я вчера на уроке прочитал больше, чем надо было, — сказал Ю и опять посмотрел на меня.

— Вот как? Молодец. И как, понял что-нибудь?

— Кажется, да, — он кивнул, — по крайней мере, чуть-чуть.

— Футбол тебе не нравится — а что же нравится?

— Рисовать, — признался он, — я это очень люблю.

— А на улице играть?

— Немножко люблю на велике кататься. Вместе с Эндре.

— Это твой лучший друг?

— Иногда.

Я посмотрел на него. Лицо у него оставалось равнодушным.

Стало быть, у бедняги нет друзей.

Он посмотрел мне в глаза, и лицо у него расплылось в улыбке. Я положил руку ему на плечо и опустился на корточки.

— А пошли вместе сыграем, а? — предложил я, — будешь со мной в команде.

— Но я же не умею в футбол играть, — заупрямился он.

— Да брось, — отмахнулся я, — умеешь, еще как. Там только и нужно, что бегать по полю и мячик пинать! Я тебе помогу. Пошли, а то не успеем и урок начнется!

— Ну ладно, — согласился он, и мы побежали к воротам.

Я остановился перед воротами и поднял руку.

— Я с вами еще разок сыграю, — объявил я, — а Ю — в моей команде. Так что сейчас мы с Ю против вас. Идет?

— Да он плохо играет! — выкрикнул Рейдар.

— Вы все играете плохо, — отрезал я, — а ну-ка, начали!

Играл он и впрямь плохо. Если я передавал ему мяч, он едва попадал по нему ногой. Зато теперь Ю с счастливой улыбкой бегал по полю, а спустя пару минут, к счастью, прозвенел звонок.

— Ю, возьми мячик и отнеси его в учительскую, ладно?

— Ага! — И он вприпрыжку пронесся по коридору, зажав под мышкой мячик. Я быстро зашагал следом — надеялся увидеть Лив, девушку из девятого, пока у них не начался урок.

И я успел. Когда я нагнал ее, она шла рядом с Камиллой и, сворачивая в коридор, украдкой взглянула на меня. Я посмотрел на ее узкие, безупречные бедра, и внутри у меня словно разверзлась пропасть.

После уроков я сидел в учительской и ждал, пока разойдутся по домам все остальные. Во-первых, мне хотелось одиночества, но не такого, как в квартире, а во-вторых, нужно было позвонить.

В конце концов на парковке возле школы осталась лишь машина Ричарда. Сам Ричард сидел у себя в кабинете, но в любой момент мог заглянуть и сюда, поэтому я листал справочник, дожидаясь, когда Ричард тоже уйдет.

За последние часы тучи потемнели, и, пока я сидел в учительской, в окна стукнули первые капли. Я обернулся и увидел, как они сначала разбивались об асфальт, не оставляя следов, как будто их и не было, но спустя всего несколько секунд окрашивали его в темный цвет. Небесные хляби разверзлись, и на землю выплеснулся дождь. Струя за струей пронзали воздух с такой силой, что капли, достигая земли, отскакивали вверх. Вода заструилась по водосточному желобу вниз и дальше, по земле, вдоль стены противоположного здания. Окна и крыша откликались громким дробным стуком.

— Вот это ливануло! — Ричард в обычной своей зеленой куртке и с ножом на поясе остановился на пороге и улыбнулся мне.

— Да уж, дождь нешуточный, — сказал я.

— Заработался? — Он вошел в учительскую.

— Ну так, — уклончиво ответил я, — кое-что доделать хотел.

— Как первая неделя прошла?

— По-моему, неплохо, — ответил я.

Он кивнул.

— В следующую пятницу поговори с Сигрид. С методистом. Наверное, перед встречей имеет смысл будет записать все вопросы и соображения, чтобы больше проку было.

— Так и сделаю, — пообещал я.

Он прикусил нижнюю губу и снова стал похож на козла.

— Ну ладно, — проговорил он, — хороших тебе выходных!

— И вам, — ответил я.

Через полминуты Ричард показался за окном — держа портфель над головой, он бежал к машине.

Вот он вытащил ключи, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье.

Включились фары, и по спине у меня побежали мурашки. Красный свет задних огней отражался от черного асфальта, а два желтых световых пучка от передних фар упирались в стену, которая одновременно рассеивала их и светилась сама.

Стук капель, широкие развилки водяных потоков, сбегающих по склону, вода, хлещущая из водосточной трубы.

О, это был мир, и я жил в самом его сердце.

Что же мне делать? Хотелось стучать кулаками в окна, бегать по комнате и вопить, во все горло, швыряться столами и стульями, потому что во мне через край били сила и жизнь.

— IT’S THE END OF THE WORLD AS WE KNOW IT! — орал я на всю учительскую.

IT’S THE END OF THE WORLD AS WE KNOW IT!

AND I FEEL FINE!

AND I FEEL FINE![20]

Когда машина Ричарда скрылась за холмом внизу, я прошелся по школе — на тот случай, если кто-то все же тут еще остался. Завхоз, например, — вдруг он где-нибудь здесь что-нибудь чинит? Но в школе было пусто, и, убедившись в этом, я прошел в маленькую комнатку, где стоял телефон, и набрал мамин номер.

Она не отвечала.

Наверное, работала сегодня допоздна, а по пути домой заехала в супермаркет, а может, вообще решила где-нибудь поужинать.

Я позвонил Ингве. Он ответил сразу же.

— Алло? — послышалось в трубке.

— Алло, это Карл Уве, — сказал я.

— Ты в Северной Норвегии?

— Ну да, естественно. Ты как?

— Да ничего, все хорошо. Только что из читалки вернулся. Сейчас выдохну и пойду прогуляюсь.

— Это куда же?

— Наверное, в «Хюлен»[21] смотаюсь.

— Везет дуракам.

— Ты сам решил в Северную Норвегию свалить. Мог бы в Берген переехать.

— Ну да.

— Как дела-то там у тебя? Квартиру выделили? Устроился?

— Ага. Вообще-то хорошая квартира. И уроки начались во вторник. Тоже интересно. Я, кстати, сегодня вечером тоже дома сидеть не собираюсь. «Хюлена» у нас в деревне, конечно, нету, зато есть общественный центр.

— А девчонки там как? Есть годные?

— Ну-у… Я тут познакомился с одной — в автобусе ее увидел. Может, чего и получится. А все остальные разъехались. Похоже, остались либо школьницы, либо домохозяйки.

— Значит, со школьницами мутить придется?

— Ха-ха.

Мы немного помолчали.

— Ты мой рассказ получил? — спросил я.

— А как же.

— Прочел?

— Скорее, пролистал. Я собирался тебе написать про него. По телефону, наверное, сложновато такое обсуждать.

— Но тебе он понравился вообще? Или непонятно?

— Ну что ты, неплохой рассказ у тебя получился. Живой, красивый. Но давай еще попозже обсудим, ладно?

— Ладно.

Снова молчание.

— А папа там как? — спросил я. — Слышно от него что-нибудь?

— Вообще ничего. А ты не слышал?

— Нет, ничего. Все хочу позвонить ему.

— Передавай тогда привет от меня. Мне тогда можно будет пару недель ему не звонить.

— Ладно, передам, — пообещал я. — Я тебе на этой неделе еще напишу.

— Давай, пиши, — сказал он. — Созвонимся еще!

— Ага, пока. — Я положил трубку, вышел в учительскую и, усевшись на диван, закинул на стол ноги. После разговора с Ингве я отчего-то чувствовал себя удрученным, но чем именно, я не понимал. Возможно, тем, что он живет в большом городе, Бергене, и собирается с друзьями в «Хюлен», а я намылился на сельскую вечеринку в деревне у черта на рогах, где никого толком не знаю?

Или виной тому «неплохой рассказ»?

Ну что ты, неплохой рассказ у тебя получился, так он сказал.

Неплохой?

Я как-то читал рассказ Хемингуэя, где говорилось о том, как один мальчик отправился вместе с отцом-врачом в индейский поселок принимать роды. Насколько я помнил, прошло все не очень хорошо, возможно, кто-то даже умер, но, как бы там ни было, когда все закончилось, мальчик с отцом вернулись домой, только и всего. Просто поехали домой. Мой рассказ был не хуже, это я знал. Обстановка отличалась, но это лишь потому, что Хемингуэй жил в другое время. А я — современный писатель, поэтому у меня будет иначе.

А Ингве — что он вообще понимает? Сколько книг прочел? Читал ли он, например, Хемингуэя?

Я поднялся и снова прошел в комнатку с телефоном, а там вытащил из заднего кармана бумажку с папиным номером и набрал его. Разделаюсь с этим поскорей и забуду.

— Да, алло? — сказал он. Голос резкий. По крайней мере, разговор получится короткий.

— Привет, это Карл Уве, — сказал я.

— О, привет, — ответил он.

— Я устроился, — сообщил я, — и работать уже начал.

— Это хорошо, — сказал он. — Нравится тебе?

— Еще бы.

— Это хорошо.

— А у вас как дела?

— Да как обычно. Унни дома сидит, а я только что с работы вернулся. Сейчас ужинать будем. Но я рад тебя слышать.

— Передавай Унни привет!

— Хорошо, передам. Пока.

— Пока.

К тому времени когда я вышел из школы и двинулся домой, дождь уже начал стихать, но пока я шел, волосы у меня намокли. Зайдя в ванную, я вытер их полотенцем, повесил куртку, включил обогреватель и поставил возле него обувь, пожарил картошку, лук и порезанную сардельку, съел все это в гостиной, одновременно просматривая вчерашнюю газету, затем завалился в кровать и спустя несколько минут уснул, словно завернувшись в уютный стук капель по стеклу.

Разбудил меня звонок в дверь. Встав, я пошел открывать и увидел, что мало того что дождь закончился, так еще и небо над деревней голубое.

Это пришел Нильс Эрик.

Чуть растопырив локти, он ссутулился, поджал губы и выпучил глаза.

— Это тут вечеринка? — проскрипел он стариковским голосом.

— А то! — сказал я. — Тут. Входи!

Он не двинулся с места.

— А есть тут… есть тут барышни помоложе? — спросил он.

— Помоложе — это сколько?

— Лет тринадцати?

— А как же! Да входи уже! Холодина такая! — Повернувшись к нему спиной, я ушел в дом. Достал из холодильника бутылку белого вина и откупорил ее.

— Белое будешь? — крикнул я ему.

— Мое вино должно быть красным, как кровь юной девицы! — пропищал он из коридора.

— Вот ужас-то, — ответил я.

Нильс Эрик с бутылкой красного вошел на кухню и поставил вино возле раковины. Я протянул ему штопор.

На Нильсе Эрике была синяя футболка «Поко Локо», черный кожаный галстук и красные хлопчатые брюки.

По крайней мере, ему по фиг впечатление, которое он произведет на окружающих, подумал я и улыбнулся. Видимо, это важная черта его личности — что ему плевать на чужое мнение.

— Красочный у тебя нарядец, надо сказать, — заметил я.

— Шанс упускать нельзя, — ответил он. — А я слышал, здесь, на севере, если хочешь очаровать женщину, одеваться полагается именно так.

— Прямо вот так? В красное с синим?

— Именно!

Он зажал между коленей бутылку и с хлопком вытащил пробку.

— Волшебный звук! — воскликнул он.

— Я только в душ по-быстрому сгоняю, ладно? — спросил я.

Он кивнул:

— Разумеется. Я пока музыку послушаю, хорошо?

— Конечно.

— В вежливости нам с тобой не откажешь, — рассмеялся он.

Я прошел в ванную, торопливо разделся, пустил воду и залез под душ, потер под мышками и между ног, потом ступни, откинул голову и намочил волосы, после чего выключил воду, вытерся, слегка уложил волосы гелем и, обернув вокруг бедер полотенце, прошел в гостиную, мимо Нильса Эрика, который, демонстративно закрыв глаза, сидел на диване и слушал Дэвида Силвиана, и юркнул в спальню, где натянул свежие трусы и носки, белую рубашку и черные брюки. Застегнув рубашку, я завязал черный галстук-боло и вернулся в гостиную.

— А мне говорили, что если хочешь очаровать местных девчонок, — начал он, — то как раз вот так одеваться не надо. Только не белая рубашка, не боло с орлом и не черные брюки.

С остроумным ответом я не нашелся.

— Ха-ха, — сказал я, налил себе бокал белого вина и залпом выпил его.

У него был вкус летних ночей, танцующей толпы на дискотеке, расставленных по столам ведерок со льдом, блестящих глаз, обнаженных загорелых рук.

Меня пробрала дрожь.

— Нечасто пьешь? — спросил Нильс Эрик.

Я насмешливо посмотрел на него и опять наполнил бокал.

— Ты нового Криса Айзека слышал? — спросил я.

Он покачал головой. Я подошел к проигрывателю и поставил пластинку.

— Он отличный! — заверил я.

Некоторое время мы сидели молча.

Я скрутил самокрутку и закурил.

— Ты прочел мой рассказ? — спросил я.

Он кивнул. Я встал и чуть убавил громкость.

— Я сейчас перед выходом его прочел. Знаешь, Карл Уве, хороший у тебя рассказ получился.

— Думаешь?

— Да. Рассказано живо. Но больше мне сказать особо нечего — я не литератор и не писатель.

— А было что-то, что тебе больше всего понравилось?

Он покачал головой.

— Нет, ничего особенного. Там весь текст ровный и красивый. И гармонично все.

— Хорошо, — сказал я. — А как тебе финал? По сравнению с остальным текстом?

— Финал сильный.

— Я как раз так и хотел, понимаешь, — сказал я, — чтобы неожиданно получилось, вот это с отцом.

— Да, так и вышло.

Он наполнил свой бокал. Губы у Нильса Эрика уже покраснели от вина.

— А ты, кстати, читал «Битлз»[22]? — спросил он.

— Ясное дело, читал, — сказал я, — это мой любимый роман. Я и писать решил после того, как прочитал его. Его и еще «Белые негры» Амбьёрнсена.

— Я так и думал, — кивнул он.

— Правда? Что, похоже получилось?

— Ага, похоже.

— Прямо слишком похоже?

Он улыбнулся:

— Нет, не сказал бы. Но что именно они вдохновили тебя на то, чтобы написать этот рассказ, заметно.

— А про кровь как тебе? Примерно в середине, там, где все в настоящем времени?

— А я, по-моему, и не заметил.

— Вообще-то мне самому этот фрагмент больше всего нравится. Там про то, как он смотрит на Гордона и видит кровь, и артерии, и плоть, и жилы. И повествование получается такое насыщенное.

Нильс Эрик кивнул и улыбнулся.

А потом снова повисла тишина.

— Писать оказалось проще, чем я думал, — сказал я, — это мой первый рассказ. Раньше я статьи для газет писал и прочее такое. Поэтому я сюда и приехал — хотел попробовать книгу написать. Сел, начал — и все, ничего страшного. Никакой магии.

— Ясно, — ответил он, — ты и дальше собираешься этим заниматься?

— Да, я только в этом смысл и вижу. Хочу на каждых выходных по одному рассказу писать. Ты, кстати, читал Хемингуэя?

— Разумеется. Как же без него.

— Вот и у меня чуть похоже. Сразу к делу. Просто и ясно. И по существу.

— Да.

Я снова налил вина и выпил его.

— Ты не думал, как оно все было бы, если бы ты попал в другую школу? — спросил я.

— В смысле?

— Ну, ты же попал в Хофьорд совершенно случайно. Мог бы попасть еще куда-нибудь. А там бы и люди были другие, и события не такие, как здесь.

— И, самое главное, сейчас не мы, а двое других красавцев сидели тут, слушали вино и пили Криса Айзека. Или наоборот. Винили пилы и пилили винил. Нет, все переврал. Или перервал? Все шиворот навыворот! Нет, выворот за шиворот! Короче, полный винегрет! — Он расхохотался. — Выпьем, Карл Уве, — и спасибо судьбе за то, что тут сидишь именно ты, а не кто-нибудь еще!

Мы подняли бокалы.

— Хотя, будь тут еще кто-нибудь, я, пожалуй, и ему то же самое сказал бы, а?

В дверь позвонили.

— Это, похоже, Тур Эйнар. — Я встал.

Когда я открыл дверь, он стоял, повернувшись ко мне спиной, и оглядывал окрестности. Горные склоны окутывал сероватый августовский свет, казалось, совершенно иного происхождения, чем тот, что струился с неба, потому что небо было синее и блестящее, словно металл.

— Здорово! — сказал я.

Тур Эйнар нарочито медленно повернулся ко мне. Мол, вот он я, и времени у меня вагон.

— Привет, — сказал он, — можно к тебе?

— Естественно, заходи.

И он зашел, двигаясь с продуманной обстоятельностью, которую я отметил в нем в тот самый момент, когда с ним познакомился. И любое свое движение он сопровождал улыбкой. Он поднял руку и поздоровался с Нильсом Эриком.

— О чем перетираете? — спросил он.

Нильс Эрик улыбнулся.

— Перетираем про рыбу, — ответил он.

— Про рыбу и кисок, — сказал я.

— Соленая рыба и свежие киски или свежая рыба и соленые киски? — спросил он.

— А растолкуй-ка, в чем соль, — подыграл ему я.

— Растолкуй соль или растолки соль? Потому что это две большие разницы. Как и рыба с кисками. Впрочем, сходство имеется. И немалое.

— Растолкуй соль? — повторил я.

— От растолкуя слышу! — Он расхохотался и, подернув вверх брюки, уселся возле Нильса Эрика.

— Ну что? — спросил он. — Подвели итоги недели?

— Как раз подводим, ага, — ответил Нильс Эрик.

— Похоже, компания отличная складывается, — сказал Тур Эйнар.

— Ты про учителей? — спросил я.

— Ага, — ответил он. — Вообще-то я всех и раньше знал, кроме вас двоих.

— Но ты же не местный? — уточнил Нильс Эрик.

— У меня бабушка тут живет. Я сюда с детства приезжаю на лето и на Рождество.

— Ты же и в гимназии тут учился, да? — спросил я. — В Финнснесе?

Он кивнул.

— Ты не знаешь тут одну девчонку — ее Ирена зовут? — спросил я. — Из Хеллевики?

— Ирена, ага, — он расплылся в улыбке. — Не так хорошо, как хотелось бы. А что? Ты ее знаешь?

— Знаю — это сильно сказано, — сказал я, — но я ее в автобусе встретил, когда сюда ехал. Мне показалось, она ничего так.

— Вы с ней сегодня вечером увидитесь? Такой у тебя план?

Я пожал плечами.

— По крайней мере, она тоже прийти собиралась, — сказал я.

Когда мы спустя полчаса вышли из квартиры и двинулись вверх по холму, меня переполняла чистая радость, какую обычно приносит белое вино, — мысли наталкивались друг на дружку, словно пузырьки, а затем лопались, выпуская на волю спрятанный в них восторг.

Мы сидели у меня в квартире, думал я, замирая от восторга.

Мы — коллеги и постепенно становимся друзьями, думал я.

И я написал охрененно крутой рассказ.

Восторг, восторг, восторг.

И этот свет, тускловатый здесь, внизу, среди людей и людских предметов, словно бы сопровождаемый тонко отполированным мраком, который, растворяясь в свете, не одолевал и не вытеснял, а лишь слегка приглушал и смягчал его, такой сверкающе ясный и чистый там, в вышине.

Восторг.

А еще тишина. Шум моря, наши шаги по гравию, какие-то звуки откуда-то издалека — стук двери или оклик, и все это в коконе тишины, которая будто вырастала из земли и окутывала нас чем-то, что я хоть и не называл изначальным, но ощущал именно так, вспоминая тишину в Сёрбёвоге и летние ночи моего детства, тишину над фьордом у подножия огромной, полускрытой в тумане горы Лихестен. Эту же тишину я, захмелевший, ощущал и здесь, шагая в гору вместе с моими новыми друзьями, и хотя ни тишина, ни свет вокруг не были для меня главными, настроение они создавали.

Восторг.

Восемнадцать лет, иду на вечеринку.

— Вот там она живет, — Тур Эйнар показал на дом, мимо которого я проходил несколько дней назад.

— Большой дом, — сказал Нильс Эрик.

— Да, она с парнем живет, — добавил Тур Эйнар, — его зовут Видар, и он рыбак.

— А кем еще ему быть? — пробормотал я, остановившись возле двери и протянув руку к звонку.

— Просто открывай и входи, — скомандовал Тур Эйнар, — мы же в Северной Норвегии!

Я распахнул дверь и вошел в дом. Откуда-то сверху доносились голоса и музыка. Над лестницей висели клубы табачного дыма. Мы молча разулись и поднялись на второй этаж. Двери там не было, прямо располагалась кухня, слева — гостиная, а дальше направо — видимо, спальня.

В гостиной сидела компания — человек десять, они болтали и смеялись. Сидели они впритирку, за столом, уставленным бутылками, стаканами и пепельницами и заваленным сигаретными пачками, — все коренастые, у многих усы, возраст, судя по виду, от двадцати до сорока.

— А вот и учителя подтянулись, — сказал один.

— Сейчас на второй год оставят, — подал голос другой.

Все рассмеялись.

— Привет, народ, — сказал Тур Эйнар.

— Привет, — сказал Нильс Эрик.

Хеге, единственная женщина среди присутствующих, встала и, взяв возле окна пару стульев, поставила их к столу.

— Садитесь, ребят, — пригласила она, — если бокалы нужны, возьмите на кухне.

Я прошел на кухню и, разглядывая горный склон, в который утыкалось кухонное окно, сделал себе коктейль из водки с апельсиновым соком, а потом, остановившись на миг на пороге, посмотрел на сидящих за столом. Они казались мне колдунами, с разноцветным зельем в бокалах — водкой, смешанной с компотом, соком, спрайтом или колой, — с пачками, откуда они беспрестанно доставали табак и крутили самокрутки; усатые, с темными глазами и множеством историй. И вот эти колдуны раз в год собираются сюда со всех концов света, чтобы раскрыть свою чуждую природу перед такими же, как они.

Вот только на самом деле все обстояло наоборот. Это они были нормой, а я — исключением, учителем среди рыбаков. Тогда что я тут вообще делаю? Не лучше ли мне было остаться дома и писать, а не тащиться сюда?

Зря я один отправился на кухню. За это время Нильс Эрик и Тур Эйнар уже обменялись с остальными гостями приветственными фразами и теперь как ни в чем не бывало сидели среди рыбаков, и я бы так мог — просто затаился в тени коллег, спрятался бы между ними.

Я сделал глоток и вошел в гостиную.

— А вот и наш писатель! — сказал один из них, и я тотчас же узнал Реми, заходившего ко мне в первый день.

— Привет, Реми! — Я протянул ему руку.

— Да ты, небось, на такие курсы ходил, где учат имена запоминать, да? — Он ухватил мою руку и затряс ее таким манером, какой не употреблялся годов с пятидесятых.

— Ты первый рыбак, с которым я познакомился, — сострил я, — ясное дело, я запомнил твое имя.

Он рассмеялся. Я порадовался, что перед выходом выпил, — на трезвую голову я бы просто молча стоял перед ним.

— Писатель? — переспросила Хеге.

— Да, этот чувак книжку пишет. Я собственными глазами видал!

— А я не знала, — проговорила она, — у тебя правда такое увлечение?

Я уселся и, с полувиноватой улыбкой кивнув, достал из кармана рубашки пачку табака.

Следующий час я не говорил ничего. Скручивал себе сигареты, курил, пил, улыбался, когда улыбались остальные, и смеялся, когда смеялись они. Смотрел на Нильса Эрика — тот порядком нагрузился и тем не менее поддерживал общий шутливый тон, хотя сам и был другим, было в нем нечто легкое, присущее уроженцу Эстланна[23], отчего он все время оставался чужим. Не то чтобы они отвергали его, совсем нет, однако его шутки имели принципиально иную природу и словно разоблачали его. Он играл словами, а остальные — нет, он примеривал различные роли, корчил рожи, повышал и понижал голос, а они так не делали. Смеялся он — это вдруг поразило меня — возбужденно, почти истерично, и этим тоже от них отличался.

Тур Эйнар был им ближе, был с ними на одной волне и болтал по-свойски, но и он не относился к их числу, это я понял, он находился рядом, но не среди них, и напоминал скорее фольклориста, знающего материал достаточно хорошо, чтобы с удовольствием его имитировать. Возможно, именно в этом удовольствии и заключалось отличие — ему атмосфера нравилась, а для них была естественной? И они никогда не задумывались, нравится она им или нет?

Смеясь, Тур Эйнар хлопал себя по ляжкам — прежде я видел такое только в кино, а разговаривая, иногда потирал ладони о штаны.

Разогрев — как они называли эти посиделки — представлял собой не беседу. Здесь не обсуждались ни политика, ни женщины, ни музыка, ни футбол. Они только и делали, что рассказывали всякие истории. Одна история перетекала в другую, гости разражались смехом, и участниками сюжетов, которые они, как и полагается волшебникам, словно вытаскивали из шляпы, были уроженцы этой деревни, и та, несмотря на свои скромные размеры, похоже, представляла собой бездонный колодец происшествий. Был здесь рыбак лет шестидесяти, всю жизнь страдавший морской болезнью, которому достаточно было запрыгнуть на свою шхуну, чтобы его начало мутить. А одна компания дружков, удачно завершив сезон, сняла номер люкс в Тромсё и просадила там немерено денег. Про некоего Франка, пухляша с детским лицом, говорили, будто он прожег двадцать тысяч, и до меня лишь спустя некоторое время дошло, что он в буквальном смысле их спалил в огне. Еще один, как утверждалось, наложил в штаны в лифте, и тут я тоже не сразу понял, что он так напился, что обгадился. По разговору выходило, что именно так оно и было. В частности, тот же Франк пил так, что проснуться в собственном дерьме для него вообще было обычным делом. Его матери — той самой пожилой учительнице домоводства из нашей школы — тоже приходилось нелегко, потому что Франк все еще жил с ней. Истории, рассказанные Хеге, были непохожими на эти, но не менее странными, например, про одну ее подружку, которая так боялась экзаменов, что ее пришлось отвести в лес и ударить по голове битой, чтобы появилась уважительная причина не явиться на экзамен. Я смотрел на нее и недоумевал: она что, издевается? Нет, вроде, не похоже. Она перехватила мой взгляд и широко улыбнулась, но потом будто прищурилась и чуть наморщила нос, опять улыбнулась и отвела взгляд. Что это означает? Это что-то вроде подмигивания? Или это значит, что мне не следует верить всему услышанному?

Они здесь были не просто хорошими знакомыми — они знали друг дружку как облупленных. Они вместе выросли и ходили в школу, вместе работают и проводят досуг. Они видятся практически каждый день и практически всю жизнь. Они знакомы с родителями друг друга, с бабушками и дедушками, они все состоят в двоюродном или троюродном родстве. Естественно было предположить, что жизнь тут скучная, а в долгосрочной перспективе — скучная невыносимо, поскольку ничего нового не происходит, а во всем происходящем так или иначе задействован кто-нибудь из двухсот пятидесяти местных жителей, и все они осведомлены о тайнах и особенностях остальных. Но, похоже, дело обстояло иначе: как раз наоборот, это их развлекало, и настроение их отличалось радостью и безмятежностью.

Сидя там, я продумывал в голове фразы для писем, которые отправлю на юг. Например: «Все были усатые! Честное слово! Все!» Или: «А знаешь, что они слушали? Знаешь? Бонни Тайлер! И Доктора Хука! Сколько лет назад это вообще кто-то в последний раз включал? В какое же богом забытое место меня занесло!» И еще: «Здесь, друг мой, когда говорят „наложил в штаны“, то именно это и имеют в виду. Say no more[24]…»

К тому моменту, когда мне наконец захотелось в туалет и я встал, я успел выпить треть бутылки, поэтому натолкнулся на парня, сидевшего рядом со мной с бокалом, так что его содержимое частично выплеснулось.

— Из-з… извиняюсь. — Я выпрямился и заковылял дальше.

— Один напимшись, второй разговоримшись, — послышалось сзади, и сказавший это рассмеялся.

Он, похоже, говорил о нас с Нильсом Эриком.

Чуть набрав скорости, я восстановил равновесие.

Вот только где тут туалет?

Я открыл какую-то дверь, но за ней оказалась спальня. Спальня Хеге — пронеслось у меня в голове, и я быстрее закрыл дверь. Чего-чего, а в чужие спальни заглядывать я не любил.

— Туалет с другой стороны, — сказал кто-то из кухни.

Я обернулся.

Меня разглядывал полный мужчина с карими глазами, отросшими волосами и усами, спускавшимися по обе стороны рта. Это, похоже, и был Видар, парень Хеге. Я понял это, подметив в нем какую-то хозяйскую уверенность.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Не за что, — сказал он. — Только на пол смотри не налей.

— Постараюсь. — Я кивнул и вошел в туалет.

Отливая, я придерживался за стену. И улыбался. Этот Видар смахивал на басиста из какой-нибудь группы, популярной в семидесятых. Smokie или кого-то вроде них. И такой здоровенный.

Зачем ей вообще сдался этот мачо?

Я спустил воду и, покачиваясь, улыбнулся себе в зеркало.

Когда я вернулся из туалета, все уже собирались ехать. И обсуждали какой-то автобус.

— В это время разве автобусы ходят? — удивился я.

Реми повернулся ко мне.

— Мы на нашем гастрольном автобусе поедем. Нашей группы, — сказал он.

— Группы? Ты в группе играешь?

— Ага. Она называется «Автопилот». На дискотеках тут играем.

Я спустился по лестнице следом за ним. Восторга у меня прибавилось.

— А на чем ты играешь? — спросил я уже внизу, надев пальто.

— На ударных, — бросил он.

Я положил руку ему на плечо:

— Я тоже! Точнее, раньше играл. Два года назад.

— Да ладно, — сказал он.

— Ага! — Я убрал руку, наклонился и попытался натянуть ботинок.

И задел кого-то. Это снова оказался Видар.

— Ой, прости, — сказал я.

— Ничего страшного, — успокоил он меня. — Ты выпивку свою не забыл?

— Ох ты, вот херня-то, — расстроился я.

— Это же твое? — он протянул мне бутылку водки.

— Да! — обрадовался я, — спасибо тебе огромное! Спасибо!

Он улыбнулся, но глаза у него оставались холодными и безразличными. Впрочем, это меня не касается. Я поставил бутылку на пол и сосредоточился на ботинках. Обувшись, я вывалился на светлую ночную улицу и заковылял к дороге, где ждали все остальные. Автобус стоял метрах в ста. Один из рыбаков уселся на водительское сиденье, а все остальные влезли в старенький салон, где имелись кресла, стол и барная стойка, все — обитое плюшем и фанерой. Мы уселись, водитель завел рычащий двигатель, мы достали бутылки; автобус, подскакивая на ухабах, двинулся вдоль фьорда, и мы с сигаретой в одной руке и бутылкой в другой продолжали веселиться.

Это было настоящее приключение.

Я во всю пьяную глотку распевал: «Колбасник, колбасник, куда ты подевался?» — размахивал руками и подбивал остальных подпевать мне. Этот автобус напомнил мне старый фильм, где Лейф Юстер играл водителя автобуса, а воспоминания о Лейфе Юстере навели меня на мысли о другом его фильме — «Пропавший колбасник». Спустя час автобус остановился у общественного центра, я выпрыгнул из автобуса и нырнул в помещение, где уже было полно народа.

Проснувшись, я сперва ничего не помнил. Память словно стерли. Я не имел понятия, ни кто я, ни где я, и знал лишь, что проснулся.

Но комната была знакомой — ну да, это спальня у меня в квартире.

Как же я тут оказался?

Я сел и почувствовал, что все еще пьян.

Сколько сейчас времени?

Что произошло?

Я закрыл руками лицо. Мне хотелось пить. Срочно. Но идти на кухню я был не в силах и опять повалился на кровать.

Я перебрал, потом ехал в автобусе. И пел.

Пел!

О нет. Нет.

И я положил руку ему на плечо. Вроде как по-приятельски.

Но мы не приятели. Меня даже настоящим мужчиной не назовешь. Я лишь тупой южак, который даже узлы вязать не умеет. И руки у меня тощие, как соломинки.

Ну хватит, надо срочно попить.

Я сел. Тяжелое, как свинец, тело не слушалось, но я опустил ноги на пол, собрал волю в кулак и встал.

О черт.

Кровать притягивала меня обратно с такой силой, что пришлось изо всех сил уговаривать себя не свалиться. Несколько шагов до кухни меня совершенно вымотали; опершись на столешницу, я передохнул, и только тогда сумел налить в стакан воды и выпить ее. И еще стакан. И еще. Расстояние до спальни стало непреодолимым, поэтому я сдался на полпути и улегся на диване в гостиной.

Я же ничего плохого не натворил?

Я танцевал. Да, с кем я только не танцевал.

Там, кажется, была женщина лет шестидесяти? И я ей улыбался и танцевал с ней? И прижимался к ней?

Да, так все и было.

О черт. О черт.

Вот херня-то.

А потом меня вдруг раздуло изнутри, но боль не вырастала из одной-единственной точки: болело все, боль росла, делаясь невыносимой, и, наконец, добралась до мышц живота. Я сглотнул, встал на ноги и попытался удержать все внутри, поплелся в ванную, изнутри давило все сильнее, ничего больше не существовало, и я откинул крышку унитаза, упал на колени, обхватил руками холодный фаянс, и из меня извергся каскад желто-зеленой жидкости, да с таким напором, что из унитаза прямо в лицо мне полетели брызги, но мне было все равно, сейчас ничто не имело значения — так чудесно было очиститься.

Я осел на пол.

Господи, как же хорошо.

Но за этим последовал еще один приступ. Мышцы живота извернулись, словно змеи. О черт. Я опять склонился над унитазом, взгляд мой упал на лобковый волос, лежащий рядом с рукой, которой я ухватился за фаянсовый ободок, пустой желудок сводили спазмы, я открыл рот и простонал: «Уээээ, уээээээ, уээээээ», однако из меня ничего больше не лилось.

Но вдруг неожиданно желтый сгусток желчи выплеснулся в унитаз и потек по белому фаянсу. Чуть-чуть осталось и на губах, я вытер рот и улегся на пол. На этом все? Больше не будет?

Да.

Внезапно меня охватило умиротворение, какое бывает в церкви. Свернувшись на полу калачиком, я наслаждался разливающимся по телу покоем.

Что мы с Иреной делали?

Во мне все замерло.

Ирена.

Мы танцевали.

Я прижимался к ней, терся о ее живот затвердевшим членом.

А потом?

Еще что-то?

Из мрака моей памяти выплыло лишь это одно-единственное воспоминание.

Это я вспомнил, а что было до или после — нет.

Но ведь ничего плохого?

Я представил себе, как Ирена, задушенная, в изодранной в клочья одежде, лежит в канаве.

Что за бред.

Но картинка вернулась. Ирена, задушенная, в канаве, в изодранной в клочья одежде.

Почему эта картинка такая отчетливая? Голубые джинсы, обтянутые ими полные, красивые ноги, задранная белая блузка, фрагмент обнаженной груди, пустой взгляд. Глина в канаве, пробивающиеся сквозь нее редкие травинки, желтые и зеленые, сводящий с ума ночной свет.

Нет, нет, что за бред.

Как я очутился дома?

Я же стоял перед автобусом, когда музыканты отыграли свое и на площадку перед общественным центром высыпали люди, которые смеялись и вопили?

Точно.

И Ирена там была!

Мы же целовались!

Я держал в руке бутылку и пил прямо из горла. Ирена ухватила меня за лацканы, она как раз из тех девушек, что хватают тебя за лацканы, — и посмотрела на меня, и сказала…

Что же она сказала?

Ох, да что за дерьмище!

Змеи у меня в животе снова скрутились в клубок, а так как там было пусто, они разозлились и сжались с такой силой, что я застонал. УЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭ, — вырвалось у меня, — ЭЭЭЭЭЭЭЭЫ. Я вцепился в ободок унитаза и наклонился, но желудок уже опустел и из него ничего не выходило.

— ЧТО ЗА ХЕРНЯ! — заорал я. — ХВАТИТ УЖЕ!

Потом рот наполнился невероятно вязкой желчью, я сплюнул и решил, что теперь уж точно все, но ошибся, желудок выворачивался, и я, решив ему помочь, принялся глубоко отхаркиваться: главное — еще чуть-чуть вытошнить, и тогда спазмы отступят.

ОООЭЭ. ОООЭЭ. ОООЭЭ.

В унитаз капнуло немного слизи.

Ну вот. Вот так.

Теперь все?

Да.

Ох.

Уф.

Вцепившись в край раковины, я поднялся, ополоснул холодной водой лицо и с ощущением почти легким и приятным побрел в гостиную. Там я опять рухнул на диван, подумав, что надо бы узнать, который час, но не получилось. Надо было подождать, когда тело наберет сил и можно будет начинать день. Я собирался написать новый рассказ.

Такие провалы, когда от воспоминаний о пережитом остаются лишь клочья, были для меня обычным делом с тех самых пор, как я впервые напился. Это произошло летом, по окончании девятого класса, на Кубке Норвегии, и я все смеялся и смеялся, это чувство словно накрыло меня, хмель унес меня к свободе, туда, где я действовал по своему усмотрению и при этом вырастал над собой и делал все вокруг чудесным. Потом я помнил лишь обрывки, фрагменты, отдельные части картинок, спроецированные на стену мрака, из которого я выныривал и в котором исчезал, и такое было в порядке вещей. И так оно продолжалось. Весной следующего года мы с Яном Видаром пошли на карнавал, и мама накрасила меня под Боуи в образе Аладдина Сейна, город наводнили люди в черных кудрявых париках, коротких обтягивающих шортах и пайетках, повсюду били в бразильские барабаны, но воздух был холодным, люди — зажатыми, каждому требовалось преодолеть стену стеснения, они все время с ним воевали, и во время шествий это становилось заметнее всего: их участники не танцевали, а скорее изворачивались, чтобы высвободиться, именно в этом и был смысл, они были несвободны и жаждали свободы; это были восьмидесятые, новое раскрепощающее и устремленное в будущее время, где все норвежское было печальным, а все южное — живым и свободным, где один телеканал, на протяжении двадцати лет рассказывавший норвежцам о том, что считает правильным небольшая группка образованных жителей Осло, внезапно утонул среди новых, совершенно непохожих на него телеканалов — а те относились к жизни проще, стремились развлекать, хотели продавать; и две эти сущности с тех пор слились в одну: развлечение и продажа стали двумя сторонами одной медали и утянули за собой все остальное, тоже представлявшее собой развлечение и продажу, от музыки до политики, литературы, новостей, здоровья, — да всё. Карнавал знаменовал собой этот переход тех, кто вырос в серьезности семидесятых и стремился к легкости девяностых, и было видно, как совершается такой переход, — по неловкости движений, неуверенности взглядов, по ликованию и восторгу тех, кто победил неуверенность и неловкость, тех, кто тряс тощей задницей в кузовах машин, медленно колесивших по улицам Кристиансанна в тот холодный весенний вечер, когда в воздухе висела легкая морось. Так это происходило в Кристиансанне, и так оно было в других норвежских городах определенного размера и с определенным самомнением. Карнавал был новаторством, которого, как говорили, ждала судьба традиции, — ежегодно эти скованные, бледнокожие женщины и мужчины, разодетые как уроженцы юга, будут залезать на грузовики и пыжиться, прославляя освобождение, танцуя и смеясь под гипнотический ритм бразильских барабанов, в которые бьют вчерашние музыканты школьных оркестров.

Даже мы с Яном Видаром, двое шестнадцатилетних дрыщей, понимали, что зрелище это печальное. Нам, разумеется, сильнее всего не хватало в наших буднях дыхания юга, если нам чего и недоставало, так это упругих трясущихся грудей и задниц, музыки и веселья, и если мы и стремились кем-то стать, так это смуглыми, самоуверенными мужчинами, для которых такие женщины — легкая добыча. Мы выступали против скупости и за щедрость, против зашоренности и за открытость и свободу. И тем не менее вид карнавала переполнял нас грустью за наш город и нашу страну, потому что гордиться тут было решительно нечем; да, весь город, словно сам того не осознавая, выставлял себя на посмешище. Но мы это понимали и расстраивались, бродя по улицам, отхлебывая из спрятанных в кармане бутылок, медленно пьянея, и проклиная наш город и его тупых жителей, и постоянно высматривая знакомые лица, тех, к кому можно было прибиться. Точнее, девчоночьи лица. Или, на крайний случай, знакомые мальчишечьи лица, рядом с которыми маячили незнакомые девчоночьи. Наша затея была обречена, таким способом знакомства с девчонками не заведешь, но мы не сдавались, в нас не угасали искры надежды, и мы брели дальше, все пьянея и пьянея, грустнея и грустнея. А потом я в какой-то момент утонул в самом себе. Не для Яна Видара, нет — он видел меня и, спрашивая, получал от меня ответ, поэтому полагал, будто все как обычно, но он ошибался, я исчез, я опустел, утонул в пустоте моей души, иначе не назовешь.

Кто ты, когда не знаешь, что существуешь? Кем ты был, если не помнишь, что ты вообще был? Проснувшись на следующий день в общежитии на Эльвегатен, я утратил всякое знание и чувствовал себя так, словно заблудился в городе. Я мог натворить все что угодно, потому что, напившись, забывал о границах и делал все, что в голову придет, а в голову ведь чего только не приходит.

Я позвонил Яну Видару. Он спал, но отец разбудил его и велел подойти к телефону.

— Что произошло? — спросил я.

— Ну… — он замешкался с ответом, — строго говоря, ничего не произошло. Это и неприятно.

— Что в самом конце было, я вообще не помню, — сказал я, — помню, мы шли к Силокайе, а больше ничего.

— Серьезно? Вообще ничего?

— Ага.

— Не помнишь, как мы залезли на грузовик и показывали всем задницы?

— Это правда?

Он расхохотался:

— Разумеется, нет. Ладно, расслабься, ничего не произошло. Хотя нет, когда мы шли домой, ты у каждой машины останавливался и гляделся в зеркало. Нам кто-то крикнул: «Эй», и мы побежали. Я вообще в тебе ничего странного не заметил. Ты чего, пьяный, что ли, был?

— Да, это все бухло.

— А я когда напьюсь, сразу засыпаю. Но, блин, вечер хреновый получился. Больше я на карнавал ни ногой, это точно.

— А знаешь, чего я думаю?

— Чего?

— Когда в следующем году тут опять будет карнавал, мы снова туда попремся. Не сможем себе позволить отказаться. В этом сраном городишке и так ничего не происходит.

— Это верно.

Мы попрощались, и я пошел смывать нарисованную на лице молнию.

В следующий раз это случилось на Санктханс[25] — тогда мы тоже были с Яном Видаром. Мы с ним взяли пива и забрались туда, где торчат гладкие скалы, в лес неподалеку от Хонеса, а там пили и бесцельно шатались под моросящим летним дождем в компании многочисленных корешей Эйвинна и нескольких бездельников, с которыми мы познакомились на пляже Хамресанден. Эйвинн выбрал этот вечер, чтобы расстаться со своей девушкой, Леной, поэтому она сидела чуть поодаль на валуне и ревела. Я подошел ее утешить, сел рядом, погладил ее по спине и сказал, что в мире есть и другие парни, что она, такая молодая и красивая, все преодолеет. И она, благодарно посмотрев на меня, шмыгнула носом, и я пожалел, что мы на улице, а не где-то, где есть кровати, и еще что мы в кои-то веки выбрались на природу, а тут дождь пошел. Внезапно она посмотрела на свою куртку и завопила — на плече и, как выяснилось, на спине у нее расплывались пятна крови. Это была моя кровь; я, оказывается, порезался и не заметил, и теперь из пореза сочилась кровь. «Придурок ты хренов! — Она вскочила. — Это ж новая куртка, ты хоть в курсе, сколько она стоит?!» — «Прости, — сказал я, — я не хотел, мне просто жалко тебя стало». — «Да вали ты на хрен!» — Она пошла к остальным, и позже тем же вечером Эйвинн ее опять приголубил, а я сидел в одиночестве и напивался, глядя на серую воду, на которой дождь темпераментно рисовал маленькие кружочки. Позже ко мне присоединился Ян Видар — он уселся рядом, и мы продолжили беседу, которую вели много лет, о том, какие девушки хорошие, а какие нет, и с кем нам больше всего хотелось бы переспать. Мы медленно, но верно пьянели, и в конце концов все вокруг расплылось и я погрузился в какой-то призрачный мир.

Призрачный мир: когда я очутился в нем, он проходил сквозь меня, а когда я стряхнул его с себя, то немногие сохранившиеся воспоминания — чье-то лицо, чье-то тело, комната, лестница, задний двор — были бледными и едва различимыми, погруженными в океан мрака.

Черт, прямо фильм ужасов. Порой в памяти всплывали самые причудливые подробности, как, например, камень на дне ручья или бутылка оливкового масла в кухонном шкафу, — мелочи сами по себе обыденные, но, если учесть, что за ними прятались события целой ночи, что это единственное, что от них осталось, эти детали выглядели дикими. При чем тут этот камень? При чем тут бутылка? Первые два раза я этого не пугался и лишь отмечал как любопытный факт. Но когда это случилось снова, мне стало неприятно: выходило, будто я не способен управлять собой. Нет, ничего не произошло и вряд ли произойдет, однако факт остается фактом — управлять собственными действиями я не в состоянии. Если в глубине души я добр, то и в подобных ситуациях останусь добрым, — вот только правда ли я добр в глубине души? Так ли это?

С другой стороны, меня распирала гордость: это же круто, я так напиваюсь, что у меня напрочь отшибает память.

В те времена, летом, когда мне было шестнадцать, у меня имелось лишь три желания. Первое — это чтобы у меня была девушка. Второе — это переспать с кем-нибудь. Третье — напиться.

Или, если уж совсем начистоту, желаний было всего два — переспать с кем-то и напиться. Я занимался еще много чем, был полон амбиций, старался успеть везде, мне нравилось читать, слушать музыку, играть на гитаре, смотреть кино, играть в футбол, плавать и нырять, ездить за границу, иметь деньги, покупать вещи и технику, но все это означало одно — жить с удовольствием, проводить время по возможности неплохо, и все это отлично, но в итоге, по большому счету, настоящие мечты у меня были всего две.

Нет. По большому счету мечтал я лишь об одном.

Переспать с девушкой.

Больше я ничего не хотел.

Я горел изнутри, и этот пожар никогда не затухал. Он пылал во мне, даже когда я спал, мне достаточно было лишь увидеть во сне грудь, и я кончал в собственной постели.

Только не это, думал я каждый раз, просыпаясь в прилипших к коже и волосам трусах. Одежду мне стирала мама, и первое время я тщательно полоскал трусы, перед тем как бросить их в корзину для грязного белья, но и это выглядело подозрительно, она же могла задаться вопросом, почему там вдруг очутились мокрые трусы, и со временем я эту затею оставил и стал класть трусы, насквозь мокрые от спермы, которая спустя несколько часов высыхала и становилась похожа на потеки соли, прямо в грязное белье. И хотя мама наверняка заметила это, потому что случалось такое не менее двух, а то и трех раз в неделю, я, закрывая крышку корзины, отбрасывал и мысли о том, как удивится мама. Она никогда об этом не упоминала, и я тоже, и так дело обстояло много с чем, да оно и неудивительно, ведь мы с ней жили вдвоем: мы что-то говорили, что-то комментировали, во что-то вдумывались, пытались понять, а еще чего-то не говорили, не упоминали и понять не пытались.

Желание было сильным, но оно существовало в пустоте неведения, там, где происходившее всего лишь происходило. Разумеется, я мог бы спросить совета у Ингве, он был на четыре года старше и намного опытнее. И этот опыт у него тоже был, я знал. А у меня не было. Так почему же я не посоветовался с ним?

Это было немыслимо. Принадлежало категории немыслимого. Почему, я не знал, но так оно было. К тому же чем мне помог бы его совет? Это все равно что спросить совета, как покорить Эверест. Ну да, вот там свернешь направо, а потом давай наверх — вот ты и на месте.

Я бы все на свете отдал, чтобы с кем-нибудь переспать. С кем угодно. С любимой девушкой Ханной или с проституткой — мне было все равно, если бы даже это являлось частью какого-нибудь сатанистского обряда с капюшонами и кровью козла, я с радостью согласился бы. Но это не то, что тебе выдают, — это надо взять самому. Каким именно образом, я не знал, отчего и оказывался в порочном кругу, потому что незнание порождало неуверенность, а если девушки чего и не приемлют, так это неуверенности. Уж это-то до меня дошло. Ты должен быть уверенным, решительным, убедительным. Вот только как этого добиться? Как, ради всего святого, этого добиться? Вот ты стоишь перед ней, за окном — белый день, и оба вы одеты, а пройдет несколько часов — и вы уже лежите с ней в постели в темноте. Как же так выходит, ведь между этими двумя состояниями — целая пропасть? Когда я при свете дня видел перед собой девушку, то на самом деле стоял перед пропастью. И если броситься в эту пропасть, то разве возможен другой исход, кроме падения? Потому что девушка не желала идти мне навстречу, она видела, что я боюсь, она отстранялась, замыкалась в себе или устремлялась еще к кому-то. А на самом деле, думал я, расстояние между этими двумя состояниями короткое. Нужно лишь стащить с нее футболку, расстегнуть лифчик, стянуть брюки — и вот она обнаженная. Дело двадцати секунд. Может, тридцати.

Более подлого знания и не придумаешь. Жить, осознавая, что от вожделенного меня отделяют тридцать секунд и в то же время пропасть, — так и с ума сойти недолго. Я нередко ловил себя на желании оказаться в каменном веке, когда можно было взять дубинку, ударить по голове первую попавшуюся женщину и оттащить ее домой, а там делать с ней, что заблагорассудится. Но так не получится, короткого пути нет, тридцать секунд — лишь видимость, как и почти все остальное, что касается женщин. Они доступны глазу, но не более того; ох, какая же подлость! И куда ни повернись, повсюду девушки и женщины. Куда ни повернись — блузки, а под ними грудь. Брюки, а под ними ноги и бедра, на ветру развеваются волосы, а на красивых женских лицах играют улыбки. Налитая грудь, упругая грудь, округлая грудь, пышная грудь, белая грудь, темная грудь … Голое запястье, голый локоть, голая щека, голый глаз, смотрящий на мир. Голые ноги в шортах или под коротким летним платьем. Голая ладонь, голый нос, голая впадинка между ключицами. Все это я постоянно видел вокруг, повсюду были девушки, бесконечные, я плавал в колодце, нет, в море женщин, ежедневно я видел несколько сотен их, и каждая вела себя по-своему, по-своему стояла, оборачивалась, шла, поднимала и поворачивала голову, моргала, смотрела — а мне были доступны лишь глаза, где в полной мере отражалась ее исключительность, все, что жило и существовало в ней, в этом человеке, не важно, мне ли адресовался ее взгляд или нет. О, этот сверкающий взгляд! О, этот темный взгляд! Эта струящаяся радость! Этот влекущий мрак! Или, если уж на то пошло, глупость и недалекость! Потому что и здесь я слышал зов, и немалый: глупый, пустой взгляд, открытый рот и красивое, совершенное тело.

Все это всегда находилось рядом, и все они были в тридцати секундах от единственного моего желания — но по другую сторону пропасти.

Я проклинал эту пропасть. Я проклинал себя. Но какой бы ни была мера моего разочарования, каким бы непроглядным ни был мрак, от женщин все равно струился свет.

А потом мне выпал шанс.

Спустя несколько недель после того унылого вечера под Санктханс я поехал с футбольной командой в Данию, в тренировочный лагерь. Городок, куда мы отправились, назывался Нюкёбинг и находился на острове Морс в Лим-фьорде. Разместили нас в чем-то вроде общежития или школы-интерната на окраине города, рядом с большим стадионом, обсаженным старыми тенистыми деревьями. По вечерам кто-нибудь из нас старался улизнуть — это не разрешалось, но до города было совсем недалеко, и, пока мы соблюдали режим в целом, на такое смотрели сквозь пальцы, да и то если вообще замечали. Мы покупали в супермаркетах дешевое вино, пили его на лавочках и ходили на дискотеку неподалеку. Уже на второй вечер я познакомился с датской девчонкой, и потом она приходила ко мне каждый вечер все то время, что мы там пробыли. С этой девушкой, милой, живой и бойкой, мы обжимались на скамейках, танцевали на дискотеке, однажды ночью пошли гулять по парку, а в последний вечер я решил, что вот сейчас это и произойдет, другой возможности не представится — сегодня вечером или никогда.

В этот последний вечер вы все выбрались на пляж жарить сосиски, наши сопровождающие купили пива, а когда его выпили, мы взяли такси и поехали на дискотеку в большом здании посреди леса, недалеко от того места, где мы жили. Моя девушка тоже обещала прийти и обещание сдержала. Она пришла и по обыкновению душевно поздоровалась со мной — поднявшись на цыпочки, поцеловала меня и взяла за руку. Мы уселись за стол, и я подналег на вино, набираясь храбрости для того, чтобы осуществить задуманное. В баре я поделился своими планами с Йогге и Бьорном — сказал, что попытаюсь увести ее в комнату и переспать с ней. Они улыбнулись и пожелали мне удачи. В тот радостный вечер над зелеными деревьями висели тяжелые черно-серые тучи, а здесь, внутри, расхаживали гости, они пили, и смеялись, и танцевали, там пахло потом и духами, сигаретным дымом и спиртным. Моя девушка присела за наш стол и болтала с Харалдом, но все время поглядывала в мою сторону, а увидев, что я, взяв новую бутылку вина, направляюсь к ним, просияла. Когда я сел возле нее, у меня заболел живот. Она наклонилась, мы поцеловались, и я собрался было налить ей вина, но она предостерегающе подняла руку — нет, не надо, ей завтра на работу. Кстати, я не зайду к ней? Но мы же завтра уезжаем, сказал я. Нет, ответила она, ты останешься. Ты никогда не уедешь, а останешься со мной. В школу можешь и тут ходить! Или устройся на работу! Что скажешь? Ладно, согласился я, так и сделаем.

Мы рассмеялись, и меня охватило отчаянье: совсем скоро мы окажемся в комнате с ней наедине, совсем скоро она прижмется ко мне и зашепчет мне на ухо, полагая, будто я знаю, что делаю.

— Может, пройдемся? — предложил я.

Она кивнула.

— А вино как же? — спросила она.

— Мы же вернемся, — сказал я и встал. Я положил руку ей на плечо, словно подталкивая ее к выходу. По пути я обернулся и посмотрел на Йогге и Бьорна. Те заулыбались и показали мне большой палец. А потом мы вышли наружу.

Она посмотрела на меня:

— Куда пойдем?

— Может, в лес? — Я взял ее маленькую ручку, и мы пошли. Грудь ее я уже целовал — как-то раз, когда мы сидели на лавке, я засунул голову ей под свитер и принялся целовать все, до чего мог дотянуться, а она смеялась и крепко обнимала меня. Этим у меня с девушками все и заканчивалось — я наваливался на них, тискал их, целовал им грудь. Однажды, два года назад, я стянул с девчонки трусы и сунул внутрь палец. Меня пробрала дрожь.

— Ты что? — она обхватила меня рукой. — Замерз?

— Да, наверное, немножко, — ответил я, — похолодало же.

Большие тяжелые тучи, долго собиравшиеся над нами, сейчас висели над лесом, закрывая тускловатый вечерний свет. Налетел ветер, и деревья высоко над нами закачались.

Я ощутил, как пульсирует во мне кровь.

И сглотнул.

— Хочешь посмотреть, как мы тут живем? — спросил я.

— Да, очень.

Едва она сказала это, как член у меня дернулся и уперся в брюки.

Я снова сглотнул.

В сумраке свет в окнах здания, где мы жили, казался желтым, а вокруг фонарей расплывался ореолом. Меня тошнило, ладони сделались влажными от пота. Но я должен был.

Я остановился и обнял ее, мы поцеловались, ее язычок был маленьким и гладким. Член у меня набух так, что стало больно.

— Это вон там, — прошептал я, — ты точно туда хочешь?

В глазах у нее мелькнуло недоумение. Но она лишь сказала «да» и ничего больше.

Я опять взял ее за руку, с силой стиснул, и мы быстро преодолели последние двести метров. В пустом вестибюле я, почти задохнувшись от желания, снова обнял ее. Коридор, дверь в комнату, где жили я и еще несколько человек. Я вытащил ключ, трясущейся рукой вставил его в замок, повернул, надавил на дверную ручку, толкнул дверь, и мы вошли в комнату.

— О, Карл Уве, уже вернулся? — спросил Йогге и захохотал.

— Да с тобой гостья? — подхватил Бьорн.

— Очень мило! — вторил им Харалд, — хочешь пива, Лисбет?

Сказать мне было нечего. Они жили в этой комнате и так же, как и я, имели полное право там находиться. Обвинить их в том, что они пришли сюда, чтобы все испортить, я не мог, иначе раскрыл бы свои планы насчет Лисбет, и хотя она, скорее всего, догадывалась, напрямую говорить было нельзя. По крайней мере, в присутствии других — тогда она решит, будто я нарочно выставляю ее на посмешище.

— Вы какого хрена тут делаете? — спросил я.

Йогге улыбнулся.

— А вы-то сами что тут делаете? — не растерялся он.

Я с упреком посмотрел на него, и Йогге, сидя на кровати, скрючился от смеха.

Харалд протянул Лисбет бутылку пива. Она взяла пиво и улыбнулась мне.

— Круто, что твои друзья тоже пришли, — сказала она.

Как это? В смысле?

Она огляделась:

— Есть у кого-нибудь сигареты?

— Мы же футболисты, — сказал Харалд, — тут курит только Карл Уве.

— Глянь-ка, — Бьорн вытащил у себя из сумки пачку «Принц Майлд» и протянул Лисбет.

Такого чудесного шанса мне еще много лет не выпадет. А они взяли и все с полпинка испортили.

Лисбет сунула руку в задний карман моих брюк и прильнула ко мне. Член у меня опять налился кровью. Я вздохнул.

— Карл Уве, вот, держи пиво, — сказал Йогге, — мы же просто пошутили.

— Да, — проговорил я, — смешно вышло.

Он снова покатился со смеху.

Мы пробыли там еще полчаса. Лисбет болтала со всеми. Выпив все пиво, мы пошли назад, на дискотеку. Лисбет ушла оттуда примерно в час ночи, остальные остались до утра. На следующий день я мельком видел ее, мы обменялись адресами, и она заплакала. Не сильно, лишь пару слезинок обронила. Я обнял ее. А знаешь, сказал я, мы же в Лёккене встретиться можем, причем скоро. Мне туда на пароме рукой подать. Как думаешь, получится у тебя? Да, улыбнулась она сквозь слезы. Я тебе тогда напишу и договоримся, ладно? Да, ответила она.

Мы поцеловались, и когда я, шагая прочь, обернулся, она стояла и смотрела мне вслед.

Про Лёккен я, разумеется, просто так ляпнул, чтоб ее успокоить. Лисбет для меня ничего не значила, я был влюблен в Ханну, причем уже целую зиму и весну. Все мои мысли были о Ханне, мне хотелось лишь быть рядом с ней, не для того, чтобы переспать, — я не надеялся даже на поцелуй или прикосновение, нет, но когда я видел ее, то словно наполнялся светом и силой, которые, как мне казалось, не принадлежали нашему миру, а рождались где-то еще. А как иначе это объяснишь? Она была обычной девчонкой, таких, как она, тысячи, но лишь она, такая, какая есть, заставляла мое сердце трепетать, а душу — светиться. Как-то раз той весной я встал на колени перед ней, прямо на асфальт, и предложил выйти за меня замуж. Ханна катила велосипед, шел дождь, было пасмурно, мы проходили мимо многоквартирных домов в Лунде, и моя выходка ее рассмешила. Она подумала, что я шучу.

— Не смейся, — попросил я. — Я серьезно. Правда. Давай поженимся. Поселимся в доме где-нибудь на острове и будем там жить, ты и я. Мы же можем! Если мы захотим, нас никто не остановит.

Она снова рассмеялась своим чудесным переливчатым смехом.

— Карл Уве! — воскликнула она. — Нам всего шестнадцать!

Я поднялся.

— Ты не хочешь, понимаю, — не уступал я, — но я серьезно. Веришь? Я, кроме тебя, ни о ком больше не думаю. И, кроме тебя, мне никто не нужен. Мне что же, притворяться, будто этого нет?

— Но у меня же есть парень. Ты прекрасно это знаешь!

— Да, — я кивнул.

Я прекрасно это знал. Она гуляла со мной только потому, что ей это льстило, и потому, что я был не похож на всех остальных ее знакомых. Надежда на то, что однажды мы с ней будем вместе, испарилась, но даже несмотря на это я не сдавался, я ни за что не сдался бы. Поэтому возвращаясь из Дании, стоя на палубе парома и щурясь на низкое вечернее солнце, глядя на синее море со всех сторон, я думал о Ханне, а не о Лисбет.

По прибытии в Кристиансанн домой я не собирался — наш класс устраивал вечеринку на даче в шхерах, и Ханна туда тоже вроде бы хотела прийти. Тем летом я написал ей несколько писем, два — из Сёрбёвога. Там я в полном одиночестве гулял с плеером вдоль реки и думал о ней. Там я просыпался по ночам и выходил на улицу, под мерцающее звездное небо, поднимался к водопаду, карабкался вдоль него наверх — лишь для того, чтобы сидеть там вверху и думать о ней.

В ответ я получил от нее одну открытку.

Но после того случая с Лисбет моя уверенность окрепла и не таяла ни от зрелища бескрайнего моря, ни от той огромной, жившей во мне тяги, настолько сильной, что она выгоняла меня по ночам на улицу и заставляла плакать от красоты этого мира, — тяги, которую я не в силах был ни использовать, ни истребить.

— Здоро́во, Лось, — сказал у меня за спиной Йогге. — Последнее пиво осталось — хочешь?

Я кивнул, он протянул мне банку «Туборга» и уселся рядом.

Я открыл банку, и на блестящей крышке собралась пена. Я всосал пену, запрокинул голову и сделал порядочный глоток.

— Пить четыре дня подряд — с этим ничто не сравнится! — сказал я.

Он засмеялся, как всегда, странновато, словно на вдохе, этот смех так и тянуло передразнивать, чем многие и занимались.

— А ничего телочка, эта твоя Лисбет, — сказал он, — как ты ее склеил вообще?

— Склеил? Я в жизни никого не клеил, — удивился я, — ты не по адресу.

— Вы неделю тискались. Она к тебе в комнату приходила. Если это не называется склеить, то уж тогда не знаю.

— Но это же не я! Она сама! Это она ко мне первая подошла! И положила руку мне на грудь. Вот так, — я уперся ладонью ему в грудь.

— Эй, ну-ка прекрати! — заорал он.

Мы рассмеялись.

— Ну, не знаю. — Он посмотрел на меня: — Как по-твоему, у меня когда-нибудь девушка будет? Только честно?

— Когда-нибудь? Честно?

— Кончай стебаться. Ты думаешь, кто-то на меня вообще позарится?

Йогге был единственным из моих знакомых, кто способен был всерьез задаваться такими вопросами. Он умел быть искренним. Он был добрым, словно ангел. Но красивым его мало кто назвал бы. Или элегантным. Крепкий — это было ближе к истине. Солидный. На сто процентов надежный. Умный. Хороший человек. С чувством юмора. Но не фотомодель.

— Кто-то наверняка позарится, — ответил я, — ты просто метишь высоко. В этом твоя проблема. Тебе нужна… кто уж там?

— Синди Кроуфорд, — подсказал он.

— Сам тоже кончай стебаться, — сказал я. — Я серьезно. Ты о ком говоришь-то обычно?

— О Кристин. Ингер. Мерете. Венке. Тересе.

Я всплеснул руками:

— Самые красотки! Там тебе не обломится! Давно пора уяснить!

— Но если мне они и нужны. — Он наградил меня самой широкой своей улыбкой.

— Вот и со мной та же фигня, — признался я.

— Правда? — он посмотрел на меня. — Я думал, тебе только Ханна нужна.

— Это другое, — сказал я.

— И что же?

— Любовь.

— О господи, — вздохнул он, — пойду, наверное, к остальным.

— Я с тобой, — сказал я.

Остальные сидели в кафе — играли в карты. Путешествие подходило к концу, поэтому все переключились на колу. Я присел к ним. Там были Харалд со своим подпевалой Эксе, Хельге и Тур Эрлинг. Им я не нравился, и общались они со мной только в таких ситуациях, как сейчас. Тогда они меня терпели, но не больше. Они в любой момент готовы были отпустить какую-нибудь колкую шуточку. Но мне было все равно. Класть я на них хотел.

С Йогге все было иначе. Мы два года учились с ним в одном классе, спорили о политике так, что искры летели, он поддерживал Партию прогресса, а я был сторонником Социалистической партии Венстре. Как ни странно, Йогге любил хорошую музыку — среди нашей деревенщины у него единственного из всех моих знакомых наблюдался намек на хороший вкус. Отца он потерял в раннем детстве и, оставшись с мамой и младшим братишкой, всегда был крайне ответственным. Иногда его пытались задирать, он казался легкой добычей, однако Йогге в ответ лишь смеялся, и обидчики отступали. В компании, где мы сейчас сидели, над ним по-доброму подшучивали или передразнивали его смех, а он умолкал или тоже посмеивался вместе со всеми.

Да, парень он был хороший. Учился в торговой гимназии, из присутствующих туда ходило еще двое, остальные — в техническое училище. Пару раз я писал для Йогге сочинения, а он платил мне за это, заранее предупреждая, чтобы я не переусердствовал, а то никто не поверит. Однажды мы чуть не спалились: я написал для него стихотворение, а учитель Йогге решил, что это не в стиле и характере Йогге. Но он выплыл, вполне сносно растолковав эти стихи, и получил четверку.

Я тогда слегка расстроился, потому что вложил в стихотворение душу и немало работы и рассчитывал на шестерку. Но это же торговая гимназия, что с них взять?

Если бы я сидел в кафе в городе, а на пороге вдруг возник бы Йогге, я, возможно, отвернулся бы, потому что там он выглядел чужеродным, но он, наверное, и сам это знал? По крайней мере, в таких местах его я никогда не видел.

— Ну что, Казанова, пиво будешь? — спросил сейчас он.

— Чего бы и нет, — согласился я, — а сам-то ты тогда кто? Антиказанова?

— Меня зовут Бён. Йорген Бён, — засмеялся он.

Полтора часа спустя я с огромным морским рюкзаком за плечами сошел с парома в Кристиансанне. Остальным надо было дальше, в Твейт, а мы с Бассе собирались на вечеринку, и он ждал меня у таможни.

— Ну как? — спросил он.

— Да так, — ответил я.

— Как лето? Хорошо отдохнул?

— Ничего так. А ты?

— Хорошо.

— Девчонки были? — спросил я.

— А как же. Парочка наскреблась.

Он рассмеялся, мы двинулись на остановку и сели в автобус, который шел к другому причалу. В тот год мы соревновались, кто заведет больше романов с девчонками из класса, и мы болтали об этом, пили пиво и ждали, когда Сив заберет нас на лодке. Грядущей ночью у меня был последний шанс нагнать Бассе, имевшего явный перевес. Он умудрился замутить с семью девчонками, а я — всего с четырьмя.

Еще я раздумывал, как все изменится осенью. Бассе поступил в естественнонаучный класс, а я — на социологию, хотя до сих пор мы учились вместе и поэтому тусовались тоже вместе.

На одном из первых уроков мы сидели рядом, а классный руководитель раздал листочки бумаги, где требовалось написать свои основные качества. Бассе заглянул в мой листочек. «Медлительный, несообразительный, серьезный», — написал я.

— Ты чего, совсем дурак? — спросил он. — Тогда напиши еще, что совершенно себя не знаешь! Ничего тупее в жизни не видал. Какой на хрен ты медлительный или несообразительный? Да и серьезный — это ты загнул. Кто тебе это вообще внушил?

— А ты что написал?

Он показал мне листок.

«Простой, прямой, сексуально озабоченный».

— Выкинь. Такое нельзя писать! — сказал он.

Я последовал его совету. Взял новый листок и написал: «Умный, скромный, но на самом деле нет».

— Уже лучше, — похвалил он, — а то медлительный и несообразительный! Господи!

Когда я впервые пришел к нему в гости, меня переполняло благоговение. Я едва верил собственному счастью, Бассе воплощал все то, чем я хотел стать, и даже позже, когда мы познакомились ближе, это чувство не исчезло. Вот и сейчас я всем телом ощущал его присутствие, все, что он делал, каким был, каждый брошенный им взгляд, даже скучающий, на море перед нами, — все это я замечал и обдумывал.

Почему он вообще со мной общается? Ведь во мне нет ничего ему полезного.

Общение я всегда заканчивал сам, пока он не успел догадаться, какой я на самом деле скучный. В его присутствии меня охватывала дрожь, обуревали противоречивые чувства, как в то весеннее утро, когда мы забили на уроки и поехали на мопеде к нему домой, а там уселись на лужайке перед домом и слушали пластинки. Это было потрясающе, но мне хотелось побыстрее положить этому конец, что-то подсказывало, что я этого недостоин или недотягиваю. Словно на иголках, лежал я на лужайке, закрыв глаза и слушая Talk Talk, которых мы с ним открыли для себя одновременно. «It’s your life»[26], — пели они, и все было, казалось бы, отлично: весна, мне шестнадцать, я впервые прогуливаю уроки и лежу на лужайке рядом с моим новым приятелем. Но отлично не было — было невыносимо.

Он, видимо, решил, что я боюсь выволочки за то, что прогулял школу, и что я именно поэтому вскочил и засобирался домой. Откуда ему было знать, что ухожу я оттого, что мне чересчур хорошо? Оттого, что он мне так нравится?

Сейчас мы с ним уже минут пять сидели молча.

Чтобы заполнить тишину чем-нибудь дельным, я принялся скручивать самокрутку. Он быстро взглянул на меня, вытащил из кармана рубашки пачку «Принц Майлд» и сунул в рот сигарету.

— Прикурить есть? — спросил он.

Я протянул ему желтую зажигалку «Бик». Бассе прикурил и выпустил облачко дыма. На несколько секунд оно повисло перед ним, а затем рассеялось.

— Как мать с отцом? — поинтересовался он, возвращая мне зажигалку.

Я прикурил, смял пустую пачку и выбросил на прибрежные камни.

На острова перед нами опускалась темнота, тяжелая от низкого давления. Морская гладь была неподвижной и серой. Внизу, возле камней, виднелась моя пачка.

— Да вроде ничего, — сказал я. — Папа со своей новой женщиной живет в доме в Твейте. Мама в Вестланн[27] уехала. Через несколько дней вернется.

— Вы тут по-прежнему вдвоем будете жить?

— Да.

Из-за мыса показалась лодка. Длинные светлые волосы рулевого отчетливо выделялись на сером фоне, и когда мы встали и подняли рюкзаки, девушка в лодке помахала нам и что-то выкрикнула, но, одолев разделявшие нас сто метров, крик превратился в слабый писк.

Это была Сив.

Мы забросили на борт рюкзаки, уселись, и через десять минут уже сошли на берег возле ее дачи.

— Вы последние, — сказала она, — сейчас, наконец, есть будем.

Ханна была там. Она сидела за столом, одетая в белую рубашку и голубые джинсы. Челка отросла и закрывала весь лоб.

Ханна чуть смущенно улыбнулась.

Наверное, вспомнила мои письма.

Мы ели креветки. Я пил пиво, и во мне поднимался хмель, тело отяжелело, и сам я точно сделался более основательным, чем прежде, скорее всего, из-за того, что перед этим несколько дней напролет тоже пил. Опьянение не только пробралось в голову и мысли — оно вырастало из глубины тела и медленно расползалось по нему, и я понимал, что эта накрывающая меня волна еще долго не схлынет.

Так оно и оказалось. Мы прибрались в гостиной и стали танцевать, а в шхеры возле дома пришла ночь; мы вышли на улицу и купались в темноте, я, балансируя, стоял на трамплине для прыжков в воду, под черным небом, над черной водой, и, когда бросился вниз, мне казалось, что до воды мне не долететь, я падал, и падал, и падал, а потом вдруг холодная соленая вода обняла меня, и я ничего не видел, все почернело, но опасности не было, я несколько раз взмахнул руками, выплыл на поверхность и разглядел всех остальных — они стояли на берегу, похожие на низенькие бледные деревца.

Ханна приготовила для меня полотенце и теперь накинула его мне на плечи. Мы уселись чуть повыше на горе. Там, внизу, кто-то из девушек купался голышом.

— Они голые купаются, — сказал я.

— Вижу, — ответила Ханна.

— А ты не хочешь тоже голой искупаться?

— Я? Нет! Мне такое и в голову бы не пришло.

Мы помолчали.

Она посмотрела на меня:

— Ты хочешь, чтоб я искупалась?

— Да.

— Так я и знала! — она засмеялась. — А давай лучше ты?

— Вода холодная. Он скукожится.

— Он? — она улыбнулась мне.

— Да.

— Ты странный, — сказала она.

Снова молчание. Я смотрел на островки, лишь немного темнее, чем небо над ними. Над горизонтом тянулась полоса света. Ведь вряд ли это уже день занимается?

— Хорошо тут сидеть вместе с тобой, — сказал я. — Я тебя люблю.

Она быстро взглянула на меня.

— А вот в этом я не уверена, — сказала она.

— Как это — не уверена? Я только о тебе и думаю. В Вестланне — о, там, кстати, было потрясающе, хоть и без тебя, — я как будто был пьян тобой. Опьянен.

— Ты вообще пьешь много, — сказала она. — Ты поосторожнее, ладно? Ради меня?

— Я сказал — опьянен тобой.

— Да я поняла! Но давай серьезно — тебе же не обязательно столько пить?

— Я веселый христианин? Пьян Иисусом?

— Не дури. Я правда за тебя переживаю. Можно же?

— Да.

Мы замолчали. На трамплине двое пытались перебороть друг дружку.

В одном из них я узнал Бассе.

Оба свалились в воду, а собравшиеся на берегу заулюлюкали и захлопали в ладоши.

Где-то вдалеке блеснул луч маяка. Из-за открытой дачной двери доносилась музыка.

— Ты же ничего обо мне не знаешь, — сказала она.

— Знаю достаточно.

— Нет, ты видишь свое. И видишь ты не меня.

— А вот и нет, — сказал я, — ошибаешься.

Мы долго смотрели друг на дружку. Затем она улыбнулась.

— Пойдем к остальным? — предложила она.

Я вздохнул и поднялся.

— Если больше делать нечего, то хоть выпьем еще, — сказал я.

Я протянул ей руку и помог подняться.

— Ты обещал! — предупредила она.

— Ничего я не обещал. Знаешь что?

— Что?

— Пока мы будем спускаться, можно взять тебя за руку?

— Да.

Я надел брюки и пиджак, мы с Бассе поставили Simple Minds и принялись танцевать под «(Don’t you) Forget About Me», а Ханна болтала с Аннеттой и поглядывала на нас.

Я подошел к ней и смешал себе водку с соком.

— А когда на тебе один пиджак, ты секси, — сказала Ханна.

— Ты тоже так считаешь? — я повернулся к Аннетте.

— Нет, — отрезала она, — конечно, нет. Вы еще поцелуйтесь.

— Этого, похоже, никогда не случится, — сказал я.

— Может, на небесах? — поддела она.

— Вот только я в Бога не верю, — бросил я.

Ханна рассмеялась и подошла к Бассе, склонившемуся над пластинками.

— Нашел что-нибудь?

— Ну, так, — протянул он, — вот, Стинг тут есть. Но вообще мне на боковую пора. Я же завтра в Англию улетаю. И как бы на паром не опоздать.

— На пароме выспишься, — сказал я, — рано тебе еще ложиться.

Он рассмеялся:

— Это еще почему? Когда я из игры выйду, все поле твое будет. Мне нужна была она

— Ты и так уже выиграл. У меня и шансов не было.

Он взял конверт с пластинкой, слегка наклонил его, и пластинка выскользнула ему в руки. Ухватив большим пальцем за край, а остальными — за этикетку в середине, Бассе поставил ее на проигрыватель.

— Как у тебя с Ханной? — спросил он. Он подвел звукосниматель к крайней дорожке и, ухватившись за тоненькую ручку, медленно опустил иглу.

— Никак, — ответил я.

— А когда вы там, на горе, вдвоем сидели, то смотрелись прямо как голубки.

— Но этим все и ограничилось, — вздохнул я.

Из колонок полилась «If you Love Somebody, Set Them Free», и вскоре все уже танцевали.

Ночевали мы на чердаке, и на следующий день я провалялся почти до обеда — тянул время как мог, не хотел, чтобы все заканчивалось, хотел побыть там еще, не хотел расставаться с радостью, но Сив наконец приготовилась везти на материк последних гостей, я слез вниз, на обратном пути молча сидел на носу лодки, а в автобусе забился на сиденье в самом конце салона, прижался лбом к стеклу и смотрел на холмистый сёрланнский пейзаж за окном, который постепенно становился все более городским; мы остановились на автовокзале, и я пересел на автобус до дома, где теперь жили папа и Унни.

На этом автобусе я ездил почти ежедневно на протяжении трех лет, но сейчас я словно начал новую жизнь. Я знал каждый поворот, каждое дерево, и со многими из тех, кто заходил или выходил из автобуса, я настолько свыкся, что мы здоровались друг с дружкой, хотя ни разу и словом не обмолвились.

Там, на даче, мне было хорошо. Наверное, так хорошо мне еще никогда прежде не бывало.

С другой стороны, это всего лишь вечеринка с одноклассниками.

Но там была Ханна.

Перед сном мы с час лежали рядом в спальных мешках и перешептывались. Смеясь, она тоже пыталась шептать, и в такие секунды я готов был умереть.

— Можно тебя на ночь поцеловать? — спросил я, когда мы засыпали.

— В щеку! — сказала она.

Она повернулась ко мне вполоборота, и я, приподнявшись на локтях, медленно потянулся к ней, но в последний момент дернулся и смачно поцеловал ее в губы.

— Вот нахал! — засмеялась она.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, — ответила она.

Вот так оно все и было.

Неужто же весь этот вечер и ночь ничего не значат?

У нее наверняка есть какие-то чувства ко мне.

Что-то же она чувствует?

Она много раз повторяла, что не влюблена в меня. Говорила, что я ей нравлюсь, даже очень, но не более того.

Скоро она уйдет из нашей школы — поступит в гимназию в Вогсбюгде неподалеку от ее дома.

Тогда я, по крайней мере, буду избавлен от мучений каждый день ее видеть!

Автобус свернул к аэропорту Хьевик, и в тот же миг низко над нами прогудел самолет, приземлился и покатил по посадочной полосе с такой скоростью, что казалось, будто наш автобус вообще не движется.

Мигающие огни, рев двигателя. Мы жили в будущем.

Я смогу изредка встречаться с ней, ужинать, ходить в кино, как-нибудь субботним утром свожу ее в бассейн. И со временем она осознает, что влюблена в меня. Она решит признаться — не сводя с меня горящих глаз, скажет мне об этом, о том, что теперь нас ничто не разделяет.

А потом что?

Когда мы будем вместе?

Навещать друг дружку по вечерам, целоваться, есть вместе пиццу? Ходить в кино с ее друзьями?

Этого мне было недостаточно.

Мне нужна была она. Не как часть гимназической жизни, не как девушка, с которой я встречался в гимназии, — она значила для меня намного больше. Мне хотелось жить с ней вместе. Быть с ней круглосуточно, делить с ней все. Не в этом городе, где вокруг непрестанно что-то происходит, а где-нибудь в шхерах или, возможно, в лесу, без разницы, главное, там, где мы останемся вдвоем.

Или в Осло, большом городе, где нас никто не знает.

Вечерами, позанимавшись в библиотеке — потому что я же буду учиться, — я стану готовить ей ужин, там, в нашей собственной квартире.

А потом у нас родится ребенок.

Автобус остановился перед маленьким зданием аэропорта, и в салон вошел мужчина в бейсболке и с маленьким чемоданчиком. Расплатился и, насвистывая, прошел назад и уселся прямо передо мной.

Я всплеснул руками. В пустом автобусе ему приспичило сесть именно тут!

От него сладко пахло лосьоном после бритья. На шее торчали тоненькие волосинки. Мочки ушей были толстые и красные. Деревенщина из Биркеланна.

Ребенок?

Нет, этого мне не хотелось, ходить каждый день на работу с девяти до четырех было мне совершенно не по душе, от этой ловушки лучше держаться подальше, но с Ханной все иначе, с ней все по-другому.

Нет, ну что за херня, конечно, мы не станем жениться, конечно, мы не станем жить в шхерах и детей тоже заводить не станем!

Я улыбнулся. Ничего более дикого мне в жизни в голову не приходило.

По другую сторону взлетно-посадочной полосы, через дорогу, стоял дом Йогге. В окнах горел свет, и я чуть наклонился вперед, высматривая самого Йогге. Но, насколько я его знаю, он наверняка валяется сейчас на надувном матрасе и слушает Питера Гэбриела.

На следующее утро меня разбудил шум пылесоса этажом ниже, прямо под полом моей комнаты. Вставать я не спешил. Пылесос стих, уступив место другим звукам — звону бутылок, гулу посудомоечной машины, бульканью воды в ведре. Когда я вчера приехал, они тут праздновали. Последнее, что я заметил перед тем, как подняться к себе наверх, — это перекошенное лицо отца и ее руку у него на плече. Тогда я впервые видел его пьяным и впервые видел, как он плачет.

Спустя некоторое время дверь открылась, по гравию зашуршали шаги и прямо под моим окном раздались голоса.

Там стояли скамейка и стол, и папа часто сидел там летом, как обычно закинув ногу на ногу, чуть сгорбившись, часто — с газетой в руках, зажав между пальцев тлеющую сигарету.

Они смеялись. Ее голос высокий, его — пониже.

Я встал и подкрался к окну.

Небо заволокло дымкой, словно на тон затемнив его, но солнце все равно светило, а воздух в саду дрожал от жары.

Я открыл окно. Они сидели на скамейке, облокотившись о стену, подставив солнцу лица и прикрыв глаза. Когда они увидели меня, то выпрямились.

— Это ж наш Каркуве там наверху, — сказал папа.

— Доброе утро, ранняя пташка! — сказала Унни.

— Доброе утро! — Я поставил окно на ограничитель.

Было в их интонации что-то обнимающее, словно мы тут втроем, вместе; и мне она не нравилась. Неправда, это они вдвоем, а я — один.

Но амплуа бунтующего подростка нравилось мне еще меньше. Я ни за что на свете не хотел давать им повод для укоров.

Съев на кухне несколько бутербродов, я тщательно за собой убрал, стряхнул крошки с тарелки и со стола в мусорное ведро под раковиной, принес из комнаты плеер, зашнуровал ботинки и вышел на улицу.

— Я отойду ненадолго, — сказал я.

— Давай, — согласился папа, — к какому-нибудь приятелю в гости?

Он не помнил по имени ни единого из моих приятелей, даже Яна Видара, с которым я дружил уже три года. Но сейчас он сидел рядом с Унни и пытался вести себя как добрый и понимающий отец.

— Да, наверное, — сказал я.

— Мне завтра надо вещи перевезти. Хорошо, что ты тут, поможешь потаскать тогда, если понадобится.

— Разумеется, — сказал я. — Ну ладно. Давай, пока.

Ни к какому приятелю я не собирался. Тем летом Ян Видар работал в пекарне в центре, Бассе уехал в Англию, Пер, скорее всего, трудился на паркетной фабрике, а чем занимался Йогге, я не знал, но без какого-либо дела я и не подумал бы к нему ехать. Впрочем, меня и одиночество вполне устраивало. Я надел наушники, нажал на кнопку и, подхваченный музыкой, покатил вниз.

Пейзаж вокруг словно застыл, над холмами по ту сторону долины неподвижно висели в небе редкие облака. Я свернул на дорогу в долину, здесь все тоже было тихо, потому что кроме фермы, расположенной в километре выше по склону, с этой стороны на несколько десятков километров не было ни одного дома. Только лес и озера.

Зеленая хвоя казалась совсем светлой на солнце и почти черной в тени, но все деревья окутывала какая-то легкость, это лето делало их такими, и если зимой они стояли мрачные и замкнутые, то сейчас пропускали через себя теплый воздух и, подобно всему живому, тянулись к солнцу.

Я съехал на старую лесную дорогу. Хотя отсюда до нашего дома было всего метров двести, я ходил по ней всего раза два-три, да и то зимой, на лыжах. Здесь ничего не происходило, людей тут не было, и никого из живших по соседству детей эта дорога не привлекала: вся жизнь поселка происходила внизу, и люди жили тоже внизу.

Я думал, что вырасти я здесь — то, наверное, знал бы каждый кустик и кочку, как знал окрестности возле нашего дома в Тюбаккене. Но тут я прожил лишь три года и ничего не запомнил, ничто не наделил смыслом.

Я выключил музыку и сдвинул наушники на шею. Воздух надо мной был до того полон птичьих голосов, что казалось, их можно даже увидеть. Время от времени в кустах у обочины кто-то шуршал, и я думал, что это тоже птицы, но никого не заметил.

Дорога плавно поднималась в гору, все время в тени высоких деревьев, растущих по обе ее стороны. На самой вершине было озерцо, и я развалился в траве неподалеку — лежал на спине, смотрел в небо и слушал музыку, «Remain in Light». И думал о Ханне.

Надо еще ей написать. Такое, чтобы она ни о ком, кроме меня, и не думала.

На следующий день, когда папа после обеда собрался перевозить вещи, помощь ему не понадобилась. Коробки он вынес сам, сам же погрузил их во взятую напрокат машину, большую и белую, и уехал в город. Ездить пришлось три раза, и лишь когда дошло до мебели, потребовался помощник. Затащив в машину мебель, он захлопнул дверцы и бросил на меня быстрый взгляд.

— Ладно, на связи, — сказал он.

После чего положил руку мне на плечо.

Прежде он так ни разу не делал.

На глаза у меня навернулись слезы, и я отвел взгляд. Папа опустил руку, забрался на водительское сиденье, завел машину и медленно поехал вниз.

Я что, нравлюсь ему?

Возможно ли это?

Я вытер глаза рукавом футболки.

«Вот и все, — думал я, — больше я никогда с ним вместе жить не буду».

С лесной опушки ко мне выбежал кот. Задрав хвост, он остановился возле двери и посмотрел на меня желтыми глазами.

— Хочешь в дом, Мефисто? — спросил я. — Проголодался, что ли?

Кот не ответил, но когда я подошел открыть, боднул меня головой в ногу и, метнувшись к миске, остановился и снова взглянул на меня.

Я открыл непочатую баночку корма, вывалил в миску порядочную порцию и пошел в гостиную, где в воздухе по-прежнему висел запах духов Унни.

Я открыл дверь на террасу и вышел на лестницу. Хотя солнечные лучи больше не падали на дом, снаружи было по-прежнему тепло.

По дороге поднимался Пер, ведя рядом велосипед.

Я подошел к дороге.

— Поработал? — крикнул я.

— В поте лица! — крикнул он в ответ. — Не то что некоторые, которые весь день дрыхнут!

— И сколько на пенсию сегодня заработал?

— Да ты столько за всю жизнь не заработаешь.

Я заметил, как он посмеивается. Он был из тех, кто посмеивается и всегда выглядит старше своих лет.

Он помахал мне рукой, я помахал в ответ и вернулся в дом.

Папа забрал две картины со стены в гостиной. Примерно половину пластинок и половину книг. Все свои документы, письменный стол и канцелярские принадлежности. Диван, прежде стоявший перед телевизором, и два кресла. Половину кухонной утвари. И, разумеется, всю свою одежду.

Но пусто в гостиной не стало.

В закутке возле коридора зазвонил телефон. Я поспешил туда.

— Алло, это Карл Уве, — сказал я.

— Привет, это Ингве. Чего там у вас?

— Отец только что забрал последнюю партию вещей и уехал. Мама скоро вернется домой. Так что мы сейчас с котом тут одни. Ты где?

— Пока у Трунна. Собирался к вам заехать. Вообще-то завтра хотел, но если отец уже уехал, то, может, и сегодня вечером буду.

— Да, давай заезжай. Это ты хорошо придумал.

— Ладно, посмотрим. Попрошу Арвида подбросить меня — может, он не занят. Ну ладно. Тогда до вечера!

— Отлично, ура!

Я положил трубку и пошел посмотреть, что имеется в холодильнике.

Когда спустя примерно час к дому подъехала мама, я уже пожарил сосиски, лук и картошку, нарезал немного хлеба, достал масло и накрыл на стол.

Я выглянул на улицу. Мама заехала в гараж, вышла и, встав на цыпочки, ухватилась за ворота и закрыла их.

На маме были белые брюки, бордовый свитер и босоножки. Увидев меня, она улыбнулась. Она провела за рулем весь день и, похоже, устала.

— Привет! — сказала она, — ты один?

— Да, — ответил я.

— Как в Данию съездил? Хорошо?

— Ага, очень. А тебе как в Сёрбёвоге, понравилось?

— Да, понравилось.

Я наклонился и обнял ее, а после прошел следом за ней на кухню.

— Ты еду приготовил! — обрадовалась она.

Я улыбнулся:

— Садись. Ты столько за рулем просидела. Я сейчас только чай поставлю — не знал точно, когда ты приедешь.

— Да, надо было мне, наверное, позвонить, — сказала она, — но ты давай, рассказывай. Как в Дании-то было?

— Отлично было. Стадионы шикарные. Пару матчей отыграли. А в последний вечер устроили отвальную. Но круче всего было на вечеринке с одноклассниками. Прямо здорово.

— Ханна там тоже была? — спросила мама.

— Да. Поэтому там и было так хорошо.

Она улыбнулась. Я тоже улыбнулся.

Тут зазвонил телефон. Я вышел и снял трубку.

— Это папа.

— Привет.

— Мама там рядом?

— Да. Позвать ее?

— Нет, о чем мне с ней говорить? Мы просто хотели пригласить тебя в гости в понедельник. Устроим ужин в честь новоселья.

— Да, спасибо. А когда?

— В шесть. Ингве там не объявлялся?

— Нет, он, наверное, на Трумёйе.

— Если объявится, передай, что его мы тоже ждем.

— Хорошо, передам.

— Вот и отлично. Пока.

— Пока.

Я положил трубку. Ведь он всего несколько часов назад положил руку мне на плечо — почему же сейчас голос у него такой холодный?

Я вернулся на кухню. Мама наливала кипяток в заварочный чайник.

— Папа звонил, — сказал я.

— Да?

— Он позвал меня на ужин.

— Что ж, очень мило.

Я пожал плечами:

— Вы с ним этим летом вообще разговаривали?

— Нет, только с его адвокатом. — Она поставила чайник на стол и села.

— И что сказал адвокат?

— Ну… Это насчет дома — как его делить. Мы все никак не договоримся. Но тебе об этом думать незачем.

— Незачем? Я же думаю об этом, потому что сам хочу. — Я поддел лопаткой со сковороды сосиски, картошку и лук и переложил еду на тарелку.

— Я к тому, что это не твоя забота, — сказала она.

— Это уже много лет моя забота, — возразил я. — Мне было семь лет, когда это стало моей заботой. Так что ничего нового для меня тут нет. И проблем никаких тоже. — Я наколол на вилку кусок изогнувшейся на раскаленной сковороде сосиски, поднес ее ко рту и вонзил в нее зубы.

— Но если все и дальше так пойдет, как оно идет, с деньгами у нас с тобой будет не очень. На тебя папа платит алименты. И я поначалу думала, что ты сможешь сам тратить из них столько, сколько потребуется. Но если я решу выкупить его долю в этом доме, то денег у меня останется впритык.

— Ничего страшного, — успокоил ее я, — это всего лишь деньги. В жизни они не главное.

— Ты прав, — она улыбнулась, — это хорошая установка.

Ингве с Арвидом приехали около десяти. Арвид лишь заглянул поздороваться и сразу же уехал, а Ингве потащил чемодан и здоровенную сумку в свою комнату, где за три года, пока мы тут жили, практически не бывал.

— Ты же не завтра уезжаешь? — спросил я, когда он опять спустился вниз.

— Нет, — он покачал головой, — самолет послезавтра. Хотя тоже не факт. Если повезет — то улечу.

Мы прошли в гостиную. Я уселся в плетеное кресло, а Ингве — на диван, рядом с мамой. За окном промелькнули две летучие мыши, слились с чернотой холмов на другом берегу реки и вновь появились на светлом небе. Ингве налил себе кофе из термоса.

— Ну что ж, — сказал он, — подведем итоги.

Все детство мы сидели вот так, втроем, и болтали, и к этому я привык, но сейчас в доме не было папы, и разница была громадной. Он больше не мог в любой момент появиться на пороге, заставляя нас следить за тем, что мы говорим и делаем, и это все меняло.

Мы и прежде болтали обо всем на свете, но о папе — ни слова, никогда. Такое у нас было неписаное правило.

Прежде я об этом не думал.

Но болтать о папе было нельзя, немыслимо.

Почему?

Возможно, причиной тому была привязанность к нему. А возможно, страх, что меня услышат. Что бы ни происходило в течение дня, как бы меня ни выводили из себя — я никогда не обсуждал этого с ними. С Ингве наедине, да, но когда мы сидели вот так втроем — ни разу.

А теперь словно плотину прорвало, и в пробой хлынула вода, стремительно заливая долину, заполняя ее и вытесняя все остальное.

Заговорил о нем Ингве, и вскоре мы все уже сидели и вспоминали один случай за другим. Ингве рассказал, как однажды, когда «Б-Макс» только открылся, папа, снабдив Ингве списком продуктов и деньгами, отправил его туда и строго наказал принести чек. Ингве чек принес, но сдача оказалась меньше, и тогда папа запер Ингве в подвале и выпорол. Ингве рассказал про тот случай, когда у его велосипеда спустило колесо, и папа выпорол Ингве. Меня он никогда не порол — по какой-то неясной причине папа всегда обходился с Ингве строже, но я рассказал, как он драл меня за уши и запирал в подвале. Все наши рассказы сводились к одному: папин гнев вызывала сущая мелочь, пустяк, и от этого выглядело все смешно. По крайней мере, рассказывая об этом, мы смеялись. Как-то раз я забыл в автобусе перчатки, и папа, обнаружив это, залепил мне оплеуху. Однажды я облокотился на хлипкую этажерку в коридоре, та рухнула, отец подскочил и ударил меня. Совершенно несправедливо! Я признался, что все время его боялся. Ингве сказал, что папа даже сейчас влияет на его поступки и мысли.

Мама ничего не говорила. Она молча слушала, сперва одного из нас, потом второго. Порой взгляд у нее делался отсутствующим. О большинстве случаев она и прежде знала, но теперь наши рассказанные подряд истории, наверное, ошеломили ее.

— В душе у него был полный раздрай, — проговорила она наконец, — я и не понимала, насколько все серьезно. Я же видела, что он злится. Но не видела, как он вас бьет. При мне он так никогда не поступал. Вы же не говорили. Но я старалась возместить вам его злость. Дать вам что-то взамен…

— Да перестань, мама, — успокоил ее я, — все же обошлось. Это раньше было. Сейчас все иначе.

— Мы с ним всегда много разговаривали, — сказала она, — и он был манипулятором. Еще каким. Но он и в собственных чувствах старался разобраться. И со мной делился. Поэтому я… Да, я смотрела на то, что происходит, его глазами. Он говорил, у вас с ним плохие отношения и это я виновата. И в какой-то степени так оно и было, вы всегда тянулись ко мне. А когда он появлялся, вы уходили. И мне было из-за этого стыдно.

— Все, что тогда происходило, — это не страшно, — сказал Ингве. — Сложно было потом, когда вы переехали сюда и мне пришлось в одиночку справляться. И ты тогда мне не помогла. Мне было семнадцать, я учился в гимназии и сидел без денег.

Мама глубоко вздохнула.

— Знаю, — проговорила она, — я шла у него на поводу. И очень зря. Я ошиблась. Сильно ошиблась.

— Ну хватит, — встрял я, — все уже позади. Теперь мы тут одни.

Мама закурила. Я посмотрел на Ингве:

— Ты завтра что делать собираешься?

Он пожал плечами:

— А ты чего хочешь?

— Может, поплаваем?

— Если в город не поедем. Пройдемся по магазинам — пластинки посмотрим. В кафе зайдем.

Он повернулся к маме.

— Можно твою машину взять?

— Да, бери.

Через полчаса мама пошла спать. Я знал — она думает обо всем, что мы рассказали, и будет лежать без сна и думать об этом. Мне не хотелось, чтобы она так переживала, она этого не заслужила, но поделать я ничего не мог.

Когда на втором этаже над гостиной заскрипели половицы, Ингве посмотрел на меня:

— Пошли покурим?

Я кивнул.

Мы вышли в коридор, обулись, надели куртки и выскользнули на улицу с противоположной стороны от маминой комнаты.

— Ты вообще когда ей собираешься рассказать, что куришь? — спросил я.

Отсвет пламени от зажигалки заплясал у него на лице, а потом зажигалка погасла и загорелась сигарета. Он с шумом выпустил дым.

— А ты когда?

— Мне шестнадцать. Мне вообще курить нельзя. Но тебе-то двадцать уже.

— Да ладно, уймись, — одернул меня он.

Я слегка обиделся и отошел чуть дальше в сад. От росшего на краю картофельного поля большого куста с белыми цветами расползался тяжелый аромат. Как же эти кусты называются?

Небо было светлое, лес на другом берегу реки — темный.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы мама с папой обнимались? — спросил Ингве.

Я снова подошел к нему.

— Нет, — ответил я, — насколько я помню — нет. А ты?

Несмотря на полумрак, я видел, как он кивнул.

— Один раз. В Хове, значит, мне лет пять было. Папа так орал на маму, что она заплакала. Стояла на кухне и плакала. А он вышел в гостиную, но потом вернулся, обнял ее и стал утешать. Один-единственный раз это и было.

Я заплакал. Но вокруг было темно, и плакал я беззвучно, поэтому он ничего не заметил.

Перед нашим отъездом в город я пошел искать маму. В больших рабочих перчатках она расхаживала по саду и маленьким секатором подстригала травяной бордюр на клумбах.

— Не подкинешь деньжат? — попросил я. — Все, что было, я в Дании потратил.

— Давай-ка посмотрим, сколько у меня есть. — Она пошла за сумкой, а я двинулся следом.

— Полтинника хватит? — она вытащила из кошелька зеленую банкноту.

— А сотни нету? Я думал, может, пару пластинок куплю.

Она пересчитала монетки.

— Девяносто. Прости, больше нет.

— Ну и хватит, — сказал я, подошел к уже заведенной машине и уселся возле Ингве. Тот водрузил на нос солнечные очки «Рэй-Бэн».

— Когда у меня будут деньги, тоже себе такие куплю, — я показал на очки.

Машина тронулась с места и поехала вниз.

— Купи, когда получишь кредит на учебу, — сказал он.

— До этого еще два года.

— Тогда подработай. Устройся в Буэн доски складывать или еще куда-нибудь — не знаю уж, где у вас тут принято подрабатывать.

— Я думал, может, рецензии буду писать на пластинки, — сказал я, — интервью брать у музыкантов. И еще всякое такое.

— А-а, — протянул он, — идея хорошая. А для кого?

— Для «Нюэ Сёрланне».

Мы ехали по узкой дороге, под деревьями, мимо старых белых домов, над поблескивающей рекой. Когда мы добрались до водопада, я увидел, что на выступе там загорает несколько человек, и обернулся к Ингве.

— Мы же потом искупаемся? Мы и то, и другое успеем, — сказал я.

— Давай искупаемся, — согласился он, — на Хамресанден поедем?

— Ага.

— А мороженым там торгуют?

— Ясное дело. Там даже мягкое мороженое есть.

Я сводил Ингве на «Биржу пластинок» — этот магазин открыли в старом здании городской биржи. Надо сказать, я не без удовольствия примерил роль знатока — показывал Ингве все вокруг и растолковывал, что к чему.

Он показал мне какую-то пластинку.

— У тебя такая есть?

— Нет, а это что?

— The Church. Альбом The Blurred Crusade. Ты просто обязан их послушать.

— Ну ладно, тогда возьму.

У меня остались деньги на пластинку со скидкой, и я купил альбом «77» Talking Heads. Ингве решил дождаться студенческого кредита и пластинки пока не покупал.

Мы уселись в кафе возле библиотеки, курили и пили кофе. Я надеялся, что мимо пройдет кто-нибудь из знакомых: во-первых, чтобы Ингве не подумал, будто у меня в городе нет друзей, а во-вторых, чтобы мои приятели увидели меня вместе с Ингве.

Но сегодня в город никто, похоже, не выбрался.

— В каком магазине мама на Рождество купила те диски? — спросил Ингве. — Не помнишь?

На Рождество мама подарила Ингве дебютный альбом The The, а я — The Chameleons, их Script of the Bridge. О The Chameleons я прежде не слышал, но они оказались совершенно невероятными. А Ингве думал то же самое о The The. Мы поражались, как маме это удалось, ведь других таких меломанов, как мы с Ингве, в городе не было. По ее словам, она зашла в магазин и описала сперва Ингве, а потом меня, и продавец подобрал вот эти два диска.

Я узнал у мамы, что это за магазин и между Рождеством и Новым годом зашел туда. За стойкой стоял Харалд Хемпел. Он играл в Lily and the Gigolos[28], и если он кого из музыкантов не знал, их и знать не стоило.

— Он на Дроннингенс гате, — ответил я, — зайдем туда?

— Давай заскочим по-быстрому?

Когда мы, покинув последний магазин пластинок, ехали по улице, я показал на одно из зданий в следующем квартале.

— Вон там редакция «Нюэ Сёрланне». Газеты, про которую я тебе рассказывал.

Ингве взглянул на здание.

— Какие-то они мелкие, — сказал он.

— Да это вторая по величине газета в городе. Примерно такая же, как «Тиден» в Арендале.

На Эльвегатен, где теперь жил папа, я заозирался, высматривая его. Но нет, его там не было.

— По-твоему, как лучше будет, — начал я, — написать туда или сходить лично поговорить?

— Лучше сходи.

— Ладно. Так и сделаю.

— Слыхал, кстати, Simple Minds приезжают? В Драмменсхаллене будут выступать.

— Да ладно?

— Ага. Еще не скоро, но билеты надо покупать заранее. Сходи обязательно.

— Ага. А ты не хочешь?

— Далеко и дорого. А от тебя можно добраться на электричке.

— Ладно, — пообещал я и откинулся на спинку кресла. Пока мы ехали, я представлял, как здесь все выглядело бы без дороги, без зданий, как тут все было прежде. Заливы и бухты, густые, возможно, непроходимые леса. Пляж Хамресанден — узкая полоска песка между рекой и морской бухтой. Ни вагончиков для кемпинга, ни палаток, ни дач, ни сараюшек, ни людей. Ни магазинов, ни заправок, ни домов, ни церквей, ничего. Только лес, горы, побережье и море.

В голове не укладывалось.

— Давай не поедем на Хамресанден? — предложил Ингве. — Что скажешь? Мама скоро все равно ужин приготовит.

— Давай, — согласился я, — я тоже хочу поскорее The Church послушать.

Меня в отличие от мамы никогда не расстраивал ничей отъезд. Но не отъезд Ингве. Впрочем, расстраивал — это сильно сказано. Скорее, я испытывал грусть.

Поэтому, когда мама повезла Ингве в аэропорт, я с ними не поехал, а вместо этого сел на велосипед и покатил к Яну Видару, а оттуда мы вместе отправились на отмель, где с час купались. Мы заходили возле порога, плыли вниз, над ровной и скользкой от водорослей скалой, и дальше, по течению, сопротивляться которому было невозможно и оставалось лишь медленно подгребать к берегу.

Потом мы легли на валуны обсыхать, вытянувшись в струнку и поставив рядом кроссовки. Поверх своих кроссовок Ян Видар положил очки.

В тот день там были Мерете и Гюнн. Обе в бикини, они расположились на скале прямо посреди стремнины. Их присутствие будоражило нас, возбуждало, хотя мы и лежали неподвижно. Это казалось противоестественно. По крайней мере, мне.

Мерете была в красном бикини.

Она была на два года младше нас, закончила восьмой класс и только перешла в девятый, но какое это имело значение?

У нас с ней ничего и быть не могло, но поди объясни это телу?

Ох, как же досадно было смотреть и глазеть на нее. Смотреть на ноги, распластанные на скале и оттого казавшиеся более полными. И, конечно, на грудь.

Когда мы поднялись, то надеялись, что они посмотрят на нас и, возможно, подумают то же самое, что и мы. Но они выглядели такими равнодушными, такими бывалыми, что даже мы, Ян Видар и Карл Уве собственной персоной, до них недотягивали.

Мы забрались на водопад выше них, и нас понесло по течению вниз, на пороги, а оттуда — к широкой, глубокой реке.

Девочки даже бровью не повели.

Но к такому мы привыкли. Оно повторялось каждое лето уже три года подряд.

Я был как на иголках, и Ян Видар, видимо, тоже. По крайней мере, когда мы лежали на валунах, он вертелся и ерзал.

Мы даже перестали успокаивать друг дружку, говоря, что рано или поздно выпадет и нам шанс, потому что и сами в это больше не верили.

И зачем только там, в Дании, они все испортили?

Какая изощренная жестокость. Ради ерунды, чтобы лишний раз поржать, взяли и лишили меня всего на свете.

Я рассказал это Яну Видару.

Он рассмеялся.

— Так тебе и надо. Ты чего, совсем тупой — Бьорну и Йогге все выкладывать?

— Все уже наладилось, — сокрушался я, — вот прямо все! Одно к одному — лучше не придумаешь! И в итоге… ничего.

— А она клевая была?

— Да, клевая. Очень.

— Лучше Ханны?

— Нет, тут сравнивать нельзя. Это как яблоки и груши.

— В смысле?

— Разве можно сравнивать Ханну с какой-то датской девчонкой, которую я трахнуть хотел? Ты сам-то это понимаешь?

— А чего же ты тогда от Ханны хочешь?

— По крайней мере, говорить так о ней я не хочу.

Он улыбнулся и прикрыл глаза.

На следующий вечер я поехал к папе. Надел белую рубашку, черные хлопчатые брюки и белые кеды. В одной рубашке я всегда чувствовал себя голым, поэтому взял с собой пиджак, и, ухватив его за петлю, закинул за плечо, потому что в пиджаке было жарко.

Я вышел из автобуса сразу за мостом Люннсбруа и по улице, по-летнему пустынной и сонной, зашагал к его дому, где я жил той зимой.

Отца я нашел на заднем дворе, он поливал жидкостью для розжига угли в гриле. Без рубашки, в синих шортах и стоптанных кроссовках без шнурков. И это тоже было на него не похоже.

— Привет, — бросил он.

— Привет, — сказал я.

— Присаживайся, — он кивнул на скамейку у стены.

Окно кухни стояло открытым. Там, внутри, позвякивала посуда.

— Унни там хозяйничает, — сказал папа, — она скоро придет.

Глаза у него были мутные.

Он шагнул в мою сторону, взял со стола зажигалку и поджег уголь. Казалось, будто загоревшийся в гриле огонь, слабенький, почти прозрачный, синеватый внизу, вообще не соприкасается с углем.

— От Ингве ничего не слышно?

— Слышно, — ответил я. — Он заезжал ненадолго перед тем, как в Берген уехать.

— А сюда не зашел, — сказал папа.

— Он говорил, что хочет посмотреть, как ты тут устроился, но времени нет.

Папа посмотрел на огонек, теперь совсем маленький. Потом он отвернулся от него, направился ко мне и сел рядом на раскладной стульчик. В руках у него откуда ни возьмись появились бокал с красным вином и бутылка. Наверное, они все время стояли рядом на земле.

— Я тут сегодня вином балуюсь, — сказал он, — лето же, сам понимаешь.

— Да.

— А твоей матери такое не нравилось, — добавил он.

— Правда?

— Еще как! — сказал он. — Это, видите ли, плохо.

— Ясно.

— Ну да ладно, — он залпом осушил бокал. — Гуннар сюда забегал. Все вынюхивал. А потом пойдет бабушке с дедушкой доносить, что он тут увидел.

— Наверняка просто в гости заходил, — сказал я.

Вместо ответа, папа снова наполнил бокал.

— Унни, ты идешь? — позвал он. — Ко мне тут сын пришел!

— Да, сейчас иду! — послышалось из дома.

— Нет, он вынюхивает, — заупрямился он. — А после к твоим бабушке с дедушкой подлизывается.

С бокалом в руках он смотрел прямо перед собой. Потом повернулся ко мне.

— Выпьешь что-нибудь? Газировку или еще что? По-моему, у нас в холодильнике газировка есть. Сходи у Унни узнай.

Я встал, обрадованный возможностью прервать этот разговор.

Гуннар всегда был разумным и честным, приличным и порядочным во всех отношениях, никаких сомнений на сей счет и быть не могло. С чего вдруг папа на него накинулся?

Я вошел на кухню и после яркого солнечного света поначалу не мог ничего разглядеть. Унни отложила губку для посуды, подошла ко мне и обняла.

— Рада тебя видеть, Карл Уве, — улыбнулась она.

Я улыбнулся в ответ. Унни была душевная. Меня она всегда приветствовала радостно, почти восторженно. И относилась ко мне как к взрослому. Словно стараясь добиться моего расположения. Мне это одновременно нравилось и не нравилось.

— Взаимно, — ответил я. — Папа говорит, тут в холодильнике газировка есть?

Я открыл холодильник и вытащил бутылку колы. Протерев стакан, Унни протянула его мне.

— Твой отец — замечательный человек, — сказала она, — но ты это и так знаешь.

Не ответив, я улыбнулся и, убедившись, что мое молчание ее не обидело, отправился обратно на улицу.

Папа сидел на прежнем месте.

— Что мама сказала? — спросил он, опять будто бы глядя в никуда.

— Про что? — не понял я. Усевшись, я открутил крышку и налил полный стакан колы, так что пришлось отставить руку и ждать, пока пена не закапает на каменные плиты.

Папа этого даже не заметил!

— Про развод, — пояснил он.

— Ничего особенного, — ответил я.

— Я-то, небось, чудовище, — сказал он. — Сидите там и обсуждаете меня, да?

— Ничего подобного. Честное слово.

Мы помолчали.

За белым штакетником виднелась река, зеленоватая в ярком солнечном свете, и крыши домов на другом берегу. Повсюду росли деревья, эти красивые зеленые создания, которых вроде как не замечаешь и которые не оставляют о себе воспоминаний в отличие, например, от собак и кошек, но чье присутствие, если вдуматься, более значимо и существенно.

Огонь в гриле потух. Несколько угольков еще оранжево тлели, другие превратились в серо-белые хлопья, а некоторые остались черными. Я раздумывал, не закурить ли мне. В кармане пиджака лежала пачка сигарет. На самой вечеринке это прокатило бы. Но сейчас — не факт.

Папа выпил. Пригладил ладонью густые волосы. Налил еще, но вино закончилось, и набралось лишь полбокала. Папа повернул бутылку и вгляделся в этикетку. А после встал и скрылся в доме.

Я подумал, что надо мне с ним быть поотзывчивее. Что бы он ни сделал, я буду хорошим сыном.

Эта мысль пришла одновременно с дуновением морского ветра, и каким-то странным образом эти два явления объединились во мне, в них была некая свежесть, разрядка после целого дня штиля.

Отец вернулся. Он допил последние капли и наполнил бокал из новой бутылки.

— У меня сейчас все хорошо, Карл Уве, — сказал он, опустившись на стул, — нам вдвоем хорошо.

— Да, я вижу, — сказал я.

— Да… — сказал он, не слушая меня.

Папа пожарил на углях стейки и отнес их в гостиную, где Унни постелила на стол белую скатерть, поставила новые сверкающие тарелки и стаканы. Почему мы не расположились на улице, я не знал, но решил, что это из-за соседей. Папа не любил, когда за ним наблюдают, по крайней мере, во время такого интимного ритуала, как еда.

На несколько минут покинув нас, он вернулся — в белой рубашке с оборками, которую надевал на вечеринку, и черных брюках.

Пока мы с ним сидели на улице, Унни сварила брокколи и запекла в духовке картошку. Папа налил мне бокал красного вина, сказав, что один бокал за ужином мне можно, но не больше.

Я похвалил еду. Дымок гриля сделал отличное мясо еще вкуснее.

— Тогда выпьем, — сказал папа, — за Унни!

Мы подняли бокалы и переглянулись.

— И за Карла Уве, — добавила она.

— Тогда уж давайте и за меня тоже, — рассмеялся папа.

Это был первый приятный момент, и по моему телу разлилось тепло. Глаза у папы вдруг заблестели, и я от волнения принялся жевать быстрее.

— Нам вдвоем так уютно, — папа положил руку на плечо Унни. Та засмеялась.

«Уютно» — прежде он этого слова ни за что не произнес бы.

Я посмотрел на свой бокал. Пусто. Я замешкался, понял, что замешкался, и, чтобы скрыть это, воткнул ложечку в картофелину, после чего словно машинально потянулся за бутылкой.

Папа ничего не заметил, и я, довольно быстро расправившись с этим бокалом, налил еще. Папа скрутил самокрутку, Унни себе тоже скрутила. И он, и она сидели, откинувшись на спинки стульев.

— Пойду еще бутылку принесу. — Он встал и направился на кухню, а вернувшись, обнял Унни.

Я поднялся, сходил за сигаретами, сел и закурил.

Этого отец тоже не заметил.

Он встал и вышел в туалет. Шагал он чуть покачиваясь.

Унни улыбнулась мне.

— Я осенью начну преподавать в первом классе гимназии, — сказала она. — Может, посоветуешь мне что-нибудь? Это мой самый первый класс.

— Конечно, посоветую, — пообещал я.

Она улыбнулась и посмотрела мне в глаза. Я отвел взгляд и сделал большой глоток вина.

— Ты же литературу любишь, да? — спросила она.

— Ну да, — ответил я, — и литературу тоже.

— Вот и я люблю, — сказала она, — а в твоем возрасте я столько всего читала!

— Правда?

— Чего я только не читала. Мне кажется, это было что-то экзистенциальное. В том возрасте оно особенно остро ощущалось.

— Да, — сказал я.

— Вы, как я погляжу, нашли друг дружку? — послышался сзади папин голос. — Это хорошо. Тебе, Карл Уве, надо поближе с Унни познакомиться. Она чудесная. И все время смеется. Правда же, Унни?

— Ну, не все время, — рассмеялась она.

Сев, папа отхлебнул вина, и взгляд у него сделался пустым, словно у животного.

Он склонился вперед.

— Я, Карл Уве, не всегда был тебе хорошим отцом. Ты так считаешь, я знаю.

— Нет, не считаю.

— Сейчас давай без глупостей. Хватит нам притворяться. По-твоему, я не всегда был тебе хорошим отцом. И тут ты прав. Я кучу ошибок совершил. Но знай — я всегда очень старался. Я старался!

Я опустил глаза. В последних его словах звучала мольба.

— Когда ты родился, Карл Уве, нога у тебя была вывернута в другую сторону. Ты об этом знаешь?

— Кажется, да, — ответил я.

— Я бросился в больницу. И увидел — увидел, что нога у тебя вывернута! И тебе наложили гипс, представляешь, ты был такой маленький и лежал с загипсованной ногой. А когда гипс сняли, я делал тебе массаж. Много раз в день, несколько месяцев. Так надо было, чтобы ты научился ходить. Я делал тебе массаж, Карл Уве. Мы тогда в Осло жили.

По щекам у него потекли слезы. Я глянул на Унни. Она смотрела на отца, сжимая ему руку.

— У нас тогда и денег не было, — продолжал он, — мы ходили в лес ягоды собирать, а я еще рыбу ловил, помнишь? Это все, чтобы хоть как-то выжить. Когда вспоминаешь о том, что было, об этом тоже помни. Я старался, ты не думай.

— Я ничего и не думаю, — успокоил его я, — всякое бывало, но это все ерунда.

Он поднял голову.

— Нет! — возразил он. — Не скажи!

Папа посмотрел на зажатую между пальцев сигарету, взял со стола спичку и, прикурив, снова сел.

— Но зато сейчас нам тут уютно, — сказал он.

— Да, — согласился я. — И ужин шикарный.

— У Унни тоже сын есть, — сказал папа. — Почти твой ровесник.

— Давай не сейчас, — попросила Унни. — Сейчас Карл Уве у нас в гостях.

— Но Карлу Уве же интересно будет, — возразил папа. — Они же, считай, почти братья. Правда же? Согласен, Карл Уве?

Я кивнул.

— Он отличный парень. Я на прошлой неделе с ним познакомился, — сказал он.

По возможности незаметно я подлил себе вина.

В столовой зазвонил телефон. Папа поднялся и пошел ответить.

— Ох ты! — воскликнул он, едва не потеряв равновесие. А потом, уже повернувшись к телефону, проговорил: — Да бегу, бегу!

Он снял трубку.

— А, Арне, привет! — сказал он.

Говорил он громко, если прислушаться, я бы каждое слово услышал, но слушать мне не хотелось.

— Ему в последнее время тяжко пришлось, — тихо сказала Унни. — Вот и нужна разрядка.

— Ясное дело, — кивнул я.

— Жаль, что у Ингве не получилось прийти, — сказала она.

Ингве?

— Ему надо было в Берген возвращаться, — объяснил я.

— Ну, дорогой мой, ты же понимаешь! — втолковывал что-то папа.

— Арне — это кто? — поинтересовался я.

— Один мой родственник, — ответила она. — Мы с ними летом встречались. Они ужасно милые. Ты тоже наверняка с ними познакомишься.

— Да, — ответил я.

Вернувшись, папа обнаружил, что бутылка почти опустела.

— Давайте-ка коньячку выпьем? — предложил он. — Для пищеварения?

— Ты же не пьешь коньяк? — Унни посмотрела на меня.

— Нет, мальчику крепкое нельзя, — сказал папа.

— Вообще-то я его уже пил, — ответил я. — Летом. В спортивном лагере.

Папа пристально посмотрел на меня.

— А мама в курсе? — спросил он.

— Мама? — переспросила Унни.

— Рюмку можно, но не больше, — проговорил папа, не сводя глаз с Унни. — Ладно?

— Ладно, — согласился я.

Он принес коньяк и рюмки, налил и опустился на низкий белый диван у окна. Окно выходило на дорогу, и сумерки дымкой окутывали белые дома на противоположной стороне.

Обняв отца, Унни положила ладонь ему на грудь. Папа заулыбался.

— Видишь, Карл Уве, как мне хорошо живется? — спросил он.

— Да. — Спиртное попало на язык, и по спине побежали мурашки. Даже плечи задрожали.

— Но у нее и характер есть, имей в виду, — сказал папа, — правда ведь?

— Конечно, — улыбнулась Унни.

— Однажды будильник о стенку расколотила, — добавил он.

— Злость лучше сразу выплеснуть, — сказала Унни.

— Не то что твоя мама, — продолжал он.

— Тебе обязательно про нее все время говорить? — спросила Унни.

— Нет-нет, — быстро проговорил папа, — не заводись. Но мы с ней вон — его родили, — он кивнул на меня. — Это мой сын, мы с ним тоже имеем право поболтать.

— Ладно, — сказала Унни, — болтайте. Я пойду спать.

Она вскочила.

— Но Унни… — начал папа.

Она скрылась в другой комнате. Он встал и медленно, не взглянув на меня, пошел следом.

Я слышал, как они переговариваются, тихо и сердито. Допил коньяк, налил еще и вернул бутылку на прежнее место.

Ой.

Папа закричал.

И тотчас же вернулся.

— Когда, ты говоришь, последний автобус уходит? — спросил он.

— В десять минут двенадцатого.

— Это уже скоро, — сказал он. — Наверное, тебе пора, а то опоздаешь.

— Ладно. — Я встал и, чтобы не покачнуться, расставил ноги. — Спасибо, — улыбнулся я.

— Друг дружку не теряем, — сказал он. — Пускай даже мы вместе больше и не живем, для нас с тобой ничего не изменится. Это важно.

— Да, — сказал я.

— Ясно тебе?

— Да. Главное — не потерять друг друга, — сказал я.

— Ты же надо мной не издеваешься? — сказал он.

— Нет-нет, — заверил его я. — Сейчас, когда вы развелись, это правда важно.

— Да. Я позвоню. А ты, как будешь в городе, забегай. Хорошо?

— Да.

Обуваясь, я едва не упал, поэтому оперся о стену. Папа сидел на диване, пил и ничего не заметил.

— Ну ладно, пока! — попрощался я, открыв дверь.

— Пока, — бросил папа из гостиной.

Я вышел и зашагал к остановке.

Автобуса я прождал минут пятнадцать — сидел на лестнице, курил, смотрел на звезды и думал о Ханне.

Я представлял себе ее лицо.

Она смеялась, и глаза у нее сияли.

Я слышал ее смех.

Она почти все время смеялась, а когда не смеялась, то смех прятался в ее голосе.

«Красота!» — говорила она, услышав какую-нибудь нелепицу или глупость.

Я вспоминал, какая она, когда на нее находит серьезность. Тогда она словно была со мной заодно, и я ощущал себя окутывающей ее черной тучей, огромной, намного больше, чем она. Но только когда она была серьезной — и никогда иначе.

Рядом с Ханной я тоже почти всегда смеялся.

А ее крохотный носик!

Она была скорее девочкой, чем женщиной, так же, как и я был мальчишкой, а не мужчиной. Я говорил ей, что она похожа на кошку. Что правда — нечто кошачье сквозило в ее движениях и в своего рода мягкости, тянувшей прильнуть к ней.

Я вспоминал ее смех, курил и смотрел на звезды.

А потом из-за домов послышался автобусный гудок, я выкинул окурок, встал, пересчитал в кармане монетки и, поднявшись по ступенькам, протянул их водителю.

О, этот тусклый свет в вечерних автобусах и приглушенные звуки. Всего несколько пассажиров, погруженных в собственный мир. Плывущий мимо за окном темный пейзаж. Гул двигателя. Когда сидишь там и думаешь о самом прекрасном, о самом дорогом и хочешь лишь сидеть там, вне этого мира, на пути из одного места в другое, — разве не в такие моменты ты присутствуешь в мире по-настоящему? Разве не тогда проникаешься им по-настоящему?

О, эта песня о парне, влюбленном в девушку. Имеет ли он право называть это любовью? Он ничего не знает о жизни, ничего не знает о девушке, ничего не знает о себе самом. Он знает лишь, что никогда прежде не испытывал ничего настолько же сильного и ясного. Все мучительно, но нет ничего прекраснее. О, эта песня о том, что тебе шестнадцать, ты сидишь в автобусе и думаешь о ней, единственной, еще не зная, что чувства медленно, медленно потускнеют и отступят, что жизнь, сейчас такая огромная и мощная, неумолимо скукожится, сделается удобной и не такой мучительной, но и перестанет быть такой прекрасной.

*

Такое мог написать лишь сорокалетний мужчина. Сейчас мне сорок, столько же, сколько было тогда моему отцу. Я сижу в нашей квартире в Мальмё, где в других комнатах спит моя семья. Линда и Ванья — в нашей спальне, Хейди и Юнн — в детской, Ингрид, их бабушка, на кровати в гостиной. Сегодня двадцать пятое ноября 2009 года. Середина восьмидесятых отстоит от сегодняшнего дня так же далеко, как пятидесятые от тех времен. Но почти все действующие лица по-прежнему существуют. Ханна существует, и Ян Видар, и Йогге. Моя мать и мой брат Ингве — с ним я два часа назад разговаривал по телефону; летом мы собираемся все вместе на Корсику, он возьмет своих детей, а мы с Линдой — наших. Все они существуют. А вот папа умер, и мои бабушка с дедушкой, его родители, тоже умерли.

Среди вещей, оставшихся после папиной смерти, есть три записные книжки и один дневник. На протяжении трех лет он записывал в них всех, кого встречал за день, всех, кому звонил; отмечал, когда у него был секс и сколько он выпил. Иногда он приводил и коротенький комментарий, но чаще всего обходился без него.

Там часто попадается «К. У. в гостях».

Это обо мне.

Порой там написано «К. У. веселый» — это после того, как я побывал у них.

Иногда — «хорошо поболтали».

Иногда — «неплохое настроение».

Иногда ничего.

Я понимаю, что он вел учет всех, с кем разговаривал и встречался в течение дня, вел учет ссор и примирений, но не понимаю, зачем он отмечал, сколько выпил. Он словно вел протокол самоуничтожения.

*

Вернувшись после каникул в школу, я будто начал все заново: все было так, как за год до этого, когда я только поступил в гимназию. Класс был новый, ученики и учителя — незнакомые. Единственное различие заключалось в том, что в первом классе гимназии девочек было двадцать шесть, а сейчас — только двадцать четыре.

Я сел на прежнее место, за заднюю парту в левом углу, если смотреть от учительского стола, и вел себя как раньше: на уроках много высказывался, спорил с учителями, часто провоцировал других учеников, когда речь заходила о политике или религии. На переменах мои одноклассники сбивались в группки или держались вместе со старыми друзьями, а я тратил почти все силы и изобретательность на то, чтобы избавиться от унижения одиночества.

Я ходил в библиотеку и читал — например, «Соколиную башню» двадцатилетнего писателя Эрика Фоснеса Хансена, и думал, что спустя четыре года, когда мне будет двадцать, мое имя, возможно, тоже появится на обложке какой-нибудь книги. Я сидел за партой в классе, притворяясь, будто делаю уроки. Я ходил на заправку возле школы и покупал там что-нибудь, чаще всего какую-нибудь столичную газету, ведь читать такое никому больше в голову не пришло бы, и поэтому на большой перемене, тянувшейся бесконечно долго, у меня появлялось оправдание, почему я сижу в столовой в одиночестве. Или я делал вид, будто кого-то ищу. Я поднимался и спускался по лестницам, бродил по длинным коридорам, иногда ходил к Гимлехаллену[29] или торговому училищу и все время высматривал кого-то несуществующего. Но чаще всего я стоял перед входом и курил, потому что это действие позволяло мне находиться в определенном месте рядом с другими, теми, кто со стороны мог показаться моими друзьями.

Страх, что кто-то подумает, будто у меня нет друзей, был небезоснователен. Однажды на доске объявлений появился листок бумаги. Ученик, недавно переехавший в наш город и никого в школе не знавший, хотел завести друзей, поэтому, если кто-нибудь захочет с ним подружиться, он будет ждать их на следующий день в двенадцать часов возле флагштока.

На следующий день в двенадцать возле флагштока собралась вся школа. Всем хотелось посмотреть на бедолагу, у которого нет друзей. Разумеется, он так и не объявился.

Может, это была шутка? Или одинокий бедняга увидел толпу и перепугался?

Кто бы он ни был, я его понимал.

Однажды я отправился в редакцию газеты «Нюэ Сёрланне» и попросил поговорить с тем, кто отвечает за новости музыки. Его звали Стейнар Виндсланн. Молодой, с густыми темными волосами, коротко подстриженными на висках и затылке, почти как у басиста из Simple Minds, со щетиной на подбородке и блеском в глазах. Я представился и объяснил, зачем пришел.

— Нет, постоянного музыкального обозревателя у нас нет, — сказал он. — Обычно я сам этим занимаюсь, но сейчас у меня работы навалом, поэтому, если бы этим кто-нибудь еще занялся, было бы отлично.

Он испытующе посмотрел на меня.

Ради такого случая я нарядился — надел рубашку в черно-белую клетку, как у Эджа, пояс с заклепками и черные брюки.

— А ты кого слушаешь?

Я ответил, и он кивнул.

— Давай попробуем. Вот, — он порылся в разбросанных по столу пластинках, — возьми эти домой и напиши о них. Если получится хорошо, станешь писать у нас отзывы на диски.

Я писал весь день, один черновик за другим, и в понедельник после уроков я пошел в редакцию и сдал шесть рукописных страниц. Он прочел их у себя в кабинете, стоя, невероятно быстро. А потом посмотрел на меня.

— Ну вот, передо мной стоит наш новый музыкальный обозреватель, — сказал он.

— Вам понравилось?

— Да, хорошо получилось. Найдется у тебя пара минут?

— Да.

— Я тебя сфотографирую и сделаю небольшое интервью. Задам несколько вопросов. Ты ведь в Кафедралке учишься?

Я кивнул. Он взял со стола фотоаппарат и навел на меня видоискатель.

— Сядь вон туда, — попросил он, показав в угол.

Когда он защелкал затвором фотоаппарата, меня охватил озноб.

— Держи, — сказал он. — Возьми эти диски и держи перед собой, — он протянул мне три пластинки, а я поднял их перед собой, изо всех сил стараясь серьезно смотреть в объектив.

— Тебе нравится U2, — сказал он, — а еще кто?

— Big Country. Simple Minds. Дэвид Боуи. Игги, естественно, тоже. Talking Heads. R.E.M. — вы их Chronic Town слышали? Охрененный. Просто крутейший.

— Ага. Ты музыкальный обзор про него пока не писал?

Кровь бросилась мне в лицо.

— Не-ет, — протянул я.

— А есть у тебя какие-то идеи насчет музыки? Например, достаточно ли у нас в городе концертов проводится? Что думаешь про музыкальные программы по радио? Есть что сказать?

— Ну, жаль, конечно, что у нас на радио всего одна музыкальная программа, а по телевизору вообще ни одной.

— Отлично! — похвалил он. — Тебе же шестнадцать, да?

— Да.

— Все, готово. Завтра напечатаем. А на следующей неделе приступишь. Ладно?

— Да.

— Тогда заходи в… да, в четверг. Обсудим всякие практические моменты.

Он пожал мне руку.

— И еще знаешь что, — вспомнил он, когда я шагнул к двери.

— Что?

— От руки писать нельзя. Это не прокатит. Если у тебя пишущей машинки нет, то раздобудь где-нибудь.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Я вышел на улицу.

И не верил своему счастью. Надо же, я — музыкальный обозреватель в газете! В шестнадцать лет!

Я закурил и зашагал вниз. Сухой асфальт, черные от копоти окна, машины вокруг — все это напоминало настоящий большой город. Я, молодой музыкальный обозреватель, шагаю по улицам Лондона. Только что вынырнул из редакционной кутерьмы.

Стейнар Виндсланн оказался как раз таким, каким, как я думал, и полагается быть журналисту. Невероятно живой. Все делает быстро. Им же надо в сроки укладываться, поэтому и материалы они строчат на одном дыхании.

И в музыке он тоже разбирается. Наверняка с Харалдом Хемпелом знаком. А может, и с какими-то группами из Осло.

Скоро и я с ними познакомлюсь!

Об этом я и не мечтал. Но теперь я — музыкальный обозреватель, и когда к нам в город приедет кто-то из музыкантов, я смогу с ними тусоваться.

Ясное дело!

Мне оставалось пятнадцать метров до перекрестка Дроннингенс гате с Эльвегатен. Если уж я оказался в этих краях, можно бы заглянуть к папе или бабушке с дедушкой.

Но имелась и загвоздка: у меня при себе было лишь семь крон, а после пяти вечера школьный проездной в автобусе не принимался. Хотя ладно, одолжу — ведь теперь-то у меня даже работа есть.

На светофоре горел красный, я остановился, нажал на кнопку на синем щитке и закрыл глаза — проверить, каково тут стоять слепому.

Наверное, лучше зайти к бабушке с дедушкой? Я у них не был с того момента, как папа переехал. Может, они боятся, что сейчас, когда мама с папой развелись, я приму мамину сторону и перестану их навещать.

А к папе забегу в четверг, после встречи со Стейнаром.

Со Стейнаром!

В эту секунду светофор затикал. Звуковой сигнал для слепых. Я открыл глаза и пошел по переходу, миновал большое квадратное здание, в котором располагался супермаркет, потом на мост Люндсбруа, где запах моря делался более острым, а свет — более ярким, вероятно из-за отражения в открывающемся здесь до горизонта море.

Вдали виднелась пара белых парусов. К берегу скользила шлюпка. Я остановился, облокотился на перила и наклонился вперед. Вода вокруг мостовых опор была зеленой.

Однажды папа упал здесь в воду. Это почти единственное воспоминание из детства, которым он поделился. Дед якобы его отлупцевал, и папа потом еще долго лежал под лестницей. Правда ли это, я не знал. Папа еще говорил, что играл в спортивном клубе «Старт» и был многообещающим футболистом, но, как выяснилось, врал на голубом глазу. А однажды он заявил, что вся музыка «Битлз» — это плагиат, что на самом деле песни для них писал неизвестный немецкий композитор, и когда я, двенадцатилетний фанат битлов, спросил, откуда ему это известно, папа ответил, что в детстве играл на пианино, и как-то раз ему достались ноты, написанные тем самым немецким композитором, вот только имя его он позабыл, но мелодии были теми же самыми, что и у битлов. Ноты у него, якобы, до сих пор сохранились. Я, разумеется, ему поверил, ведь это же мой папа. Я попросил его показать мне те ноты и сыграть на пианино мелодии. Но нет, ноты где-то на чердаке валяются, долго искать. И тогда я догадался! Он врет! Папа врет!

Когда это до меня дошло, мне стало легче, потому что репутация «Битлз» была спасена.

Я шагал вперед, потом, свернув направо, срезал дорогу, вышел на Кухолмсвейен и двинулся в гору, наверх, откуда видно было простирающееся внизу море, пустынное и синее.

Зачем только он сказал, что мы были такими бедными?

К чему это?

Я покачал головой и прошел мимо сада за сетчатым забором, где росли три яблони с темно-красными яблоками. На дорожке возле дома блестел на солнце синий автомобиль-универсал.

Услышав мой звонок, бабушка высунулась в окно, снова скрылась и спустя минуту открыла мне дверь.

— Кто это тут к нам пришел! — сказала она. — Ну, заходи!

Я наклонился, обнял ее, и она на миг замерла.

Я уже взрослый для такого, — подумал я и выпрямился.

От нее пахло так же, как и всегда, и, вдыхая этот запах, я словно погружался в детство. Мы едем к бабушке! Бабушка придет в гости! Бабушка приехала!

— Что это у тебя в ухе? — спросила она.

Я же совсем забыл!

После того как я стал носить в ухе крест, я бывал тут дважды и оба раза снимал его. А сегодня забыл.

— Это просто крест, — ответил я.

— Да, настали новые времена, — сказала она, — мальчики теперь серьги носят! Но, наверное, сейчас так и полагается.

— Да.

Она повернулась, и я поднялся следом за ней в дом. Дедушка сидел на кухне, в своем обычном кресле.

— Так это ты нас навестить решил, — сказал он.

Под часами стояла высокая голубая этажерка, которая мне всегда очень нравилась, а на столе, тоже на своей обычной подставочке, приткнулся кофейник.

— Ты теперь сережку носишь? — спросил дедушка.

— Да, это сейчас модно, — ответила бабушка. Она улыбнулась и, покачав головой, подошла ко мне и погладила меня по голове.

— Я сегодня на работу устроился, — сказал я.

— Да ты что? — удивился дедушка.

Я кивнул.

— В газету «Нюэ Сёрланне». Музыкальным обозревателем.

— А ты что, разве в музыке понимаешь? — спросил дедушка.

— Чуть-чуть, — ответил я.

— Время-то как летит, — проговорил он, — ты совсем вырос.

— Он уже в гимназии учится, — сказала бабушка, — наш гимназист! У него и девушка наверняка есть, кто бы мог подумать, а? — она подмигнула мне.

— Нет, девушки у меня, к сожалению, нету, — сказал я.

— Значит, скоро появится, — успокоила она меня, — у такого-то красивого парня.

— Ты, главное, крест этот сними, — сказал дедушка, — и девушки за тобой толпами бегать будут.

— А может, как раз на крест-то они и клюнут? — пошутила бабушка.

Вместо ответа, дедушка снова развернул газету, которую, когда я пришел, отложил в сторону. Газеты он читал по несколько часов подряд, все до последней строчки, до самого крошечного объявления.

Бабушка уселась на стул и взяла со стола пачку табака с ментолом.

— Но курить-то ты еще не начал! — сказала она.

— Вообще-то начал, — возразил я.

Она посмотрела на меня:

— Правда?

— Совсем чуть-чуть. Но пробовал.

— Но ты же не затягиваешься?

— Нет.

— Правильно, потому что затягиваться нельзя.

Она посмотрела на дедушку.

— Дед, а помнишь, — начала она, — помнишь, кто нас приучил к табаку?

Он не ответил, а бабушка облизала липкий краешек, так что получился бумажный цилиндр.

— Твой отец! — сказала она.

— Мой папа?

— Ага. Мы на дачу поехали, а он с собой сигареты взял. И сказал, что мы просто обязаны попробовать. Вот мы и попробовали. Правда, дед?

Когда он и на этот раз не ответил, она подмигнула мне.

— Он, по-моему, из ума выживать начал, — сказала бабушка. Поднеся сигарету к губам, она прикурила и выпустила изо рта гигантское облако дыма.

Надо же, а ведь она не затягивается. Прежде я этого не замечал.

Она взглянула на меня.

— Ты голодный? Мы уже поели, но если хочешь, я тебе разогрею.

— Хочу, да, — ответил я. — Я вообще-то ужасно есть хочу.

Бабушка положила самокрутку на край пепельницы, встала и зашаркала в тапочках к холодильнику. На ней было голубое платье до икр. Из-за колготок кожа на ногах казалась светло-коричневой.

— Если все там, то я и сам могу достать, — сказал я.

— Не беспокойся, — отмахнулась она.

Пока бабушка возилась с едой, я повернулся к дедушке. Он любил политику и футбол. Как и я.

— Как думаешь, кто на выборах победит? — спросил я.

— А? — он опустил газету.

— Кто на выборах победит, как по-твоему?

— Ох, это трудно сказать. Но я надеюсь, что Виллок. Хватит с нас тут социализма — это уж точно.

— А я надеюсь, что Кванму, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Оскорбленно и серьезно. Хотя нет, потому что в следующую секунду дедушка расплылся в улыбке.

— Ты как твоя мать, — сказал он.

— Да, — согласился я, — не хочу, чтобы человеческая жизнь зависела от денег. И чтобы мы сидели каждый в своем болотце и заботились только о себе.

— А о ком же нам еще заботиться? — спросил он.

— О тех, кто страдает. О бедных. О беженцах.

— Но зачем им приезжать сюда? И зачем нам их кормить? Объясни-ка мне, — попросил он.

— Ты его не слушай, — сказала мне бабушка, ставя на плиту кастрюлю, — он тебя подначивает.

— Но тем, кому плохо, надо помогать, верно? — сказал я.

— Конечно, — он кивнул. — Но прежде надо помогать своим. А уж потом всем остальным. Но эти-то хотят тут у нас жить. А это не то же самое, что помогать. Мы столько бились, чтобы тут жизнь наладилась, а они хотят прийти на все готовенькое. Безо всякого труда. Разве можно такое допускать?

Бабушка опустилась на стул.

— Знаешь, отчего у гуся лапы красные? — спросила она.

— Нет, — ответил я, хотя уж чего-чего, но это я знал.

— От колена! — расхохоталась она.

Дедушка снова взялся за газету.

На кухне повисла тишина. На плите потрескивала кастрюля. Бабушка снова закурила и, взявшись одной рукой за предплечье другой, принялась тихо насвистывать.

Дедушка листал газету.

Темы для разговора у меня кончились. То, что я стал музыкальным обозревателем, мы обсудили быстрее, чем я рассчитывал.

Хватит ли у меня смелости достать из пиджака сигареты?

Нет, крест, да еще и сигареты — это слишком.

Я вспомнил папу. Может, в связи с сигаретами? При папе я два раза курил, а он ничего не сказал.

Если он не против, то бабушка с дедушкой, наверное, и подавно?

Я вытащил пачку сигарет.

Бабушка посмотрела на меня.

— У тебя собственные сигареты? — спросила она.

Я кивнул. Брать зажигалку не хотелось — получилось бы слишком вызывающе или слишком нагло, поэтому я снова сунул руку в карман и достал собственную. И прикурил сигарету.

— Я несколько дней назад к папе заходил, — сказал я, — у него все в порядке.

— Да, он вчера у нас был, — сказала бабушка.

— Мы хоть и не живем больше вместе, но стараемся поддерживать отношения, как и прежде, — добавил я, — ему тяжело летом пришлоcь. Из-за развода и прочего.

— Думаешь? — бабушка выпустила дым.

— Ну да. Они же так долго женаты были. А развод — дело непростое.

— Да, это точно, — согласилась бабушка.

— Я и вас не брошу, — пообещал я. — После школы, например, буду забегать. А сейчас я и работаю тут, поэтому смогу к вам на ужин приходить.

Бабушка улыбнулась, а затем, повернув голову, посмотрела на кастрюлю, из которой доносилось тихое бульканье, встала, сдвинула в сторону кастрюлю, выключила конфорку, поставила передо мной тарелку и положила столовые приборы.

Я затушил в пепельнице недокуренную сигарету. Ухватив кастрюлю за одну ручку, бабушка лопаткой положила мне на тарелку три котлеты, две картофелины и немножко лука.

— Я прямо в соусе картошку разогрела, — сказала она.

— На вид — вкуснотища, — похвалил я.

Пока я ел, все молчали. С едой я расправился быстро.

— Спасибо! — поблагодарил я, доев, и положил нож и вилку на тарелку. — Очень вкусно!

— Вот и хорошо. — Бабушка встала, отнесла тарелку к раковине и ополоснула ее, после чего открыла посудомоечную машину и, выдвинув маленький поддон с торчащими из него тонкими прутиками-разделителями, похожими на рыбьи кости, поставила туда тарелку и снова закрыла крышку.

Часы на стене показывали две минуты шестого.

Если просить у них денег, то делать это надо как бы невзначай. Иначе я мог бы не сидеть столько и успеть на автобус до пяти — тогда проехал бы с проездным. Сделаю вид, будто это мне только что в голову пришло.

Но пока еще рано.

Может, еще покурить?

Я сердцем чуял, что не стоит. Это уж чересчур.

— Чего такого в твоей газете интересного, а? — спросила бабушка. — Я ее сегодня утром тоже прочитала — вообще ничего путного там нету.

— Я некрологи читаю, — буркнул дедушка.

— Надо же, как интересно! — бабушка посмотрела на меня и засмеялась. — Некрологи!

Я улыбнулся.

— Вы с папиной новой подружкой познакомились? — спросил я.

— С Унни? Да, конечно. Милая девушка.

— Да, — согласился я, — по-моему, они с папой очень друг дружке подходят. Но мне, если честно, странновато видеть их вместе.

— Оно и понятно, — сказала бабушка.

— Но, наверное, так и должно быть, — сказал я.

— Конечно, — ответила бабушка, — все правильно.

Насвистывая, она согнула пальцы и принялась разглядывать ногти.

— Хороший в этом году урожай?

— Да, неплохой, — сказала она. — Захватишь с собой яблок?

— Несколько штук разве что? У них вкус, как в детстве.

— Еще бы. Я тебе в пакет положу.

Я поднял голову и посмотрел на часы на стене.

— Ой! — воскликнул я. — Времени-то уже столько! Десять минут шестого?

Я вскочил и, порывшись в карманах, вытащил деньги, пересчитал их и поджал губы.

— Последний автобус в пять ушел, — проговорил я, — после пяти школьный проездной не действует. А денег у меня не хватит, — я быстро взглянул на бабушку и опустил глаза. — Но я могу и попутку поймать.

— Сейчас посмотрю — может, у меня и есть немножко, — сказала бабушка, — путь-то на автобусе неблизкий.

Она встала.

— Ну, я пойду, — сказал я дедушке.

Он опустил газету.

— Ну, давай, до встречи, — попрощался он.

— Пока. — Я вышел за бабушкой в коридор. Из кармана серо-белого пальто, висевшего в шкафу в прихожей, она достала маленькое портмоне, открыла его и посмотрела на меня.

— Сколько стоит билет?

— Четырнадцать крон.

Она протянула мне две десятки.

— А на сдачу купишь себе чего-нибудь вкусненького, — сказала она.

— Но я тебе верну, — пообещал я, — в следующий раз.

Она фыркнула.

Мы замерли. Я понял, что она ждет, когда я уйду.

Значит, про яблоки она забыла?

На несколько секунд я растерялся, не зная, как поступить. Она пообещала мне яблоки, значит, если я ей напомню, она не обидится?

С другой стороны, она только что дала мне денег на автобус. Требовать еще чего-то мне не хотелось.

Повернув голову, она посмотрелась в зеркало, подняла руку и поправила волосы.

— Ты еще вроде про яблоки говорила? Я бы захватил несколько — маму угощу. Она наверняка тоже по этому вкусу соскучилась.

— И правда, — вспомнила бабушка, — яблоки.

Она подошла к ведущей в подвал двери возле лестницы.

Я долго разглядывал себя в зеркало. Одернул сзади футболку, чтобы расправить замявшийся ворот. Запустил пальцы в волосы, чтобы слегка их взъерошить. Улыбнулся. Посерьезнел. Улыбнулся.

— Вот, держи, — на лестнице показалась бабушка, — набрала тебе немножко.

Она протянула мне пакет, я взял его и, выйдя на крыльцо, обернулся.

— Ну, пока! — попрощался я.

— Пока, — ответила она.

Я повернулся и зашагал к дороге. Дверь позади захлопнулась.

На Рундинге, дожидаясь автобуса, я закурил. Автобус ходил раз в час, но мне повезло, и до следующего осталось всего несколько минут.

Я вошел в автобус и, дожидаясь, когда водитель отдаст мне билет и сдачу, оглядел салон.

Да это же Ян Видар?

Так и есть.

Подперев ладонью подбородок, он смотрел в окно и заметил меня, лишь когда я остановился возле его сиденья. Ян Видар вытащил из ушей наушники от плеера.

— Здоро́во, — сказал он.

— Здоро́во. — Я плюхнулся на сиденье рядом с ним. — Чего слушаешь?

— Да Би Би Кинга, — ответил он.

— Би Би Кинга! — удивился я. — Ты рехнулся, что ли?

— Гитарист он охрененный, — сказал он, — хочешь верь, хочешь нет.

— Да ладно?

Ян Видар кивнул.

— Он ведь такой жирный, что кладет гитару себе на живот, — сказал я, — как будто на электрогитаре играет.

— А откуда, по-твоему, Led Zeppelin всего этого нахватались? — спросил он, — как раз от старых блюзовых музыкантов.

— Да знаю, знаю, — отмахнулся я. — Но это ж не значит, что их еще и слушать надо. Как по мне, так блюз — редкостное дерьмо. Как источник вдохновения еще куда ни шло, но сам по себе? Это ж одна и та же мелодия.

— Если научишься играть, как он, то сыграешь все, что хочешь, — возразил Ян Видар. — Ты же сам говорил про настроение. Что именно поэтому Джимми Пейдж как гитарист лучше Ричи Блэкмора или Ингви Мальмстина. И сейчас я с этим согласен. Нечего тут обсуждать. И если уж мы про настроение — да ты его только послушай! — он протянул мне наушники, я воткнул их в уши, и он нажал на кнопку. Спустя две секунды я вытащил наушники.

— Одна и та же мелодия, — заявил я.

Он насупился:

— Ты чего бесишься?

— Чего мне беситься-то? Я же знаю, что прав.

— Ха-ха.

На светофоре перед выездом на Е-18 автобус остановился.

— А почему ты на Рундинге сел? — спросил Ян Видар, — у бабушки с дедушкой был?

Я кивнул.

— А перед этим ходил в «Нюэ Сёрланне».

— Чего ты там делал?

— На работу устраивался.

— На работу?

— Да.

— И кем работать будешь? Газеты разносить? — он расхохотался.

— Ха-ха, — снова сказа я, — нет. Музыкальным обозревателем. Отзывы писать на диски.

— Серьезно? Круто как! Правда?

— Да. Со следующей недели приступаю.

Мы помолчали. Ян Видар поджал ноги и уперся коленями в сиденье перед собой.

— А ты? — спросил я. — Ты где был?

— У приятеля. Играли.

— А гитара тогда где?

Он мотнул головой назад.

— На заднем сиденье.

— И как — хорошо он играет?

— Да уж получше тебя.

— Уже неплохо, — съязвил я.

Мы улыбнулись друг дружке. Потом Ян Видар посмотрел в окно, а я бросил быстрый взгляд назад, проверяя, не сидит ли там еще кто-нибудь из знакомых. Но увидел только незнакомого мальчишку, наверное семиклассника, и женщину лет пятидесяти. На коленях у нее лежал белый пакет из обувного магазина. Она жевала жвачку, и выглядело это нелепо: ее очки и прическа никак не сочетались со жвачкой.

— Помнишь, я тебя подменить меня просил? — вспомнил Ян Видар.

— Ясное дело, — сказал я.

Он тогда нанялся разносчиком газет и разработал длинный, невероятно сложный маршрут. А потом решил устроить себе отпуск и попросил меня неделю поработать за него. Сам он никуда не поехал, просто ничего не делал, пока я разносил за него газеты, а потом мы с ним шли купаться или садились на велики и ехали в гости. Но через три дня жалоб поступило столько, что пришлось ему выходить на работу. Охрененно отдохнул, жаловался он тогда. Но, судя по всему, ничего страшного не произошло.

— Я до сих пор не догоняю, как ты тогда умудрился так напортачить, — сказал он.

Я пожал плечами:

— Вообще-то я старался.

— Не верится, — он покачал головой.

Он тогда два раза прошел весь маршрут вместе со мной. Мне надо было запомнить пару-тройку нюансов — некоторым газету надо оставлять под дверью, у других на ящиках были написаны одинаковые имена — эти мелочи он несколько раз повторил, но запомнить у меня не получилось, поэтому, оказавшись в одиночестве, я импровизировал и действовал по интуиции.

— Надо же — это было в прошлом году! — понял вдруг я. — А чувство такое, будто много лет прошло!

— Хорошее было лето, — сказал он.

— Это точно, — согласился я.

После перекрестка на Тименес мы въехали в лес. Прежде, на пустоши, было видно, как солнце высвечивает верхушки деревьев, а здесь оно скрылось совсем. Мы проехали автобусную остановку, которая напоминала мне о Билли Айдоле. Однажды мы возвращались домой со скучной вечеринки, на какие нас порой приглашали, стоял лютый мороз, и я мычал себе под нос эту песню.

«Rebel Yell».

— По-моему, у меня с каждой паршивой остановкой отсюда и до самого дома связаны какие-то воспоминания, — сказал я.

Он кивнул.

С правой стороны показался Топдалсфьорд. По воде, поблескивающей синевой у берега, вдалеке бежали белые барашки.

На пляже расположилась пара семей. Рядом бродили дети.

Приближалась осень.

— Как там у вас девчонки в училище? Есть годные? — поинтересовался я.

— Я не видал. А у вас в Кафедралке?

— У меня в классе есть одна, прямо красотка. Но, во-первых, она верующая.

— Раньше-то тебе это не мешало?

— Да, но эта прямо правильная. В церковь Филадельфии ходит. И все остальное, как оно бывает — дутые куртки носит, одежду из «Бик Бока», «Поко Локо». Ну, ты понял.

— А во-вторых?

— Я ей не нравлюсь.

— А с Ханной ты часто видишься?

Я покачал головой:

— По телефону пару раз говорили. И все.

Я боялся, что Яну Видару разговоры о Ханне наскучили, поэтому дальше развивать тему не стал, хотя меня и тянуло. Так что последние десять минут мы молчали, словно убаюканные ровным гулом двигателя, таким знакомым нам обоим. Мы как будто всю жизнь только и ездили на этом автобусе. Вверх — вниз, туда — обратно, день за днем. Автобус, автобус, автобус. Мы его отлично изучили, этот автобус. Стали виртуозами автобуса. А еще мы виртуозно болтались по окрестностям, на велосипеде или пешком, не говоря уж о самом смысле нашего существования, о мастерстве, которым овладели в совершенстве, — вынюхивать, что и где происходит. У какого-то чувака есть видео с «Техасской резней бензопилой»? Значит, погнали туда. Двор возле ветхого дома был завален мусором, а рядом топтался совершенно незнакомый, подозрительный, но в то же время какой-то сонный парень лет двадцати, и когда мы приехали, он, непонятно зачем, просто стоял посреди двора, а потом повернулся и посмотрел на нас. Дом его находился на отшибе, посреди поля.

— Говорят, у тебя «Техасская резня бензопилой» есть? — начал Ян Видар.

— Есть, ага, — подтвердил парень, — но я сейчас кассету друзьям одолжил.

— Ну ладно. — Ян Видар посмотрел на меня: — Поехали тогда обратно, что ли?

Кто-то из восьмиклассников остался дома один и наприглашал приятелей? Мы топали туда, стучались, нас звали в дом, где все пялились в телек, выпивки никакой не было, девчонок тоже, а гости — сплошь безмозглые придурки. Однако мы оставались, потому что развлечений получше у нас не имелось, их никаких не было, если говорить начистоту.

А начистоту мы говорили довольно часто.

О! Кто-то новую гитару себе завел?

Тогда вперед — по великам, и в путь, смотреть на гитару.

Да, разнюхивать мы научились отлично. Но нашим величайшим умением, в котором мы оставались непревзойденными мастерами, было кататься на автобусе и сидеть в комнате.

В этом нас никто не переплюнул бы.

Смысла все это не имело. Да, ничего особо осмысленного мы не умели. Интересных бесед мы не вели, чего нет, того нет, тем для разговоров имели мало, развивали мы их медленно, сами понимая, что топчемся на месте. Никто из нас не был выдающимся гитаристом, хотя мы и мечтали об этом, а что касается девушек, то изредка попадалась та, что не возражала, когда ей совали под свитер голову и целовали соски. Это были великие мгновения. Лучи благодати, озарявшие наш мир пожухшей травы, серого месива под ногами и пыльных проселочных дорог. Да, по крайней мере, для меня дело так и обстояло. Я думал, что и для него тоже.

В чем был смысл? Ради чего мы все это делали? Ждали ли мы чего-то? И как у нас в таком случае хватало терпения? Потому что ничего не происходило! Ничего! Получалось одно и то же! Один гребаный день за другим! В дождь и ветер, снег и морось, солнце и грозу мы делали одно и то же. Пронюхав о чем-нибудь, мы ехали туда, а потом возвращались, сидели у него в комнате, узнавали еще о чем-нибудь, садились на автобус, катили на велике, топали пешком, сидели в комнате. Летом мы купались. И больше ничего.

В чем смысл?

Мы были друзьями, только и всего.

А смысл — в ожидании, потому что в нем для нас и заключалась жизнь.

Ян Видар с гитарой в футляре вышел у Сульслетты, а я, теперь единственный пассажир, доехал до Буэна и зашагал домой, закинув за плечи ранец и сжимая в руке пакет с бабушкиными яблоками.

У мамы уже готов был ужин.

— Привет, — сказала она, когда я вошел. — Я тоже недавно вернулась.

— Смотри, — я протянул пакет, — бабушка яблок прислала.

— Ты к ним заходил?

— Ага. Тебе привет.

— Спасибо, — сказала она.

Я поднял крышку кастрюли. Рыба в томатном соусе. Наверняка сайда.

— Я у них поужинал, — сказал я.

— Ладно. А я вот проголодалась.

Она посадила на пол кота и, встав, взяла тарелку.

— А как там в «Нюэ Сёрланне» все прошло, а, Карл Уве? — проговорил я.

— Ой! — вскрикнула она. — Я напрочь забыла.

Я улыбнулся:

— Меня взяли на работу! Он проглядел мои отзывы — и все.

— Ты столько над ними работал. — Она положила на тарелку несколько кусочков сайды, открыла другую кастрюлю и выловила оттуда картофелину. Картофелина медленно покачивалась на ложке, а потом, когда мама перевернула ложку, скатилась на тарелку.

— И они сделали со мной маленькое интервью, — сказал я. — Ушло в печать в завтрашний номер.

«Ушло в печать» — самое газетное выражение.

— Как же замечательно, Карл Уве, — обрадовалась мама.

— Да, но вообще-то есть одна загвоздка.

Мама поставила тарелку на стол, достала из ящика вилку с ножом и села. Я уселся напротив.

— Загвоздка? — Она принялась за еду.

— Он сказал, мне пишущая машинка нужна. Там от руки писать не положено. Нельзя. Поэтому мне придется покупать машинку.

— Новая машинка дорого стоит.

— Ну перестань, уж на это-то у нас хватит денег. Это вложение. Мне ведь и платить будут. Ты же понимаешь?

Мама кивнула, жуя.

— Может, тебе там и машинку дадут на время? — спросила она.

Я фыркнул:

— В первый же день на работе мне надо будет прямо с порога машинку попросить?

— Да, идея, наверное, не лучшая, — сказала она.

Кот потерся мне об ногу. Я наклонился и почесал ему шею, а кот на это зажмурился и замурлыкал. Я взял его на руки, кот вытянулся и положил лапы мне на колени.

— Как думаешь, сколько она стоит? — спросила мама.

— Без понятия.

— Со следующей зарплаты, думаю, получится купить. А сейчас я, ты уж прости, совсем на мели.

— Но тогда уже будет поздно, ты разве не понимаешь?

Она кивнула.

— Я знаю, как ты сейчас должна ответить, — добавил я. — Раз денег нет, то их нет.

— К сожалению, так оно и есть, — сказала она. — Но ты можешь у отца спросить.

Я ничего не ответил. Она права. У отца, пожалуй, деньги есть. Вот только даст ли он их мне?

Если не даст, то ситуация сложится та еще. Он поймет, что я от него чего-то требую, и в случае если откажет или сочтет, будто вынужден отказать, то я буду виноват в том, что припер его к стенке. И тогда станет поздно — раз сказав «нет», сказать «да» он уже не сможет.

— Хорошо, спрошу его. — Я почесал кота за ухом, и тот вальяжно, прикрыв глаза, потянулся.

— Тут, кстати, тебе пришло письмо, — вспомнила мама, — я его на комод в коридоре положила.

— Письмо?

Я спустил кота на пол, хотя Мефисто разнежился и сгонять его было жалко, но в следующую секунду сожаления умолкли, потому что письма я получал нечасто.

Написанное девичьим почерком мое имя на конверте.

Едва пропечатавшийся почтовый штамп.

Но письмо отправили авиапочтой, и марки были датские.

— Я к себе поднимусь, — сказал я. — Ты поешь одна, ничего?

— Конечно! — ответила мама из кухни.

Поднявшись в комнату, я уселся на стул за столом, вскрыл конверт, вытащил письмо и стал читать.

Нюкёбинг 20.08.1985

Привет, Карл Уве.

Надеюсь, у тебя все хорошо, но точно не знаю, потому что ты мне не пишешь, хоть и обещал. Почему? Ты бы только видел, как я с самого утра, едва проснусь, бегу к почтовому ящику. Ну ладно, если тебе неохота писать, я сердиться не стану — я тебя слишком люблю, но, если честно, я расстроюсь, если ты и дальше не дашь о себе знать. Приедешь ли ты в Данию? Если да, то когда? С тех пор как ты уехал, мне тут грустно. Днем я все время с друзьями. Вечером хожу на дискотеку. Но скоро все закончится — 14 сентября я переезжаю в Израиль. Жду не дождусь. Мне бы только тебя еще разок перед отъездом увидеть. Ты, возможно, считаешь меня дурочкой, ведь мы и встречались с тобой совсем недолго. Просто ты — единственный из всех парней, в которого я по-настоящему влюбилась. Поэтому не разочаровывай меня — ответь мне побыстрее.

Любящая тебя

Лисбет

Я отложил письмо в сторону. Меня захлестнуло почти болезненное отчаянье. Ведь я мог бы переспать с ней. Она этого хотела! Она пишет, что была в меня влюблена и что сейчас любит, значит, она согласилась бы.

Она знала, куда я ее веду и о чем я думаю, — в этом я не сомневался.

Гребаный Йогге!

Тупые уроды!

Меня вдруг осенило — я схватил конверт и заглянул внутрь.

Там лежала фотография.

Я вытащил ее. На снимке была Лисбет. Чуть склонив голову, она без улыбки смотрела в камеру. На ней была желтая толстовка с большим красным логотипом NIKE. С одной стороны волосы падали на лицо, закрывая глаз. С другой они были заплетены в тоненькую, заправленную за ухо косичку.

Толстовка открывала ее шею. Шея у Лисбет была длинная и красивая. И губы тоже красивые — полные, почти до странности полные губы на худом лице.

О, какой же недовольный у нее был вид.

Но я вспомнил, как обнимал ее. Как она засмеялась, когда ее рука скользнула мне на грудь, под рубашку, а я выпрямился и выпятил грудь.

— Не выделывайся! — сказала она тогда. — Хватит, ты мне и так нравишься. Ты замечательный.

И она была датчанка.

Я положил фотографию с письмом обратно в конверт, сунул его в дневник, дневник убрал в ящик и встал.

Когда я спустился вниз, мама мыла посуду.

— Слушай, — сказала она, — я тут вспомнила кое-что. У папы же была пишущая машинка. Она наверняка еще тут. Вряд ли он ее с собой забрал. Посмотри на сеновале, в коробках.

— Пишущая машинка? У папы?

— Ну да. Он несколько лет письма на ней печатал.

Мама ополоснула холодной водой стакан и поставила его вверх дном на ребристую поверхность столешницы.

— А в первые наши с ним годы он и стихи писал.

— Папа?

— Да. Он очень любил поэзию. Его любимым поэтом был Обстфеллер. И еще, насколько я помню, ему нравился Вильхельм Краг. Романтики.

— Папа? — снова переспросил я.

Мама улыбнулась.

— Они потом ему разонравились.

— Верится с трудом. — Я вышел в прихожую, обулся и обошел сеновал сзади, хотя на самом деле это была его передняя часть, по крайней мере, когда сеновал использовался по прямому назначению, потому что именно тут находились большие ворота, ведущие, собственно, в помещение, где хранили сено. Нижний этаж, где хозяйничал папа, был разделен на маленькие комнатушки и переделан в семидесятых в жилье. Но здесь ничего не изменилось.

Я вошел внутрь и, как и много раз прежде, удивился, что мы владеем таким огромным помещением. И ни подо что его не приспособили.

Разве что под склад.

На стенах висели всякие предметы сельского быта — колеса, упряжь, ржавые косы, грабли и тяпки. Кое-где папа записал прозвища, которые давал мне. Он записывал их мелом, когда мы только переехали сюда и папа был от всего в восторге.

Они и сейчас сохранились.

Каркуве

Луффе

Люве

Клуве

Кюккеликлуве

Коробки громоздились возле противоположной стены. Прежде я ни разу в них не заглядывал. Когда папа здесь жил, мне бы это и в голову не пришло — он обычно сидел в комнате прямо под старым дощатым полом и, услышав тут чьи-то шаги, наверняка поднялся бы проверить. И тогда мне пришлось бы придумывать по-настоящему хорошее объяснение, почему я сюда пришел, не говоря уж о том, зачем копаюсь в наших старых вещах.

Здесь лежала мамина и папина одежда, которую я с детства помнил: брюки клеш, по всей видимости купленные в Лондоне как-то зимой, когда они ездили туда вместе, потому что в Норвегии такие широкие клеши даже в семидесятые не носили; мамино белое пальто; папина теплая куртка, которую он надевал на рыбалку, оранжевая, с коричневой подкладкой. Шали, и юбки, и шарфы, солнечные очки, пояса, сапоги и ботинки. Коробка с картинами, когда-то висевшими у нас на стенах. Пара коробок со старой кухонной утварью.

Но никакой пишущей машинки!

Я вскрыл еще пару коробок и заглянул внутрь. Наткнулся на одну, где в пакетах лежало нечто, смахивающее на журналы.

Может, комиксы, о которых я забыл?

Я открыл верхний пакет.

Порножурналы.

Открыл следующий.

Тоже порножурналы.

Целая большая коробка порножурналов.

Они вообще чьи?

Я разложил несколько на полу и стал листать. Большинство были напечатаны в шестидесятых-семидесятых. На разворотах — женщины с отметинами от бикини, с бледными грудями и лобком. Многие сняты на природе. Женщины выглядывали из-за деревьев, лежали на полянке, модные в семидесятых цвета, массивные груди с большими сосками, некоторые чуть отвисшие. Сидя с затвердевшим членом на полу, я перелистывал журналы. Пара журналов оказалась из восьмидесятых, и в них вообще не было ничего необычного. В тех, что вышли в шестидесятых, женщины лежали, едва раздвинув ноги.

Он что, все эти годы хранил дома такие журналы? Прямо у себя в кабинете?

Неужто он вообще их покупал?

Я сложил журналы, встал и задумался. Надо бы их спрятать. Во-первых, нельзя, чтобы они попались на глаза маме. Во-вторых, мне хотелось снова их полистать.

Впрочем, действительно ли хотелось?

Это он их листал. Он их разглядывал.

Значит, мне нельзя. Иначе получится чересчур мерзко.

Я решил вернуть их на прежнее место. Мама все равно в эти коробки не заглядывает.

Что-то не срасталось. Все эти годы, пока я был маленький, охренеть, с тех самых пор, когда меня еще на свете не было, и до прошлого года он покупал порножурналы и хранил их у нас дома.

Охренеть.

Я открыл еще несколько коробок, и в предпоследней нашел пишущую машинку. Она была старая, механическая, чего и следовало ожидать, и если бы я обнаружил ее до порножурналов, то расстроился бы, возможно, даже не взял бы ее и настоял, чтобы мама или папа купили мне новую, однако сейчас, после того как я наткнулся на его порножурналы, это не имело значения.

Я отнес ее в дом и показал маме. Она лежала на диване.

— А неплохая, — пробормотала мама, прикрыв глаза.

— Да, пойдет, — сказал я. — Ты поспать хочешь?

— Немножко. Если я через полчасика не проснусь, ты меня разбуди, ладно?

— Хорошо, — пообещал я и поднялся к себе в комнату, где заново перечитал письмо от Лисбет.

Она в открытую признавалась мне в любви.

Такого со мной еще не бывало.

Ханна тоже это чувствует? Когда я говорю, что люблю ее? Потому что Лисбет я не любил. Мне нравилось читать написанное ею, но не больше. Это было приятно, и я радовался, что она мне это написала, но я смотрел на нее со стороны, она находилась вне меня. В отличие от Ханны.

Но испытывает ли Ханна то же самое по отношению ко мне?

Она же так говорит.

Значит, она со мной играет?

Почему я ей не нужен? Почему она не хочет, чтобы мы были вместе?

Ох, как же я нуждался в ней!

Мне лишь этого и хотелось! Ничего больше!

Строго говоря.

Но если я ей не нужен, с этим ничего не поделаешь. И тогда уже ничто не важно.

Я решил угостить ее тем же лекарством. Теперь уже все равно.

Я встал, подошел к телефону, снял трубку и набрал номер, кроме последней цифры. Посмотрел в окно. Две черные птицы оклевывали красные ягоды с растущих на противоположной стороне улицы кустов. Мефисто, согнув лапы и размахивая из стороны в сторону хвостом, наблюдал за птицами.

Я набрал последнюю цифру.

— Да, слушаю, — сказал ее отец.

Самое страшное — это когда трубку снимал он. Его дочь встречалась с другим, не со мной, и отец понимал, чего я добиваюсь. Бывало, мы с ней больше часа по телефону болтали. Поэтому мои звонки ему вряд ли нравились.

— Здравствуйте, это Карл Уве, — сказал я, — а Ханна дома?

— Подожди, сейчас посмотрю.

Я слышал, как затихли на лестнице его шаги, и увидел, что Мефисто подобрался ближе к птицам, а те, быстро дергая головами и ни о чем не подозревая, продолжали клевать ягоды. Потом в трубке послышались легкие шаги, я знал, что это Ханна, и сердце мое заколотилось быстрее.

— Привет! — сказала она. — Забавно, что ты звонишь, — я как раз о тебе думала!

— И что думала? — спросил я.

— Да просто о тебе.

— Чем занимаешься?

— Французским. По сравнению с прошлым годом это новый уровень. Сложновато. А твой французский как?

— Как и в прошлом году. Как тогда ничего не знал, так и сейчас. Помнишь, я однажды на контрольной четверку получил?

— Помню, ага. Ты еще такой гордый был.

— Еще бы. Вообще-то мне только двойки и ставили. Ясное дело, я обрадовался. Но я выкрутился довольно легко. Текст задания был довольно длинный, помнишь? Куча французских слов. Поэтому я просто переписал их в ответ, кое-где переставил местами, разбавил своими словами. И вот, пожалуйста, четверочка.

— Вот ты голова!

— Скажи, да?

— А ты сейчас чем занимаешься?

— Да особо ничем. Письмо получил и несколько раз его перечитывал.

— Ясно. И от кого?

— От одной девчонки из Дании.

— Вон оно что. А ты ничего не рассказывал!

— Ага. Там столько всего произошло, и я подумал… что тебе не особо интересно.

— Еще как интересно!

— Нет.

— И что она пишет?

— Что любит меня.

— Да ты же там всего неделю пробыл!

— Я же сказал, за эту неделю там много чего произошло. Мы переспали.

— Серьезно? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Она помолчала:

— Зачем ты мне это рассказываешь, Карл Уве?

Я чуть помедлил, а потом сказал:

— Я же говорил, что тебе это неинтересно. Но ты сказала, что интересно. Поэтому я и решил рассказать.

— Ну да, — проговорила она.

— И еще… Когда это все произошло, я подумал о нас. Наверное, все это не… ну, понимаешь, наверное, зря я говорил про чувства. В смысле, к тебе. Письма эти, которые я летом тебе писал… Мне кажется, я эту влюбленность вроде как придумал. Понимаешь? Когда я познакомился с Лисбет… — Я на миг умолк, чтобы она запомнила имя. — Это было по-настоящему. Плоть и кровь. А не только мысли. А потом я получил от нее письмо и понял, что люблю ее. И это потрясающе! У нас с тобой все равно ничего не было. И сейчас нет. Поэтому… вот так. Я решил, что правильно будет тебе это все рассказать.

— Да, — ответила она. — Хорошо, что ты рассказал. Мне важно это знать.

— Но мы же все равно с тобой друзья.

— Разумеется, — заверила меня она, — люби, кого хочешь. Мы же с тобой просто друзья.

— Да.

— Но мне даже обидно слегка. Там, на даче, мне так хорошо было. С тобой.

— Да, — согласился я, — это верно.

— Да.

— Но я тебя больше от французского отвлекать не буду.

— Ладно, — сказала она, — пока. Спасибо, что позвонил.

— Пока.

Я положил трубку.

Все было кончено. Этого я и хотел. Хотел — и сделал.

На следующий день на первой перемене я побежал на заправку на другой стороне Е-18 за свежей «Нюэ Сёрланне». Схватив со стойки газету, я пролистал последние страницы, а когда увидел собственную фотографию, щеки у меня запылали.

Материал был большим, почти на страницу, и две трети занимала фотография. Веером развернув перед собой три пластинки, я смотрел прямо на читателя.

Я пробежал глазами текст. Там говорилось, что я молодой меломан, неприятие рок-музыки обществом меня раздражает, мне лично нравится британское инди, но я открыт всем жанрам и исполнителям, даже победителям хит-парадов.

Подобного я, если вдуматься, не говорил, ну да, точно не говорил, но подразумевал, и Стейнар Виндсланн меня понял.

Снимок вышел замечательный.

Я расплатился, свернул газету и, сжимая ее в руке, вернулся в школу. В классе, куда постепенно возвращались мои одноклассники, я положил газету на парту, сам уселся на стул и, по обыкновению, качнулся назад, разглядывая остальных.

Вряд ли кто-то из них читает «Нюэ Сёрланне», разве что изредка. Ее тут почти никто не читал. Из газет они уважали лишь «Фэдреланнсвеннен». И то, что на парте передо мной лежит газета, вполне могло привлечь чье-то внимание. Мол, зачем ты принес в школу «Нюэ Сёрланне»?

Но тогда они решат, что я притащил ее из дома только для того, чтобы похвастаться!

Я качнулся вперед и свернул газету. Но ведь это неправда. Я купил ее на заправке, а значит, мне и положить ее некуда. Поэтому она тут и лежит.

Ну что за херня. Может, просто взять и сказать?

Напрямую?

А не выйдет так, будто я хвастаюсь?

Но это же не хвастовство, это правда, я теперь музыкальный обозреватель, и интервью со мной напечатали в сегодняшней газете, которую я купил на заправке возле школы.

Скрывать это нет никакого смысла.

— Слушай, Ларс, — позвал я.

Ларс, самый безопасный из парней, обернулся ко мне. Я поднял газету.

— Я теперь музыкальный обозреватель, — сказал я, — хочешь посмотреть?

Он встал и подошел ко мне, а я раскрыл газету.

— Охренеть, вот это круто. — Он выпрямился. — Эй! Тут в газете про Карла Уве написали! — крикнул он.

На такое я даже не надеялся. В следующую секунду его окружили остальные, и все они разглядывали мою фотографию и читали статью.

Вечером я листал мои старые музыкальные журналы и перечитывал в них рецензии и обзоры. Как я понял, журналисты делились на три типа. Умные и острые на язык, зачастую злые, как Хетиль Лолнесс, Тургрим Эгген, Финн Бьелке и Херман Виллис. Серьезные и вдумчивые, как Эйвинн Хонес, Ян Арне Хандорфф, Арвид Сканке-Кнутсен и Ивар Орведал. И, наконец, знающие и четкие, которые сразу переходят к сути, например, Туре Олсен, Том Шеклесэтер, Гейр Раквог, Герд Юхансен и Вилли Б.

Я словно лично познакомился с каждым. К Яну Арне Хандорффу я проникся невероятной симпатией. Не понимая в его статьях почти ничего, я ощущал чувство, спрятанное в дебрях иностранных слов, — недаром каждый второй читатель сетовал на невнятицу, но это его, похоже, ничуть не смущало: придерживаясь собственного курса, он погружался все глубже и глубже в непроницаемость. Уважение во мне пробуждали и те, кто способен был поразить оппонента одной-единственной убийственной фразой. Эта фраза словно становилась моей собственной, это я поражал ею своих противников. Главное, произнести ее не впустую. Многих отличала смелость: если группа меняла политику и начинала играть более коммерческую музыку, как, например, Simple Minds, то есть выбирала легкий путь, то критики без тени сомнения бросали в лицо музыкантам обвинения и требовали объяснений. Почему? Вы же так хорошо играли, у вас все было как надо, а вы решили продаться? Стадионы собирать? Что вы такое творите? Что себе думаете? И если задать эти вопросы музыкантам напрямую не получалось — а такое бывало часто, Норвегия не самая популярная страна для успешных групп, — журналисты все равно осыпали их стрелами своих хлестких отзывов.

Сам я написал всего три отзыва — те, что показал Стейнару Виндсланну. В них я постарался говорить по существу, но в оценках был строг, а про один альбом даже отпустил в конце пару ироничных комментариев. Это был новый альбом роллингов, мне они никогда не нравились, казались отвратительными, кроме разве что альбома Some Girls — этот был еще терпимый. Им уже за сорок, и жальче зрелища не придумаешь.

Я все это чувствовал. Надо было только найти слова.

За окном стемнело, осень накрыла рукой мир, и я это обожал. Мрак, дождь, внезапные обрывки прошлого, воскресающие, когда я вдруг вдыхал запах мокрой травы и земли или когда автомобильные фары выхватывали из темноты здание, и музыка из плеера, с которым я не расставался, точно делала картинки более яркими. Я слушал This Mortal Coil, вспоминая, как в Тюбаккене мы играли в темноте, и во мне поднималась радость, но не светлая, легкая и беззаботная — эта радость коренилась в чем-то ином и, встречаясь с красотой и печалью музыки и увядающего вокруг мира, напоминала грусть, прекрасную грусть, любовную тоску, невероятное сочетание красоты и боли, из которого вырастало почти дикое желание жить. Желание сбежать отсюда, поймать жизнь там, где она по-настоящему существует: на улицах больших городов, возле небоскребов, в чужих квартирах, на сверкающих вечеринках, среди красивых людей. Желание повстречать великую любовь со всеми ее метаниями и, наконец, с принятием, выплеском, экстазом.

Бросить ее, найти новую, бросить ее. Стать хладнокровным соблазнителем, желанным каждой, но недоступным ни для одной. Я сложил журналы стопкой на нижней полке в шкафу и спустился на первый этаж. Мама болтала в гардеробной по телефону. Дверь была открыта, и мама улыбнулась мне. Я замер, пытаясь понять, с кем она говорит.

С кем-то из своих сестер.

На кухне я сделал себе бутерброд и, облокотившись на разделочный стол, съел его и запил молоком. Потом я поднялся наверх и засел за письмо Ханне. Я писал, что лучше нам будет больше не видеться.

Писать это было приятно, мне почему-то хотелось отомстить ей, обидеть ее, убедить ее, будто она меня потеряла.

Я положил письмо в конверт и убрал его в ранец, где оно и пролежало, пока я на следующий день после школы не купил марки.

Перед тем как сесть в автобус, я его отправил и подумал, что поступил хорошо и правильно. Вечером, лежа на диване и читая взятую в школьной библиотеке «Пока не пропел петух» Бьёрнебу, я вдруг понял, что натворил.

Я ведь ее люблю — зачем же я сказал, что больше не хочу ее видеть?

Меня захлестнуло раскаяние.

Надо все исправить.

Я положил книгу на подлокотник и сел. Написать новое письмо, о том, что в предыдущем все неправда? Что я хочу ее видеть, а все остальное неважно?

Получится по-дурацки.

Надо позвонить ей.

Боясь передумать, я пошел к телефону и набрал ее номер.

Трубку сняла она сама.

— Привет, — сказал я. — Я хотел прощения попросить за наш последний разговор. Это случайно вышло, я не хотел.

— Да не за что извиняться.

— Есть за что. Но я тебе еще кое-что хотел сказать. Я быстро. Я тебе сегодня письмо отправил.

— Правда?

— Да. Но все, что там написано, — это неправда. Не знаю, зачем я это написал. Но это глупости. Поэтому я знаешь о чем хотел тебя попросить? Не читай его, а? Возьми и выброси.

Она рассмеялась.

— Теперь мне прямо любопытно стало! Ты правда думаешь, что у меня получится не читать? Что ты там написал-то?

— Не скажу! В том-то и смысл!

Она опять засмеялась.

— Чудной ты, — сказала она. — Если все это неправда, то зачем написал?

— Не знаю. У меня какое-то настроение странное было. Ханна, ну пожалуйста, пообещай, а? Что выкинешь его и будем считать, что его и не было? Его и так все равно что нет — ведь там правды ни слова.

— Ладно, посмотрим, — сказала она, — но письмо-то мне, поэтому мне теперь и решать, так ведь?

— Конечно. Но я очень прошу — ты уж будь так добра.

— А в письме, значит, что-то недоброе, да? Ну да, разумеется.

— Ну вот, что-то тебе уже точно известно, — сказал я. — Если хочешь, чтобы я на колени перед тобой встал, так и скажи, я встану. Вот, встал. Стою на коленях. Пожалуйста, выброси это письмо!

Ханна засмеялась.

— Ладно, вставай, несчастный! — сжалилась она.

— А на тебе сейчас что надето? — спросил я.

Она на пару секунд замешкалась.

— Футболка и спортивные штаны. Я же не знала, что ты позвонишь! А на тебе что?

— На мне?

— Черная рубашка, черные брюки и черные носки.

— И зачем я только спросила, — со смехом бросила она. — Я тебе на Рождество шапку с помпоном подарю, такую цветастую, что тебе в ней ходить стыдно будет, но никуда не денешься, потому что это мой подарок. По крайней мере, при мне будешь ее носить.

— Какая ты злая, — сказал я.

— Да, не только ты у нас злой, — парировала она.

— Ты о чем это? Я что, злой? Только потому, что в Бога не верю?

— Да я просто поддеть тебя решила. Ты вообще не злой. Слушай, меня зовут, наверное, приготовили что-нибудь и хотят, чтоб я попробовала.

— Но письмо ты выбросишь, да?

Она засмеялась:

— Пока!

— Послушай-ка… — начал было я.

Но она уже положила трубку.

Встреча со Стейнаром Виндсланном была краткой, он показал мне, как оформлять рецензии; в редакции на все имелись свои бланки, и несколько полей сверху требовалось заполнять особым образом. Он вручил мне стопку бланков и сказал, чтобы каждую неделю я выбирал себе по три пластинки из новых в магазине, с которым у газеты была договоренность. Пластинки могу оставить себе, это мое вознаграждение. Пойдет? Разумеется, ответил я. Материалы сдавать будешь мне, сказал он, остальное я улажу.

Он подмигнул и пожал мне руку, а после отвернулся и уткнулся в разложенные на столе бумаги. Я вышел на улицу, по-прежнему возбужденный после встречи с Виндсланном. Была всего половина четвертого, и я решил заглянуть к папе. Остановившись перед дверью, я позвонил, никто не откликнулся, я отошел в сторону и заглянул в окно, но, никого не увидев, развернулся и двинулся было к автобусной остановке, когда на дороге показалась папина светло-зеленая «аскона».

Папа съехал на обочину и остановился.

Он еще из машины не вышел, а я уже понял, что он такой же, как прежде.

Сухой, строгий, напряженный.

Он отстегнул ремень, взял с пассажирского сиденья какой-то пакет и вышел. Не взглянув на меня, он перешел дорогу.

— Так это ты тут стоишь? — сказал он.

— Да, — ответил я, — решил забежать к тебе.

— Ты бы лучше позвонил заранее.

— Это да. Но я тут неподалеку был, поэтому… — Я пожал плечами.

— Тут ничего интересного, — сказал он, — так что ты, наверное, садись сразу на автобус и поезжай домой.

— Ладно, — сказал я.

— А в следующий раз позвони, хорошо?

— Конечно.

Он отвернулся и вставил ключ в замок. Я поплелся к остановке. Папа прав — так будет лучше. Я ведь не ради себя к нему пришел, а ради него же. А если ему сейчас неудобно, то я не расстроюсь. Как раз наоборот.

Он позвонил вечером, в половине одиннадцатого, судя по голосу пьяный.

— Привет, это папа, — сказал он, — не спишь еще?

— Нет, что ты. Я долго не ложусь.

— Просто ты сегодня в не очень удачное время зашел, понимаешь. Но вообще, когда ты приходишь, мне очень приятно. Ты не думай. Понимаешь?

— Ну конечно.

— Что еще за «конечно»! Мы должны друг дружку понимать — это важно.

— Да, — сказал я, — разумеется, это важно.

— А я вот решил народ обзвонить, узнать, как дела у всех. И тяпнуть.

«Тяпнуть» — это словечко появилось у него совсем недавно. Было и еще одно — «снулый». Его он позаимствовал у Унни. «Я слегка снулый», — сказал он однажды, и я удивился, потому что это словно не он сказал, а еще кто-то.

— Мы завтра ужин устраиваем, позвали коллег — помнишь, ты в Саннесе с ними познакомился? И ты, если время найдешь, тоже приходи, было бы замечательно.

— Конечно, приду, — сказал я. — А во сколько?

— Мы думали, часиков в шесть — в полседьмого.

— Отлично.

— Мы же не прощаемся еще? Или как?

— Нет, — сказал я.

— А по-моему, ты только этого и хочешь. Неохота тебе со старым папашей говорить.

— Неправда.

Он помолчал. Выпил чего-то.

— Я слыхал, ты тут к бабушке с дедушкой заходил? — спросил он наконец.

— Да.

— Они что-нибудь про нас с Унни говорили?

— Нет, — ответил я. — По крайней мере, ничего особенного.

— Давай-ка поточнее. Что-то говорили, но ничего особенного?

— Они сказали, что ты к ним в гости приходил накануне, а еще — что они познакомились с Унни и что она милая.

— Вот, значит, как они сказали.

— Да.

— Ты не думал, где Рождество будешь справлять? С нами или с матерью?

— Я пока не думал. До Рождества еще долго.

— Это верно. Но продумать-то надо заранее. Мы вот не знаем, на юг уехать или тут Рождество справлять. Если вы приедете, то мы останемся. И чем раньше мы узнаем, тем лучше.

— Хорошо, я подумаю, — пообещал я. — Наверное, у Ингве тоже спрошу.

— Ты и один можешь приехать.

— Да, могу. Давай подождем, ладно? Я вообще пока про это не думал.

— Ладно, — согласился он. — Конечно, надо все прикинуть. Но тебе как самому-то хочется — с мамой праздновать?

— Да нет, не обязательно.

— Ясно. Ну ладно. Тогда до завтра.

Он положил трубку. Я пошел на кухню и поставил чайник.

— Чай будешь? — крикнул я маме. Поджав ноги, она сидела на диване в гостиной и вязала. На коленях у нее лежал кот. По радио играла классическая музыка.

На улице почти совсем стемнело.

— Да, спасибо! — ответила она.

Когда я через пять минут вошел в гостиную, держа в каждой руке по чашке, мама положила на подлокотник вязанье и посадила кота рядом с собой. Кот выпустил когти и потянулся. Опустив ноги на пол, мама потерла руки, как часто делала, долго просидев в одной позе.

— По-моему, папа пить начал, — сказал я, усевшись в плетеное кресло у окна, скрипнувшее под моим весом. Я подул на чай, сделал небольшой глоток и посмотрел на маму. Мефисто подошел ко мне, остановился и запрыгнул на колени.

— Это ты с ним сейчас разговаривал? — спросила мама.

— Да.

— Он был пьяный?

— Слегка. И когда я недавно ходил к ним на ужин, он тоже напился, прилично так.

— И как тебе это? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Да не знаю. Как-то странновато. На этом их ужине я его впервые увидел пьяным. И за довольно короткое время он выпил уже во второй раз.

— Пожалуй, ничего удивительного в этом нет, — сказала мама, — жизнь у него сильно изменилась.

— Да. Пройдет, наверное. Но разговаривать с ним становится тяжеловато. Он все сокрушается, как несправедливо обходился с нами в детстве, а потом сентиментальничает — вспоминал, например, как массировал мне ногу, когда я был младенцем.

Мама рассмеялась.

Я посмотрел на нее и улыбнулся. Смеялась она редко.

— Надо же, — сказала она. — Он, наверное, всего один раз тебе ногу и массировал-то. Но в те времена он и правда с тобой очень нежно обращался, это верно.

— А потом?

— И потом тоже, Карл Уве. Конечно.

Она взглянула на меня. Я поднял Мефисто и встал.

— Поставить тебе что-нибудь? — я опустился на колени перед своей маленькой коллекцией пластинок, расставленных вдоль стены. Мефисто медленно — так он ходил, только сильно оскорбившись, — направился на кухню.

— Нет, выбери на свой вкус, — сказала мама.

Я выключил радио и поставил Sade, единственную пластинку, у которой, как мне казалось, были шансы понравиться маме.

— Нравится? — спросил я спустя несколько минут.

— Да, очень красиво, — сказала мама. Она поставила чашку на маленький столик возле дивана и снова взялась за вязанье.

На следующий день после школы я пошел на «Биржу пластинок», где сказал продавцу, что меня прислал Стейнар Виндсланн из «Нюэ Сёрланне» и что мне нужно выбрать три пластинки. Продавец кивнул. Я выбирал полчаса — штука была в том, чтобы найти такие, о которых я хоть что-то знал, а желательно, о которых кто-нибудь уже что-то написал, так, чтобы я мог ориентироваться.

Вдобавок я купил еще одну пластинку на собственные деньги — их дала мне утром мама. Чтобы приглушить голод, я дошел до кондитерской, купил булочку с кремом и, жуя на ходу, зашагал по Маркенс. Сжимая в одной руке булочку, а в другой — пластинки, я бросил бумажный пакет на асфальт и отряхнул руки, когда меня окликнул полноватый пожилой, но хорошо одетый мужчина.

— Эй, ты что! — возмутился он. — Кто же бумажки прямо на улице бросает?! Ну-ка подними!

Сердце у меня заколотилось. Я обернулся и с деланным равнодушием поглядел на него. Я перепугался, но пересилил страх и шагнул к незнакомцу.

— Вам надо, вы и поднимайте! — заявил я.

С ватными от страха ногами и вздымающейся от возбуждения грудью я развернулся и двинулся дальше.

Я ждал, что он нагонит меня, схватит и примется трясти, возможно, даже ударит в живот, но ничего не случилось.

Тем не менее я прошагал несколько кварталов и лишь потом осмелился оглянуться.

Сзади никого не было.

Надо же — у меня хватило смелости!

Я ему ответил!

Пускай теперь задумается. Какого хрена он вообще мне указывает? Кто ему разрешил?

Разве я не свободный человек? Мне никто не будет указывать, что можно и чего нельзя! Никто!

Ликуя, я прошел мимо отеля «Каледониен». Было только четыре, мне требовалось убить еще два часа, и я направился в библиотеку, стараясь идти переулками, чтобы не напороться на сердитого незнакомца. В библиотеке я уселся в читальном зале, рассмотрел пластинки, а затем подошел к шкафу и взял с полки книгу — первый роман трилогии Бьёрнебу об истории скотства, о которой с такой теплотой отзывалась в школе Хильда. Единственное, что я читал у Бьёрнебу, не считая пролистанных накануне нескольких страниц «Пока не запел петух», были «Акулы» — но тогда, в двенадцать лет, я читал их так, словно это Джек Лондон. Сейчас же, прочитав первые страницы, я осознал, что прежде ничего не понимал. Книга была глубокой, она причиняла боль. Начало, там, где говорится про ветер фён, вообще потрясающее.

Приходит ли зло извне?

Как ветер, увлекающий с собой людей?

Или оно зарождается изнутри?

Я посмотрел на площадь перед церковью, где уже лежали желтые и оранжевые листья. С улицы на площадь шли, раскрыв зонтики, прохожие.

Могу ли я стать злым? Поддаться ветру жестокости и кого-нибудь пытать?

Или я и так уже злой?

Впрочем, сейчас пытки не настолько актуальны, — подумал я и продолжил чтение. Но стоило заглянуть в эту книгу, как меня вновь захлестнули чувства. Пытки были чудовищны, истребление евреев — ужасно. Но ведь совершали это обычные люди! Почему? Не знали, что это плохо? Разумеется, знали. Действительно ли они этого хотели? Расхаживая по своему чудесному маленькому городку, следя за тем, чтобы все было как полагается, считая себя такими замечательными, неужто они на самом деле желали причинить зло, как им выпадет шанс? И сами того не понимали? А некое бесформенное зло жило в них, дожидаясь своего часа?

Какие же глупцы — они верили в Бога и небеса! Какое легковерие! Ужасное легковерие! С чего Богу было выбирать именно их, тех, кого больше всего заботило то, чтобы окружающие поступали как положено?

Отвратительные мелкие людишки, сдались они Богу!

Я едва не рассмеялся вслух, но в последний момент сдержался и лишь хмыкнул. Огляделся. Нет, никто не заметил. Чтобы никто не понял, что я озираюсь, я снова посмотрел в окно, но чуть искоса, словно высматривая кого-то на улице.

Это же Рената?

Ну да, естественно.

Она вошла в «Пеппес пиццу». А рядом с ней — это же Мона?

На секунду мне захотелось пойти за ними следом. Будто бы невзначай заметить их, спросить, нельзя ли присесть к ним за столик, мило и непринужденно поболтать, потом поехать вместе в автобусе, сегодня же пятница, а они популярные и наверняка собираются на вечеринку, можно будет там пива выпить и проводить Ренату домой, и она возьмет меня за руку и пригласит войти, я соглашусь и прямо на пороге сорву с нее футболку и джинсы, затащу ее на кровать и оттрахаю, пока она сознание не потеряет.

Ха-ха.

Оттрахаю до потери сознания, ага.

Даже сейчас, от одной мысли об этом, меня накрыла слабость. Да, раздеть ее я, может статься, и смогу, если очень повезет, смогу, но на этом все и закончится. А дальше — слабость.

Рената была младше меня на два года. И обладала таким телом, что все слюни пускали. Сама была тем телом, в котором я жил.

Однажды мы ехали в одном автобусе, и они издевались надо мной. Не она — она лишь слушала. Издевалась Мона. А ведь Мона младше меня на три года!

— Ты такой милаха, Карл Уве, — сказала она, — но что-то ты вечно молчишь. Почему? А что это у тебя со щеками? Какие они красные! А пошли с нами? Мы к Ренате сейчас идем. Круто было бы, да? Или ты гей? Ты поэтому все время такой тихий?

Маленькая наглая паршивка с длинным языком и огромным самомнением.

Я весь восьмой класс был влюблен в ее сестру, но предложить мне было нечего. Я был намного старше и ответить не мог — иначе совсем запутался бы. К тому же рядом сидела Рената, а она была не на три, а всего на два года младше и училась в девятом классе, и она… да, хотя нет, она же все это слышала, она видела, как я пялюсь застывшими глазами в окно, как пылают у меня щеки, словно я и впрямь надеялся, что все закончится, если я притворюсь, будто не вижу и не слышу их.

Как же безнадежно. Почему бы просто не взять и не трахнуть их? Ну ладно, не Мону, но Ренату-то?

Но нет. Нельзя.

Я опустил взгляд и продолжил читать. И спустя пару секунд из головы моей исчезли все мысли кроме тех, о которых писал Бьёрнебу. Вот и славно.

На ужин к папе и Унни пришли еще шесть человек. Большой стол в столовой был накрыт белой скатертью, на нем стояли подсвечники и лежали салфетки и серебряные приборы. Налей себе бокал вина, предложил отец. Что я и сделал. Говорил я мало, в основном смотрел, как улучшается у них настроение, как они болтают и смеются. Выпив один бокал, я протянул руку и взял бутылку. Папа посмотрел на меня и коротко качнул головой. Я поставил бутылку на место. У одного из гостей была полугодовалая дочка, и сейчас за столом обсуждалось, следует ли ее крестить. Никто из родителей в Бога не верит, но традиция — это важно. Правда ведь, спросил он. Сердце у меня заколотилось.

— Я согласился на первое причастие только ради денег, — сказал я. — А когда мне исполнилось шестнадцать, я в тот же день вышел из государственной церкви.

Все посмотрели на меня. Многие — с улыбкой.

— Ты вышел из церкви? — переспросил папа. — Тайком? И кто тебе разрешил?

— Когда тебе шестнадцать, ты имеешь право выйти из церкви, — сказал я. — А мне шестнадцать.

— Может, и имеешь, — сказал папа, — но правильно ли это?

— Так ты же и сам вышел из церкви! — рассмеялась Унни. — А теперь сыну то же самое запрещаешь!

Это ему не понравилось.

Он скрыл свое недовольство за улыбкой, но я-то его знал — это ему явно не понравилось. Я почувствовал повеявший от него холодок. А она не чувствовала и как ни в чем не бывало болтала и смеялась.

Постепенно он оттаял, пил и пьянел, и то, что раньше имело значение, стало неважным, как, например, то, что мне следовало ограничиться одним бокалом; я решил рискнуть и не прогадал, взял бутылку, — он ничего не заметил, — и налил себе полный бокал.

Отец расслабился, его излучение стало огромным, заполнив собою всю комнату. Он притягивал все взгляды, но тепла в них не было. Собравшиеся смотрели на него холодно. Его было чересчур много. Громогласный, он влезал в разговор, смеялся на пустом месте, нес околесицу, не слушал других. Оскорблялся, надолго уходил, а потом возвращался, словно ничего и не произошло. Долго целовался с Унни прямо при гостях. Гости отстранялись от него, не желали подыгрывать, он казался им слишком эмоциональным, вел себя непристойно, я видел это по их глазам и лицам и думал, ведь эти тупые придурки ничего не знают, не понимают, они мелкие и, главное, сами не сознают насколько: вообразили себя охрененно хорошими, а на самом деле просто мелкие, и всё.

Расклад наметился уже той осенью. Отец пил каждые выходные, и неважно, приходил я к нему до обеда, после или вечером, в субботу или воскресенье. После выходных пить он прекращал — или хотя бы пил меньше, разве что изредка по вечерам, — тогда папа звонил всем знакомым и мне в том числе, и принимался болтать о том или о сем. Я старался навещать его раз, а чаще дважды в неделю, и когда он не пил, то был строгим и обстоятельным, совсем таким, как прежде, задавал мне пару вопросов про школу и иногда про Ингве, потом мы смотрели телевизор, не обмениваясь ни словом, пока я не вставал и не говорил, что мне пора. Я был для него обузой, это я чувствовал и тем не менее звонил и спрашивал, нельзя ли зайти, а папа отвечал, что да, можно, он дома. Когда он напивался, начинался полный сумбур: он болтал о том, как им с Унни хорошо вместе, и не скупился на подробности, описывая свою жизнь с мамой и сравнивая с тем, как ему теперь живется с Унни. Потом он пускал слезу или Унни говорила что-нибудь опрометчивое, и папа в бешенстве или расстройстве выбегал из комнаты, ей достаточно было произнести мужское имя, как он вскакивал и вылетал вон, и Унни, стоило папе упоминуть кого-то из женщин, вставала и уходила.

В каждый из таких вечеров он по крайней мере раз непременно заговаривал про мое детство и переключался на свое собственное, рассказывал, как дедушка порол его; и хотя папа, по его словам, был мне плохим отцом, но старался изо всех сил, уверял он со слезами на глазах — они выступали у него всякий раз, когда он повторял, что старался изо всех сил. Что массировал мне ногу, повторял он то и дело, мы тогда были совсем бедными, почти без денег сидели, то и дело повторял он.

Маме я об этом почти не рассказывал. С ней я жил совсем иной, моей настоящей жизнью, обсуждал все, о чем думал, кроме разве что девушек, жуткого чувства отверженности в школе и того, что происходит с папой. Обо всем остальном я ей рассказывал, а она выслушивала, порой с выражением неподдельного любопытства на лице, словно сама она до того, что я сказал, и не додумалась бы. Но это, разумеется, было не так, мама обладала способностью проникаться чужими чувствами и забывала свои собственные. Иногда у нас с ней мысли сходились. Или, по крайней мере, были равноценны. Но затем все менялось, и мы отдалялись друг от друга. Как в те недели, когда я, читая Бьёрнебу, несколько вечеров подряд рассуждал о бессмысленности всего сущего, пока мама вдруг не расхохоталась до слез и, став похожей на бабушку, не заявила, что все не так, достаточно посмотреть вокруг! Я потом всю неделю ходил разобиженный. Но она была права, и, что удивительно, мы словно бы поменялись ролями. Обычно это я убеждал ее, что жизнью надо наслаждаться, что жизнь обычного трудяги не для меня, а мама настаивала, что жизнь — это тяжкий долг и никак иначе. Мрачность Бьёрнебу и стена бессмысленности, в которую упираешься, размышляя над его строчками, — со всем этим я был согласен, я признавал всю убогость мира, но в то же время моей собственной жизни и жизненных планов это как будто бы не касалось, они оставались светлыми и живыми. Но разве одно другому противоречило, разве та, другая, отвергающая обывательщину, жизнь не строится на осознании этой бессмысленности, разве не на ней зиждется стремление не работать, а наслаждаться и плевать на долг? В дневнике, который я вел в гимназии, таких соображений полно. Существует ли Бог? — написал я вверху одной из страниц; нет, не существует, пришел я к выводу три страницы спустя. К анархистам типа «да-пошли-они-все-вообще» я не относился, я рассуждал более детализированно, никто не должен ни над кем стоять, не должно быть национального государства, но свободное объединение личностей на местном уровне, считал я. Никаких транснациональных корпораций, никакого капитализма и уж точно никакой религии. Я выступал за свободу, при которой свободные люди свободны в своих действиях. А кто тогда будет ухаживать за больными, спрашивала мама. Ну-у, это же можно на местном уровне решить? А кто будет за это платить и в какой валюте, могла спросить она в ответ, без государственных институтов ведь не обойдешься? Или ты вообще хочешь деньги отменить? Почему бы и нет, отвечал на это я, чем плохо натуральное хозяйство? Да зачем оно нам? И как в таком мире будут выпускать все эти твои пластинки? Тут я ступал на зыбкую почву, где сталкивались два моих мира: тот, в котором было все самое крутое и классное, и другой, принципиальный. Или, иначе говоря, то, чего я хотел, и то, во что верил. В конце концов, я же не был повернутым эковеганом! Об этом и речи не шло. И тем не менее мои принципы вели именно туда, если им следовать неукоснительно.

Иногда к маме приезжали подруги из Арендала, пару раз — приятельницы, с которыми она училась в Осло, а порой — те, с кем она работала в Кристиансанне. В их присутствии я вел себя как повзрослевший сын: садился рядом и поддерживал беседу, стараясь удивить их и произвести впечатление. Какой он у тебя взрослый, говорили они маме, когда я уходил, и как же смехотворно просто было их в этом убедить.

Почти все внешкольное время у меня уходило на то, чтобы написать три рецензии на пластинки, но так как расплачивались со мной за это не деньгами, то порой по вечерам я работал на паркетной фабрике. В те месяцы я старался то и дело навещать бабушку с дедушкой, потому что они видели происходящее с папой, и я изо всех сил демонстрировал им, что меня оно ничуть не изменило, а поскольку я некоторым образом олицетворял для них папу, то раз у меня все складывалось хорошо, это должно было сгладить впечатления от папиной жизни.

В школе я завел несколько знакомств. Бассе сдружился с парнем по имени Эспен Улсен — тот учился во втором классе гимназии, — высокомерным зазнайкой из Хонеса, невыносимо самоуверенным и знакомым со всеми, с кем полагается. Я прекрасно знал, кто он такой, он был из тех, кого нельзя не заметить; это он, не долго думая, поднялся на кафедру, когда в гимназии проходили выборы, и заговорил прямо на всю битком набитую столовую, а с какой уверенностью вошел он в роль председателя общества гимназистов «Идун»! Однажды на перемене он подошел ко мне. Ты, я вижу, отзывы пишешь в «Нюэ Сёрланне», спросил он. Да, ответил я. Я тебя как-то раз в прошлом году видал, сказал он, и прямо поржал тогда. У тебя значок был с Полом Янгом, а рядом — еще один, с Echo and the Bunnymen! Это вообще как? Гребаный Пол Янг? Пола Янга недооценивают, сказал я. Он расхохотался — громко и издевательски. А вот R.E.M. крутые, сказал он, и еще Green on Red — слышал их? Ясное дело, сказал я. А Wall of Voodoo — их он знает? Да ты чего, фыркнул он, издеваешься! Стэн Риджуэй вообще клевый!

Спустя пару недель он вдруг ни с того ни с сего пригласил меня на тусовку к себе домой. Почему он пригласил меня? — раздумывал я. Предложить мне нечего, ничего полезного у меня нет. Однако я согласился. Пиво у него будет, «этим не заморачивайся, расплатишься, как придешь». И субботним вечером я доехал на автобусе до моей старой знакомой — остановки «Rebel Yell», а оттуда потопал к Хонесу, где он жил, неподалеку от здания, в котором годом ранее состоялся наш провальный концерт.

Эспен Олсен жил в таунхаусе. Дверь открыл мужчина — наверное, его отец.

— А Эспен дома? — спросил я.

— Да, — он шагнул в сторону, — проходи. Он на втором этаже.

Чуть дальше по коридору я увидел мать Эспена — склонившись вперед, она обувалась.

— С тобой мы, кажется, незнакомы? — спросил отец.

— Нет еще, — я протянул ему руку, — Карл Уве.

— Так это ты Карл Уве? — сказал он.

Мать улыбнулась и тоже пожала мне руку.

— Мы, как видишь, уходим, — сказала она. — Хорошо вам повеселиться!

Они скрылись за дверью, а я поднялся по лестнице, чуть нерешительно, как бывает в чужих домах.

— Эспен? — громко позвал я.

— Я тут! — откликнулся он, и я открыл дверь, из-за которой услышал его голос.

Он лежал в ванне, закинув руки на ее края, и широко улыбался. Увидев, что он голый, я изо всех сил постарался смотреть ему в глаза. Мне ни за что на свете не хотелось пялиться на его выглядывающий из воды член, хотя меня так и тянуло посмотреть на него. Не смотри на член. Не смотри на член. И я держался, смотрел ему в глаза, и, пока я стоял там, в голове у меня промелькнуло, что никогда еще я никому не смотрел в глаза так долго.

— Не заблудился? — с улыбкой спросил Эспен. Он лежал в ванне с таким видом, словно ему принадлежал весь мир.

— Нет, тут легко было найти, — ответил я.

— Ты чудной какой-то, — расхохотался он. — Все в порядке?

— Да.

Он опять засмеялся:

— Ты как-то странно на меня смотришь.

— Нет. — Я по-прежнему глядел ему в глаза.

— Ты чего, члена ни разу не видал?

— Когда остальные придут? — не поддался я.

— В восемь, ясное дело. Я же тебе говорил. А ты взял и приперся в такую рань.

— Ты мне сказал, в семь.

— В восемь.

— В семь.

— Слушай, упертый, кинь-ка мне полотенце.

Я взял полотенце и бросил ему. Не успел он встать, как я развернулся и вышел в коридор. Лоб у меня покрылся испариной.

— Я внизу тебя подожду, ладно? — спросил я.

— Ну разумеется, — сказал он из-за двери, — только смотри не садись никуда!

Конечно, он пошутил, я это понимал, и тем не менее садиться не стал, а все расхаживал по комнате.

Но он ведь и правда сказал «в семь»?

На одной стене висели его фотографии, на которых он — ребенок и подросток — был снят вместе с другим мальчиком, наверное братом.

Когда Эспен, в синих джинсах и белой рубашке, но босиком, спустился, то прямиком направился к проигрывателю. Поставив пластинку, он дождался первых аккордов и хитро взглянул на меня.

— Знаешь, кто это? — спросил он.

— Естественно.

— И кто?

— Violent Femmes.

Он кивнул и выпрямился.

— Охеренные, да? — спросил он.

— Да.

— Пива хочешь?

— Ага, неплохо бы.

С остальными гостями знаком я не был, но, разумеется, знал, кто они такие, потому что все они учились у нас в Кафедралке. Трунн — высокий, худой блондин с треугольным лицом, большими губами и таким же большим словарным запасом. Говорить он умел, и, насколько я понял, заткнуть его было невозможно. Гисле — его полная противоположность, маленький брюнет с темными лукавыми глазами. Этот говорил мало, но когда говорил, то выходило хоть и безыскусно, но хлестко. Еще там были близнецы, Туре и Эрлинг; у меня несколько месяцев ушло, чтобы научиться их различать. Без ума от музыки, всегда радостные и живые, они болтали, перебивая друг дружку, и с теплотой смотрели на окружающих. Они сказали, что прошлой зимой видели меня на поезде в Драммен, я тогда ехал на концерт U2. Что я в одиночку поехал слушать U2 и что это выглядело странновато, они не сказали. Бассе все они давно уже знали, он был из их тусовки, но между ним и Эспеном были какие-то терки, они с трудом выносили друг дружку, хотя я так и не понял, из-за чего эти двое повздорили.

В тот вечер Бассе к Хонесу не пришел, а поскольку с остальными я знаком был шапочно, то лишь пару раз заговаривал с Эспеном, а в основном просидел молча.

Эспен постоянно подкалывал меня, стараясь меня растормошить, но добился лишь того, что я стал смущаться собственного молчания и помрачнел.

Но я пил, и чем больше я пил, тем легче мне делалось. Наконец опьянев, я оказался среди них, стал одним из них, болтал, во всю глотку горланил песни и вопил: «О-о, вот эта клевая! Крутейшая песня! Группа охрененная!»

Таким мне хотелось быть, так мне хотелось проводить время — напиваться и петь, выскакивать на остановке из автобуса и заваливаться на дискотеку или в бар, пить, болтать, смеяться.

На следующий день я проснулся около двенадцати. Что происходило после того, как мы вышли от Эспена и сели на автобус, я почти не помнил, разве что отдельные моменты, к счастью достаточно ясные, чтобы соотнести их если не со временем, то, по крайней мере, с местом.

Вот только как я добрался домой?

Только бы не на такси! Оно стоило двести пятьдесят крон, а это значит, что я потратил бы на него все свои сбережения.

Хотя нет, я на автобусе ехал, потому что запомнил фонари на небольшом горнолыжном склоне возле школы в Ве.

Алкоголь еще не выветрился, и с неприятным, но в то же время радостным ощущением, какое обычно бывало у меня после пьянки, я спустился на кухню. На столе стоял завтрак, а мама в гостиной готовилась к урокам.

— Хорошо повеселился вчера? — спросила она.

— Да, отлично. — Я поставил чайник, достал из холодильника несколько бургеров и поджарил их, взял вчерашнюю газету и уселся за стол. Два часа я ел, читал и смотрел в окно на желто-красные деревья. Похмелье — это не так приятно, как хмель, но тоже неплохо, думал я. Чувство, когда тело постепенно набирается сил, и силы эти велики, было сродни ликованию.

Небо над пожелтевшими деревьями и зеленой хвоей затянуло непроницаемой серостью. Серость эта, на которую взгляд натыкался в нескольких метрах над землей, добавляла яркости остальным цветам: желтый, зеленый и черный словно взмывали ввысь, но упирались в серое небо, и, наверное, поэтому цвета и казались такими безудержными. Им хватало мощи взлететь и исчезнуть в бесконечности, однако небо не пускало их, и поэтому силы их сгорали здесь, на земле.

Зазвонил телефон.

Это оказался Эспен.

Раньше он никогда мне не звонил, и поэтому я обрадовался.

— Нормально вчера до дома добрался? — спросил он.

— Да. Но не спрашивай как.

Он расхохотался:

— Да, нажрались мы охрененно.

— Это точно. А ты как добрался?

— На такси. Дорого получилось, но оно того стоило.

— Да.

— Чем занимаешься там, в деревеньке у вас?

— Да ничем. Мне сегодня отзыв на пластинку надо написать, поэтому дома останусь.

— Вон оно чего. А на чью пластинку?

— На Tuxedomoon.

— А-а, знаю. Но это же вроде типа европейского авангардного мусора, разве нет?

— Вообще-то они неплохие. Настроение создают.

— Настроение? — он фыркнул. — Размажь их как следует. Ладно, давай до понедельника.

Около четырех, когда на улице едва начало смеркаться, я уселся за стол в гостиной и принялся за отзыв. Проработал я до восьми, после чего сел на диван рядом с мамой и еще пару часов смотрел телевизор. Оказалось, зря: один из героев в британском сериале, который мы смотрели, был геем, и при каждом упоминании об этом я краснел. Не потому, что я тоже был геем и боялся в этом признаться, а потому, что вполне мог представить себя геем. Смешно, потому что я и впрямь краснел, когда речь заходила о геях, поэтому у мамы имелись все основания заподозрить меня, и от этой мысли я краснел еще сильнее.

В худшие минуты я действительно думал, будто я гей.

Иногда, засыпая, я забывал, парень я или девчонка. Я не знал этого! Сознание яростно карабкалось наверх, стараясь выяснить это, но стены моих мыслей были гладкими и скользкими. Я не знал, я вполне мог оказаться девочкой или мальчиком, но потом сознание обретало опору, и я, распахнув глаза, сдерживая бушующий в груди ужас, приходил к выводу, что я не девчонка, а парень.

И если уж со мной происходит нечто подобное, если даже это вызывает у меня сомнения, то кто знает, что еще у меня внутри? Что прячется во мне?

Настолько сильным был этот страх, что порой я словно приглядывал сам за собой даже во сне, присутствуя в собственных снах, проверяя, что мне снится, желая удостовериться, что во сне я вожделею не мужчину, а женщину. Но никаких мужчин в мечтах у меня не было, я мечтал лишь о девушках, будь то во сне или наяву.

Нет, я не гей, в этом я почти не сомневался. Сомнения были совсем ничтожными, похожими на крохотную мошку, мечущуюся над просторами моего сознания, но одного ее существования уже было достаточно. Тем больше становилось испытание, когда о гомосексуалах заговаривали в школе. Покрасней я в такой момент — и случится катастрофа, о которой и подумать страшно. И я придумал уловку: надо, например, потереть глаз или почесать в голове, отвлекая тем самым внимание от пунцово-красных щек.

На футбольном поле геев поминали нередко: «да ты пидор» или «пидорас долбаный», но в этом ничего опасного не было, потому что, когда все друг дружку так называют, значит, на самом деле никто тебя таким не считает.

Но я и не был таким.

Когда сериал кончился, мама сделала чай и принесла две чашки в гостиную. Мы сидели и болтали, в основном про родню. За день она успела поговорить по очереди со своими сестрами и братом — с Хьеллауг, Ингунн и Хьяртаном, и теперь пересказывала все, что от них узнала. Про дела на работе у них и у их мужей, чем занимаются их дети. Дольше всего мы говорили о Хьяртане — один литературный журнал принял четыре его стихотворения, их напечатают весной, и Хьяртан все собирается перебраться в Берген и изучать философию. Но бабушка неважно себя чувствует, дедушке одному не справиться, а Хьеллауг живет далеко и может помогать лишь по выходным, и ведь у нее еще и собственная семья есть, да и ферма, и это не считая работы.

— Но он все равно изучает философию, самостоятельно, — сказала мама, — наверное, сейчас это самое правильное. Хьяртану уже не двадцать, и учиться в университете не так легко, как ему кажется.

— Да, — согласился я. — Но ты же тоже недавно училась целый год? И тебе тоже давно не двадцать?

— Это верно, — она рассмеялась. — Но у меня есть семья, у меня есть вы. И сама себя я не считаю в первую очередь студенткой. Понимаешь, о чем я? А Хьяртан ждет от этого чего-то невероятного.

— Ты читала его новые стихи?

— Да, он присылал их мне.

— Поняла что-нибудь?

— Немножко поняла.

— Он мне летом одно показывал. Я вообще ничего не понял. Там, кажется, было про человека, который идет по краю неба. Это что значит?

Она улыбнулась мне.

— А что бы это могло значить? — спросила она.

— Понятия не имею, — сказал я. — Нечто философское?

— Да, но философия, которую он изучает, — это философия жизни. А в этом все немного разбираются.

— Почему бы ему взять и не написать обо всем напрямую?

— Некоторые так и делают, — сказала она, — но не обо всем можно говорить напрямую.

— И о чем же нельзя?

Она вздохнула и погладила кота по голове. Кот, зажмурившись от удовольствия, тотчас поднял голову.

— Когда я училась, то читала одного датского философа по имени Лёгструп. Он тоже увлечен философом, который так нравится Хьяртану. Хайдеггером.

— Да, это имя я помню. — Я засмеялся.

— Он использует понятие, о котором пишет и Хайдеггер, — продолжала мама. «Забота». В сестринском деле это понятие — ключевое. Медсестра должна заботиться о людях. Но что такое забота? И каким образом мы проявляем заботу? Это означает быть человеком по отношению к другому человеку. Вот только что это означает — быть человеком?

— Зависит от того, кому этот вопрос задать, — предположил я.

— Вот именно, — она кивнула. — Существует ли между нами нечто общее? Это философский вопрос. И это важно и для моей работы.

— Это понятно, — сказал я. — Но я все равно не понимаю, почему он ради этого пошел по краю неба.

— А тебе обязательно надо это понять?

— Зачем читать, если не понимаешь?

— Наверное, лучше тебе Хьяртана спросить, когда его в следующий раз увидишь.

— Спросить, что это значит?

— Ну да. Почему бы и нет?

— Нет уж, с Хьяртаном разговаривать невозможно. Он все время сердится. Хотя нет, не сердится, а просто недовольный какой-то. Или странноватый.

— Да, это верно. Но если ты его боишься, то зря.

— Да нет, не боюсь.

Мы замолчали.

Я придумывал, что бы еще сказать, потому что было уже поздно, и я знал, что, помолчав, мама решит, что пора спать, а этого мне не хотелось — я хотел еще поболтать с ней. С другой стороны, мне надо было дописать рецензию, и чем дольше я тяну, тем дольше мне придется сидеть ночью.

— Ну что ж, — сказала она, — опять мы с тобой припозднились.

— Да.

— Ты еще работать сегодня собираешься?

Я кивнул.

— Не засиживайся.

— Сколько потребуется, столько и просижу, — сказал я.

— Это правильно, — она встала. — Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Мама направилась к выходу, кот встал возле дивана и, потянувшись, посмотрел на меня.

— Нет уж. — Я покачал головой. — Мне надо работать.

Поставив пластинку, которую мне предстояло рецензировать, я писал один черновик за другим, мял бумагу и бросал их в растущую на полу кучу. Был уже третий час, когда я, довольный, вытащил из машинки листок, задвинул стул и в последний раз пробежал глазами то, что напечатал.

Tuxedomoon

Альбом Holy Wars (Cramboy)

Рецензия Карла Уве Кнаусгора

Группа Tuxedomoon появилась в Сан-Франциско, но сейчас музыканты работают в Брюсселе. Норвегию группа посетит 1 декабря — именно тогда они выступят с концертом в Норвежском оперном театре в Осло.

Блэйн Рейнингер, фронтмен группы, покинул Tuxedomoon ради многообещающей сольной карьеры, и Holy Wars — первый альбом, записанный без участия Рейнингера. Тех же высот, что предыдущий альбом группы — Desire — он не достиг, однако и плохим его не назовешь.

Участники Tuxedomoon имеют классическое музыкальное образование и бэкграунд, типичный для рок-музыкантов. Результат сложно отнести к какому-то определенному жанру, но не ошибемся, если назовем ключевыми стилями авангард-рок, футуризм и модернизм.

В своих поисках глубины участники группы исследуют и находят новые способы музыкального самовыражения. Holy Wars — красивый настроенческий альбом, который, тем не менее, местами кажется мне сложным для восприятия. Зыбкие эмоции в нем воскрешают прошлое и стремятся в будущее, а синтетическое звучание накладывается на акустическое. Текст для одной из песен представляет собой перевод стихотворения французского средневекового поэта. Эта композиция, «St. John», является, на мой взгляд, сильнейшей в этом альбоме благодаря цепляющему органному вступлению и не менее сильному рефрену.

Эту композицию, а также «In a woman of speaking» можно отнести к самым светлым в альбоме. Помимо этих двух, я отметил бы еще две — «Bonjour Tristesse» и инструментальную «The Waltz».

Перед сном я написал маме записку, что засиделся допоздна, и попросил меня не будить. Обычно она просыпалась за час до меня и, слушая радио, завтракала, пила кофе и курила. Потом она будила меня и, когда у нее была такая возможность, подвозила до школы. Школа, где работала она, располагалась в километре от моей, дальше по дороге. За полчаса в машине говорили мы мало, и я часто удивлялся тому, насколько это молчание отличалось от той тишины, которая повисала в папином присутствии и сжигала меня, как лихорадка. С мамой молчание не было мучительным.

Проснувшись тем утром, я в полусне понял, что проспал на полчаса и на автобус не успею, после чего стянул с себя липкие трусы, голый спустился к бельевым шкафам и с ужасом обнаружил, что чистых трусов не осталось.

Почему она не устроила стирку? У нее же были целые долбаные выходные!

Я зашел в ванную и увидел там сушилку для белья, завешанную одеждой, но одежда была мокрая, а значит, мама постирала ее накануне вечером, но развесить забыла и сделала это сегодня утром, в спешке.

Ох, ну что ж она такая рассеянная!

Мне оставалось одно из двух — либо вытащить из корзины грязные трусы, либо надеть мокрые, с сушилки.

Раздумывал я долго. На улице было холодно, идти в мокрых трусах целый километр до остановки — радости мало.

С другой стороны, никогда не знаешь, насколько тесно тебе придется общаться с людьми. Нет, вряд ли от меня и правда пахнет, но если я заподозрю что-то подобное, то и вести себя буду еще более неестественно и скованно, чем обычно.

Например, моя одноклассница Мерете — она любит порой пококетничать, вдруг как раз сегодня она обратит свои голубые глаза на меня и, подойдя поближе, погладит меня изящной ручкой по плечу или даже по груди?

Нет, надену мокрые.

Я принял душ, позавтракал, сообразил, что на автобус не успеваю, и решил поехать на следующем.

Высоко в синем небе висело солнце, а в тени растущих у реки деревьев над спокойной водой полз морозный пар.

Когда автобус остановился возле школы, подходил к концу уже третий урок, смысла идти в школу не было, так что я доехал до города — решил отвезти в «Нюэ Сёрланне» рецензии.

Стейнар сидел у себя в кабинете.

— Прогуливаешь? — спросил он.

Я кивнул.

— Ай-яй-яй, — он улыбнулся. — Материал принес?

Я достал из рюкзака рецензии.

— Положи тут, — он показал на стол.

— Вы не посмотрите?

Обычно он всегда проглядывал их перед моим уходом.

— Нет. Я в тебя верю. Ты всегда хорошо работал, и сегодня вряд ли что-то изменилось. Ладно, пока!

— До свиданья, — попрощался я и вышел на улицу. От его слов я сиял и на радостях пошел купил себе еще пару пластинок, а после уселся в кондитерской «Гехеб» и, запивая колой булочку с кремом, разглядывал обложки пластинок. Когда я закончил, в школу идти было уже глупо, поэтому я побродил по улицам и раньше, чем обычно, поехал домой. На перекрестке я заглянул в почтовый ящик. Помимо газеты, в нем лежало еще три письма — два с прозрачными «окошками», адресованные маме, — счета. И одно, отправленное авиапочтой, для меня!

Почерк на конверте я узнал, а судя по штампу, письмо отправили из Израиля. Я прошел в гостиную, сел за стол и лишь тогда вскрыл конверт. Достав письмо, я встал, поставил пластинку и опять уселся. И принялся читать.

Тель-Авив, 09.10.1985

Привет, Карл Уве.

Я уже месяц живу в Тель-Авиве. Это круто, но и тяжело. Я никогда в жизни столько не занималась уборкой, сколько за этот месяц. Сейчас 30 градусов, я лежу на террасе и пишу это письмо. Я два раза ездила к Средиземному морю — там израильские парни научили меня виндсерфингу и запускать фрисби. Но если ты блондинка, то местным парням лучше не доверять. Они думают: ага, на каникулы приехала. Ну, значит, легкая добыча. Но я по-прежнему не могу тебя забыть. И сама себя не понимаю. Думаю, это потому, что я в жизни никого не любила и не люблю так, как тебя. В твоей жизни, Карл Уве, наверняка уже было немало девушек, но не забывай меня и обязательно приезжай в следующем году в Данию. И, пожалуйста, хоть на этот раз будь умницей — ответь мне побыстрее.

I’m your fan[30]

Лисбет

Поднявшись, я подошел к окну, открыл его, облокотился на подоконник и высунулся наружу. Воздух был холодный и кусачий, а солнце хоть и светило мне прямо в лицо, но едва грело.

Она писала честно. И всерьез.

Я взял письмо, вышел на улицу, сел на скамейку под окном и снова перечитал письмо. Потом положил его рядом и закурил.

Летом действительно можно поехать в Данию. И возвращаться не обязательно.

Возвращаться не обязательно.

Об этом я прежде не думал, а ведь это все меняет.

В лицо мне с синего осеннего неба светило солнце, я сидел посреди леса, над рекой, и передо мной словно открывалось будущее. Не такое, какого все от меня ожидали, какое ждало каждого — сперва военная служба в Северной Норвегии, потом университет в Бергене или Осло, шесть лет там, домой на каникулы, потом найти работу, жениться и завести детей, а родителям — внуков.

Нет, уехать и исчезнуть для всех. Уйти на дно. И даже не «через несколько лет», а сейчас. Сказать летом маме: «Слушай, я уезжаю и никогда больше не вернусь». Запретить она не сможет. Это не в ее силах. Я же свободен. Я свободный человек, который принадлежит только себе. Будущее было распахнуто передо мной, как дверь.

Дания с ее буковыми деревьями. Маленькими каменными домиками. Лисбет.

Там никому не известно, кто я такой, просто приезжий, который вскоре снова уедет. И возвращаться не обязательно! Никому не потребуется ничего рассказывать — я смогу просто исчезнуть, скрыться.

Я действительно смогу.

На повороте внизу загудел двигатель, и я узнал мамин «гольф». Я затушил сигарету и, закопав окурок в траву, стоя дождался, когда машина остановится перед домом.

Мама вышла из машины, открыла багажник и вытащила два пакета с продуктами.

— У тебя деньги появились? — спросил я.

— Сегодня же зарплата, — ответила она.

— И что купила на ужин?

— Рыбные котлеты.

— Отлично! Я дико голодный.

Вопрос отца насчет Рождества был отвлекающим маневром — он вовсе не ждал нас в гости, и, не интересуясь больше нашими с Ингве планами, они с Унни забронировали путешествие на Мадейру.

Мы же с мамой собирались навестить ее родителей в Сёрбёвоге. Это было наше первое Рождество без папы, и я ждал его с радостью: когда после развода родителей мы несколько раз собирались втроем, все проходило легко и без лишнего напряжения.

Накануне рождественских каникул я зашел к папиным родителям их поздравить. На следующий день мы с мамой улетали в Берген, где должны были встретиться с Ингве и все втроем сесть на катер до Сёрбёвога.

Открыла дверь, как обычно, бабушка.

— Так это ты к нам пожаловал? — улыбнулась она.

— Да, я тут поблизости оказался и вас поздравить решил с Рождеством, — сказал я и, не обняв, поднялся следом за ней. Дедушка сидел в своем кресле, и, когда он увидел меня, глаза его радостно блеснули. По крайней мере, мне так показалось.

— Еда еще не готова, — сказала бабушка, — но если ты голодный, могу тебе булочки разогреть.

— Да, было бы неплохо. — Я уселся, вытащил из нагрудного кармана пачку и закурил.

— Ты же не затягиваешься? — заволновалась бабушка.

— Нет, — заверил ее я.

— Это хорошо. Потому что затягиваться опасно.

— Ага, — сказал я.

Она поставила на плиту тоненькую сеточку на подставке, включила конфорку и положила на сетку две булочки, а потом достала масло и сыр — желтый и коричневый.

— Папа сегодня утром улетел на Мадейру, — сказал я.

— Да, знаем, — кивнула бабушка.

— Им там наверняка понравится, — сказал я. — Вы же, кажется, там тоже бывали разок?

— Мы? Нет, — бабушка покачала головой. — Мы никогда на Мадейре не были.

— Он, наверное, с Лас-Пальмасом спутал, — подал голос дедушка, — это туда мы ездили.

— Да, в Лас-Пальмасе мы были, — закивала бабушка.

— Я помню, — сказал я, — вы нам оттуда по футболке привезли. Такие голубые с темно-синим рисунком. Там было написано «Лас-Пальмас» и, по-моему, еще кокосовые пальмы нарисованы.

— Ты так хорошо все помнишь? — удивилась бабушка.

— Да.

Я действительно все помнил. Отдельные картинки того времени запечатлелись в памяти особенно ярко. Другие воспоминания были более размытыми. Однажды я вспомнил, как бабушка говорила, будто наткнулась в коридоре на незнакомого мужчину, и я подумал, что это грабитель. Впоследствии я упомянул об этом, но бабушка недоуменно посмотрела на меня и покачала головой. Нет, никаких незнакомцев тут не было. Откуда же я тогда это взял? Были и еще некоторые воспоминания, которые тут же отвергались, стоило мне лишь упомянуть о них. Кажется, кто-то рассказывал, что один из наших предков, а может, чей-то дядя уехал в Америку и заново там женился, но при этом официально не развелся на родине с первой женой и, получается, стал двоеженцем. Той осенью я обмолвился об этом за воскресным ужином, мы тогда сидели в столовой, бабушка с дедушкой, папа, Унни и я. Но, как выяснилось, об этом никто не слышал, и бабушка, качая головой, посмотрела на меня почти сердито. А ведь мне еще казалось, будто в этой истории кто-то пырнул кого-то ножом. Но если ничего такого не было, если оно — плод моего воображения, то откуда вообще взялось? Может, мне приснилось? Или я что-то прочел в каком-нибудь романе из тех, что в бесчисленных количествах поглощал в средней школе, и позже сделал героями собственных родственников, а себя — центром повествования?

Этого я не знал.

Но было неприятно, потому что я выглядел пустомелей, лжецом и выдумщиком, иными словами, под стать папе. Забавно, потому что если я к чему и стремился, так это никогда не врать, именно чтобы не походить на него. Да, ложь во спасение — на нее я готов был пойти, если не хотел, чтобы кто-то, чаще мама, но порой и папа, о чем-нибудь узнал. Ради них, не ради себя. Так что ничего плохого в этом точно не было.

— Хорошо, что несколько дней можно в школу не ходить, — сказал я.

— Это точно, — согласилась бабушка.

— А Гуннар и все остальные — они к вам на Рождество придут? — спросил я.

— Нет, они дома празднуют. А вот мы, наверное, к ним зайдем.

— Ясно, — сказал я.

— Ну вот, разогрелись. — Бабушка положила обе булочки на тарелку, поставила ее передо мной на стол, а сама села на стул.

Она забыла нож и сырорезку.

Я встал и пошел за ними.

— Ты чего? — удивилась она. — Не хватает чего-то?

— Ножа и сырорезки.

— Сиди, сиди. Я подам!

Она достала из ящика приборы и положила их на стол.

— Держи, — сказала она. — Теперь у тебя все есть!

Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

Корочка была такая хрустящая, что крошилась, едва я успевал поднести булочку ко рту. Ел я быстро — не cтолько по привычке, сколько потому, что сами они не ели и, пока я расправлялся с едой, сидели совсем тихо, так что каждое мое движение, даже если я просто стряхивал со стола крошки, выглядело преувеличенно энергичным.

— Мама тоже отпуска ждет, — сказал я, намазывая вторую булочку спредом.

— Неудивительно, — ответила бабушка.

— Она с лета в Сёрбёвоге не была, а они там уже совсем старенькие. Особенно бабушка. И болеет тяжело.

— Да, — бабушка кивнула, — это верно.

— И сама уже не ходит, — добавил я.

— Правда? — спросила бабушка. — Неужто так все плохо?

— Но у нее есть ходунки. — Я проглотил последний кусок и вытер с губ крошки. — Так что по дому она ходит. А вот на улицу выходить перестала.

Об этом я прежде не задумывался. А ведь она и правда больше не выходит, проводя все время взаперти, в маленьких комнатушках.

— У нее же Паркинсон, да? — спросил дедушка.

Я кивнул.

— Зато у мамы с работой все в порядке, — сказал я, — а больше ничего особо нового нет.

Бабушка вдруг вскочила, отдернула штору и выглянула в окно.

— Вроде там кто-то ходит? — проговорила она.

— Все ты выдумываешь, — проворчал дедушка. — Мы никого не ждем.

Бабушка опять села. Она торопливо провела рукой по волосам и посмотрела на меня.

— И правда. — Бабушка вновь поднялась. — Ой, чуть не забыла про подарки!

Она ненадолго вышла, и я посмотрел на дедушку. Тот поглядывал на лежащую на столе газету с результатами лотереи.

— Вот. — Бабушка появилась из коридора. В руках у нее было два конверта. — Тут немного, но все равно, небось, пригодится? Один тебе и один Ингве. Довезешь до дома-то? — она улыбнулась.

— Конечно, — ответил я, — спасибо большое!

— Не за что, — отмахнулась бабушка.

Я встал.

— Ну, счастливого вам Рождества, — проговорил я.

— И тебе хорошего Рождества, — ответил дедушка.

Бабушка спустилась вместе со мной в прихожую и, пока я надевал свою черную куртку и обматывал шею черным же шарфом, стояла возле меня с отсутствующим взглядом.

— Ничего, если я из подарка чуть-чуть возьму, чтобы за автобус заплатить? — спросил я.

— Нет, лучше не надо, — сказала она. — Вообще-то мы хотели, чтобы вы купили себе что-нибудь приятное. У тебя что, денег нету?

— К сожалению, нет.

— Дай-ка проверю, может, у меня завалялись монетки. — Она вытащила из кармана висевшего на вешалке пальто маленькое портмоне и протянула мне две десятки.

— С Рождеством! — сказал я.

— С Рождеством. — Она улыбнулась и закрыла за мной дверь.

Скрывшись из виду, я открыл конверт с моим именем. В нем лежало сто крон. Отлично. Значит, перед тем как я поеду домой, можно будет купить две пластинки.

В магазине меня осенило, что я вполне могу и четыре купить, ведь Ингве тоже сотню подарили. Ну да.

А когда встретимся, я отдам ему из своих денег. Банкнота-то не помеченная.

В Сёрбёвог мы приехали вечером. Здесь шел дождь, температура была чуть выше ноля, а когда мы с чемоданами поднимались по дороге к дому, где в окнах горел свет, нас обступил мрак. Окружающий ландшафт был словно пропитан водой, отовсюду капало и текло.

Мама остановилась перед коричневой филенчатой дверью с окошком наверху, поставила чемодан и открыла дверь. В нос мне ударил чуть тяжеловатый запах — в прихожей висела дедушкина одежда, в которой он работал в хлеву, — а дверь и белая стена в конце коридора за один миг воскресили у меня в памяти детство.

Тогда они встречали нас во дворе или, по крайней мере, в коридоре, едва мы открывали дверь, но сейчас ничего не произошло; мы занесли чемоданы и сняли куртки, прислушиваясь к собственному дыханью и шороху одежды.

— Ну вот, — проговорила мама. — Пошли?

Дедушка, сидевший на диване, с улыбкой встал и шагнул нам навстречу.

— Вижу, норвежский народ подрастает! — Он перевел взгляд с меня на Ингве.

Мы заулыбались.

В кресле в углу сидела бабушка. Дрожа всем телом, она смотрела на нас. Она уже полностью была во власти болезни. Подбородок, руки, ноги, колени — вся тряслось.

Мама присела возле нее на скамеечку и взяла бабушкины руки в свои. Бабушка пыталась что-то сказать, но выходил лишь хриплый шепот.

— Мы отнесем вещи наверх? — спросил Ингве. — Мы же наверху жить будем?

— Делайте, как вам удобнее, — ответил дедушка.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. Ингве расположился в старой комнате Хьяртана, а я — в бывшей детской. Зажег свет, поставил рюкзак рядом со старой кроваткой, отдернул штору и всмотрелся в темноту за окном. Тьма была непроницаемой, но ветер словно чуть разогнал ее, так что в темноте проступили очертания пейзажа. На подоконнике валялись дохлые мухи. Под потолком в углу висела паутина. Здесь было холодно. И пахло старостью, пахло прошлым.

Я выключил свет и спустился вниз.

Мама стояла посреди гостиной. Дедушка смотрел телевизор.

— Давай ужин приготовим? — предложила мама.

— Давай, — согласился я.

Еду здесь готовил дедушка. Он этому научился в двенадцать лет, когда умерла его мать, — с тех пор ответственность за стряпню лежала на нем. Немногие мужчины его возраста могли похвастать таким умением, поэтому дедушка им гордился. Вот только к мытью посуды — кастрюль, сковородок, половников и прочего — он относился небрежно: жир, толстым желто-белым слоем покрывавший дно сковородки, похоже, бесчисленные разы пригорал и застывал, на кастрюлях в шкафу виднелись где серый ободок, оставшийся после варки рыбы, где присохшие ко дну кусочки вареной картошки. Впрочем, здесь было не то чтобы грязно — дважды в неделю к ним приходила уборщица, — но запущенно.

Мы с мамой пожарили омлет, заварили чай и приготовили все для бутербродов. Ингве накрыл на стол. Закончив, я пошел звать Хьяртана. Тот уже несколько лет жил в новом доме, построенном возле старого. Чувствуя, как на лицо мне падают капли дождя, я прошел три метра до двери в его дом и позвонил, а потом открыл дверь, вошел в прихожую и, подойдя к лестнице наверх, крикнул, что еда готова.

— Да, иду! — послышалось сверху.

Когда я вернулся, мама медленно вела бабушку к столу, за которым уже сидели дедушка с Ингве, а дедушка пустился рассказывать о возможностях лососевых ферм. Будь он помоложе, непременно занялся бы разведением лосося. Один из соседей устроил на фьорде небольшую лососевую ферму, так словно в лотерею выиграл — столько денег стал зарабатывать.

Я сел и налил себе чаю. На пороге появился Хьяртан. Он захлопнул дверь, подошел к стулу и уселся.

— Ты изучаешь политику? — спросил он у Ингве.

— Привет, Хьяртан, — ответил тот, а когда Хьяртан не ответил на эту едва заметную шпильку, кивнул. — Или, как говорят в Бергене, сравнительную политологию. Но это, считай, одно и то же.

Хьяртан кивнул.

— А ты в гимназии учишься? — он посмотрел на меня.

— Да, — кивнул я.

Потом встал и выдвинул для бабушки стул. Она медленно опустилась на него, мама придвинула стул ближе к столу, а сама села рядом. Хьяртан, не глядя на нас, заговорил. Его руки ловко клали на тарелку хлеб, намазывали бутерброды, подносили их ко рту, наливали чай и молоко, поднимали чашку, словно действуя независимо от него самого и от того, что он говорил, от долгого, непрерывного потока слов. Хьяртан поправлял сам себя, посмеивался, даже слегка возмущался; он словно исчез, выпустив наружу то, что умело говорить.

Он говорил о Хайдеггере — десятиминутный монолог посвятил он этому великому немецкому философу и своей борьбе с ним, а потом вдруг осекся и умолк. Мама ухватилась за какую-то сказанную им фразу и переспросила, правда ли это так, верно ли она поняла. Он взглянул на нее, коротко улыбнулся и заговорил снова. Дедушка, который прежде задавал немудреные темы, обсуждавшиеся за этим столом, сейчас ел молча, не сводя глаз со столешницы и время от времени весело поглядывая на нас, как будто собирался рассказать нам что-то забавное, но тут же снова опускал глаза.

— Тут не все про Хайдеггера слыхали, — сказал Ингве, когда Хьяртан неожиданно умолк. — Можно же поговорить и еще о чем-нибудь, кроме мрачных немецких философов?

— Можно, конечно, — согласился Хьяртан, — поговорим о погоде. Вот только что именно тут сказать? Погода — это то, что существует всегда. Погода — это то, через что проявляется экзистенция. Подобно тому, как мы сами проявляемся через настроение, в котором пребываем, через то, что ощущаем каждую минуту. Невозможно представить себе мир без погоды, а себя — без чувств. Но das Man[31] сводит и то, и другое к автоматизму. Das Man говорит о погоде так, словно в ней нет ничего особенного, то есть он этого не видит, даже Юханнес, — Хьяртан кивнул на дедушку. — А ведь он полдня слушает прогноз погоды, и всегда слушал, и старался ничего не упустить, но даже он не видит погоды, а видит лишь дождь или солнце, туман или мокрый снег, но не погоду саму по себе как некую самость, явленную нам и являющую посредством себя нечто иное, — в моменты благодати, что ли. Да, Хайдеггер приближается к Богу и божественному, но никогда не становится Им, он никогда не проходит весь путь до конца, хотя он рядом, совсем рядом, возможно для того, чтобы подтолкнуть мысли. Что скажешь, Сиссель?

— Ты прямо как будто о религии говоришь, — сказала она.

Ингве, закативший глаза, когда Хьяртан заговорил о погоде, подцепил вилкой кусок лосося и положил себе на тарелку.

— А в этом году тоже будет и пиннехьёт, и свиные ребрышки? — поинтересовался он.

Дедушка поднял голову:

— Да. Пиннехьёт мы на сеновале вялили, а ребрышки Хьяртан купил вчера.

— Я акевит привез, — сказал Ингве, — без него никак.

Мама поднесла к бабушкиному рту стакан молока. Бабушка сделала глоток, и из уголка рта к подбородку потекла белая струйка.

Окрестности были похожи на корыто, полное тьмы. На следующее утро, когда в него постепенно подлили света и разбавили темноту, в корыте проступили очертания дна. Невозможно, размышлял я, наблюдать за этим, не думая о движении. Разве не приближает свет Лихестен, с ее мощной отвесной скальной стеной? Разве не встает серый фьорд из глубин мрака, в которых прятался всю ночь? Большие березы на буграх возле соседского забора — разве не отступили они на несколько метров назад?

Березы: пять или шесть всадников, всю ночь державшие дом под присмотром, сейчас туго натянули поводья, утихомиривая своих норовистых лошадей.

Ближе к обеду тучи снова сгустились. Все посерело, серыми стали даже по-зимнему зеленые елки на холме за озером, и все источало влагу. Водяная взвесь в воздухе, капли на ветках, с тихими, почти неслышными всхлипами падающие на землю, влажная земля, которая когда-то была болотом и теперь подрагивала, когда на нее наступишь, и сочилась жижей.

Примерно в одиннадцать мы с Ингве пошли к машине Хьяртана — тот разрешил нам съездить на ней в Воген и докупить все, чего не хватало для рождественского ужина. Кислую капусту, красную капусту, пиво, орехов, фруктов, газировки, чтобы утолить жажду, которую всегда вызывает пиннехьёт. И еще несколько газет, если будут, чтобы мне скоротать время до вечера, потому что детские воспоминания о Рождестве укоренились в душе так глубоко, что я по-прежнему радостно предвкушал сочельник.

С мотающимися перед глазами «дворниками» мы проехали по двору, свернули в ворота и доехали до школы, где повернули направо и двинулись по узкой двухкилометровой дороге до Вогена, который в детстве казался недостижимо далеким. Для меня почти каждый метр дороги представлял собой особое место, а самое увлекательное было для меня связано с мостом над речкой — прежде я мог часами стоять там, вцепившись в перила, и смотреть в воду.

На машине весь путь занимал три, может, четыре минуты. Не будь я так привязан к окрестному пейзажу — и не заметил бы ничего. Деревья были бы обычными деревьями, фермы — самыми обычными фермами, и мост ничем не отличался бы от других мостов.

— Хьяртан какой-то странный, — сказал Ингве, — ему до всех остальных вообще дела нет. Или он полагает, будто других интересует то же, что и его?

— Не знаю, — ответил я. — Я вообще не понимаю, о чем он говорит. А ты?

— Разве что чуть-чуть, — сказал Ингве, — но на самом деле все не так интересно. Можно просто взять и прочитать.

Он свернул на парковку, машина остановилась, и мы пошли к магазину. Дверь открылась, и оттуда вышла женщина в длинном дождевике. Перед собой она вела маленького ребенка. Она удивленно уставилась на нас.

— Ой, это же Ингве! Ты приехал! — воскликнула она.

Это еще кто?

Они обнялись.

— А это мой брат Карл Уве, — сказал Ингве.

— Ингегерд, — она протянула мне руку.

Я улыбнулся. Ребенок прижался к женщине.

— У тебя же тут бабушка с дедушкой живут, — сказала она. — Ну точно, вот теперь вспомнила. Как я рада тебя видеть!

Я отошел в сторону и окинул взглядом залив Воген. Вода казалась совсем гладкой. Посредине к буйкам было пришвартовано несколько лодок. На фоне серого моря ярко алели буйки. Когда мы были маленькими, здесь причаливал паром из Бергена. Однажды мы тоже на нем плыли, ночью, и спали на жесткой лавке, а на пароме пахло бензином, кофе и морем. Это была настоящая сказка. «Командор» — вот как он назывался. А сейчас его сменили скоростные катера. Они сюда не заходят.

— Ты идешь? — спросил Ингве.

Я обернулся. Женщина с ребенком шли к своей машине.

— Это кто? — спросил я.

— Одна знакомая из Бергена, — сказал он, — с Хельге встречается.

Когда мы приехали, дома пахло моющим средством. Полы мама уже вымыла, а теперь принялась за подоконники. Рядом в кресле спала бабушка. Выжав над ведром тряпку, мама выпрямилась и посмотрела на нас.

— Кашу сварите? — спросила она.

— Давай я сварю, — предложил Ингве.

— Может, елку нарядим? — спросил я.

— Давай, если хочешь, неси ее, — сказала мама.

— А где она?

— Вообще-то я не знаю, — сказала она. — Спроси Хьяртана.

Я сунул ноги в сабо, которые были мне велики, и зашаркал в дом Хьяртана. Позвонил, открыл дверь, позвал его.

Ответа не последовало.

Я осторожно поднялся по лестнице.

Откинувшись на спинку кресла, Хьяртан смотрел на фьорд. На голове у него были огромные наушники, а ногой он отстукивал в такт музыке.

Меня он, судя по всему, не заметил. Если я откуда ни возьмись появлюсь перед ним, он наверняка испугается. Но иначе его внимание мне не привлечь. Кричать бесполезно — музыка играла так громко, что я даже с лестницы ее слышал.

Я вышел на улицу.

По тропинке от сеновала шагал дедушка. За ним семенила кошка.

— Ну как, нашел? — спросила мама, когда я вернулся.

— Он занят, — сказал я. — Музыку слушает.

Ингве вздохнул.

— Пойду сам схожу, — сказал он.

Спустя пять минут он втащил в прихожую большую растрепанную елку. Мы воткнули ее в тронутую ржавчиной крестовину и принялись развешивать игрушки из ящика, который откуда-то достала мама. Поев, я прогулялся по усадьбе, подошел к старым, обветшавшим норочьим домикам, спустился к черному озеру, мимо поляны, где раньше стояли ульи. Чуть поодаль, возле остатков фундамента стоявшего здесь когда-то дома, я закурил. Здесь не было ни души, не слышалось ни звука. Я бросил окурок в мокрую траву и направился к дому. Ботинки блестели от влаги. Мама ушла с бабушкой в ванную — помочь ей помыться. Ингве слушал дедушку, а дедушка сидел на диване, чуть склонившись вперед и упершись локтями в колени, и, как обычно, болтал.

Я уселся в кресло.

Дедушка рассказывал о том, как он вместе со своим отцом в двадцатых годах выходил ловить сельдь, как можно было сорвать куш одним забросом сетей и как однажды это и произошло. В глазах у дедушки светилось воскресшее время. Он рассказывал, как в тот вечер они подходили к Тронхейму, а их шкипер стоял на носу и чесался, как вшивая собачонка, — дедушка засмеялся, — и так оно и было, он подхватил вшей от какой-то дамочки. Шкипер сперва долго прихорашивался, а потом стоял на носу и принюхивался, покуда судно приближалось к залитому светом городу. Еще дедушка рассказывал о временах, когда работал на строительстве дороги взрывником, и однажды вечером все они собрались в бараке сыграть в покер, и дедушка все выигрывал и выигрывал, но деньги эти были ему ни к чему: он хотел купить для бабушки обручальное кольцо, но не на деньги от азартной игры, поэтому деньги он отдал в общую кубышку, а сам сидел и смотрел, как у остальных от напряжения аж пот со лбов закапал. Когда дедушка описывал других игроков, на глазах у него от смеха выступили слезы, и мы с Ингве тоже хохотали; смеялся дедушка так заразительно, что и не удержишься. Он скрючился от хохота не в силах выговорить ни слова, а слезы так и струились по щекам. Он развлекал нас не только воспоминаниями о прошлом — ностальгия его не мучила; отсмеявшись, дедушка пустился в рассказы о том, как ездил в США навестить своего брата Магнуса и как ночи напролет просиживал перед телевизором и перещелкивал каналы, их было бесчисленное множество, — невероятно, просто чудо какое-то, и я улыбнулся, ведь английского дедушка не знал, и, получается, он смотрел, словно зачарованный, на экран, не понимая ни слова.

Ингве глянул на меня и встал.

— Пошли воздухом подышим? — предложил он.

— Да, давайте-ка. — Дедушка откинулся на спинку дивана.

Шел дождь, мы встали под навесом возле дома Хьяртана и закурили.

— Как там с Ханной дела? — спросил Ингве. — Ты что-то давно про нее ничего не рассказывал.

— Да ничего нового, — отмахнулся я, — болтаем иногда по телефону. Но не больше. Я ей не нужен.

— Ясно. Может, лучше тогда тебе вообще ее забыть?

— Вот я и пытаюсь.

Ингве ковырял каблуком мокрый гравий, но потом перестал и посмотрел на амбар. Постройка обветшала, краска местами облезла, а пандус у дверей сеновала порос травой, но несмотря на всю свою ветхость, амбар словно сиял, потому что фон — зеленые луга, серый фьорд и тяжелое свинцово-серое небо — будто приподнимали его над землей.

А может, такое впечатление возникло оттого, что амбар был для меня так важен в детстве и оставался с тех пор одним из самых главных в моей жизни зданий.

— Я, кстати, с девушкой познакомился, — проговорил Ингве.

— Правда?

Он кивнул.

— В Бергене? Или где?

Он покачал головой и так глубоко затянулся, что щеки запали.

— Вообще-то в Арендале. Летом. Мы с ней с тех пор не встречались. Но переписывались. И на Новый год увидимся.

— Ты влюбился? — спросил я.

Он посмотрел на меня. На такой личный вопрос Ингве мог ответить как угодно, часто обсуждать подобное он не желал. Но он был влюблен, говорил о ней с особым скрытым жаром, и его наверняка тянуло рассказать о ней, по крайней мере, если он такой же, как я, а это так и есть.

— Вообще-то да, — сказал он. — Это же просто сказать! Двумя словами. Даже одним!

— И какая она из себя? Сколько ей лет? Где живет?

— Может, с имени начнем? Так удобнее.

— Ну и?

— Ее зовут Кристин.

— Та-ак?

— Она на два года младше. Живет на Трумёйе. У нее голубые глаза. Светлые кудрявые волосы. Довольно миниатюрная… Ты же с ней в одной школе учился. Она на два класса старше тебя.

— Кристин? Что-то не помню.

— Когда увидишь, сразу вспомнишь.

— Для этого надо вам начать с ней встречаться.

— Я как раз и собираюсь, — он посмотрел на меня. — Хочешь, пойдем с нами праздновать? В Виндилхютту? Если у тебя никаких других планов нет.

— Да вроде никаких особых нету, — сказал я, — так что могу и пойти.

— Я все равно из дома поеду. Так что давай со мной!

Я кивнул и отвел взгляд, чтобы он не заметил, как я обрадовался.

Когда мы вернулись в дом, дедушка спал, опустив голову и сложив на груди руки.

Было пять вечера. По телевизору запели «Серебряные мальчики», и я поднялся к себе в комнату переодеться. Белая рубашка, черный костюм, черные ботинки. По всему дому пополз аромат пиннехьёта. Бабушка нарядилась в свое лучшее платье и причесалась. Дедушка надел синий костюм. Хьяртан облачился в серый, скроенный по моде семидесятых. На столе, на белой скатерти, стояли праздничные тарелки, рядом лежали зеленые салфетки. В центре стояли четыре бутылки пива, согретые, как тут было принято, до комнатной температуры, и бутылка акевита. Не хватало лишь еды, и Ингве вызвался принести ее.

Приготовил ужин дедушка.

— Здесь только пять картофелин, — пожаловался Ингве, — на всех не хватит!

— Я картошку не буду, — сказала мама, — вот и выйдет каждому по одной.

— И тем не менее, — не унимался Ингве, — рождественский ужин — и каждому всего по одной картошке…

Я помог ему внести блюда с едой. Пиннехьёт, от которого валил пар, свиные ребрышки с надрезанной ромбиками поджаристой корочкой, из которой кое-где торчали щетинки, пюре из брюквы, квашеная капуста, салат из красной капусты и пять картофелин.

Вяленое мясо получилось чудесное, дедушка сам вялил, вымочил и сварил его так, что лучше не придумаешь. Единственным огрехом этого самого торжественного в году ужина была картошка. В такой вечер всего должно быть в достатке — уж картошки-то точно! Но я преодолел разочарование, а все остальные, похоже, вообще об этом не думали. Бабушка сидела за столом, скрючившись и дрожа, но голова у нее была ясная, глаза — ясные, она смотрела на нас и радовалась нам, это я видел. Ей довольно было того, что мы собрались здесь, — и всегда бывало этого довольно. Дедушка пожирал мясо, подбородок у него блестел от жира. Хьяртан едва притронулся к еде — он рассуждал о Хайдеггере и Ницше, о поэте по имени Гёльдерлин и еще одном, которого звали Арне Русте и которому Хьяртан послал свои стихи, и тот отозвался о них вполне благосклонно. В потоке его речи проскакивали и другие имена, произносил он их как бы между прочим, словно полагая, будто мы все в курсе, кто это.

После ужина мы с Ингве отнесли тарелки и блюда на кухню, а мама принялась взбивать сливки для рисового крема. Хьяртан остался сидеть с дедушкой и бабушкой.

— Давайте учредим территорию без Хайдеггера, — заявил Ингве.

Мама рассмеялась.

— Но ведь это тоже интересно, — сказала она.

— Может, хоть не под Рождество? — поддержал я Ингве.

— Да, тут вы правы, — уступила она.

— Давайте десерт попозже съедим? — предложил Ингве. — Я сейчас лопну.

— И я, — подхватил я. — Пиннехьёт в этом году удался.

— Да, это точно, — сказала мама. — Может, только пересолен чуть-чуть?

— Нет-нет, — возразил Ингве, — соли ровно столько, сколько надо. Лучше не бывает.

— Значит, будем подарки дарить? — спросил я.

— Давай, — сказал Ингве.

— Ты будешь раздавать?

— Ага.

Ингве подарил мне пластинку The Dukes of Stratosphear, мама — биографию Бьёрнебу, написанную Вандрупом, от Хьяртана я получил карманный фонарик, а от бабушки с дедушкой — большого лосося в нарезке и чек на двести крон. Я подарил маме кассету с Вивальди, чтобы она слушала ее в машине, Ингве от меня достался сольник Уилсон-Пайпера, гитариста из The Church, Хьяртану — роман Яна Хьерстада. Ингве звучным голосом зачитывал имена и щедрой рукой раздавал подарки, я сминал оберточную бумагу и жег ее в печке, время от времени пригубливая принесенный дедушкой коньяк. Ингве передал ему подарок от Ингрид, младшей дочери Хьеллауг и Магне, которая родилась на много лет позже своих братьев и сестер. Развернув сверток и увидев, что в нем, дедушка замер.

Он вдруг вскочил и метнулся к печи.

— Что там у тебя? — спросила мама. — Смотри не выбрасывай!

Дедушка открыл печную дверцу. Мама бросилась к нему.

— Не сжигай это, ты что, — она отобрала у него подарок.

Дедушка казался одновременно сердитым и растерянным.

— Дайте посмотреть, — попросил я. — Что там такое?

— Это гипсовый отпечаток ее руки, — сказала мама.

Отпечаток маленькой ручки на гипсовой пластине — зачем дедушке понадобилось его сжигать?

Хьяртан рассмеялся.

— Юханнес суеверный, — объяснил он, — и думает, что это к смерти.

— Так и есть, — подтвердил дедушка. — Глаза б мои этого не видели.

— Тогда положим вот тут, — мама отложила гипс в сторону. — Она это в детском садике смастерила и тебе прислала. Нельзя же это выбросить.

Дедушка ничего не ответил.

А бабушка — неужели на лице у нее промелькнула улыбка?

Ингве протянул Хьяртану подарок. Бутылку вина.

— Вот это ты в точку попал, — похвалил его Хьяртан. С бокалом коньяка в руке он сидел в кресле чуть поодаль. Взгляд у него подобрел.

— А, кстати, можно мы завтра у тебя на проигрывателе наши пластинки послушаем? — попросил я.

— Ну разумеется.

Хьяртан сидел рядом с елкой, та слегка перекосилась, чуть нависла над ним, и хотя смотрел я ему в глаза, но боковым зрением заметил какое-то движение. Хьяртан повернулся в ту сторону, распахнув глаза от страха, и в следующую секунду елка повалилась на него.

Дедушка расхохотался. Ингве, мама и я — мы все засмеялись. Хьяртан с проклятьями вскочил с кресла. Мы с Ингве подняли елку, заново прикрутили к крестовине и приткнули к стене.

— Даже елка меня в покое не может оставить, — пожаловался Хьяртан. Он провел рукой по волосам и опять сел.

— Выпьем, — предложил Ингве. — И с Рождеством!

Между Рождеством и Новым годом мы на катере добрались до Бергена, а оттуда долетели до аэропорта Хьевик. Пока нас не было, кот едва с ума не сошел от тоски, и, когда я во время ужина посадил его себе на колени, он чуть не изодрал мне брюки когтями.

Дома было хорошо, а еще хорошо, что Ингве тоже с нами.

На следующий день он собрался навестить бабушку с дедушкой — папиных родителей, которых не видел с лета, и я поехал с ним.

Увидев нас на крыльце, бабушка просияла. Мы вошли, и, услышав, что дедушка на работе, Ингве, недолго думая, уселся в его кресло. В присутствии Ингве разговор с бабушкой получался не таким однообразным, как в те дни, когда я приходил к ним один. Ингве намного лучше освоил принятую в этой семье манеру вести беседу. Он шутил, веселил бабушку и дурачился так, как у меня ни за что не получилось бы, даже тренируйся я лет сто.

Внезапно, когда ничто не предвещало, бабушка посмотрела на Ингве и спросила, потратил ли он деньги на что-нибудь приятное.

— Какие деньги? — удивился он.

Я покраснел, как рак.

— Ну как же, которые мы тебе подарили, — ответила бабушка.

— Да я не видел никаких денег, — сказал Ингве.

— Я про них забыл… — признался я. — Простите.

Бабушка смотрела на меня так, будто не верила собственным ушам.

— Ты их не отдал? — спросила она.

— Мне очень стыдно. Я забыл.

— Ты их потратил?

— Да, но я же в долг, я собирался отдать из своих денег, но совершенно из головы вылетело.

Она встала и вышла.

Ингве вопросительно посмотрел на меня.

— Нам с тобой подарили по сто крон, — сказал я, — но я забыл их тебе передать. Я тебе потом отдам.

Вернулась бабушка со стокроновой банкнотой в руках. Она протянула деньги Ингве.

— Вот, — сказала она. — И чтобы разговора больше об этом не было.

Под Новый год у Ингве с Кристин и правда начался роман. Я стал его свидетелем. Сперва, когда они только увиделись, она, склонив голову, посмотрела на него и улыбнулась, а он, похоже, искренне смутившись, что-то ей сказал. Я рассмеялся про себя. Он и впрямь влюбился! Потом они друг с дружкой не разговаривали, но время от времени переглядывались.

Получилось так, что они сидели по разные стороны длинного стола. Ингве болтал с Трунном, а она — с кем-то из своих друзей.

Порой они поглядывали друг на друга.

И продолжали болтать.

Затем Ингве встал, сходил куда-то, вернулся и, сев на прежнее место, продолжил болтать с Трунном. Одновременно он достал лист бумаги и ручку и что-то написал.

А после протянул ей этот листок!

Кристин посмотрела на Ингве, потом на листок. Прочла написанное. Снова посмотрела на Ингве и, сжав большой и указательный пальцы, взмахнула в воздухе рукой, словно выводя буквы. Ингве протянул ей ручку.

Она написала что-то на бумаге и вернула листок Ингве. Прочитав, он встал и подошел к Кристин, и они погрузились в беседу, словно в комнате кроме них никого и не было, а когда я посмотрел на них в следующий раз, они целовались. Ему удалось!

После того вечера для него существовала лишь Кристин. На второй день нового года Ингве уехал в Берген, и дом без него опустел, но лишь на день или два, потом я привык, и жизнь продолжалась, как и прежде, с небольшими отклонениями в ту или иную сторону, со всеми непредсказуемыми событиями, наполняющими любую жизнь, одни из которых ведут к запертой двери или в пустую комнату, а другие разворачиваются во всю свою мощь лишь много лет спустя.

Мы с Эспеном устроились на местное радио. Наша программа выходила раз в неделю — мы ставили свою любимую музыку и разговаривали о ней. Я убеждал всех знакомых слушать нас, и многие из них действительно следовали моему совету. Довольно часто в школе или автобусе кто-нибудь комментировал наши слова или пластинки, которые мы ставили. «Радио 1» было маленькой радиостанцией, а «Нюэ Сёрланне» — некрупной газетой, но благодаря им у меня появилось чувство, будто я куда-то двигаюсь.

Работа на радио заставляла меня оставаться после уроков в городе. Возвращаться домой, чтобы потом опять ехать в город, смысла не было, и в то время у меня вошло в привычку заходить к бабушке с дедушкой. Проголодавшись, я больше полагался на них, а не на папу, и к тому же, приходя к папе, я никогда не знал, готов он меня принять или я ему в тягость.

Однажды, поужинав у бабушки с дедушкой, я пошел на радио, где мы с Эспеном обсудили программу и сделали трансляцию, потом сел на автобус и слушал музыку на всем долгом пути домой, включая последний километр, и настолько ушел в себя, что едва замечал одетый в белое мир вокруг; добравшись до дома, снял наушники, открыл дверь, разулся, повесил куртку и заглянул на кухню, чтобы перекусить.

Мама смотрела телевизор на втором этаже. Услышав меня, она выключила его и спустилась вниз.

— Ты нас слушала? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Нас так смех разобрал — это неловко вышло, или ничего?

— Нет, просто забавно. Но знаешь, пока тебя не было, бабушка звонила.

— И что?

— Разговор, к сожалению, получился неприятный. Она сказала… Она попросила, чтобы ты больше не приходил. Сказала, что ты вечно голодный, что ты неряшливый и вечно клянчишь у них деньги.

— Что?.. — переспросил я.

— Да, — кивнула мама. — Она сказала, что заботиться о тебе должна я, а не они. Это мое дело. И они не хотят, чтобы ты туда приходил.

Я заплакал. Сдержаться я не смог — с такой силой нахлынули слезы. Я отвернулся от мамы, лицо у меня глупо перекосило, я закрыл его руками и, сам того не желая, зарыдал.

Достав из шкафа кастрюлю, я налил туда воду.

— Ты тут ни при чем, — успокоила меня мама, — ты же понимаешь. Это из-за меня. Это они меня хотят уязвить.

Я поставил кастрюлю на плиту. Слезы застилали глаза, и я опять поднес руку к лицу и опустил голову. И снова громко всхлипнул.

Она ошибалась, я это знал, дело было во мне. Я же был там, видел, как они молчат, как им неловко, я это кожей ощущал, и в какой-то мере их понимал.

Но я ничего не сказал, лицо перестало корчиться, я несколько раз глубоко вздохнул и вытер рукавом свитера глаза. Опустился на стул. Мама садиться не стала.

— Я ужасно зла, — сказала она. — Я, по-моему, никогда еще так не злилась. Ты их внук. И тебе сейчас трудно. Они обязаны тебя поддержать. Несмотря ни на что.

— Мне не трудно, — возразил я. — Все у меня отлично.

— Вокруг тебя почти никого нет. И те немногие, кто у тебя остался, не имеют права от тебя отворачиваться.

— Все у меня отлично, — повторил я, — не бери в голову. Я и без них прекрасно обойдусь.

— Тут я согласна, — сказала мама. — Но они отталкивают собственного внука! Подумать только! Неудивительно, что твой отец с ними так мучается.

— А ты не думаешь, что это его рук дело? — спросил я.

Мама посмотрела на меня. На моей памяти она еще ни разу так не сердилась. Глаза у нее метали молнии.

— Нет, не думаю. Если, конечно, за эти полгода он в корне не изменился.

Она села.

— Есть и еще кое-что, — сказал я, — ты этого не знаешь. Они подарили нам с Ингве по сто крон на Рождество. Я обещал передать деньги Ингве, но потратил, а потом забыл. А когда мы после Рождества к ним приехали, все раскрылось.

— Но Карл Уве, — мама вздохнула. — Да даже если бы ты и забрал эти деньги, нельзя же тебя из-за этого отталкивать. Они не имеют права тебя наказывать.

— Но ты же понимаешь, — сказал я. — Они разозлились, это ясно. И бабушка права — она меня кормит каждый раз, когда я к ним захожу. И дает мне деньги на автобус.

— Ты ничего плохого не сделал, — сказала она. — И не думай больше об этом.

Но не думать я, разумеется, не мог. Ночью через несколько часов я проснулся, когда мороз постепенно сковывал мир за окном, а стены дома и лед на реке внизу потрескивали от холода. Лежа в темноте, я размышлял обо всем хладнокровнее и отстраненнее. Не хотят меня видеть, и ладно, не увидят. Я к ним ходил не ради себя и, если ходить не буду, ничего не потеряю. Решение больше к ним не ходить казалось сладостным. Даже когда они будут лежать на смертном одре, я к ним не пойду. И даже на похороны, когда они умрут, тоже не приду. Не то что папа, который в моем детстве порой не общался с ними месяц или два, а затем возобновлял отношения, словно ничего и не произошло. Нет, я от своего решения не отступлюсь. Никогда больше к ним не приду и разговаривать с ними не буду.

Они сами этого захотели, значит, так тому и быть. Мне родители отца не нужны, это я им нужен, а если они этого не понимают, так им и надо.

Как-то раз ближе к вечеру я сел на поезд и в одиночку поехал в Драммен, где в том же зале, что и за год до этого U2, выступали Simple Minds. Я был в восторге от их нового альбома, звук у них получился незабываемый, а композиции — такие роскошные, что тогда осенью я то и дело их переслушивал. Пожалуй, альбом получился несколько коммерческим, да и композиции недотягивали до предыдущего, New Gold Dream, но мне он все равно нравился. Сам концерт, правда, меня разочаровал, в основном потому, что Джим Керр, успевший здорово растолстеть, едва не прекратил концерт, когда какой-то фанат забрался на сцену и сорвал у него с головы красный берет. Керр подошел к краю сцены, опустился на корточки и заявил, что, если ему не вернут берет, они играть не станут. Я собственным ушам не поверил, и с тех пор мне стало все равно, — какими бы хорошими ни были у них песни, для меня Simple Minds ушли в прошлое.

В Кристиансанн я вернулся ночным поездом. Автобусы уже не ходили, а на такси до дома было дорого, поэтому Унни разрешила мне переночевать в ее квартире. Ключи она мне дала, так что оставалось лишь открыть дверь. Сойдя с поезда, я через полчаса добрался до квартиры, вставил ключ в замок, аккуратно повернул его и осторожно вошел. Квартира была обставлена в духе пятидесятых-шестидесятых, две комнаты, кухня и ванная, из окон гостиной открывался вид на город. Я здесь уже бывал два-три раза — мы с папой у нее ужинали, и мне тут понравилось, квартира показалась мне замечательной. На стенах висели картины, и, хотя я не очень любил керамические чашки и плетеные коврики в стилистике партии «Венстре», это было очень в стиле Унни, это я и отметил тогда — гармоничность ее квартиры.

Унни застелила для меня диван простыней и положила одеяло. Я взял с полки книгу — «Последний викинг» Юхана Бойера, прочел несколько страниц, выключил свет и уснул. На следующее утро проснулся я от того, что Унни готовила на кухне завтрак. Я оделся, а Унни накрыла на стол в гостиной и принесла туда яичницу с беконом, чай и горячие булочки.

Мы проболтали все утро. В основном обо мне, но и о ней тоже, о ее отношениях с сыном по имени Фредрик, который неохотно мирился с папиным присутствием в жизни Унни, а еще о ее работе учительницей и о том, как ей жилось в Кристиансанне, пока она не познакомилась с папой. Я рассказал ей про Ханну и про то, что после окончания гимназии хочу стать писателем. Прежде я об этом никому не рассказывал, потому что и сам себе в этом не признавался. А сейчас словно само вырвалось. Я хочу писать, я хочу стать писателем.

Когда я ушел оттуда, в школу идти было поздно, поэтому я сел на автобус и поехал домой. Низко в небе висело холодное солнце, поля были голыми и мокрыми. Я радовался, но меня слегка мучила совесть: откровенность в разговоре с Унни казалась предательством. Но чего именно, я не знал.

Через пару месяцев, в начале апреля, мама уехала на выходные — отправилась в Осло, навестить подругу, — и я остался дома один.

Когда я вернулся домой из школы, на кухне меня ждала записка:

Дорогой Карл Уве,

Береги себя — и не обижай кота.

Обнимаю,

Мама

На ужин я приготовил яичницу с котлетами, а потом, выпив чашку кофе и выкурив сигарету, устроился в гостиной с учебником истории и погрузился в чтение. Природа еще не стряхнула с себя то странное межвременье, какое бывает между зимой и весной, когда поля пустынны и мокры, небо серо, а деревья голы, все существует не само по себе, а точно заряжено тем, что вот-вот настанет. В то же время все, кажется, уже начало меняться, невидимое под покровом сумрака, но разве не теплее стал воздух в лесу? Разве не слышны там первые птичьи трели после нескольких месяцев тишины, лишь изредка прорезаемой вороньим или сорочьим криком? Разве уже не прокралась сюда весна, словно готовя сюрприз для друзей, разве не затаилась она где-то здесь, чтобы в любой момент разлиться зеленью и выплюнуть в воздух листья и насекомых?

Я ощущал ее — приближающуюся весну. И, возможно, поэтому не находил себе места. Посидев час за книгой, я встал, прошелся по дому, впустил кота, который тут же направился к миске с едой, и вспомнил о Ханне. Не успел я одуматься, как уже держал в руках телефонную трубку и набирал ее номер. Услышав меня, она обрадовалась.

— Сидишь дома в пятницу вечером? — удивилась она. — На тебя непохоже. Чем занимаешься?

Вообще-то на меня это было еще как похоже, но я, пожалуй, слегка перехватил, рассказывая о своих ночных похождениях, и теперь Ханна иначе меня не представляла.

— К экзамену готовлюсь. Я один дома, мама только завтра вернется. И еще… мне что-то скучновато стало. И я про тебя вспомнил. Что делаешь?

— Да ничего. Тоже скучаю.

— Ясно, — сказал я.

— Если хочешь, могу к тебе приехать, — предложила она.

— Приехать?

— Да! Я же права получила! Будем чай пить и болтать до ночи. Давай?

— Отличный план. Но ты и правда сможешь приехать?

— А почему нет-то?

— Не знаю, — ответил я. — Тогда приезжай! Увидимся!

Через полтора часа к нам во двор заехал старенький зеленый «жук», который Ханне одолжила сестра. Я сунул ноги в ботинки и бросился ее встречать. За рулем она смотрелась нелепо — это пришло мне в голову, едва машина вырулила из-за холма. Для меня вождение ассоциировалось с движениями и жестами, совершенно не сочетающимися с ее чуть неловким девичьим очарованием. Нет, она делала все как положено, но было в этом что-то еще, отчего в крови у меня пузырьками забурлила радость. Ханна остановила машину возле двери в гараж и вышла. На ней были черные брюки-стретч — однажды я сказал, что в них она невероятно секси. Ханна улыбнулась и обняла меня. Мы прошли в дом, я приготовил чай и поставил музыку. Мы немного поболтали, она — про свою школу, я — про свою. Поделились смешными историями о наших общих знакомых.

Но разговор не клеился.

Мы смотрели друг на друга и улыбались.

— Когда я сегодня утром проснулся, мне и в голову не пришло бы, — сказал я, — что вечером сюда приедешь ты.

— Мне тоже, — призналась она.

Над холмом пролетел самолет, и дом будто бы задрожал.

— Низко пролетел, — сказал я.

— Да, — она встала. — Я сейчас вернусь.

Я закурил, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Вернувшись, она остановилась перед дверью в сад. Я поднялся, подошел к ней и, встав позади, бережно обнял ее за талию. Она положила руки на мои.

— Красиво здесь, — сказала она.

Внизу текла река, блестящая и черная, она вышла из берегов и залила футбольное поле, так что над водой остались лишь грубо сколоченные ворота. Над долиной сгустились сумерки. В домах на той стороне загорелся свет. По стеклу перед нами стекали капли.

— Да, это точно. — Я развернулся и прошел в гостиную.

У нее есть парень, она верующая, а я — лишь хороший друг.

Она уселась в плетеное кресло, убрала со лба челку и поднесла к губам чашку с остывшим чаем. Губы — вот что в ней, наверное, было самым красивым, они мягко изгибались, а верхняя чуть выступала, словно не желая повиноваться остальным чертам, правильным и чистым. Впрочем, возможно, что и глаза, которые иногда казались мне желтыми, потому что в лице ее сквозило нечто кошачье, хотя я, разумеется, ошибался: глаза у нее были серо-зелеными.

— Уже поздно, — сказала она.

— Но ты же не торопишься? — спросил я.

— Вообще-то нет, — ответила она. — У меня завтра никаких особых дел нет. А у тебя?

— Нет.

— А когда твоя мама возвращается?

«Твоя мама» — так могла сказать только Ханна, в ней словно еще сидели остатки детства, словно оно не успело из нее окончательно выветриться.

Я улыбнулся.

— Твоя мама? Ты так говоришь, как будто мне десять лет.

— Ну ладно, твоя мать! — поправилась она.

— Она только завтра вечером вернется. А что?

— Да я вот думаю, может, переночевать у тебя? Я в темноте водить не люблю.

— А что, тебе можно?

— Что — можно?

— Переночевать тут?

— А почему нет?

— Во-первых, у тебя парень есть.

— Уже нет.

— Что? Это правда? Почему же ты ничего не сказала?

— А я тебе, друг мой, не все рассказываю, — она засмеялась.

— Но я-то тебе обо всем говорю!

— Это верно. Но то, что мы расстались, тебя не касается.

— Еще как касается! Как раз меня это и касается! — не отставал я.

Она покачала головой.

— Нет? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

Это «нет» предназначалось мне, иначе не истолкуешь. С другой стороны, я уже давно от нее отступился. Прошло много месяцев с тех пор, как она перестала занимать все мои мысли.

Она поджала ноги, и кресло скрипнуло.

Ханна мне нравилась. И мне нравилось, что она здесь, в нашем старом доме. Что мне еще надо?

Мы просидели так еще час, пока темнота за окном не сделалась непроницаемой и в стекле не осталось ничего, кроме отражения гостиной.

— Совсем поздно уже, — сказал я. — Ты где спать будешь?

— Не знаю, — протянула она. — Может, в твоей комнате? — она улыбнулась. — Я в незнакомых домах одна не люблю спать, — сказала она, — особенно тут. Вы же почти в лесу живете!

— Ладно, — согласился я. — Принесу матрас.

Я взял матрас с кровати Ингве и положил его на полу рядом со своей кроватью. Принес одеяло, подушку, простыню и пододеяльник и заправил постель, пока Ханна чистила внизу, в ванной, зубы.

В комнату она вошла в трусах и футболке.

У меня перехватило горло.

Под футболкой так отчетливо вырисовывалась грудь, что я не знал, куда девать взгляд.

— Ну вот, — сказала она, — я готова. А ты что, зубы чистить не будешь?

— Буду, — я старался смотреть ей в глаза. — Сейчас пойду.

Когда я вернулся, Ханна сидела за письменным столом и смотрела на фотографии, которые прислал мне Ингве. Фотографии были черно-белыми, и на некоторых я натужно позировал.

— Смотри, как ты хорошо тут вышел! — она показала мне один из снимков.

Я фыркнул.

— Ну что, ложимся? — спросил я.

Она встала, и кожа у меня покрылась мурашками.

Ее голые ноги.

Ее маленькие голые ступни.

Ее ладная грудь под тонкой футболкой.

Ханна улеглась на матрас на полу, а я — на кровати рядом. Подтянув одеяло к самому подбородку, она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ. Мы немного поболтали. Она встала и пододвинула матрас ближе, под мою кровать.

Я подумал, что мог бы лечь к ней. Прижаться к ней. Гладить ей грудь, гладить ей ноги, гладить ей спину.

Но она была верующей. И совершенно невинной. Она не знала себя, не знала, как она сама устроена, иногда задавала совершенно удивительные вопросы — это качество я и любил в ней, и оно же меня останавливало.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, — ответила она.

Мы лежали неподвижно, и в темноте слышно было лишь наше дыхание.

— Ты спишь? — чуть погодя спросила она.

— Нет, — проговорил я.

— Не погладишь меня по спине? Это так приятно.

— Давай, — ответил я.

Ханна откинула в сторону одеяло и подтянула вверх футболку, оголив спину. Я сглотнул и принялся водить ладонью ей по спине — вперед и назад, вперед и назад.

— Ох, как же чудесно, — сказала она.

Не знаю, сколько я ее гладил, может, пару минут, но не больше — иначе сошел бы с ума.

— Ну как, теперь заснешь? — я убрал руку.

— Да, — она опустила футболку. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я.

На следующее утро она уехала, а я весь день лежал на диване и читал, а вечером мы с мамой ели пиццу и смотрели телевизор. Посадив на колени кота и поставив перед собой чашку с кофе, мама сидела перед телевизором. Я в одиночку съел почти целую пиццу, закинул ноги на стол и со стаканом колы в руках смотрел «Альберта и Херберта», совершенно бессмысленный шведский сериал, скорее всего, мама тоже так считала, но, когда тебя уже затянуло, непросто бывает собраться с силами и оторваться от экрана.

Ханна заполнила меня, словно пустое корыто. Я думал о ней весь день. Я давно отступился от нее: быть с ней вместе нам не суждено. Но теперь карусель — ржавая и старая, а когда-то блестящая и сверкающая — закрутилась снова.

Что случилось бы, ляг я рядом с ней вчера ночью?

Внезапно я увидел все в совершенно ином свете. Внезапно до меня дошло, что на самом деле случилось.

О Господи.

Она же именно этого и хотела.

Это же яснее ясного.

Господи. Господи.

Или нет? Может, это я все напридумывал?

Я привстал — хотел броситься звонить ей, но передумал.

— Ты что? — спросила мама.

— Ничего, — сказал я, — просто кое-что в голову пришло.

Папа перестал звать гостей на ужин, в выходные он в основном пил в одиночестве, а трезвым оставался лишь изредка, когда к нему приходили родственники. Я сказал ему, что бабушка звонила маме, но он был в курсе; они правы, сказал он, твоей матери надо лучше за тобой следить, я, знаешь ли, алименты плачу немаленькие. Да-да, это я знал. Но что мне не разрешалось приходить к ним — это, похоже, до него не дошло, а может, как раз наоборот, потому что на его день рождения, когда ему исполнилось сорок два, я пообещал к нему зайти, а когда пришел, там были бабушка с дедушкой. Бабушкин запах я почувствовал сразу, в прихожей, но было уже поздно, не сбежишь, поэтому я открыл дверь и вошел в гостиную, где, помимо бабушки с дедушкой, сидели дедушкин брат Алф со своей женой Сёльви, Гуннар, Туве и их дети. Здороваясь со всеми, я не смотрел на бабушку, и когда садился за стол — тоже. Я уставился в столешницу, съел кусок торта и выпил чашку кофе. Потом гости разбрелись кто куда. Некоторые уселись на диван, кто-то понес на кухню тарелки, другие непринужденно болтали. Никакой выпивки, естественно, здесь не было. Я встал и пошел в туалет, а когда вернулся, наткнулся на кухне на бабушку.

— Карл Уве, ты неправильно нас понял, — сказала она. — Мы же не в этом смысле.

— Ясно. — Я прошел мимо нее.

Значит, она ничего не говорила?

Может, и не звонила?

До меня вдруг дошло, что о случившемся всем известно. Что, возможно, они это обсуждали. Меня и мое поведение. И как правильнее со мной поступить.

А папа, несколько раз в неделю напивающийся до беспамятства, зовет бабушку с дедушкой в гости и ведет себя так, будто ничего не произошло и все в порядке.

Ох, почему со мной нет Ингве?

Почему я вынужден разбираться со всем этим в одиночку?

Я не общался с бабушкой и дедушкой еще несколько недель, но однажды, когда я после обеда зашел к папе, он предложил мне сходить к ним, сказал, что я веду себя как ребенок, а ведь я уже взрослый, так почему бы мне не навестить их?

Я согласился, и все было как прежде.

Папа подчеркнуто вежлив, дедушка тоже, бабушка хлопотала по дому, весело подмигивала и угощала нас, а после увела папу с собой в сад. Что папа словно разделился на двух разных людей, один из них пил, другой, знакомый мне и привычный, нет, меня не тревожило, так уж сложилось, и я об этом особо не раздумывал.

Весь год с самого переезда отец, ударяясь в сентиментальный треп, ссорясь и мирясь, устраивая сцены ревности и неся всякую чушь, постоянно говорил о том дне, когда решение о разводе с мамой наконец вступит в силу и он наконец сможет жить как хочет. Едва это случится, как он тотчас же женится на Унни. «Как же мне хорошо с Унни, — говорил он, — я так счастлив, когда просыпаюсь с ней рядом. Хочу, чтобы так было всю жизнь, поэтому мы с ней поженимся, Карл Уве, так что ты готовься. Если бы не эти гребаные законы, мы бы поженились год назад. Это для меня очень важно».

«Замечательно», — отвечал я, если сам не был пьян, и глупо улыбался, возможно, даже со слезами на глазах, потому что бывало и такое; я становился таким же сентиментальным, как он, и мы сидели напротив друг друга в креслах, и глаза у обоих были на мокром месте.

Когда этот день настал, отец сдержал обещание. Июльским утром мы с Ингве и Кристин доехали на автобусе до папиной квартиры, по которой беспокойно расхаживали папа в белой праздничной рубашке и Унни в белом платье из плотной ткани. Они еще не успели собраться, и Унни спросила, не хотим ли мы выпить, пока их ждем. Я посмотрел на папу. В руках он держал бутылку пива. «Возьмите там, в холодильнике, чего-нибудь», — сказал он. «Я принесу». — Я пошел на кухню и принес оттуда три бутылки пива. Папа взглянул на меня. «Может, подождете, — проговорил он, — рано еще, а день будет долгий». — «Да у тебя же у самого бутылка в руках!» — возмутилась Унни, и папа улыбнулся: «Ладно-ладно, пожалуй, и правда можно».

Со сборами они затянули, я успел выпить два пива, и лишь потом мы вышли ждать такси, чтобы доехать до здания суда, в котором находился загс. Было пасмурно и холодно. Пиво окутало мысли тонкой пленкой полурадости. Ингве и Кристин обнимались. Глядя на них, я улыбнулся, закурил и посмотрел на реку, тоже тяжелую и ленивую, и не успел я затянуться, как приехало такси. Нас оказалось на одного человека больше — об этом никто и не подумал. Папа сказал, что он пройдется пешком, здесь недалеко, но Унни возразила:

— Нет, не в день твоей свадьбы.

— Мы пешком дойдем, — предложила Кристин. — Правда, Ингве?

— Ага, — сказал он.

Так и сделали. Мы с Унни и папой доехали на такси до суда, где ждали свидетели. Они были у нас в гостях летом за год до этого, и я вспомнил их — лысый коротышка и крупная женщина с пышной шевелюрой. Я пожал им руки, и свидетели заулыбались. Потом мы стояли в приемной и ждали, папа нетерпеливо поглядывал на часы, приближалась их с Унни очередь, а Ингве и Кристин опаздывали.

Наконец они появились в коридоре и быстро направились к нам, с раскрасневшимися щеками, готовые ко всему. Папа смерил их бесстрастным взглядом, мы вошли в зал и встали перед чиновником, проводившим бракосочетание. Свидетели заняли места рядом с женихом и невестой, те по очереди сказали «да», надели друг другу кольца, и папа снова стал женатым. Они взяли себе новую фамилию, или, скорее, две фамилии, каждая из которых сама по себе была красива и изысканна, но в сочетании с другой звучала претенциозно и пафосно.

По пути в ресторан «Шёхюсе», где мы собирались обедать, папа сказал, что одна из фамилий, изначально шотландская, связана с нашим родом, потому что наши предки родом из Шотландии. Унни, в свою очередь, говорила, что фамилия принадлежит ее родственникам. В это мне верилось, а вот папа нес чушь.

Ингве тоже так считал, потому что мы с ним переглянулись, когда отец об этом разглагольствовал.

Нас посадили за столик в глубине оформленного в морском стиле ресторана, и мы заказали креветки с пивом. Папа и Унни улыбались и поднимали бокалы. Это был их день.

Я выпил пять бокалов пива. Папа заметил это и попросил меня, правда беззлобно, притормозить, и я согласился, но добавил, что у меня все под контролем. Ингве был простужен, поэтому и пил умеренно. К тому же рядом находилась Кристин, и он все время обращался к ней, они смеялись и болтали.

Временами я чувствовал себя на коне, видимо благодаря спиртному, по крайней мере, ничто не мешало мне болтать с остальными с той уверенностью, что иногда, хоть и не очень часто, возникала во мне, но временами совершенно выпадал из беседы, и тогда все собравшиеся, в том числе и Ингве, казались мне чужими, даже не просто чужими, а совсем посторонними.

Наверное, Кристин это замечала, потому что она то и дело говорила что-нибудь, стараясь втянуть меня разговор и словно приглашая нарушить их с Ингве уединение. Она вела себя так с того самого дня, когда они с Ингве начали встречаться, она стала мне почти старшей сестрой, с которой я мог болтать обо всем и которая понимала меня. С другой стороны, Кристин была ненамного старше меня, и ее взрослость порой вдруг исчезала, так что мы становились ровесниками, почти равными.

Наконец мы поехали к папе домой. Со свидетелями мы на время попрощались — они собирались прийти вечером к нам на ужин в ресторан «Фрегаттен» на улице Дроннингенс гате. У папы я опять пил и порядком захмелел. Чувство было чудесное и немного странноватое, потому что на улице было светло и прохожие спешили по своим обычным делам. Я пьянел все больше, хотя этого никто не замечал, ведь проявлялось это лишь в том, что говорил я медленнее. Как обычно, спиртное принесло мне острое ощущение свободы и счастья, будто подняв меня на гребне волны, в опьянении мне было хорошо, и чтобы оно не заканчивалось — а по-настоящему я боялся лишь этого, — я все время налегал на спиртное. Когда пришло время, папа вызвал такси, и я, шатаясь, спустился по лестнице к машине, чтобы доехать на ней до находящегося в пятистах метрах ресторана, и на этот раз места в такси хватило всем. В ресторане нас проводили к столу возле окна в большом пустом зале. Пил я с десяти утра, сейчас было шесть вечера, поэтому когда я выдвинул стул, то едва не вывалился в окно. Остальных я почти не замечал и не слышал, что они говорят, видел лишь расплывчатые лица, а голоса сливались в тихий гул, я словно перенесся из ресторана в Кристиансанне, где мой отец празднует свадьбу, куда-то в лес, и здесь меня словно окружали человекоподобные деревья и кусты.

К нам подошел официант. Меню утвердили заранее, оставалось только заказать напитки. Папа заказал две бутылки красного, я закурил и помутневшими глазами посмотрел на него.

— Ты как, Карл Уве? — спросил он. — Все хорошо?

— Да, — ответил я. — Поздравляю, папа. У тебя замечательная жена, честно. Унни мне очень нравится.

— Это хорошо, — сказал он.

Унни улыбнулась мне.

— Вот только как мне ее называть? — спросил я. — Получается, она мне вроде мачехи?

— Разумеется, называть ее надо Унни, — ответил папа.

— А как ты называешь Сиссель? — поинтересовалась Унни.

Папа повернулся к ней.

— Мама, — сказал я.

— Тогда меня можешь называть «мать», — предложила Унни.

— Так и сделаем, — я кивнул, — мать.

— Что за глупости! — резко бросил отец.

— Как тебе вино, мать? Понравилось? — спросил я ее.

— Конечно, — ответила она.

Отец уставился на меня.

— Хватит, Карл Уве! — отрезал он.

— Ладно, — сказал я.

— Куда вы поедете в свадебное путешествие? — спросил Ингве. — Вы ничего об этом не говорили.

— Мы если и поедем, то не сразу, — ответила Унни. — Но сегодня мы на ночь забронировали номер в отеле.

Официант принес бутылку.

Он показал ее папе, и тот равнодушно кивнул.

Официант плеснул немного ему в бокал.

Папа пригубил и почмокал губами.

— Изысканное, — сказал он.

— Отлично, — официант разлил вино по бокалам.

О, этот теплый приглушенный вкус, такой отрадный после холодного и горького пива!

Я сделал четыре больших глотка. Подперев рукой голову, Ингве смотрел в окно. Судя по тому, как он повернулся, другую руку он положил Кристин на ногу. Свидетели сидели возле Унни и папы и молчали.

— Мы заказали еду к половине седьмого, — сказал папа.

Он посмотрел на Унни:

— Может, осмотрим пока номер?

Унни улыбнулась и кивнула.

— Мы скоро вернемся, — папа поднялся, — а вы пока отдыхайте.

Они поцеловались и, шагая рука об руку, вышли из зала. Я перехватил взгляд Ингве, и тот отвел глаза. Свидетели по-прежнему молчали. Прежде я непременно почувствовал бы ответственность за них и задал бы какой-нибудь бессмысленный вопрос в надежде, что хоть им будет интересно, но сейчас сил у меня не было. Если хотят сидеть с кислыми физиономиями, то и пожалуйста.

Я налил себе полный бокал вина и одним глотком осушил половину, после чего пошел отлить. Очутившись в длинном коридоре, я прошагал его до конца, но туалета не обнаружил. Я вернулся назад и спустился по лестнице вниз. Лестница привела меня в своего рода подвал с белыми стенами, залитый ярким светом. Возле стены стояли какие-то мешки. Я снова поднялся наверх. Может, тут? Передо мной тянулся застеленный ковром коридор. Нет. Я подошел к стойке администратора. «Туалет?..» — пробормотал я. «Что вы сказали?» — переспросил администратор. «Простите, — проговорил я, — но где у вас туалет?» Не глядя на меня, он показал на дверь с противоположной стороны. Придерживаясь за стену, я добрался до двери. Наконец-то это он. Я вошел в кабинку и заперся, но передумал и снова отпер дверцу, в туалете же пусто, да? Ну да, кроме меня, тут никого. Я бросился к раковине, дернул «молнию», вытащил свой шланг и отлил прямо в умывальник. За несколько секунд белая чаша наполнилась желтой мочой, которая тотчас же исчезла в стоке. Закончив, я вернулся в кабинку, заперся и, опустившись на унитаз, уронил голову на руки и прикрыл глаза. И в следующую секунду словно куда-то провалился.

В один момент мне почудилось, будто кто-то зовет меня. Карл Уве, Карл Уве — донеслось до меня, точно я бреду где-то в поле, в тумане, а кто-то ищет меня. А затем я снова исчез.

В следующий раз я очнулся сам. От удара. Я ушибся головой о стенку кабинки. Вокруг было тихо.

Что стряслось? Где я?

О нет. Я же на свадьбе. Я что, заснул? Ох, да я же вырубился!

Я поспешил наружу, умылся холодной водой, прошел мимо администратора и вернулся в ресторан.

Они по-прежнему сидели за столом. И смотрели на меня.

— Карл Уве, ты куда подевался? — спросил папа.

— Я, кажется, уснул, — признался я, садясь за стол. — Вы уже поели?

— Да, — ответила Унни, — только что. Будешь есть? Мы десерт ждем.

— Десерта мне хватит, — сказал я. — Я не особо голодный.

— А потом кофе с коньяком, — утешил меня папа, — и ты придешь в себя, вот увидишь.

Я допил вино в бокале и налил еще. Голова побаливала, но не сильно. В ней словно приоткрыли дверь, и через эту дверь просачивалась боль, а вино эту дверь закрыло и излечило меня.

Уехали мы оттуда в половине десятого. Я был пьян, но не настолько, как когда приехал, сон развеял хмель, и вино с коньяком не смогли его вернуть. Зато в папе спиртное играло в полную силу — обняв Унни, он ждал такси, у него и в мыслях не было идти пятьсот метров пешком. На кожаное сиденье он влез с большим трудом.

Когда мы добрались до квартиры, папа достал из холодильника пиво, а Унни насыпала в вазочку арахиса. Ингве стало хуже, у него поднялась температура, и он прилег на диван. Кристин уселась в кресло рядом со мной.

Унни принесла плед и укрыла им Ингве. Папа наблюдал за ними издали.

— Ты зачем его укрываешь? — спросил он. — Он же взрослый, и сам может укрыться. Когда мне плохо, ты меня никогда пледом не укрываешь!

— Укрываю, — возразила Унни.

— А вот и нет! — папа почти кричал.

— Ты давай-ка успокойся, — сказала Унни.

— Кто бы говорил! — Папа выскочил в другую комнату и сел там на кресло, спиной к нам.

Унни усмехнулась и пошла его успокаивать. Я одним глотком выпил полбутылки пива и собирался было рыгнуть, но вспомнил о Кристин и, зажав рот ладонью, несколько раз сглотнул.

— Прости, — сказал я.

Она рассмеялась.

— Сегодня вечером я тут и чего похуже видала! — проговорила она так тихо, что слышно было лишь нам, и так же тихо засмеялась.

Ингве улыбнулся. Я встал и пошел к холодильнику за пивом. Когда я проходил мимо новобрачных, папа встал и направился в гостиную.

— Позвоню-ка я бабушке! — заявил он. — Они даже цветочка не прислали!

Я открыл дверцу холодильника, достал пиво и вдруг снова оказался в гостиной, рядом со столом, на котором лежала открывашка.

Ингве и Кристин чуть смущенно смотрели прямо перед собой. Папа громко разговаривал по телефону.

— Я сегодня женился! — говорил он. — Вы вообще это понимаете? Сегодня великий день в моей жизни!

Я бросил крышку на стол, отхлебнул и опустился в кресло.

— Хоть бы один-единственный цветок прислали! Хотя бы для вида, что вам на меня не наплевать!

Он помолчал.

— Мама! Да, но мама! — выкрикнул он.

Я обернулся.

Он плакал. По щекам текли слезы. Когда он говорил, лицо уродливо кривилось.

— Я сегодня женился! А вы не пожелали прийти! И ни цветочка не прислали! В день свадьбы собственного сына!

Он отшвырнул трубку и уставился в стену. По щекам по-прежнему текли слезы.

Наконец он встал и вышел.

Я рыгнул и взглянул на Унни. Она вскочила и кинулась за ним. На кухне послышались рыдания, всхлипы и громкие голоса.

— Ты как думаешь, — спросил я, немного помолчав, Ингве, — может, пойдем куда-нибудь, если уж мы в городе?

Он привстал.

— Мне совсем худо, — сказал он, — у меня температура. Лучше поедем домой. Давай такси вызовем?

— И папу не спросим? — засомневался я.

— О чем не спросите папу? — спросил папа, остановившись в дверях между комнатами.

— Нам, пожалуй, пора, — сказал Ингве.

— Нет, побудьте еще, — запротестовал папа, — отец у вас не каждый день женится. Да бросьте, там и пиво еще осталось. Повеселимся еще немного.

— Да я совсем разболелся, — сказал Ингве, — думаю, мне надо домой.

— А ты, Карл Уве? — папа посмотрел на меня мутными, почти пустыми глазами.

— Мы такси на троих закажем, — сказал я. — Если они уходят, то и я с ними.

— Отлично, — проговорил папа, — тогда я ложусь спать. Всем спасибо и спокойной ночи.

Через секунду он уже затопал по лестнице. Унни заглянула к нам.

— Вот как оно иногда бывает, — сказала она, — слишком расчувствовался, сами понимаете. Но вы идите, скоро увидимся. Спасибо, что пришли!

Я встал, и она обняла сперва меня, а потом Ингве и Кристин.

На улице я, чересчур вымотанный, чтобы стоять те несколько минут, пока мы ждали такси, уселся на бордюр.

Когда я на следующее утро проснулся дома, все произошедшее напоминало сон, а уверен я был лишь в том, что никогда прежде так не напивался. И что папа тоже был пьян. Я знал, как выглядят пьяные в глазах трезвых, и ужаснулся: меня же все видели, они видели, как я напился на свадьбе собственного отца. Правда, отец тоже был пьян, но что с того, ведь по нему это стало ясно только в самом конце, когда мы остались одни и он дал волю чувствам.

Я все испортил.

Иначе и не скажешь.

Я хотел, как лучше, но что толку?

Последние недели лета я провел в Арендале. Руне, редактор нашего радио, продавал в том регионе кассеты для автозаправок, и когда я однажды пожаловался, что у меня нет никакой подработки, Руне предложил мне торговать на улице кассетами. Я выкуплю их у него за определенную сумму — он наживаться на этом не станет, — а дальше уж назначу цену сам. Летом в Сёрланне полно туристов, деньги рекой текут, и если продавать популярную музыку, то не прогадаешь.

— Отлично придумано, — обрадовался я. — У меня брат как раз этим летом в Арендале живет. Может, я там и буду торговать?

— Прекрасно!

И вот однажды утром я загрузил в мамину машину, которую она на все лето одолжила Ингве, дорожную сумку с одеждой, раскладные стульчик и столик, большой кассетный магнитофон и коробку с кассетами, а сам уселся на пассажирское сиденье, надел новенькие солнечные очки «Рэй-Бэн» и откинулся на спинку. Ингве сел за руль, и машина тронулась. Как и раньше, в июле, светило солнце, машин на этом берегу реки было мало, я опустил стекло и, выставив в окно локоть, подпевал Дэвиду Боуи. Мы ехали по ельнику, сбоку мелькала река с песчаными пляжами, в которой, визжа, плескались дети, а потом снова скрывалась из виду.

Мы немного поговорили о папиных родителях — накануне мы заходили к бабушке и дедушке. Удивительно, но время у них словно замерло, в отличие от Сёрбёвога, где за последние годы все стремительно состарилось.

Мы проехали через маленький центр Биркеланна до Лиллесанна и дальше по Е-18 — маршрут, который за детские годы я успел выучить наизусть.

Я поставил кассету с Psychedelic Furs, их самый коммерческий альбом, мой любимый.

— Я тебе рассказывал, как в Лондоне ко мне однажды девчонка подошла? — спросил Ингве.

— Нет, — я покачал головой.

— Ты прямо вылитый вокалист из Psychedelic Furs — сказала она. И ей все надо было, чтобы кто-нибудь нас с ней вместе сфотографировал.

Он посмотрел на меня и рассмеялся.

— А я думал, ты больше похож на Аудуна Автомата? — пошутил я.

— Ага, похож, но это не так приятно, — сказал он.

Мы проехали мимо дома Гамсуна в Нёрхолме, и я подался вперед, чтобы через плечо Ингве посмотреть на усадьбу. Как-то раз в девятом классе мы приезжали сюда с экскурсией, и сын Гамсуна водил нас по усадьбе, показывал нам домик, где тот работал, и сколоченную писателем мебель. Сейчас тут все опустело и заросло.

— Помнишь, папа говорил, что однажды он ехал в автобусе в Гримстад и видел Гамсуна?

— Нет, не помню, — сказал Ингве. — А он так говорил?

— Ага. Что это был старик с белой бородой и тростью.

Ингве покачал головой.

— Представить только, сколько вранья он нам скормил. А ведь во что-то мы до сих пор верим, просто не знаем, что это неправда.

— Да, — согласился я. — Не могу сказать, что мне грустно оттого, что он уезжает.

— Это точно, — подтвердил Ингве. — Согласен.

Папа и Унни нашли работу в гимназии в Северной Норвегии, и за последние недели собрали все свои пожитки и отправили их на север. А через несколько дней и сами собирались уезжать.

— Кристин от свадьбы отошла или как? — спросил я. — Она, наверное, в ужасе была?

— Ну, получилось чудновато, да, — сказал он.

Мы въехали в Гримстад, проехали мимо «Одденсентере», оставили позади старый отель «Норвегия», куда Гамсун приходил работать, и заехали по серпантину на обширное плато.

— Но они же номер в отеле забронировали? — вспомнил я. — Когда мы ужинали, они туда даже ходили. И что стало с этим номером?

Ингве пожал плечами.

— Может, они пошли туда после нашего ухода?

— Не похоже на то.

— Они тоже иногда действуют спонтанно. Сказали, например, что в свадебное путешествие не поедут, а на следующий день поплыли в Данию и жили там в отеле в Скагене.

— Точно.

Мы проехали мимо санатория Коккеплассен, где когда-то работала мама, а я год ходил в детский сад, и я вытянул шею, вспомнив, что тут был обрыв над водой и мы забирались над ним на дерево.

Но вместо обрыва я увидел лишь небольшой выступ. А дерево, наверное, срубили. Наконец мы покатили вниз, к раскинувшемуся под нами Арендалу, возле которого, залитый солнцем и ностальгически-прекрасный, виднелся остров Трумёйя.

— Ну что, — сказал Ингве, — сразу будешь место подыскивать?

— Наверное, так будет правильно, — ответил я.

Заранее я ни о чем не договаривался: Руне сказал, достаточно будет зайти в магазин и спросить, можно ли разместиться снаружи, а еще неплохо бы воспользоваться их розеткой, вдруг разрешат бесплатно. Если будут кочевряжиться, предложи им пару сотен — таков был его совет.

Ингве припарковался, мы вышли в переулок, я заглянул в первый попавшийся магазин одежды и спросил, можно ли мне торговать на улице возле их магазина кассетами и нельзя ли воспользоваться их розеткой. Не исключено, что благодаря мне к ним тоже клиенты потянутся.

Без проблем.

Договорившись, мы поехали в квартирку к Ингве. Накануне весной он готовился к поступлению, перед Рождеством закончил курс по сравнительной политологии, а сейчас работал в отеле «Сентрал», чтобы заработать денег на путешествие в Китай, куда они с Кристин собирались позже той же осенью.

Он снимал маленькую квартиру за городом, в Лангсэ, где я и собирался жить три недели. Предполагалось, что спать я буду на надувном матрасе на полу.

Столько времени вместе мы не проводили с детства.

На следующий день он отвез меня в центр вместе со всем моим скарбом. Это было потрясающе: идешь по тихим утренним улицам, вдали — синее море, спокойное и ленивое, ставишь желтый раскладной столик в стиле семидесятых и выкладываешь на него кассеты — Genesis, Falco, Eurythmics, Мадонну и всех остальных, кто был популярен в те месяцы, тянешь из магазина удлинитель, подключаешь магнитофон, садишься на стул, надеваешь солнечные очки и включаешь музыку.

Король Арендала — вот кто я был.

Возле моего столика стоял киоск с мороженым, и почти сразу после моего появления туда пришла мороженщица. Эта девушка подмела улицу рядом, внесла внутрь какие-то ящики, затем снова вышла и, протерев тряпкой окошко, опять скрылась в киоске.

Она была милой. Рыжеватые волосы, веснушки, крупные черты лица. Когда я увидел ее спустя полчаса, она надела белый фартучек.

Красотища!

Но в мою сторону она и не посмотрела.

Ну, да не все сразу.

Немного погодя людей вокруг прибавилось, они сновали по переулку, мимо моего столика, а я внимательно наблюдал за ними, узнавая лица и фигуры тех, кто уже проходил мимо. Некоторые останавливались и рассматривали мои кассеты, и, если они показывали на какую-нибудь, я вскакивал, доставал из коробки возле стола такую же, прятал деньги в карман и, поблагодарив за покупку и поставив крестик в списке, снова усаживался на стул.

Потрясающая работа!

Ближе к одиннадцати народа всерьез прибавилось. К часу я уже продал немало кассет, после чего поток гуляющих постепенно иссяк, около четырех за мной заехал Ингве, и я свернул лавочку.

У Ингве я отложил деньги, предназначавшиеся Руне, в пакет, а остальное потратил, когда мы вечером выбрались в город, — покупал бутылками белое вино и мороженое в ведерках, танцевал и болтал со всеми, кто подходил к столику, за которым сидели мы с Ингве. Белое вино стало для меня великим открытием того лета, пилось оно легко, словно вода, а хмель от него был легким и радостным.

На следующий день мороженщица, придя в киоск, мне улыбнулась. Улыбнулась едва заметно, и все же.

Около одиннадцати я постучался к ней в окошко и попросил попить.

Она налила мне стакан воды.

— Мы с тобой коллеги, — сказал я. — Тебя как зовут?

— Сигрид, — ответила она.

Она говорила с удивительным акцентом, черко выговаривая «р» и «д».

— Ты откуда?

— Из Исландии. — Она улыбнулась как можно шире.

Но этим все и ограничилось — сама она со мной не заговаривала и лишь быстро кивала и улыбалась: начался рабочий день.

В один из следующих вечеров я вдруг встретил ее на дискотеке. Я тогда так напился, что все, кроме ее лица, стерлось из памяти. И проснувшись на следующее утро у нее дома, я не помнил, ни как я там очутился, ни как я этого добился. В памяти всплыли лишь несколько картинок: вот она лежит в одних трусах, я наваливаюсь сверху, мы обнимаемся, я целую ее восхитительную грудь, сую руку ей между ног, но она говорит «нет, и речи быть не может», я поднимаюсь, снимаю трусы и стою перед ней во всей своей красе, вот только это, кажется, произвело совершенно другое впечатление, не то, на которое я рассчитывал, потому что она снова рассмеялась и сказала «нет».

От стыда я схватился за голову. Я давно уже отметил, что в постели я один, но куда подевалась Сигрид, не знал, и в следующую секунду привстал и сказал в пустоту:

— Привет!

Ответа не последовало. Может, она в туалете?

Я поднялся.

О нет, я по-прежнему голый!

На столе посреди комнаты лежала записка.

Привет, король Арендала!

Я ушла продавать мороженое.

Может, еще увидимся.

С.

(Как будешь уходить, захлопни дверь)

Зачем, интересно, она подчеркнула слово «может»?

Я оделся, сунул записку в задний карман, послушно захлопнул дверь и по узкой лестнице, темной и пахнущей сыростью, вышел на улицу. О том, где я нахожусь, я понятия не имел, но подозревал, что, возможно, далеко за городом.

Когда я вышел, меня ослепило солнце.

Я оказался на улице. Напротив виднелась стена дома.

В какой стороне город?

Я зашагал вниз по дороге, завернул за угол и вдруг понял, где я. На холме рядом со стрельбищем!

Я дошел до центра и, старательно обойдя киоск с мороженым, купил колу, булочек и уселся в гавани. От запаха соленой воды настроение у меня улучшилось.

Я сидел там и смотрел на лодки в гавани, кружащих в небе чаек, машины на набережной Лангбрюгген на другом берегу и на насыщенно-синее неподвижное небо, а после пошел в отель к Ингве. Он как раз обслуживал постояльцев, а я сел на диван и принялся наблюдать за братом — как тот, одетый в чуть великоватую форму, терпеливо улыбался и говорил что-то по-английски.

Попрощавшись с постояльцами, Ингве подошел ко мне:

— Ты куда подевался?

— Я ночевал у девушки, которая мороженым торгует, — ответил я и сам заслушался этой чудесной фразой.

— И как? Замутишь с ней?

— Вряд ли. Когда я проснулся, она уже ушла. Но она оставила записку и подчеркнула слово «может». «Может, еще увидимся». Как по-твоему, это что значит?

С неожиданным равнодушием он пожал плечами:

— Кстати, у меня сегодня Кристин ночует.

— А мне где спать?

— В ванной.

— Ты серьезно?

— Ну да. Осилишь?

— Ясное дело. Я о вас беспокоюсь.

— Да все в порядке. Я ее предупредил. К тому же я сегодня у нее ночевал.

Все прошло неплохо, но лежать в тесной ванной на матрасе, слушая, как Ингве с Кристин тихо болтают, хихикают и смеются, было непривычно. Когда я на следующее утро пришел в свой переулок, то горел от нетерпения. Я нарочно пришел раньше нее, мне казалось, что в этом мое преимущество. Наконец, явилась и она — улыбнулась и скрылась в киоске. Я торговал кассетами, а к ней заглянул чуть позже и попросил воды.

Воды она налила.

— Чудесный был вечер, — сказал я.

— Да, — она кивнула.

— Давай сходим куда-нибудь сегодня вечером?

Она покачала головой.

— Тогда завтра?

Она опять покачала головой.

— Ты не в моем вкусе, — она улыбнулась. — Но, может, как-нибудь еще встретимся.

— Когда?

Она пожала плечами и снова улыбнулась.

Я вернулся на свое место, и дни потекли своим чередом. Сигрид хозяйничала в киоске, я — у себя за столиком, иногда наши взгляды встречались, и тогда мы улыбались.

Но не более того.

Купив в книжном магазине тушь и картон, я смастерил плакат и повесил его на дерево возле столика. «Кассеты. Оргиналы», — было на нем написано, а ниже — некоторые из самых популярных имен. Спустя несколько минут ко мне подошел мужчина лет сорока с небольшим. Он сказал, что правильно будет не «оргиналы», а «оригиналы». Писал я правильно, гордился врожденной грамотностью, поэтому уперся: нет, вы ошибаетесь, все написано правильно. Не надо там никакой «и» после «р». Я стоял на своем, он — на своем, и в итоге он убрался, качая головой.

Деньги я греб лопатой. Народ по моим кассетам с ума сходил, покупали сразу по четыре-пять штук, поэтому вечером, когда мы с Ингве куда-нибудь шли, я не экономил. Пил я так, как никогда прежде. Если деньги заканчивались, то на следующий день мне просто надо было продать еще кассет. Запасы кассет пополнял Руне, приезжавший раз в неделю в своей красной машине. Изредка я встречал давних знакомых. Дага Лотара, например, — он совсем не изменился и летом устроился подрабатывать в банк. И Гейра Престбакму, который поступил в училище и разъезжал на новеньком мопеде. Гейр тоже не изменился. И Юна, самого модного парня в классе. Он, по его собственным словам, шлялся без дела.

Как-то мы с Ингве отправились на Трумёйе, на пляж, куда возил нас папа. Он остановил машину на стрельбище, и мы двинулись вниз, шагая сквозь густой колючий подлесок; я с наслаждением вдыхал ни с чем не сравнимый аромат вереска, сосновой хвои и морской воды, а затем увидел впереди море, его серую мощную спину, находящуюся там уже много миллионов лет. В воздухе гудели насекомые. Я старался топать погромче, потому что на песке было полно гадюк — по крайней мере, в моем детстве.

Однажды мы с папой наткнулись на гадюку всего в сотне метров от того места, где я шел сейчас. Тогда была весна, и змея, растянувшись на каменной плите, грелась на солнце. Мне было лет десять. Папа словно обезумел. Он принялся бросать в нее камни, и я видел, как змеиное тело словно продавливалось под ними, я помню, как гадюка силилась уползти, помню сыплющиеся на нее камни, пока она не замерла и над ней не образовалась кучка камней. Но когда мы собрались идти, змея снова шевельнулась. Папа подошел ближе и снова стал кидать камни, он и меня подначивал, но меня едва не стошнило. Гадюка почти не шевелилась, и папа, осмелев, подошел к ней, схватил большой камень и размозжил ей голову.

Я обернулся. Ингве шагал за мной. Мы прошли вдоль валунов и нашли укромное местечко прямо возле воды. Я спустился посмотреть на гигантскую вымоину в скалах, которая больше не казалась мне гигантской, бросился в пенящуюся воду, проплыл метров сто до вытянутого островка и обратно. После я лежал на спине и обсыхал под солнцем, грыз печенье, ел апельсины, курил и пил кофе. Ингве предложил потом съездить вместе с ним в гости к Кристин — чтобы не везти меня до города.

— А это ничего? — спросил я.

— Разумеется, они очень гостеприимные. К тому же все остальные в отпуске и разъехались, так что дома одна Кристин.

Через несколько часов он остановил машину возле ее дома. У Кристин мы смотрели видео и ели пиццу. Ингве последние полгода часто у них бывал, ему нравились ее родители, ее брат и сестра, и он им тоже нравился. Как я понял, к нему относились как к сыну.

Сестру Кристин звали Сесилия, она была на год младше меня. Я смотрел на ее фотографии и думал, что она красивая. Брат был намного моложе их обеих — он учился в начальной школе.

Я переночевал у них, спал в кровати Сесилии. Мы договорились сходить куда-нибудь вместе следующим вечером, Кристин обещала взять с собой подружек, но сперва мы поужинаем в ресторане, только мы втроем.

В ресторане я выпил две бутылки белого вина, а когда пришли на дискотеку, еще три бутылки.

И кто же вдруг возник передо мной? Да ведь это моя знакомая из киоска с мороженым!

С ней мы вместе с Кристин и Ингве доехали на такси до Трумёйе. Я расположился на переднем сиденье. Дожидаясь такси, мы обнимались, и я, по-прежнему пьяный, протянул назад руки, и Сигрид схватила их. Ее руки почему-то оказались подозрительно грубыми.

— Ой, Карл Уве! — воскликнул сзади Ингве.

Все рассмеялись.

Я сердито отдернул руки.

— Сколько ты вообще выпил? — спросил Ингве.

— Пять штук, — ответил я.

— Пять бутылок? — не поверил Ингве. — Ты шутишь?

— Нет.

— Неудивительно, что ты так дико себя ведешь. Я бы на твоем месте уже валялся где-нибудь посреди улицы.

— Ага, — согласился я.

Тут такси остановилось, я расплатился, и мы вошли в дом. История повторилась, с той лишь разницей, что теперь Сигрид была совсем голая. Но нет, она не захотела. Белокожая, чудесная, пухленькая, она лежала передо мной и повторяла: «нет, нет».

Когда я на следующее утро проснулся, она исчезла.

Все еще пьяный я спустился на кухню, где завтракали Ингве и Кристин.

— Она на автобусе уехала недавно, — сказала Кристин, — велела передавать тебе привет и сказать спасибо за прекрасный вечер.

На улице было пасмурно. Я решил денек побездельничать, лежал на диване и читал, пока Ингве, работавший в ночную смену, не уехал. На следующий день Сигрид в киоске не было, вместо нее там оказалась девушка лет двадцати. Я спросил ее, где Сигрид, и она ответила, что Сигрид больше не работает и что вчера был ее последний день. Знает ли она, где ее найти? Нет, не знает.

Я был у Кристин еще пару раз и в последний вечер познакомился с ее вернувшимися из отпуска родными. Как и говорил Ингве, они были очень милыми. Мы взяли в прокате «Апокалипсис сегодня», Кристин и Ингве сидели, обнявшись, а я сел рядом с Сесилией. Иногда мы переглядывались и улыбались, точно младшие брат и сестренка, этажом ниже старших брата и сестры, которые никого не удивили бы, решив пожениться.

Весь вечер я ощущал какую-то напряженность, вот только откуда она взялась?

Мы немного стеснялись друг друга, — может, поэтому?

Я видел, как порой Сесилия словно пытается перехватить инициативу, как будто желая показать, что она не просто на равных с сестрой, но и очень от нее отличается.

Мне нравилось за этим наблюдать. За ее стремлением и тем, как она ему следует.

Сесилия занималась балетом и, по словам Кристин, делала успехи: после школы она собиралась на отборочные экзамены в Академию балета.

То, как она раскинулась на диване. Ее лицо — открытое и беззащитное, когда она улыбалась. Но нет, думать об этом было нельзя.

Однако я все равно думал.

Работать мне оставалось еще неделю, и когда Ингве отправился к Кристин, я поехал с ним. Там, у них дома, мне тоже нравилось — чудесная атмосфера и милые люди, это чувствовалось в каждой мелочи.

Я видел, с каким радушием они принимают Ингве и как он этому радуется, и я думал: ну что ты за дурак, принимай это как должное. И еще я думал о Сесилии, потому что, когда она была рядом, ее присутствие переполняло меня.

И я знал, что с ней происходит то же самое.

Сперва спать ушли их родители. Потом Ингве и Кристин.

Мы остались вдвоем в просторной гостиной. Сидя по разные стороны стола, мы чинно беседовали, потому что никакие наши чувства — ни те, что испытывал я, ни те, что, как мне думалось, испытывала она, нельзя было ни проявлять, ни высказывать.

— А ведь я видел, как между ними это началось, — сказал я. — Мы тогда были в Виндилхютте. Жаль, ты не видела. Очень трогательно получилось.

— Да, они трогательные, — согласилась она.

— Да, — повторил я.

Да что же за ситуация такая? Сижу в доме на Трумёйе, наедине с сестрой девушки Ингве?

Ситуация как ситуация. А вот с чувствами у меня проблема.

— Ну ладно, — она зевнула, — пора спать.

— Я еще посижу, — сказал я.

— Тогда увидимся за завтраком.

— Да, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И, двигаясь с присущей ей изящной уверенностью, она скрылась на лестнице. Как же хорошо, что мне скоро возвращаться домой, — можно будет обо всем этом забыть.

Следующим вечером, это был мой последний вечер перед отъездом, я пошел к Ингве в отель. Он работал в ночную смену и угостил меня здоровенной пиццей. Пока он работал, я сидел за столиком в лобби и ел пиццу, а Ингве иногда подходил поболтать. Он сказал, что Сесилия и Кристин отправились в город и Кристин скоро зайдет к нему. Про Сесилию он не знал. Но она все-таки тоже пришла, и я пошел с ними, в мой последний вечер, когда через несколько часов мне предстояло возвращаться домой. Я знал, что это глупо, но наша беседа с Сесилией иссякла, мы молча шагали рука об руку, сказать нам было нечего, мы прислушивались к дыханию друг друга, глубокому и прерывистому, а потом мы обнялись и поцеловались, и еще, и еще.

— Что мы творим? — спросил я. — Разве так можно?

— Я думала об этом с того самого момента, как впервые тебя увидела, — сказала она, обхватив мою голову ладонями.

— И я, — признался я.

Обнимались мы долго.

— В последний момент, — сказала Сесилия.

— Да.

— Только ты не жалей об этом, — попросила она. — Или нет, жалей. Но скажи, если пожалеешь. Обещаешь?

— Я не буду жалеть, — сказал я. — Обещаю. Ты на следующих выходных дома?

Она кивнула.

— Можно я к тебе приеду?

Она снова кивнула, мы поцеловались в последний раз, и я ушел. По пути я обернулся. Она помахала мне. Я помахал в ответ.

Когда я зашел к Ингве за ключами, он стоял за стойкой. О случившемся я ему рассказывать не стал. Сесилия теперь моя девушка? — раздумывал я, поднимаясь в темноте, какая бывает лишь в конце лета, по крутым улицам Арендала. И если так оно и есть, не смешно ли, что наши с Ингве девушки — родные сестры? Два брата крутят роман с двумя сестрами — ведь есть в этом нечто водевильное? А не все ли мне равно? К тому же Ингве живет в Бергене, я — в Кристиансанне, и вскоре они с Кристин едут в Китай.

Я был совершенно огорошен.

И она сейчас шла домой, чувствуя то же самое.

На следующее утро Ингве подвез меня до автобусной остановки. Я и тогда ему ничего не сказал. Сев, я посмотрел в окно, но Ингве уже шагал обратно.

Совершенно измотанный, я закрыл глаза. Когда автобус въехал в Гримстад, я уснул, а проснулся, лишь когда мы проезжали мимо зоопарка. На перекрестке на Тименес я сошел и сел на другой автобус до Буэна. Когда автобус ехал по Сульслетте, я по привычке высматривал в окне Яна Видара, но его там не было и машины возле дома — тоже.

Я закурил, глядя на водопад. Последний километр никак мне не давался, но я наконец собрался с силами, закинул за спину сумку и двинулся по дороге.

Когда я поднялся на последний пригорок, то увидел маму — она стояла перед бочкой, в которой мы жгли бумагу. Над бочкой трепыхался тщедушный, почти прозрачный огонь. Заметив меня, мама пошла навстречу.

— Привет, — она улыбнулась. — Как отдохнул?

— Отлично, — сказал я. — А ты тут как?

Она кивнула.

— И я хорошо, — ответила она.

— Ну и чудесно, — сказал я. — Пойду душ приму и переоденусь.

— Давай. Ужин у меня готов, осталось только разогреть. Ты есть хочешь?

— Да, очень.

Вечером я сидел за столом и читал, но покоя не находил, мысли скакали, они уже не были прежними, и о чем бы я ни подумал, все приводило меня в замешательство. Время от времени я смотрел в окно, где сад за маленьким картофельным полем незаметно сливался с лесом. Мне почудилось, будто лес чего-то выжидает или к чему-то прислушивается — это чувство всегда приходило с темнотой и делалось сильнее, когда порывы ветра нагоняли дрожь на листву и раскачивали ветки. Неделю назад мы с ней были незнакомы, я вообще с трудом представлял, кто она. А сейчас она моя девушка.

А как же Ханна?

И девушка-мороженщица? С ней у меня что вообще было?

Передо мной словно лежали кусочки разных пазлов, не совпадающие друг с дружкой, разрозненные.

Я спустился в гостиную к маме.

— У тебя правда все было хорошо, пока я уезжал? — спросил я.

Мама положила книгу на стол.

— Да, — ответила она, — правда.

— Не скучала? — спросил я.

Она улыбнулась.

— Нет. Я же работала. На работе полно дел было. А после так приятно вернуться домой.

Разбуженный нашими голосами, откуда-то вышел сонный кот. Он запрыгнул мне на колени и положил свою тяжелую голову мне на ногу.

— А ты там как? — спросила мама.

Я пожал плечами.

— Отлично, — проговорил я. — Понравилось на улице торговать. Что заработаешь — то и потратишь. Днем зарабатывал, вечером тратил.

— Вон оно как. И на что же ты тратил?

— Ну, много на что. Довольно часто в ресторанах ужинал. А это недешево. С Ингве пиво пили. Но я и скопил чуть-чуть. Целый мешок денег привез. Почти три тысячи крон.

Привезенные деньги я не пересчитывал, на самом деле я вообще про них забыл, поэтому встал и пошел в прихожую — решил переложить их из пакета в более подходящее место.

Но пакета там не было.

Я же оставил его на полу возле двери, разве нет?

Ну да. Положил на ботинки. Белый пакет из «Бейсланна». Битком набитый смятыми банкнотами.

Может, мама его убрала?

Я вернулся в гостиную.

— Там в прихожей пакет лежал, — сказал я, — ты его не брала?

Заложив пальцем страницу, она подняла голову.

— Белый пакет? — переспросила она. — Я его выбросила.

— Выбросила? Ты с ума сошла?! В нем было несколько тысяч!

И деньги эти принадлежали не мне, а Руне. Да, я ему даже больше был должен — за последние дни я потратил немного из его денег.

— Ты деньги положил в пакет? — удивилась мама. — И его бросил на пол? Откуда ж мне было знать?

— Куда ты его бросила?

— В бочку. Где мы бумагу сжигаем.

— Ты их сожгла? Да как же так? Ты сожгла деньги?!

Я всплеснул руками, бросился в прихожую, сунул ноги в какие-то ботинки и побежал к бочке.

Пакет лежал сверху.

А деньги — уцелели ли они?

Я открыл пакет и заглянул внутрь.

Слава богу. Деньги никуда не делись.

Я отнес пакет в дом, высыпал деньги на пол у себя в комнате и пересчитал. Получилось чуть больше трех тысяч двухсот крон. Я убрал их в ящик и вернулся в гостиную.

— Нашел? — спросила мама.

Я кивнул. Включив музыку, я оглядел книжный шкаф, выбрал «Пана» и, усевшись на диван, погрузился в чтение.

До школы оставалась неделя, и я собирался написать несколько рецензий, поэтому поехал в город и зашел к Стейнару Виндсланну. Тот обрадовался мне, сказал, что пытался со мной связаться и пару раз мне звонил, но не дозвонился.

— Дело в том, что я увольняюсь. Мне предложили работу в «Фэдреланнсвеннен». А ты можешь по-прежнему тут работать, но это уже зависит не от меня.

— Жаль, — расстроился я.

— Ну, — сказал он, — вообще-то у меня для тебя предложение. Я там буду отвечать за молодежные и музыкальные новости. Не хочешь в «Фэдреланнсвеннен» писать? Музыкальный критик там уже есть — Сигбьорн Недланн, ты наверняка знаешь, но молодежные новости, отзывы о концертах и интервью с музыкантами можешь забрать.

— Да, с удовольствием, — обрадовался я.

— Вот и отлично, — сказал он. — Ну, до скорого!

Дни «Нюэ Сёрланне» были сочтены, это было очевидно, так что известие меня обрадовало. А газету «Фэдреланнсвеннен» читали все. Что бы я там ни написал, это станет известно каждому.

Я пошел на «Биржу пластинок» и купил пять пластинок, чтобы отпраздновать свое, как я считал, повышение. Деньги я взял из пакета — пара сотен крон роли не играли, мне все равно пришлось бы где-то находить деньги для Руне.

Когда я вернулся домой, позвонил Ингве. Он спросил, что такого произошло в последний мой вечер в Арендале. Сесилия стала какая-то странная и загадочная и теперь сидит и пишет мне письмо.

Я рассказал ему обо всем.

— Значит, вы теперь с Сесилией встречаетесь?

— Да. Выходит, что так.

— Чудновато, да?

— Да. Ну и что с того?

— Ну… Да ничего.

— Вот и хорошо!

Но что-то было не так. Через два дня я получил от нее письмо. Она писала, что совсем потеряла голову, все было словно во сне, и, наверное, зря она это пишет, но, когда в тот вечер мы расстались, она шла домой и плакала. В пятницу я поехал к ней, мы остались наедине и попытались разобраться в себе. Мы обсудили случившееся. Она сказала, что заинтересовалась мной, еще когда Кристин рассказала ей обо мне и показала фотографии. Она подумала, что, возможно, у нас что-то и получится, а когда она впервые меня увидела, то захотела этого еще сильнее, но мы же как брат с сестрой. Я признался, что чувствовал то же, что и она. Сесилия сказала, что как-то вечером Ингве посмотрел сперва на нее, потом на меня и снова на нее. И все это висело в воздухе. Да, сказал я, и со мной то же самое. Мы не знали друг друга, не понимали, что с нами происходит, но все вдруг повторилось: мы обнялись, стали целоваться и оказались в постели…

Однако ничего не произошло. Я решил, что она слишком юная, что мы едва знакомы и что следует действовать осторожнее…

Впрочем, все было не совсем так.

На самом деле я просто кончил раньше, чем все началось.

Мне было так стыдно, что я лежал совершенно неподвижно, боясь разоблачить себя.

И не только тогда, а каждый раз, когда мы ложились с ней в постель.

На первом редакционном совете в «Фэдреланнсвеннен» я предложил написать статью о Сиссель Хюрхьебё.

— Ее расхваливают в газетах, ее пластинки продаются гигантскими тиражами, но, собственно, почему? — спросил я.

— Идея хорошая. Пиши, — одобрил Стейнар.

«Почему Сиссель продается?» — гласил заголовок. «Попробуем имя на вкус, — писал я. — Сиссель…» — и дальше рассуждал о возникающих ассоциациях с христианством, сельским обществом и национализмом[32], недаром на обложку поместили ее снимок в национальном костюме? Ведь она символизирует все самое неприятное, фальшь, лицемерие, стереотипы — гребаная открытка того мира, которому по вкусу подобная красота, да еще и не слишком притязательная по форме?

В последующие дни на газету обрушился шквал читательских откликов. Один из них начинался словами: «Карл Уве Кнаусгор. Попробуем имя на вкус» — а потом автор разглагольствовал о скудной жизни на ферме (гор), раскинувшейся на голом холме (кнаус). «Фэдреланнсвеннен» была газета популярная, имела постоянных читателей, и мои новаторские, авангардные провокации были не для них, поэтому вскоре там напечатали несколько хвалебных статей о Сиссель Хюрхьебё.

Мне все это нравилось — наконец-то мое имя вырвалось из анонимной толпы, пускай не сильно, но и не слабо.

На следующих выходных после того, как мою статью напечатали, дома гостил Ингве и мы, как обычно, пошли к бабушке с дедушкой. В тот день их навестил и Гуннар. Стоило нам войти на кухню, как он вскочил и уставился на меня.

— Да это же наш всезнайка, — проговорил он.

Я глупо заулыбался.

— Ты кем себя возомнил? — спросил он. — Ты хоть соображаешь, каким придурком себя выставил? Видимо, нет. Думаешь, ты хоть что-то собой представляешь?

— Ты о чем? — пробормотал я, прекрасно понимая, о чем он.

— Решил, стало быть, что один все знаешь, а остальные ошибаются? Ты — семнадцатилетний гимназист! Ты вообще ничего не смыслишь. А берешься судить вкусы других. Какая глупость!

Я молча смотрел в пол. Ингве тоже опустил голову.

— Сиссель Хюрхьебё — известная и популярная певица. Ее хвалит критика и любит публика! И тут ты заявляешь, что нет, все, мол, ошибаются! Ты! Нет, — он покачал головой. — Нет, нет.

Прежде я еще не видел его таким сердитым и злым, и совсем растерялся.

— Ладно, я вообще-то уже ухожу, — сказал он. — Рад тебя видеть, Ингве. Все еще в Бергене учишься?

— Пока да, — ответил он, — но осенью поеду в Китай.

— Надо же! — удивился Гуннар. — Решил мир посмотреть!

И он ушел, а мы повернулись к бабушке с дедушкой, которые сидели за столом и делали вид, будто этой сцены не было.

— По крайней мере, я с тобой согласен, — сказал Ингве, когда мы возвращались домой. — По-моему, ты все верно написал.

— Вот и мне так кажется, — я усмехнулся, слегка от всего этого ошалевший.

Мы с Сесилией часами болтали по телефону. Волевая и дисциплинированная, она много времени проводила на балетных занятиях, ей все давалось легко, и она была распахнута навстречу жизни. Но присутствовало в ней и нечто закрытое, или безмолвное, чего я не понимал, но замечал. На выходных я добирался до нее попутками, а иногда она приезжала ко мне. Мне больше нравилось самому у них бывать, потому что ко мне в их семье тоже относились как к сыну, пускай и менее серьезно, чем к Ингве, по крайней мере, такое у меня складывалось впечатление; мы были младшими братом и сестрой, и оттого нас считали менее значимыми, словно мы лишь передразнивали старших, не были сами собой, не были вправе поступать по-своему.

Но наедине, мы, разумеется, становились собой. Нас обступала осень, в ее сумраке мы шли, держась за руки или обнявшись, я и Сесилия — одновременно очаровательная и сильная, открытая и замкнутая, сыплющая жаргонными клише и искренняя насквозь.

Однажды вечером мы с ней дошли до начальной школы, куда я когда-то ходил, — она располагалась поблизости от их дома. Я ушел оттуда в двенадцатилетнем возрасте, а сейчас мне было семнадцать. Эти пять лет ощущались точно вечность, почти ничто не связывало меня с тем, каким я был прежде, и о своей тогдашней жизни я почти не помнил.

Но вид школы, в сумерках будто парящей в тумане, всколыхнул во мне воспоминания. Я выпустил руку Сесилии, подошел к зданию и прижал ладонь к почерневшим доскам. Школа существовала в реальности, а не только где-то в моем воображении. От чувств на глаза навернулись слезы, меня словно снова охватил тот щедрый мир, которым было мое детство.

И туман, да. Я обожал туман, обожал то, во что он превращает мир вокруг.

Я вспомнил, как мы с Гейром, Анной Лисбет и Сольвейг бегали тут в тумане, и воспоминание это было настолько сильным, что почти причиняло боль. Оно разрывало меня. Сырой гравий, блестящие от влаги деревья, мерцающие, светящиеся огни.

— Так странно думать, что ты тут когда-то ходил, — сказала Сесилия. — Для меня ты и Санднес не связаны.

— Для меня тоже. — Я взял ее за руку.

Мы прошлись вдоль здания до пристройки, которая в моем воображаемом мире воспоминаний была совершенно новенькой. Я все время вытягивал шею, жадно впиваясь взглядом в то, что видел, впитывая все вокруг.

— Но мы же, получается, одновременно тут учились? — спросил я, когда мы спускались по склону к футбольному полю.

— Да, — ответила она. — Когда ты учился в шестом, я ходила в пятый.

— А Кристин — в восьмой, а Ингве — в первый класс гимназии, — добавил я.

— А сейчас я учусь во втором классе гимназии, — сказала она.

— Да, мир тесен, — вздохнул я.

Мы посмеялись и прошли по пустому полю до дороги, ведущей через лес к Конгсхавну. Через несколько сотен метров чувство узнавания исчезло: мы вышли на окраину детства, здесь я бывал всего несколько раз, и теперь пейзаж напоминал сон, когда видишь его впервые и одновременно узнаешь.

Все было удивительным. Удивительно было оказаться здесь, идти здесь вместе с Сесилией, с сестрой которой встречается Ингве. Удивительно было возвращаться к маме и нашей обычной жизни, такой непохожей на ту, которой я жил за стенами дома.

Я начал работать на другой местной радиостанции. Она была больше, с новым оборудованием, и находилась в потрясающем помещении. Они сами предложили мне работать у них, и я согласился. Я по-прежнему играл в футбол и писал статьи, и все чаще где-то пропадал. Когда я не тусовался с Хильдой, Эйриком и Ларсом, то пил с Эспеном и его приятелями, или с ребятами с радио, или зависал где-нибудь с Яном Видаром. Сесилия в этот мир не вписывалась. Она представляла собой нечто другое. Когда я пил в «Погребке», она казалась недосягаемо далекой, а когда находился рядом — бесконечно близкой.

Смущала только ее преданность, которая давала мне ненужное преимущество. В то же время с ней я ощущал себя неполноценным; все эти недели, превратившиеся в месяцы, я оставался совершенным ничтожеством, ведь отношения с ней постепенно открыли мне глаза на ужасную истину — что я не в состоянии ни с кем переспать. У меня не получалось. Вида обнаженной груди или мгновенного прикосновения к бедру было для меня достаточно — я кончал, еще не начав.

Каждый раз!

И вот я лежал рядом с ней, такой очаровательной, вжимаясь в матрас, чтобы сохранить мою унизительную тайну.

Сесилия была совсем юной, и я до последнего надеялся, что она ничего не поймет. Она, однако, все понимала, едва ли, впрочем, догадываясь, что это происходит со мной постоянно.

Однажды вечером она сказала, что мама предлагает ей сходить за рецептом на противозачаточные таблетки.

Сесилия сообщила об этом с улыбкой, но в голосе ее мне почудился вопрос, и я, хоть и гнал от себя эти мысли или убеждал себя, что ничего такого на самом деле не происходит, начал продумывать пути отступления. Нет, не поэтому, ведь мне тоже хочется быть с ней, но существуют и другие сложности, например, мы живем в разных городах и я не могу проводить с ней каждые выходные. Так я рассуждал, а еще вспоминал ее преданность — Сесилия была на все готова ради меня, это я знал в основном благодаря ее проникнутым тоской по мне письмам, которые она писала спустя всего несколько часов после каждой нашей встречи.

Нет, надо с этим заканчивать.

В начале декабря, субботним утром, она приехала ко мне в гости — собиралась остаться на ночь, а на следующий день мы ждали ее родителей. Они хотели познакомиться с мамой, которая, как ожидалось, станет свекровью обеим их дочерям. Таким образом мы словно узаконивали наши с ней отношения, чего мне, видимо, не хотелось. Мы прогулялись, все вокруг было сковано морозом, и в свете фонарей трава на лугу перед домом блестела от инея. Потом мы поужинали вместе с мамой и поехали в «Каледониен». На Сесилии было красное платье, мы танцевали под «Lady in Red» Криса де Бурга, и я думал, что нет, расстаться с ней я не могу, не хочу.

Мы вернулись на ночном автобусе, держась за руки, дошли до дома, и Сесилия крепко прижималась ко мне. Мы вошли в дом, сняли вернюю одежду, и я подумал: вот, сейчас. Мы поднялись по лестнице, и Сесилия, шедшая впереди, открыла дверь в мою комнату.

— Ты куда? — спросил я.

Она обернулась и удивленно посмотрела на меня.

— Спать, — ответила она.

— Ложись здесь, — я показал на расположенную рядом комнату Ингве.

— Это почему? — Ее глаза изумленно распахнулись.

— Все кончено, — сказал я, — мы с тобой расстаемся. Прости, но у нас ничего не получится.

— Ты что такое говоришь?

— Все кончено, — повторил я, — ложись здесь.

Она послушалась и медленно скрылась за дверью комнаты Ингве. Я разделся и лег в кровать. Рядом плакала Сесилия — сквозь тонкую стену я все слышал. Я зажал руками уши и уснул.

Следующий день был невыносимым.

Сесилия плакала, и я видел, что мама сбита с толку, хотя она ни о чем не спрашивала, а никто из нас ничего ей не сказал. Чуть позже приехали родители Сесилии. Мама наготовила еды, и нам предстоял милый семейный обед. Но Сесилия сидела молча, с заплаканным лицом. Наши родители чинно беседовали, да и я время от времени тоже вставлял реплику. Разумеется, они понимали, что что-то не так, но что именно, не знали и, возможно, предполагали, будто мы поссорились.

Вот только мы никогда не ссорились. Мы смеялись, дурачились, болтали, целовались, ходили на прогулку, пили вместе вино, лежали рядом голые.

В присутствии родителей она не плакала и ела, ничего не говоря. Движения ее сделались осторожными, а родители старались окружить ее заботой, это я заметил, они точно защищали ее самим своим присутствием.

Наконец они уехали.

Слава богу, они уехали в Арендал. До Арендала от нас было далеко, а мост, который возвел между нашими семьями Ингве, отдалил нас еще больше.

После Рождества позвонил папа. Он был пьян — это я понял по смазанной речи. Папа словно утратил контроль над голосом, и тот сделался более певучим, но ни насыщенности, ни нюансов в нем не прибавилось.

— Привет, — сказал я. — С Рождеством. Вы еще на Канарах?

— Да, — ответил он, — еще несколько дней пробудем. Хорошо, когда есть куда сбежать от темноты.

— Да.

— У нас будет ребенок, — сказал папа. — Унни беременна.

— Правда? И когда ей рожать?

— В самом начале осени.

— Отличная новость, — обрадовался я.

— Это точно. Вот и будет у тебя еще один братик или сестренка.

— Даже странно как-то, — сказал я.

— Ничего не странно, — отрезал папа.

— Я не в этом смысле, — поправился я, — просто между нами получится такая разница в возрасте. И вместе мы жить не будем.

— Не будете, но это все равно твой брат или сестра. А ближе не бывает.

— Да.

Мама на кухне накрывала на стол. Выплевывая пар, побулькивала кофеварка. Я потер руку.

— Хорошо вам там? — спросил я. — Купаетесь?

— О да, еще бы! Целыми днями у бассейна лежим. Хорошо, когда есть, куда сбежать от темноты. Мы так считаем.

Он помолчал.

— А мать дома? — спросил наконец он.

— Да, — ответил я. — Хочешь с ней поговорить?

— Нет, о чем мне с ней разговаривать?

— Не знаю.

— Вот и не задавай глупых вопросов.

— Ладно.

— Вы на Рождество в Сёрбёвог ездили?

— Да. Только что вернулись. Полчаса назад.

— И как там они, живы еще?

— Конечно.

— А бабушка болеет?

— Да.

— Это наследственное заболевание, знаешь? Паркинсон.

— Разве? — спросил я.

— Да. Так что ты в группе риска. Можешь заболеть. Тогда не удивляйся, откуда оно взялось.

— Вот возьмется, тогда и подумаю, — сказал я. — Слушай, мне ужинать пора, тут еда готова. Передавай Унни привет и мои поздравления!

— Ты позвони как-нибудь, Карл Уве. Когда мы вернемся. Ты почти никогда не звонишь.

— Хорошо, позвоню. Пока.

— Пока.

Я положил трубку и прошел на кухню. Кот улегся на придвинутый к столу стул — с него свисал взъерошенный хвост. Мама открыла духовку и положила на противень замороженные булочки.

— С едой у нас не очень, — сказала она, — но я нашла в морозилке булочки. Тебе сколько?

Я пожал плечами:

— Наверное, штуки четыре.

Она положила в духовку еще одну булочку и закрыла дверцу.

— Кто это звонил?

— Папа.

Я выдвинул стул рядом с тем, который занял кот, и уселся.

— Он же на юге, да? — Мама подошла к холодильнику.

— Да.

Она достала из холодильника сыры — белый и коричневый — и положила их на доску.

— И что он сказал? У них все хорошо?

— Да ничего особенного не сказал. Поболтать хотел. По-моему, он слегка перебрал.

Она положила сырорезку на сыр, взяла колбу из кофеварки и налила в чашку на другом конце стола.

— Будешь? — предложила она.

— Да, спасибо. — Я протянул ей чашку. — Но он одну странную штуку сказал. Что Паркинсон — наследственное заболевание. И что я в группе риска.

— Он так сказал? — мама посмотрела мне в глаза.

— Да, прямо так и сказал.

Я обрезал с сыра корку и положил ее на тарелку, но потом передумал, встал и выбросил в мусорное ведро.

— Этого точно никто не знает, — сказала мама.

— Да ты не волнуйся, — успокоил ее я. — Ты что, думаешь, я из-за этого переживать буду?

Мама села за стол. Я открыл холодильник и вынул из дверцы сок. Посмотрел на число. 31 декабря. Встряхнул пакет. Внутри еще немного оставалось.

— Неужели он так сказал? — повторила мама.

— Да, — подтвердил я, — но ты голову себе не забивай. Говорю же — он пьяный был.

— Я тебе рассказывала, как он с моими родителями познакомился? — спросила она.

Я покачал головой, открыл шкафчик и взял стакан.

— Они произвели на него сильное впечатление, оба. Но особенно твоя бабушка. Он назвал ее аристократичной.

— Аристократичной? — Я опустился на стул и налил в стакан сок.

— Да, он считал ее особенной. Говорил, что в ней есть достоинство. Знаешь, по сравнению с домом, где он вырос, у них довольно бедно и убого. Нет, бедными мы не были, еды и одежды всегда хватало, но едва-едва. По крайней мере, если сравнить с тем, как жили его родители. Не знаю, чего он ожидал, но он удивился. Наверное, еще и потому, что они отнеслись к нему не так, как он привык. Они отнеслись к нему серьезно. Как и ко всем остальным. Может, поэтому.

— Сколько ему тогда было лет?

Она улыбнулась:

— Нам обоим было девятнадцать.

— Ты, кстати, сока не хочешь? — спохватился я. — Тут осталось чуть-чуть.

— Нет, допивай, — ответила мама.

Я вылил сок и бросил пакет в раковину. Бросок вышел отменный, так что кот от резкого звука завозился на стуле.

— Он все про их глаза говорил, — продолжала мама, — я это запомнила. Сказал, что взгляд у них пронзительный и добрый.

— Так оно и есть, — сказал я.

— Да, в людях твой отец всегда разбирался, — проговорила она.

— Сейчас я бы этого не сказал. — Я отхлебнул сока и сморщился, такой он был кислый.

— Я отчасти поэтому и рассказываю, — сказала она, — чтобы ты понял, что вы видите лишь одну его сторону.

— Ясно.

Из щелки над дверцей духовки и из клапана на плите шел пар. Сколько уже булочки разогреваются? Шесть минут? Семь?

— Он был очень одаренным. Когда мы познакомились, он был внутренне намного богаче всех окружающих. В этом и была его проблема — дома на это никто не обращал внимания. Понимаешь?

— Да, разумеется.

— Вот так.

— Но если он обладал таким духовным богатством, почему, когда мы были детьми, он с нами так обращался? Я его до смерти боялся. Все это чертово детство.

— Не знаю, — ответила она, — возможно, от растерянности. Внешние запросы оказались несовместимыми с тем, что было у него внутри. Когда он рос, ему постоянно предъявляли разные требования, заставляли выполнять множество норм и правил. А потом он познакомился со мной, я стала выдвигать собственные требования, и не факт, что он оказался к ним готов. Скорее всего, нет.

— Да, он что-то об этом говорил, — сказал я.

— Правда?

— Да.

— Значит, вы это с ним обсуждаете?

Я улыбнулся:

— Не сказал бы. Скорее, он просто ноет. Слушай, кажется, булочки разогрелись.

Я встал, обошел стол, открыл духовку, по одной вытащил раскаленные булочки и, положив их в хлебницу, поставил ее на стол.

— Множество правил и внутренний сумбур — такой диагноз, да?

Она улыбнулась:

— Можно и так сказать.

Я разрезал булочку пополам и протянул половинку маме, а свою половинку намазал маслом, которое таяло, едва попав на серо-белую, местами вязкую от жара поверхность. Я отрезал два кусочка коричневого сыра и положил на хлеб. Сыр тоже расплавился.

— Почему ты просто не ушла? — спросил я.

— От папы?

Я кивнул с набитым ртом.

— Я и сама этим вопросом задавалась, — сказала она. — Не знаю.

Некоторое время мы ели молча. Удивительно — еще утром мы были в Сёрбёвоге. Казалось, что мы уехали оттуда намного раньше. Словно это был другой мир.

— Даже не знаю, что тут ответить, — проговорила мама, помолчав, — причин много было. Развестись — значит проиграть. К тому же мы всю взрослую жизнь прожили вместе. Конечно, я к нему привязалась. И еще я его любила.

— Это я не совсем понимаю, — признался я, — но ответ ясен.

— Про твоего отца можно много чего сказать, — добавила она, — но скучно с ним не было.

— Это да. — Я встал и пошел в прихожую за табаком.

— А Хьяртан, — начал я, вернувшись, — у него тоже сумбур в душе?

— Разве?

— А что — нет? — Я открыл пачку, достал бумагу и, насыпав на нее табака, слегка поворошил его, чтобы получилось не очень плотно.

— Может, и так, — сказала она, — по крайней мере, он что-то ищет. По-моему, эти искания у него всю жизнь. А когда находит, то долго потом за это держится.

— Ты про коммунизм?

— Например.

— А ты сама? — Я принялся скручивать бумажную гильзу. — Ты тоже ищешь?

Она рассмеялась:

— Я? Нет! Я выжить пытаюсь, только и всего.

Я облизал край бумаги, склеил края и прикурил.

Следующим вечером мы компанией сидели дома у одного знакомого гимназиста и пили пиво, которое стащили у них из подвала, за что нас выставили за дверь, и мы побежали с горы в город, весь покрытый снегом, он скрипел и хрустел под ногами, а со всех сторон лежала стужа, о которую обдираешь лицо, пока идешь, сквозь которую протискиваешься и которой нет конца. В магазинчике на заправке «Шелл», что на Эльвегатен, мы окружили какого-то коротышку, которому вздумалось заговорить с кем-то из наших девчонок, и запели: «Вот идет крутойкрутойкрутой» и «Вот идет тупойтупойтупой». Когда он обернулся, я пнул его по заднице, и все расхохотались. Мы расплатились, вышли и увидели, что они с приятелем нас поджидают. Приятель оказался намного крупнее. Такого никто не ожидал. Вот он, показал на меня коротышка. Здоровяк подошел ко мне и, ничего не говоря, посмотрел мне в глаза. Секунда, может, две — и он заехал головой мне в нос. Я осел на асфальт. Из носа текла теплая кровь. Что произошло? — думал я, — он ударил меня головой? Боли я не чувствовал.

Позади орал Хаук. Мне только шестнадцать, выкрикивал он, мне только шестнадцать! Только шестнадцать! Я выпрямился. Они бросились прочь, Хаук и еще двое — впереди, а за ними здоровяк. Он размахивал ножом. Я встал и подошел к девчонкам. Им никто не угрожал. Марианна сбегала за туалетной бумагой, и я вытер кровь. Вскоре с другой стороны вернулись Хаук и все остальные. По-прежнему напуганные, они зашли в магазинчик и попросили продавца вызвать полицию. Запал у всех прошел, наша компания разбрелась, кроме меня, желающих продолжать не нашлось, поэтому пришлось мне возвращаться домой на такси. Сидя на заднем сиденье, я смотрел в окно, в носу пульсировала кровь, а в голове стучало.

Едва открыв дверь, я понял, что Ингве вернулся. На полу стояли чемоданы, на крючке висела его куртка, под ней — грубые сапоги… Я решил застать его врасплох, предвкушение распирало грудь, и я распахнул дверь, включил свет и прокричал: «Та-дам!» Лежавший на кровати Ингве вскочил и растерянно заозирался, а я засмеялся. Смех одолел меня, я хохотал и не мог остановиться, а он вглядывался в меня; что с тобой такое, спрашивал он, что с твоим носом, но смех мешал мне ответить, и тогда он сказал, чтобы я ложился. Иди ложись, Карл Уве, а завтра поговорим.

— Ты прямо из Китая приехал? — спросил я сквозь смех, затем закрыл дверь и прошел к себе, а там, хихикая, разделся и повалился в кровать.

Голова ощущалась как ящик, полный всякой всячины, которая перекатывается туда-сюда, когда его поднимаешь. А теперь, подумал я, голова лежит неподвижно, но в ней все равно что-то перекатывается. И заснул.

Проснулся я оттого, что лицо болело. Я вспомнил, что произошло, и в ужасе вскочил.

А потом вспомнил, что Ингве вернулся.

Вот и хорошо.

В доме слабо пахло дымом, — видимо, растопили камин. Снизу, с кухни, доносились голоса — похоже, мама с Ингве завтракали.

Надев футболку и брюки, я спустился вниз.

Они посмотрели на меня. Ингве заулыбался.

— Пойду умоюсь, — сказал я и направился в ванную.

Ой-ой-ой.

Нос был свернут в сторону чуть ниже переносицы. К тому же он здорово распух, а в ноздрях запеклась кровь. Я осторожно смыл ее и вернулся на кухню.

— Что с тобой вчера стряслось? — спросил Ингве.

— Меня ударили в лицо. — Я сел за стол и положил на тарелку булочку. — Я вообще ничего не делал, это какой-то мужик на заправке подошел ко мне и врезал ни с того ни с сего. Потом он вытащил нож и погнался за моими приятелями. Просто чокнутый.

Мама вздохнула, но промолчала, а в следующую секунду мы забыли об этом, потому что Ингве продолжил рассказ о Китае. Судя по всему, рассказывал он уже давно. Его переполняли впечатления. Он болтал без умолку, и я представлял, как вокруг Кристин собирались толпы китайцев, восхищенных ее светлыми волосами, представлял сказочную Транссибирскую магистраль, дикий Тибет и чужие, непривычные цвета. Желтые полноводные реки и поросшие деревьями горы, незнакомые города и дешевые отели, Китайскую стену, паромы и поезда, и повсюду — толпы людей, собаки, куры, настолько далекие от заснеженного морозного пейзажа, насколько это вообще возможно.

Спустя два дня, в канун Нового года, Ингве отправился в Виндилхютту, а я надел новенькие лаковые ботинки и взятый напрокат смокинг и поехал к Бассе. Туда пришла и Ханна. Я пил водку с соком, мне захотелось потанцевать с Ханной, и мы танцевали, я выпил еще, сказал, что мы должны быть вместе, хотя давно уже не виделись, что для меня это стало прямо навязчивой идеей, Ханна отшутилась, я обиделся, танцевал с другими, пьянел, и в двенадцать, когда все собрались на улице, не только мы, но и соседи, мы начали поджигать фейерверки, но запустили их лишь в последнюю секунду, так что все вокруг затрещало и загрохотало, собравшиеся вопили и кричали, грохот стоял оглушающий, а я посмотрел на Ханну — она дрожала, и какая же она была красивая, да, этого не отнимешь, почему она отвергает меня, запрещает встать рядом и обнять ее, думал я, и тут у ее ног упала ракета.

Все ахнули и отскочили.

Вот он, мой шанс. Я бросился к ракете и собрался было отшвырнуть ее ногой в сторону, когда она взорвалась. Ощущение было странное, нога погорячела, я посмотрел вниз — брюки превратились в лохмотья. Текла кровь. Даже в ботинке зияла огромная дыра! Ехать в травмпункт я отказался, кто-то полотенцем вытер мне кровь и наложил повязку, я заорал, что я лейтенант Глан и что я прострелил себе ногу, чтобы Ханна поняла, как сильно я ее люблю. В разодранных брюках, с промокшей от крови повязкой я прыгал, выкрикивая, что я лейтенант Глан. Смутно вспоминается, как я сидел в углу на стуле и плакал, но в этом я не уверен. По крайней мере, домой я вернулся около пяти, помню, что я попросил таксиста остановить возле почтовых ящиков, чтобы шум не разбудил маму, и что перед сном я спрятал брюки и ботинки поглубже в шкаф. На следующее утро я снял повязку, положил ее в пакет, пакет засунул поглубже в мусор, а рану, оказавшуюся довольно глубокой, я промыл и заклеил пластырем, после чего пошел и плотно позавтракал.

Мы проживаем жизнь не в одиночестве, но это не означает, что мы замечаем тех, с кем живем. Когда папа переехал в Северную Норвегию и рядом со мной уже не было его тела, голоса, темперамента и взгляда, он в какой-то мере исчез из моей жизни в том смысле, что его присутствие свелось к неловкости, которую я испытывал, когда он звонил или когда что-то мне о нем напоминало: внутри меня словно включалось некое поле, в котором помещались мои чувства к нему, но его самого там уже не существовало.

Впоследствии я прочитал его дневниковые записи, сделанные в то Рождество, когда он звонил мне, и в последующие недели. В них он предстает человеком, полным сил и жизни, и, возможно, именно поэтому читать их мне так тяжело — он не просто не вмещается в мои к нему чувства, он намного превосходит их, цельный живой человек в расцвете лет.

Дневники нашел Ингве. Спустя несколько недель после похорон он взял напрокат большой автомобиль, поехал в Кристиансанн и, забрав из гаража папины вещи, отправился в маленький эстланнский городок, где папа жил последние годы, и взял то, что папа оставил там. Он перевез все это в Ставангер и сложил на чердаке, дожидаясь моего приезда, чтобы разобрать все это вместе со мной.

В тот вечер осенью 1998 года он позвонил мне и сказал, что ему на миг почудилось, будто папа жив и будто он ехал следом за Ингве по шоссе.

— Представляешь — а у меня машина его пожитками набита, — рассказывал Ингве. — Прикинь, как бы он разозлился, если бы это обнаружил? Полный бред, да, но я был уверен, что это он за мной едет.

— Со мной то же самое, — признался я. — Каждый раз, когда телефон звонит или кто-то стучится в дверь, я думаю, что это он.

— Ну да ладно, — продолжал Ингве. — Я нашел его дневники. Или, скорее, записные книжки. Он каждый день немного писал. В 1986, 1987 и 1988. Обязательно прочти.

— Это что, прямо дневники? — удивился я.

— Не совсем. Просто разрозненные заметки.

— И что там?

— Сам прочтешь.

Я приехал к нему через несколько дней, и мы выбросили почти все, что осталось после отца. Я забрал его резиновые сапоги, которые по-прежнему ношу даже сейчас, спустя десять лет; подзорную трубу — сейчас, когда я пишу это, она стоит передо мной на столе; сервиз и несколько книг. И вот эти его заметки.

Среда, 7 января

Встал рано, в 5:30. Тяпнул.

Вода в душе холодная.

Автобус из Пуэрто-Рико в 06:30. Тут тоже чуток принял на грудь.

И в аэропорту. Купил плеер. Самолет в 09:30. Рейс чуть отложили — в Кристиансанне в 16:40. Самолет до Осло в 17:05. Сложно.

То же самое в Альте. Встретил тут Харалдсена. Через Лаксэльв (-31°).

До дома на такси. Дома холодно. У меня с собой было — согрелся. День тяжелый.

Четверг, 8 января

Пытался встать на работу. Пришлось Харалдсену звонить и просить о помощи. Жуткое похмелье — весь день пролежал… Попробовал читать «Ньюсуик». Осилил телепрограмму. Завтра на работу?

Пятница, 9 января

Встал в 07:00. За завтраком тяжко.

Работал. Еле провел первые три урока. На большой перемене ужасный понос, поэтому урок по экономике отменил. Пошел домой лечиться ромом с колой. Творят чудеса. Спокойный вечер. Заснул до вечерних новостей.

Суббота, 10 января

Долго спал. На кухне пропустил рюмку шерри. Вечер в теплой компании — «Смирнофф» Блю и я!

Воскресенье, 11 января

Проснулся и подумал, что день будет плохой. И не ошибся!

Понедельник, 12 января

С воскресенья на понедельник спал плохо. Ворочался и слышал «голоса». Пошел на работу. Начал с английского. Плохо, когда чувствуешь себя не очень. А вечерние занятия даются еще тяжелее!

Вторник, 13 января

Еще одна бессонная ночь. Как будто тело не хочет мириться с отсутствием выпивки. Пошел на работу.

Вторник, 20 января

Опять плохо спал. Когда «снотворного» не примешь, оно вечно так. Если спишь всего 1,5 часа, работу делаешь плохо. Лютефиск на ужин — вкуснее не бывает. Вечером долго спал — до 22 часов. Работал до трех ночи. Постоянно теперь по ночам работаю!

И далее в том же духе. Он пьет каждые выходные и все чаще и чаще в будни, потом пытается завязать, держится несколько дней или даже недель, но не получается, его мучает бессонница и тревога, он слышит голоса и так изматывает себя, что когда читаешь, как он наконец идет в винную монополию или пивной магазин и возвращается домой с выпивкой, а его внутренний раздрай утихомиривается, то становится почти радостно.

Четвертого марта он записал лишь: «Ингве, Карл Уве, Кристин». На зимние каникулы мы тогда поехали к ним в гости. Папа оплатил поездку всем троим. Когда мы приехали, у Унни гостил ее сын, Фредрик. Из Кристиансанна в Берген я летел вместе с Кристин. Разумеется, из-за того, что произошло между мной и Сесилией, я немного переживал, но Кристин ни словом об этом не упомянула и общалась со мной так же, как и всегда. В Бергене к нам присоединился Ингве, и мы полетели в Тромсё, а последний отрезок маршрута летели на крохотном турбовинтовом самолетике.

Пейзаж за бортом был дикий и пустынный, редко-редко внизу показывались дом или дорога, а когда мы долетели до аэропорта, то ни о каком плавном снижении и речи не было — самолет начал снижаться почти вертикально, словно хищная птица, пикирующая на добычу, — сравнение едва успело прийти мне в голову, как он уже коснулся посадочной полосы, резко затормозил и мы уткнулись в сиденья перед нами.

Пассажиры гуськом потянулись к маленькому зданию аэропорта. На улице было холодно, облачно и сплошь бело, не считая блестящих черных проплешин на слишком крутых склонах, на которых не мог удержаться снег.

Папа ждал нас в зале прибытия, вежливый и напряженный. Он спросил, как мы долетели, но ответа не слушал. Когда он поворачивал ключ зажигания и снимал машину с «ручника», руки его тряслись. Он молчал всю дорогу, пролегавшую через пустынный, туманный и величественный пейзаж, до самого города. Я посмотрел на его руку — рычаг переключения скоростей он сжимал уверенно, — но стоило ему поднять ее, как та принималась дрожать.

Дом, обращенный окнами на море, возле которого он остановился, находился неподалеку от центра, в квартале, построенном, судя по стилю, в семидесятых. Унни с папой снимали весь верхний этаж, а из гостиной дверь вела на большую веранду. Окна казались шершавыми, и я подумал, что виной тому оседающая на стеклах морская соль, хотя отсюда до моря было несколько сотен метров.

Унни встретила нас на пороге, улыбнулась и обняла всех по очереди. Парень, по-видимому Фредрик, смотрел в гостиной телевизор. Увидев нас, он поздоровался.

Он улыбнулся, и мы улыбнулись в ответ.

Фредрик был высокий, темноволосый, его присутствие ощущалось сразу. Он опять уселся в кресло, и я пошел в прихожую за рюкзаком. Проходя мимо кухни, я увидел, что папа стоит перед холодильником и жадно пьет пиво.

Унни показала нам наши комнаты, и я отнес туда свои вещи. Когда я вернулся, пустая бутылка стояла на столе, а папа разделывался со второй. Он рыгнул и, поставив бутылку рядом с первой, вытер с бороды пену и повернулся ко мне.

Напряжение исчезло.

— Есть хочешь, Карл Уве? — спросил он.

— Пожалуй, да, — ответил я. — Но не обязательно прямо сейчас. Когда вам удобно будет, тогда и поедим.

— Я говядину купил и красное вино. Можно приготовить. Или креветки поедим. Тут, на севере, креветки крупные и вкусные.

— Меня и то, и другое устраивает, — сказал я.

Он достал из холодильника еще одну бутылку.

— Каникулы — самое время пива выпить, — сказал он.

— Да.

— Ты потом тоже выпей, за обедом.

— Отлично, — согласился я.

Ингве и Кристин уселись на диван и оглядывались, как все мы в незнакомом месте, постепенно привыкая к обстановке, и в то же время постоянно видели друг дружку, не всегда глазами, но всем существом, — так бывает у любящих, когда они во всем присутствуют вдвоем. Кристин была воплощением радости и естественности, и Ингве это шло на пользу, он словно распахивался ей навстречу и рядом с ней сиял, почти как ребенок.

Фредрик сидел на стуле напротив них и нехотя отвечал на их вопросы. На год младше меня, он жил со своим отцом где-то в Эстланне, играл в футбол, был неравнодушен к рыбалке, слушал U2 и The Cure. Я сел рядом с ним. Над диваном висела картина Сигвальдсена — ее папа забрал себе после развода, по двум другим стенам тоже были развешаны картины, которые прежде висели у нас дома. В другом углу я заметил кресла, прежде стоявшие дома, в кабинете у папы, и один из ковров тоже был оттуда же. Остальную мебель я тоже вспомнил — ее привезли из квартиры Унни.

Папа сидел на диване. Одной рукой приобняв Унни, в другой он держал бутылку пива. Я радовался, что Ингве с Кристин тут вместе со мной.

Папа задавал Ингве вопросы, тот отвечал коротко, но доброжелательно. Потом Кристин решила сама наладить беседу и принялась расспрашивать про город и школу, где они работали. Отвечала ей Унни.

Немного погодя папа повернулся к Фредрику. Он обращался к нему благодушно и непринужденно, а вот от Фредрика исходила холодность, папа ему явно не нравился, и тут я его понимал. Только идиот не распознал бы в его голосе фальшивых ноток — папа словно с ребенком разговаривал, да и то явно ради Унни.

Фредрик бросил что-то дерзкое, папа на несколько секунд уставился перед собой, Унни одернула сына, хоть и ласково. От неловкости тот заерзал на стуле. Папа еще немного посидел, отхлебывая пиво, затем поднялся, поддернул брюки и пошел на кухню готовить ужин. Мы остались в гостиной и болтали с Унни. В восемь ужин был готов, а папа — пьян и пытался угодить каждому, но выходило неловко и от этого глупо. Особенно нелегко пришлось Фредрику. Мы-то к папе привыкли и ничего иного и не ждали, а Фредрик из-за этого придурка лишился матери.

Потом папа долго сидел с глупой, недовольной миной, пока наконец не встал и не скрылся в спальне. Унни последовала за ним, и вскоре они как ни в чем не бывало вернулись и стали рассказвать про отпуск и разбирательства с туристическим агентством. Как выяснилось, однажды, когда они были в отпуске, у папы случился приступ и его на скорой увезли в больницу. По словам папы, ему стало плохо с сердцем. Как бы там ни было, он подал в суд на агентство, потому что в отеле он пережил несколько неприятных моментов — повздорил с местными представителями агентства, поссорился с другими туристами и теперь настаивал, что все вокруг намеренно их притесняли, да считай что почти затравили, и папино сердце этого не выдержало. Ему пришлось два дня пролежать в больнице. Он показал нам несколько снимков, довольно неприятных, — например, две фигуры на террасе, снятые с увеличением: вот эти двое вскакивают, машут кулаками и надвигаются на того, кто их снимает. Что они такое творят? Смотри, как разозлились, комментировал папа. Скандалисты. Прямо как наш Гуннар. А Гуннар-то в чем провинился, спросил Ингве. Гуннар, переспросил папа, а я тебе скажу. Он все лето бродил вокруг нашей квартиры на Эльвегатен и все вынюхивал. Позаботиться обо мне решил, чтобы я не пил. Сам-то он такой распрекрасный, братец мой. Представь — он мне напрямую сказал, чтоб я притормозил. Собственного брата решил воспитывать! Да он еще под стол пешком ходил, когда я был уже взрослым. Мне что же, нельзя у себя на лужайке пива выпить? Это уже переходит всякие границы. А посмотри, как он к бабушке с дедушкой подлизывается. Это он дачу хочет заполучить. Давно на нее зарится. И ведь получит. Ядом своим их отравит.

Мы с Ингве молча переглянулись.

Как же он до такого опустился? Гуннар — его младший брат, который не только живет достойно, но и воспитал детей так, что они доверяют ему. Я видел это каждый раз, встречаясь с ними, в глазах у них не было ни капли страха, наоборот — своего отца они любили. Если он и упрекнул папу в том, что тот перебарщивает с выпивкой, он поступил правильно, кто еще мог бы об этом сказать? Я? Ха-ха, не смешите. А что до дачи, так Гуннар единственный из братьев ею пользовался, он обожал туда ездить. В отличие от папы. Если дача достанется папе, то он просто ее продаст.

Я посмотрел на него: глаза мутные, а на губах дурацкая ухмылка, как всегда, когда он пьян.

— Наверное, слайды лучше завтра посмотреть, — сказал Ингве, — сегодня уже поздно.

— Какие слайды? — спросил папа.

— Из Китая.

— Да, точно, — пробормотал папа.

Унни потянулась.

— Ну, — проговорила она, — пойду-ка я спать.

— Я тоже скоро приду, — сказал папа, — только поговорю еще немножко с сыновьями — они проделали такой долгий путь, чтобы увидеться со своим отцом.

Унни погладила его по голове и скрылась в их комнате. Едва за ней закрылась дверь, как Фредрик встал.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Ты тоже спать? — удивился папа. — Ты же не беременный! — И он захохотал, а я участливо посмотрел на Фредрика, давая понять, что я на его стороне.

— Я тоже что-то устала, — вмешалась Кристин. — Может, это после дороги, а может, от морского воздуха. Спокойной ночи!

Она ушла, а мы втроем сидели и молчали. Уставившись в пустоту, папа допил пиво и принес новую бутылку. Я пьян не был, но выпитое ощущалось.

— Вот мы и собрались вместе, — начал папа.

— Да, — сказал я.

— Как в старые времена. Помните, как в Тюбаккене было? Ингве и Карл Уве. Сидели вот так же на кухне и завтракали.

— Такое не забудешь, — сказал Ингве.

— Да, — вздохнул папа. — Но ведь и мне было тяжко. Так и знайте.

— Много кому тяжко, — возразил Ингве, — но на детях не все вымещают.

— Да, — согласился папа.

Он заплакал.

— Как я счастлив, что вы приехали, — сказал он.

— А без сентиментальности можно? — спросил Ингве. — Почему бы об этом просто не поговорить?

— Унни носит под сердцем новую жизнь. Это будет ваш брат или сестра. Только представьте.

Улыбнувшись сквозь слезы, он вытер глаза, допил пиво и свернул самокрутку.

Мы с Ингве переглянулись. Бессмысленно, он так и будет нести околесицу.

— Пойду-ка я спать, — решил Ингве.

Когда он ушел, папа ничего не сказал. Мне не хотелось оставлять отца одного, поэтому я ненадолго остался с ним, но папа молчал и уходить не собирался — он сидел, уставившись перед собой, поэтому я тоже встал и пошел спать.

На следующий день, позавтракав, мы с Ингве, Кристин и Фредриком отправились гулять по городу. Мы немного прошлись по заснеженным улицам, темным и продуваемым ветром, затем Ингве с Кристин зашли в магазин одежды, а мы с Фредриком засели в кафе. Сперва мы, чтобы было от чего отталкиваться, обменялись мнениями о музыкальных группах. Затем принялись обсуждать, чем в этом богом забытом городе можно заняться. Не киснуть же в четырех стенах. Фредрик сказал, что неподалеку есть бассейн, — может, заглянуть туда попозже? Отлично придумали, похвалила Унни, когда мы вернулись домой. Да, молодцы, послышался из гостиной папин голос, я уже много лет в бассейне не бывал. Ты что, тоже пойдешь, удивилась Унни. Ну да, а почему нет, отозвался папа. Фредрику это не понравилось, я видел, но подумал, что до вечера еще долго и, возможно, все уладится. Отвезла нас Унни, потому что папа успел выпить пару бутылок пива. Мы прошли в раздевалку и уселись на скамью.

Папа начал раздеваться.

Я отвернулся. Прежде я еще не видел, как он раздевается, никогда не заставал его за таким интимным занятием. Он сложил брюки, положил сверху носки, сел на скамейку и расстегнул рубашку.

Меня бросило в жар, я не знал, куда девать глаза, потому что папа стянул с себя трусы и на несколько секунд остался совсем голым.

Я его никогда не видел голым и с внутренним содроганием отвел взгляд.

Он посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

Все остальное исчезло, осталась лишь эта обращенная ко мне улыбка, а дальше он отвернулся и натянул плавки.

Я тоже надел плавки, и мы вместе направились к большому бассейну.

Когда мы вернулись домой, ужин уже ждал нас, Унни приготовила фондю. Папа в одиночку выпил бутылку красного вина, после чего Ингве и Кристин стали показывать слайды из Китая. Проектор Унни принесла из школы. Ингве и Кристин показывали и комментировали, папа смотрел без особого интереса, я заметил, что Ингве злится, и подумал, что зря он вообще обращает на папу внимание.

Фредрик что-то насмешливо ответил папе, тот рассердился и одернул его, Унни рассердилась и выскочила из комнаты, папа с трудом поднялся на ноги и заковылял за ней, из-за двери послышались их крики, а мы сидели в гостиной и притворялись, будто ничего не происходит. Что-то ударилось о стену, крики переросли в вопли. И все стихло. Папа снова вернулся в гостиную, но ничего не сказал, лишь молча выпил и вдруг, глупо улыбнувшись, посмотрел на Фредрика и сказал, что завтра, если Фредрику захочется, они могли бы вместе порыбачить. Что его собственные сыновья рыбалку не любят.

Из всех дней, о которых папа упоминает в своих записных книжках, мне хорошо запомнился только этот, видимо, потому, что тогда я первый и единственный раз увидел его голым.

В записной книжке он пишет:

Пятница, 6 марта

Были в бассейне с К. У. и Фредриком. Опять плавал — странные ощущения. Дома ели фондю и смотрели слайды из Китая. Потом болтали. Перепил. Поскандалили. Унни разозлилась и расколотила часы. Обидно.

В последний наш вечер там я опять засиделся в гостиной после того, как все остальные улеглись. Я курил, заварил себе чай, читал случайно подвернувшуюся книжку, затем вытащил их фотоальбом — хотел напоследок посмотреть те странные снимки — и наткнулся на какие-то документы. Из них следовало, что турагентство связалось с больницей, куда положили папу, и установило, что причиной приступа было злоупотребление спиртным и лекарствами.

Внутри у меня похолодело.

Лекарства?

Какие еще лекарства?

Там были и другие документы, я и их тоже просмотрел. Некоторые относились к судебному разбирательству, начатому, по всей видимости, той весной. Причиной его стало происшествие на автовокзале в Кристиансанне, и, читая, я вспомнил, как папа однажды упоминал об этом, сказал, будто к нему безосновательно придрались, вот только я и не знал, что он это довел до суда. Как бы то ни было, дело он проиграл вчистую и его обязали выплатить судебные издержки.

Что же такое с ним творится?

Я поставил фотоальбом на место, почистил зубы и пошел в отведенную мне тесную комнатку. Там я разделся, лег в кровать и, погасив свет, уткнулся в подушку.

Но заснуть не получалось. Немного погодя я встал, вернулся в гостиную, сел на диван, поближе к маленькой тумбочке с телефоном, снял трубку и набрал номер Ханны.

Иногда я звонил ей по ночам. Если бы ответил ее отец, я бросил бы трубку, но такое было маловероятно: у Ханны в комнате стоял параллельный телефон и она всегда успевала ответить первой. И сейчас тоже.

Мы болтали час. Я рассказал ей немножко, как тут дела, что в конце лета у меня родится сестра или брат и что я не представляю, каково это. Рассказал, каким стал папа и про Ингве с Кристин. Она слушала, смеялась, когда я шутил, и тяжесть отступила, мы переключились на другие темы, заговорили об экзаменах, о моих прогулах, ее занятиях в хоре и о том, чем займемся, окончив школу.

Внезапно дверь распахнулась и в гостиную влетел папа.

— Все, пока, мне пора, — сказал я и положил трубку.

— Ты чего это вытворяешь, а, парень? — рявкнул он. — Ты хоть знаешь, сколько времени?

— Прости, — сказал я. — Я старался говорить потише.

— Да кто тебе вообще разрешил телефон трогать? И сколько ты проболтал?

— Час.

— Час! Ты хоть в курсе, сколько это стоит? Я тебе билет сюда оплатил, и вот, значит, благодарность? Ну-ка живо в кровать!

Я склонил голову, чтобы он не увидел моих слез, встал и, отвернувшись, прошагал к себе. Сердце колотилось, по телу расползался страх, а когда я, стаскивая с себя брюки, приподнял ногу, то заметил, что она дрожит.

Дождавшись, когда он точно уснет, я снова прокрался в гостиную, нашел ручку, лист бумаги и конверт и написал шутливую записку: мне очень неловко, что я воспользовался его драгоценным телефоном, но, по крайней мере, деньги за звонок возвращаю. Положив в конверт сто крон, я заклеил его, написал папино имя и сунул его на полку между книгами, где папа, скорее всего, нашел бы его после моего отъезда.

Дома я думал о папе редко, разве что когда он звонил или его присутствие проявлялось как-то иначе. Но проблема заключалась не в этом. Я начал жить двойной жизнью. По вечерам мне нравилось оставаться дома с мамой, мы пили чай и болтали, слушали музыку, смотрели телевизор или занимались своими делами, однако мне также нравилось бывать в городе и напиваться. Водительского удостоверения у меня не было, а автобусы ходили редко, но мама всегда говорила, что она приедет и заберет меня, мне достаточно лишь позвонить ей, пускай даже посреди ночи. Я звонил, она снимала трубку, и через час я открывал дверцу и садился в машину. Мама не возражала, если я пропускал стаканчик, но пьянство она, мягко говоря, не любила, поэтому многое приходилось от нее скрывать. Я ночевал у знакомых или говорил, что ей вовсе не обязательно меня встречать, меня подбросит кто-нибудь еще, и порой так оно и бывало, меня довозили до дома, а иногда я ехал на такси или дожидался ночного автобуса. Мама за мной не следила, она мне доверяла, и мое поведение дома не позволяло ей во мне усомниться. Находясь рядом с ней, я не притворялся. С Хильдой я тоже не притворялся. И напиваясь с Эспеном или еще кем-нибудь, я тоже был искренним. Я был искренним, но одна моя искренность не уживалась с другой.

Я скрывал от мамы и еще кое-что. Например, что прогуливаю школу. Такое случалось все чаще и чаще. Я больше времени проводил вне школы, чем в ней. Как-то раз я попался: вместо школы остался бездельничать дома, а мама вернулась раньше обычного. Последовал неприятный разговор, мама сказала, что в школу надо ходить, это важно, а на то, что важно, нельзя просто махнуть рукой. Она сказала, что в детстве со мной обходились строго, чересчур строго, и что сейчас она старается дать мне свободу, но я этой свободой злоупотребляю. Существуют определенные нормы, и я сам должен их для себя установить. Я сказал, что школа — не самое важное в жизни, мама ответила, что, может, и так, но «отныне ты будешь ходить в школу, вот и все, это твоя обязанность. Обещаешь?» Я пообещал. Обещание я не сдержал, но стал тщательнее заметать следы. Мне попался удивительно отзывчивый классный руководитель, он решил, будто мне приходится нелегко. Однажды на школьной экскурсии он сел рядом со мной и сказал: «Я знал, Карл Уве, что у тебя сейчас тяжелые времена, скажи, если тебе нужна помощь или если просто захочешь поговорить». Я улыбнулся и сказал, что так и сделаю, и едва не расплакался от этой внезапной заботы, но в следующий миг слезы отступили. Я прогуливал школу не оттого, что мне было нелегко, наоборот — мне нравилось прогуливать, болтаться по городу, сидеть со знакомыми в кафе, заходить на радио, покупать пластинки или читать, валяясь дома на диване. Я давным-давно решил, что учиться дальше не стану, все, что мы изучаем, — чепуха, а главное — это жить, жить как захочется, иначе говоря, наслаждаться жизнью. Для кого-то наслаждение жизнью заключается в работе, а для других — в том, чтобы не работать. Да, я понимал, что мне нужны деньги, а значит, мне тоже надо работать, но не все время, и не заниматься тем, что заберет все мои силы и поглотит мою душу, так что в итоге я превращусь в придурка средних лет, который только и делает, что подстригает кусты возле дома и печется о том, чтобы выглядеть не хуже соседей.

Этого мне не хотелось.

Но с деньгами выходила загвоздка.

Чтобы справляться с расходами, мама стала больше работать. Помимо медучилища, на выходных и во время отпусков она стала дежурить в больнице в Эге. Деньги нужны были, чтобы заплатить за дом. Выкупив его у папы, мама взяла большой кредит. На мне это никак не сказалось: мне выплачивали гонорары в газете и я получал алименты от папы, а если умудрялся потратить и то, и другое, то всегда мог попросить чуть-чуть у мамы. Порой она критиковала мой выбор, когда однажды в пятницу вечером я купил три новые пластинки, хотя при этом ходил в ботинках с рваной подошвой.

— Но это материальные ценности, — отмахнулся я, — это всего лишь вещи, а музыка — нечто совсем иное. Духовная ценность! И как раз ее нам в действительности и надо, и важно помнить об этом. Все ставят во главу угла вещи. Всем хочется новую куртку, и новую обувь, и новую машину, и новый дом, и новый фургон для кемпинга, и новую дачу, и новую лодку. А мне нет. Я покупаю книги и пластинки, потому что благодаря им мы познаем суть, узнаем, что значит быть человеком. Понимаешь?

— Да-да, в каком-то смысле ты прав. Но ходить с оторванной подошвой довольно неудобно, разве нет? Да и смотрится не очень.

— Чего ты от меня хочешь? Денег у меня больше нет. В этот раз я сделал выбор в пользу музыки.

— У меня в этом месяце немножко осталось. На обувь я тебе дам. Но обещай, что купишь обувь, а не еще что-нибудь.

Я вышел из ее кабинета в медучилище и пошел в центр, где купил кроссовки и — на распродаже — пластинку.

На пасху моя футбольная команда отправлялась в Швейцарию, в тренировочный лагерь, и мне, разумеется, тоже захотелось, но стоило это недешево, и мама сказала «нет»: прости, мне хотелось бы, чтобы все было иначе, но денег у нас недостаточно.

За неделю до отъезда она положила на стол передо мной деньги.

— Надеюсь, еще не поздно? — спросила она.

Я позвонил ответственному за поездку, и тот подтвердил, что еще не поздно и я могу поехать со всеми.

— Замечательно! — воскликнула мама.

В последние дни перед поездкой я закончил статью о Принсе, над которой уже давно думал. В статье говорилось о его новом альбоме Sign o’ the Times, от которого я был в восторге и жаждал поведать об этом всему миру.

И мы покатили. Автобус ехал через Данию и Германию, настроение у всех было отличное, по пути мы пили беспошлинное пиво, и когда мы добрались до отеля, то Бьорн, Йогге, Эксе и я сошли, а автобус отправился дальше, к границе с Италией, где проходило несколько матчей высшей лиги. Мы же предпочли сидеть в баре и пить. Когда остальные около десяти вечера вернулись, мы пребывали в отличном расположении духа, зато они после поездки устали и все, как один, завалились спать. Я жил на пятом этаже, в одном номере с Бьорном, в невиданно роскошном номере, с изящной мебелью, зеркалами и коврами. Мы взяли по пиву и развалились на кроватях. Было всего одиннадцать, так, может, смотаться в город? После десяти выходить запрещалось, а в одиннадцать уже был отбой, но за нами никто особо не следил. Мы выждали еще немного, не хотели столкнуться с кем-нибудь в коридоре, а потом вышли, поймали такси, пробормотали: «Downtown»[33] — и, откинувшись на сиденье, помчались по незнакомым улицам, залитым мягким светом фонарей. Возле какой-то площади таксист остановил машину, мы расплатились, вышли и побрели по улице. Вскоре мы оказались возле большого здания. Внутри играла музыка, а у двери стояли охранники. Мы вошли внутрь. Там были танцполы, бары, огромное казино и сцена, на которой красивые женщины раздевались под музыку. Другие красивые женщины в легкомысленных нарядах расхаживали среди гостей. Мы с Бьорном переглянулись. Что это за волшебное место? Мы ходили по залам и пили, немного постояли перед сценой со стриптизом, ужаснулись, поняв, что расхаживающие среди публики девушки — это те же самые стриптизерши, потому что еще недавно мы глазели на нее снизу вверх, а теперь она оказалась совсем рядом. Мы прошли на танцпол, заглянули в разные бары, слонялись по залам с рулетками, где на мужчинах были темные костюмы, а на женщинах — вечерние платья, и очутились перед двустворчатой дверью, за которой в просторном помещении стояли группками люди, а официанты в черно-белой униформе разносили подносы с закусками и бокалами. Мы ни с кем не разговаривали, но выпили порядочно, ушли в половине четвертого утра и спустя шесть часов бегали на первой тренировке словно во сне. Перед следующим заходом мы пару часов поспали, потом поужинали, взяли в баре по пиву и опять поехали на такси в это похожее на дворец место, чтобы до следующего утра окунуться в сказку. Утром нас повезли в Альпы кататься на лыжах. От этого тоже веяло сказкой: небо было совершенно синим, сияло солнце, повсюду, куда ни посмотри, устремлялись ввысь заснеженные горы; мы ехали на подъемнике, болтая обутыми в лыжи ногами, и спустя несколько минут все замирало. Мы словно оказывались в ином измерении, где всепоглощающую тишину нарушало лишь тихое поскрипывание подъемника. Меня переполняло ликование, тишина казалась огромной, как огромно море, но восторг, как всякая радость, нес в себе и боль. Тишина здесь, наверху, до краев наполненная красотой, заставила меня увидеть себя самого, заметить себя, не собственную личность или нравственность, нет, к моей психологии это отношения не имело, я просто ощущал, что я существую, как мое тело движется вверх, я был там, пережил это, и теперь готов был умереть.

По пути обратно я спал в автобусе, проснулся с головной болью, выпил в баре пива, поужинал и взял еще пива. В тот вечер все собрались на дискотеку неподалеку от отеля. Мы пришли туда в час ночи, я танцевал, и пил, и нахваливал всех, кого видел. Возвращаясь в отель, мы с Бьорном залезли на крышу. Крыша была не простая, а швейцарская, мы преодолевали башенку за башенкой, потея, карабкались вверх и наконец добрались до самой верхушки. Внизу, метрах в тридцати, на парковке собрались зеваки. Мы выпрямились и, дрожа, прокричали что-то в ночную темноту, а после опять скрючились и принялись спускаться. Когда до земли оставалось несколько метров, к нам бросились двое мужчин с фонариками. Лучи от фонариков метались из стороны в сторону. Polizei[34], сказали они, остановившись перед нами. Один из них вытащил удостоверение и посветил на него фонариком. Глянь, его Деррик звать, хохотнул я. Мы спрыгнули на асфальт. К нам подбежал наш старший. Он чуть-чуть говорил по-немецки и попробовал объяснить все полицейским. Те смотрели на нас недоверчиво, но все же отпустили. Возле отеля к нам подошел кто-то из взрослой команды. И сказал, что мы храбрые и крутые, потому что пьем каждый вечер и на крышу залезли, мы — образец для подражания, ему тоже так хотелось бы, но смелости не хватает, ему до нашей крутизны далеко, но, говорит, я вами восхищаюсь.

Так и сказал. Восхищаюсь.

Ни за что бы не подумал, признался я Бьорну, когда парень отошел. Да уж, согласился Бьорн. Неплохо, сказал я, он нами восхищается, надо же. Бьорн посмотрел на меня. Я прямо охренел, когда полицейские подошли к нам и начали фонариками на свои удостоверения светить, сказал он. Polizei! Polizei! Мы расхохотались. Потом до меня дошло, что парень знал про наши ночные вылазки. Получается, все знали? Да какая разница? В худшем случае нас исключат, но мы же все равно только в пятой лиге, к тому же скоро мы станем выпускниками, так что один хрен.

В отеле все собрались у нас в номере. Кто-то из старших приехал с девушками, и пара девушек тоже прибилась к нашей компании. Я заметил, как Бьорн разговаривает с одной из них, по имени Аманда. Ей было лет двадцать пять, и она встречалась с Йораном. Неужто он к ней подкатит? Прямо тут?

Ну да, так он и сделал. Когда гости стали расходиться, Бьорн тоже куда-то подевался, а я лег на кровать и прямо в одежде заснул, но вскоре Бьорн меня растолкал.

— Сейчас Аманда придет, — сказал он. — Ты не выйдешь? На полчасика?

Я встал. Перед глазами висела пелена.

— Да, ладно. — Я подошел к окну и открыл его.

— Ты чего, в окно выйти хочешь? Это пятый этаж, ты не забыл?

— Нет-нет, — я покачал головой, — помню.

Под окном тянулся выступ как раз такой ширины, что умещалась моя ступня. На высоте двух метров над этим выступом был еще один. Я встал на нижний, уцепился за верхний и, переступая мелкими шажками, сдвинулся в сторону. Высунувшись в окно, Бьорн наблюдал за мной.

— Ты это брось, — испугался он. — Давай назад.

— Пока ты будешь с Амандой, я тут подожду. Вернусь через полчаса.

Он еще немного посмотрел на меня и закрыл окно. Я взглянул вниз. Перед входом в отель, посреди небольшой площади, виднелся фонтан, а с краю площади — несколько машин. От дороги территорию отеля отделяла высокая каменная стена. На улице никого не было, но в три часа ночи оно и неудивительно.

Я медленно приблизился к окну соседнего номера. Шторы были задернуты, и я ничего не разглядел. Я вернулся назад, остановился перед окном, вытянул шею и заглянул внутрь. Они лежали на кровати Бьорна, ноги их сплелись, руки Бьорна шарили у нее под платьем. Я выпрямился, сделал несколько шагов в сторону и опять посмотрел вниз. По-прежнему пусто. Сколько я уже тут простоял? Минут десять? Я разжал пальцы одной руки и стал шарить в карманах в поисках сигарет и зажигалки. Вытащил сигарету, сунул ее в рот и умудрился прикурить, даже не шелохнувшись. Дождавшись, когда окурок мой превратился в крошечный глаз внизу на асфальте, я двинулся обратно и постучал в окно. Бьорн вскочил. Аманда встала. Бьорн подошел к окну. Аманда пошла к двери, Бьорн развернулся и, кажется, хотел было броситься следом, но одумался и открыл мне окно.

— Еще бы пять минут, — пожаловался он. — Не мог еще пять минут подождать?

— Откуда ж я знал? — я пожал плечами. — С виду вы не особо далеко продвинулись.

— Ты чего, подглядывал?

— Нет, — сказал я, — я пошутил. Ну ладно, я спать хочу. Да и тебе поспать не помешает. У тебя завтра трудный день — будешь с Йораном разбираться.

Бьорн фыркнул:

— Он очень доверчивый и вряд ли заподозрит, что у нее есть кто-то еще.

— По-моему, он неплохой, — сказал я.

— Ага, по-моему, тоже. Но Аманда еще лучше. — И он расхохотался.

Я улегся на кровать и тут же заснул, так и не найдя ответа на загадочный, мучивший меня вопрос: зачем Аманде понадобился Бьорн? Что он такого сделал, что она запала на него?

В последний вечер в Люцерне, после ужина, возле отеля нас ждал автобус. Нас собирались куда-то свозить. Куда — это была тайна. И, разумеется, привезли нас в уже знакомое нам казино. Пока остальные разинув рты плутали по залам, мы с Бьорном, привычно расположившись за столиком перед сценой со стриптизершами, пили белое вино.

— Она вчера мне свой телефончик дала, — сказал Бьорн, — сказала, чтобы я, как вернусь домой, позвонил.

— Зачем ей это все надо? — не удержался я. — Они с Йораном что, расстались?

Бьорн покачал головой:

— Нет, не расстались. А ты что, не рад за меня?

— Почему, рад. Она милая.

— Милая? Да она просто чудо. Потрясающая. И ей двадцать четыре года!

Мы допили вино и прошлись по залам. Немного погодя Бьорн исчез, оставив меня в одиночестве. У двустворчатой двери я вдруг решился и подошел ближе. «What is going on here?»[35] — обратился я к щуплому лысому мужчине в очках. «It’s a conference»[36], — ответил он. «For who?»[37] — спросил я. «Biologists»[38], — сказал он. «Okey, — кивнул я. — Interesting!»[39] Он отошел в сторону, а я огляделся. Возле круглых столиков стояли люди, но теперь их стало заметно меньше, чем прежде. На одном из столиков лежала маленькая серо-белая карточка. Я подошел поближе. Это оказался бейдж. Я прикрепил его к лацкану пиджака и направился к двери. За дверью оказался большой зал, где полукругом в несколько рядов стояли кресла, а в середине высилась кафедра. За кафедрой стоял мужчина. Он что-то рассказывал. Было занято чуть больше половины кресел. Я спустился и, свернув, двинулся вдоль сидений. Когда я шел, сидящие вставали, прямо как в кино. Наконец я сел и, закинув ногу на ногу, посмотрел на лектора. Ну что ж, тихо пробормотал я, что ты там рассказываешь? How very interesting![40] Через двадцать минут, в течение которых я разглядывал публику и докладчика, чей дребезжащий в микрофоне голос заполнил весь зал и навязчиво вертелся в голове, я встал и вернулся на дискотеку. Большинство юниоров смотрели стриптиз. Когда я подошел, ко мне бросился Йогге:

— Ты мне денег не одолжишь?

— А сколько тебе надо? У меня чуток есть, но немного.

— Тысяча есть?

— На что тебе целая тысяча?

— Вообще-то мне две тысячи надо. Тут столько шампанское стоит.

— Две тысячи за шампанское? Рехнулся, что ли?

— Если купить какой-нибудь из женщин дорогую выпивку, то разрешается с ними поговорить. А если купишь шампанское, с ними переспать можно!

— Так вот ты чего надумал.

— Да, но блин, денег бы нарыть! Так есть у тебя или нету? — Он огляделся. — Ну дайте, пожалуйста. Мне надо две тысячи крон. Я еще ни разу не трахался. Мне восемнадцать, а секса у меня не было! У вас-то он был. А у меня — нет. И стоит это две тысячи крон. Ну пожалуйста, пожалуйста!

Он опустился передо мной на колени и умоляюще сложил руки.

Хуже всего, что все это он проделывал совершенно серьезно.

— Мне надо переспать с женщиной. Больше я ничего не хочу. И здесь мне выпал шанс. Класть я хотел, что они шлюхи. Они все такие невероятные красотки! Ну соглашайтесь. Сжальтесь хоть немного. Харалд! Эксе! Бьорн! Карл Уве!

— У меня не очень много, — сказал я, — хватит разве что на поболтать…

— Я серьезно! — Йогге поднялся на ноги. — Это мой шанс. В Кристиансанне таких мест нет.

— Прости, Йогге. Рад бы помочь, да не могу, — сказал Бьорн.

— Вот и я тоже, — подхватил Харалд.

— Ну что за херня, — расстроился Йогге.

— Ты по старинке попробуй, — посоветовал Бьорн. — Склей кого-нибудь. Тут девчонок полно.

— Легко тебе говорить, — сказал Йогге.

— Да ладно. Давай, пошли, посмотрим, что получится, — и Бьорн потянул Йогге за собой.

В ту ночь хмель одурманил меня, как никогда прежде. Словно прохладная зеленая река заструилась по моим венам. Я стал всевластным. Когда мы стояли возле бара, я приметил на танцполе девушку на год или два старше меня, блондинку с чудесным, да, невероятной красоты лицом. Когда наши взгляды встретились во второй раз, я решил действовать и быстро преодолел две отделяющие меня от танцпола ступеньки. В этот момент песня, под которую она танцевала, сменилась другой, девушка отошла к стене и встала там рядом с тремя другими. Я пошел следом, встал перед ней и заявил, что видел ее на танцполе и что она потрясающая. You looked amazing[41], — сказал я. Она улыбнулась и, чуть склонив набок голову, сказала «спасибо». Я спросил, американка ли она. Да, так и есть. Но она живет здесь? Нет, она живет в штате Мэн. Они все приехали из Мэна. А я откуда? A small barbaric country up north[42], ответил я. We are in fact the first generation who knows how to eat with fork and knife[43]. И я повернулся к приятелям, наблюдавшим за нами из бара. I’m with them, сказал я, we are football players, on a training camp here. Do you want to dance?[44]

Она кивнула.

Она согласилась!

Мы вернулись на танцпол. Я обнял ее. От прикосновения к ее телу в голове у меня поднялась настоящая электрическая буря. Мы кружились и кружились, иногда я прижимался к ней, иногда отстранялся и смотрел ей в глаза. What’s your name[45], прошептал я. Melody, шепнула она. Melody? — переспросил я. Нет, Мелани! — улыбнулась она.

Когда песня стихла, я поблагодарил ее за танец и вернулся в бар, к своим.

— Как тебе это удалось? — спросил Бьорн.

— Подошел и спросил. Я и сам не ожидал, что так просто будет. Охренеть.

— Иди к ней! Чего ты тут-то стоишь?

— Да ясное дело. Только выпью еще чуток. Последний вечер, вот засада-то.

Автобуса ждали к трем. Было уже полтретьего. Времени почти не оставалось, и тем не менее я все оттягивал момент, по-прежнему ощущая ее, упиваясь призрачным наслаждением: ее грудь, о, ее грудь, как она прижималась к моему телу, едва заметно напирая, дразня, — все это еще не успело забыться, а подойди я к ней снова, и новые обстоятельства, возможно хуже прежних, поглотят то, что было до этого. Стремительно, один за другим, я выпил два бокала вина и снова направился к девушкам. Когда я подошел, она просияла. Ей захотелось потанцевать. И мы танцевали. После мы стояли в углу и болтали, остальные уже кучковались ближе к выходу, я сказал, что мне пора, и она захотела меня проводить. Я взял ее за руку и мы остановились на улице, неподалеку от уже заведенного автобуса. Где ты живешь? — спросил я, и она назвала отель. Нет, не здесь, сказал я, в Мэне? Я тебе письмо напишу. Можно? Да, ответила она и назвала адрес. Записать мне было нечем. Может, у нее ручка найдется? Нет. «Пошли! — крикнули из автобуса. — Мы уезжаем!» Ладно, я запомню, сказал я, скажи еще раз. Она сказала, и я два раза повторил его вслух. Я тебе напишу, пообещал я. Она кивнула и посмотрела на меня. Я наклонился и поцеловал ее. Обхватил ее рукой и притянул к себе. Мне надо идти, сказал я. Удачи тебе в твоей варварской стране, улыбнулась она. Остановившись перед дверьми автобуса, я помахал ей и поднялся в салон.

Все сидевшие внутри захлопали. Раскланиваясь направо и налево, я уселся рядом с Бьорном. Пьяный, довольный и смущенный, я помахал ей, когда автобус проезжал мимо.

— Паршиво, что мы не в первый вечер познакомились, — сокрушался я.

— Она адрес оставила?

— Ясное дело. Я его запомнил. Она живет в…

Я забыл. Адрес напрочь стерся у меня из памяти.

— Ты чего, не записал? — спросил Бьорн.

— Нет. На память понадеялся.

Он расхохотался.

— Во придурок, — бросил он.

Мы продолжили праздновать у нас в номере. Бьорн нечаянно разбил лампу — держа в руке бутылку, он повернулся и задел ею стеклянный плафон. Кто-то еще — кто именно, я проглядел, — просто веселья ради разбил вторую. Тогда я снял со стены большую картину, бесившую меня всю неделю, и выбросил ее в окно. Она пролетела пять этажей и, ударившись об асфальт, со звоном разлетелась. В номере под нашим загорелся свет. Ты чего, охренел, испугался Бьорн. Да ладно тебе, успокоил его я, возьмем картину в коридоре и перевесим сюда. Никто сроду не догадается. Но она же там внизу валяется! Я ее уберу, пообещал я. Сказано — сделано. Я спустился на лифте вниз, вышел через пустое лобби на улицу, где собрал все осколки и спрятал их в фонтан, поближе к стене, так что заметно было, только если подойти вплотную. Возвращаясь обратно, я снял одну из картин со стены в коридоре. Похоже, случившееся отрезвило всех остальных, потому что когда я вернулся, то обнаружил в номере только Бьорна. Закрыв глаза и разинув рот, он лежал на кровати. Я повалился на постель и вырубился.

На следующий день мы собрали вещи, позавтракали и собрались уезжать. Когда мы укладывали багаж в автобус, к нам выскочил директор отеля. Он спросил, кто жил в пятьсот четвертом номере. Там жили мы с Бьорном, поэтому мы подошли к нему, а он, низенький человечек, аж подпрыгивал от ярости. People like you should not be allowed to live in a hotel[46], выкрикивал он. You have to pay for this![47] Нам стало неловко. Мы извинились, сказали, что мы не нарочно и что мы заплатим. Кажется, мы даже поклонились ему. Остальные стояли вокруг и ухмылялись. К нам подошел Ян, сопровождающий. Он сказал, что все уладит, что директору мы сполна возместим причиненный ущерб, он очень сожалеет, они молодые, в этом возрасте всякое случается, мы снова поклонились и залезли в автобус. People like you should not be allowed to stay in a hotel, снова завизжал он; Ян вытащил бумажник и протянул директору отеля пачку банкнот, автобус тронулся, Ян запрыгнул внутрь, и мы медленно выехали на дорогу, а директор с ненавистью смотрел нам вслед.

Дома я быстро вернулся в рамки своего прежнего «я», а может, это оно в меня вернулось. В школе, где все только и делали, что готовились к экзаменам, я держался в тени или за спинами других, разнюхивал, что да как, на переменах, а на уроках исписывал каракулями блокноты. Поездка в Швейцарию стала моим триумфом, и я надеялся повторить его во время рюсса[48] — выпускных мероприятий, которые были уже не за горами. Дома я за ночь написал двадцатистраничную работу по социологии на тему, занимавшую меня уже несколько лет, — сравнительный анализ русской и никарагуанской революций; а еще отправил в некий швейцарский отель письмо с просьбой прислать мне адрес одной их постоялицы, если, конечно, это возможно: дело в том, что у меня находится кошелек, который мне хотелось бы вернуть и который принадлежал американке по имени Мелани. Фамилии ее я не знаю, но она останавливалась у них в отеле на Пасху.

В конце апреля я устроил дома рюсс-вечеринку. Мы с Хильдой делили обязанности редакторов рюсс-газеты, поэтому мне полагалось войти и в рюсс-комитет, занимающийся выпускным, — так, насколько я знал, было заведено, однако по той или иной причине в комитет меня не взяли. Может, потому, что мы с Хильдой не подходили им типологически, а может, потому, что не проявили настойчивости и не заявили о себе, — этого я не знал. Но как бы то ни было, однажды субботним вечером я пригласил к себе домой всех участников комитета, а в придачу еще и тех, кто отвечал за рюсс-грузовик. Мама собиралась к подруге — решила поехать к ней после обеда, поэтому я строго-настрого запретил всем являться до шести. Но уже около трех грузовик показался на дороге. В нем сидели Кристиан и две девчонки. Он сказал, что привез пиво. Но я же говорил раньше шести не приходить, ужаснулся я. Да, сказал он, но мы уже приехали. Куда мне пиво поставить?

Через десять минут на кухне высился штабель ящиков с пивом. От пола и до самого потолка. Правда, потолок там был довольно низкий, однако маме, которая едва поздоровалась с Кристианом, когда тот внес первый ящик, зрелище это не понравилось. Что еще такое, спросила она, когда они уехали, вы все это выпьете? Ты же здесь не станешь пьянку устраивать? Я против. Успокойся, сказал я, это рюсс-вечеринка. Всем уже есть восемнадцать. Да, пить мы будем, но я все возьму под контроль. Обещаю. Все пройдет отлично. Уверен, она вглядывалась мне в глаза, — здесь достаточно, чтобы человек сто напоить. Сколько тут вообще ящиков? Да не волнуйся ты, успокаивал я. На рюсс-вечеринках пьют все. В этом весь смысл. Разве, спросила она. Ну, не весь, ответил я, но в каком-то смысле. Я знаю, что тебе все это не нравится, мне очень жаль, но все пройдет отлично, правда. Обещаю. Ладно, сейчас уже ничего не изменишь, проговорила она, но если бы я раньше об этом узнала, то не разрешила бы. Пообещай, что сам не напьешься. Ведь ты должен следить, чтобы все прошло хорошо. Да, конечно, заверил я.

Мы поужинали возле желтой башни из ящиков с пивом, после чего мама села в машину и уехала в город, а я поставил пластинку, взял пива и растянулся на диване, дожидаясь гостей.

Спустя несколько часов двор перед домом превратилась в парковку для рюсс-грузовичков и фургонов. Повсюду слонялись горластые девчонки и парни в красных нарядах и с непременными бутылками пива в руках. В некоторых машинах гремела музыка, а проигрыватель в гостиной врубили на полную громкость, так что звуки стали не похожи сами на себя. Народа пришло раза в три или четыре больше, чем я приглашал.

Примерно в час ночи вечеринка достигла апогея. Кристиан с воплем пробил ногой порядочную дыру в двери ванной. Трунн уселся за стол на кухне и двумя здоровенными ножами отбивал такт, втыкая лезвия в столешницу. При каждому ударе на дереве появлялась новая отметина. Некоторые блевали возле двери в гостиную, кто-то — на гравий возле машин, другие — на кровать в комнате Ингве. За кустами сирени кто-то трахался стоя. Остальные прыгали под музыку и орали как ненормальные. Они залезали на крышу машин и на капот, один разделся догола и размахивал над головой свитером. Хотя я твердо намеревался не обращать внимания и успешно напился, меня не покидал ужас, время от времени пробуждающий сознание. Нет, о нет, думал я тогда, но затем вновь погружался в дурман и становился участником очередного разворачивающегося рядом действа.

Около трех веселье стало стихать. Кто-то еще танцевал, кто-то обнимался, другие спали, уронив голову на стол, свернувшись калачиком где-нибудь в углу или завалившись под куст.

Мы с какой-то девчонкой обнимались на диване перед телевизором. Девчонку я едва знал. Она просто сидела на диване, а я сел рядом и стал ее лапать. Она была темноволосой и смуглой, и все в ней было темным, даже одежда. Единственная из всех, она была не в красном комбинезоне рюсса, а в черном свитере, черной юбке и черных чулках. Пойдем в мою комнату, прошептал я, и она кивнула. Выпил я много и думал, что теперь все будет иначе, теперь мне на все положить и я не волнуюсь. Я вытащил связку ключей, отпер дверь к себе и, обняв, провел туда девушку. Она сняла перекинутую через плечо сумочку и легла на кровать, на мою кровать; меня проняла дрожь, я, стянув с нее свитер, целовал ее темные соски, долго и с наслаждением терся о них головой, сейчас все и случится, думал я, я с девушкой и сейчас ее трахну. Я слегка отодвинулся и снял с нее колготки — она не возражала, я спустил штаны, сейчас все случится; она лежала обнаженная, в темноте белела ее кожа, я провел рукой ей между ног, по кудрявым, но все равно гладким волоскам, и я, тоже голый, заерзал, а она сказала «сдвинься, тяжело», тогда я чуть приподнялся и член уткнулся в волоски, я поднажал, «ниже» — сказала она, и я послушался, там было влажно и мягко, и вдруг — о нет, нет, дьявол, нет, о нет.

Мое тело содрогалось, мощно и мерно, а девушка наблюдала за мной, широко открыв глаза.

Нет, нет, нет.

Я даже всунуть ей не успел. Разве что на пару сантиметров. И тут все кончилось. Я упал на нее и поцеловал ее в шею. Она оттолкнула меня и привстала. Я потянулся за ней, дотронулся до ее груди, но она встала, надела трусы, колготки и вышла из комнаты.

Утром меня разбудили доносящиеся из-за приоткрытой двери голоса. Я узнал Эспена, Трунна и девушку, которая была со мной ночью. Нет, сказала она, ничего не было. Было, я видел. Вы с ним вместе туда пошли. Нет, повторила она. Но мы видели. Я просто зашла, он спать лег, а я сразу же вышла, — сказала она, ничего не было. Ха-ха, издевательски воскликнул Эспен, трахались, ясное дело. Ты же опять туда идешь? А зачем, если вы не трахались? Ты его знаешь, да? Нет, я просто кое-что там забыла. Это что же? Сумку.

Я поднялся, поспешно надел брюки и футболку, схватил ее сумочку и вышел к ним.

— Вот, держи, — я протянул ей сумку, — ты забыла.

— Спасибо. — И она, не глядя на меня, скрылась на лестнице.

— Тут черт знает что, — сказал Эспен.

— Представляю, — кивнул я.

— Я тебе помогу прибраться.

— Отлично.

— Трунна и Гисле тоже попрошу. — Он не сводил с меня взгляда: — Ты Беату трахнул или как?

— Ее Беата зовут? Ага, трахнул.

— А она говорит, что нет.

— Да, я слышал.

— Почему она так говорит?

— А мне откуда знать? — Я посмотрел ему в глаза. — Ладно, пошли посмотрим на весь этот бардак.

С дверью ничего было не поделать, разве что заменить. И испещренный отметинами стол тоже не починить. Но все остальное ведь можно прибрать? Мы отмывали дом все утро. В час Эспен, Гисле и Трунн разошлись, и я продолжил уборку в одиночестве, все больше мучаясь отчаяньем: сколько бы я ни прибирался, дух вечеринки никак не выветривался.

Ближе к пяти вернулась мама. Встречать ее я вышел на улицу, чтобы смягчить ужас от увиденного, предупредить ее заранее, не дать обнаружить все самой.

— Привет, — сказал я.

— Привет. Как все прошло?

— К сожалению, не очень.

— Правда? Что случилось?

— Ситуация слегка вышла из-под контроля. Кто-то, например, разбил дверь в ванную. И еще много чего по мелочи. Сама увидишь. Но мне очень жаль, что так получилось.

Она смотрела на меня.

— Я предчувствовала, что так все и будет, — сказала она. — Ну что ж, пойдем посмотрим.

Проинспектировав дом, мама села за стол на кухне и, проведя руками по лицу, взглянула на меня.

— Все довольно плохо, — проговорила она.

— Да.

— Как с дверью поступим? — спросила она. — На новую денег у нас нет.

— У нас что, так мало денег?

— К сожалению, да. Кто ее разбил?

— Кристиан. Придурок один.

— Тогда правильно будет попросить его заплатить.

— Я с ним поговорю.

— Да, будь любезен.

Мама встала и вздохнула.

— Давай поедим, — предложила она, — в холодильнике сайда была. Пожарим?

— Давай.

Пока мама вешала пальто, я вытащил из холодильника рыбное филе. Мама взялась мыть картошку, а я начал нарезать рыбу.

— Мы с тобой это уже обсуждали, — сказала мама.

— Да.

— Ты сам делаешь выбор. И если выбрал неудачно, то с последствиями разбираешься сам.

— Разумеется. — Я насыпал на тарелку немного муки, соли и перца, обвалял в этой смеси подтаявшую рыбу, поставил на плиту сковороду и посмотрел, как кусочек масла скользит по ее черной нагревшейся поверхности. Прямо как дом, подумал вдруг я, когда начинается оползень, дом тоже сперва трогается с места, медленно, но не рушась, сохраняя своего рода предсмертное достоинство.

— Всего один вечер — а урон, словно за год, — сказала мама. — Или даже больше.

— Этот дом в 1880-м построили, — не сдавался я. — Один год — это всего ничего.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

— Тебе восемнадцать. Я больше не могу за тебя решать. И указывать тебе тоже не могу. Я могу лишь быть рядом и надеяться, что, если тебе понадобится помощь, ты обратишься ко мне.

— Да.

— Я могла бы попробовать остановить тебя, но с какой стати? Ты взрослый и сам несешь ответственность за собственные поступки. Я полагаюсь на тебя. Ты волен поступать, как знаешь. Но тогда и ты должен мне доверять. То есть относиться ко мне как к взрослому человеку. Этот дом — наше с тобой общее имущество. Мы оба за него отвечаем.

Она выдавила на ладонь каплю мыла и, пустив воду, ополоснула ладони и вытерла руки полотенцем.

— Умываешь руки, как я погляжу? — пошутил я.

Она улыбнулась, но нерадостно:

— Я серьезно, Карл Уве. Ты меня беспокоишь.

— Ну и зря, — сказал я. — То, что произошло… обычная рюсс-вечеринка.

Она не ответила, я положил рыбное филе в сковородку, нарезал лук и бросил его сверху, вылил несколько баночек томатной пасты, посыпал специями и, усевшись за стол, развернул субботнюю газету, где напечатали наконец мою статью о Принсе, которую я уже несколько недель как сдал. Я раскрыл перед мамой страницу со статьей.

— Ты это читала? — спросил я.

В понедельник я подошел к Кристиану и сказал, что он сломал нам дверь. И чего, сказал он. Так это ты ее сломал, повторил я. Ну да, и чего, не понял он. По-моему, ты должен возместить ущерб, сказал я. Нет, возразил он. В смысле? — переспросил я. В прямом, сказал он, — нет. Это ты праздник устроил. Но дверь ведь ты сломал? Ага, согласился он. Но ущерб возмещать ты не будешь? — спросил я. Нет, бросил он, отвернулся и ушел.

Когда я возвратился после школы домой, в почтовом ящике лежал заграничный конверт. Я открыл его прямо возле ящика и прочел, пока поднимался к дому. Письмо было от директора гранд-отеля «Европа» в Люцерне. Он писал, что в брони номеров, к сожалению, была указана лишь фамилия, и поэтому он не сможет помочь мне найти адрес Мелани, но что я мог бы связаться с турагентствами, адреса которых он прилагал, — одно в Филадельфии, другое в Лугано.

Я сунул письмо обратно в конверт и вошел в дом. Вот так рухнул мой план попереписываться с ней годик, а потом неожиданно заявиться к ней в гости, а вместе с планом — и смелая надежда на то, что будущее мое ждет меня там, в Америке.

До конца весны я почти не просыхал. Просыпаясь в рюсс-грузовике, или на диване у кого-нибудь дома, или на скамейке в парке, я первым делом искал, чего бы выпить, и все начиналось по новой. Я не знал ничего лучше, как начать день с пива и к обеду уже нагрузиться. Вот это жизнь. Завалиться куда-нибудь и напиться, потом еще куда-нибудь и опять напиться, заснуть, когда появится возможность, слегка заправиться — и надираться дальше. Это было чудесно. Пьяный угар я обожал. Он помогал мне стать самим собой, благодаря ему я осмеливался поступать так, как действительно хотел. Границ не существовало. Домой я заваливался, только чтобы принять душ и переодеться, и однажды, когда я сидел в гостиной с палетой «Карлсберга» и пил в ожидании, когда за мной заедет рюсс-грузовик, мама внезапно взорвалась. Она много с чем мирится, но всему есть предел, и молча смотреть, как я в одиночку заливаю глаза, она не станет. Мама заявила, чтобы я выбирал — либо завязываю с выпивкой, либо ищу себе другое жилье. Выбрать было несложно, я встал, взял пиво, попрощался и вышел на дорогу, а там уселся на пригорок, закурил и открыл следующую банку. Не хочет, чтоб я дома жил, — значит, не буду там жить.

— Ты чего тут сидишь? — удивился Эспен, остановив грузовик рядом со мной.

— Меня из дома выставили, — объяснил я. — Да мне, собственно, до лампочки.

Я сел в машину, по дороге до города мы выпили все, что имели с собой, затарились в супермаркете еще несколькими ящиками пива и покатили дальше, в Вогсбюгд, где той ночью намечалось веселье. Травяная поляна возле моря, куда спускался склон, поросший старыми деревьями, — там сидели мы и пили, и там я исчез для самого себя, там бродил я без единой мысли в голове. Как всегда, ощущение это было потрясающим. Засасывающие меня в обычное время межчеловеческие дрязги утратили всякий смысл, я освободился, и все стало холодным и прозрачным, как стекло. Я принялся искать Гейра Хельге, худощавого и общительного парня в очках, говорившего на мандалском диалекте. Он курил гашиш, это все знали, и мне тоже захотелось. Я уже долго об этом думал. Курить гашиш означало заклеймить себя, показать всем, что ты — отрезанный ломоть, ты больше не котировался как приличный человек, ты считался без пяти минут наркоманом. По крайней мере, в Кристиансанне дело обстояло так. И мысль о том, что это — начало пути, который приведет меня на самое дно, была невероятно заманчивой и насыщала жизнь смыслом и предназначением. Быть отморозком, жить ради наркоты, отречься от всего — самое ужасное на свете. Наркоманы отрекаются от человечности, превращаются в своего рода дьяволов, и это ужасно, отвратительно, хуже не бывает, дно. Я смеялся над теми, кто считал, что гашиш и героин — почти одно и то же, ведь это обычная пропаганда; для меня курить гашиш было показателем свободы, но, несмотря на всю свою безобидность, это занятие относилось к категории опасных: гашиш — это наркотики, а значит, и я в определенном смысле делаюсь наркоманом, и эта мысль поражала и дурманила.

Мне хотелось воровать, пить, курить гашиш и пробовать другую дурь — кокаин, амфетамин, мескалин, — слететь с катушек и жить рок-н-ролльно, удариться во все тяжкие, в какие только можно. О, как меня это влекло! Однако жило во мне и другое стремление — хорошо учиться, быть примерным сыном и достойным человеком. Хоть разорвись!

Это и была попытка такого разрыва. При мысли, что я закурю гашиш, что смогу, что я и впрямь рискну стать наркоманом, что у меня хватит смелости, что надо просто-напросто сделать этот шаг, только и всего, я чуть не лопался от счастья и напряжения, шагая по холму наверх, туда, где под деревом сидел Гейр Хельге. Я спросил, есть ли у него дунуть, сказал, я это впервые, поэтому пусть он мне покажет. Согласился он более чем охотно. Когда мы закончили, я спустился по склону и смешался с толпой. Сперва я не заметил ничего особенного, может, был чересчур пьян, Гейр Хельге предупреждал, что в первый раз действует не всегда и, бывает, пьяные тоже ничего не ощущают. Но когда я залез в пустой грузовик, что-то произошло. Я повел плечом, и мне почудилось, будто сустав у меня смазали маслом, да, словно в меня вообще залили масло. Достаточно было чуть шевельнуться, как тело захлестывало вожделение. Я сгибал палец, дергал плечом, дрыгал ногами, и оно накрывало меня волна за волной.

В машину сунул голову Эспен.

— Ты чего это? Тебе плохо?

Я открыл глаза и выпрямился. От резкого движения меня прямо пронзило наслаждение.

— Мне отлично, — ответил я. — Потрясающе. Но я хочу посидеть один. Попозже приду.

Я так и не пришел — заснул прямо там, а в последующие дни я не только пил, но и выкурил немерено гашиша. В последние ночи перед семнадцатым мая я ходил настолько обдолбанный и пьяный, что вообще не понимал, где я. В ночь перед праздником я проснулся в грузовике, мы стояли где-то на площади, а за окном было полно народа. Я с трудом припомнил, что мы были в Трессе, сидели в накрытой брезентом лодке, пришвартованной к понтону, и рядом неподвижно лежал какой-то мужик, потом откуда-то взявшийся Эспен потащил нас с Шуром. Это труп, сказал он, но, когда мы остановились перед лодкой, в ней никого не было. Эспен в отчаянии метался по берегу, но больше ничего в памяти не осталось. Сколько минут этой долгой ночи я вспомнил? Минут десять?

Пару раз мы натыкались на бомжа — тот сидел на скамейке в парке, а мы остановились рядом и завязали разговор. Бомж сказал, что на войне служил вместе с Шетландским Ларсеном. С того момента я окрестил его шетландской подстилкой. Хохотал и то и дело повторял это. «Здорово, шетландская подстилка!» Немного погодя я зашел ему за спину отлить и обмочил ему всю спину, сверху донизу. После мы свалили оттуда и всю ночь колобродили, задерживаясь ненадолго то там, то сям, и всегда у кого-то находилось пиво или что покрепче. Я смеялся, танцевал, пил и тискался с кем попало. Я запросто подходил к какой-нибудь однокласснице и говорил, что всегда только о ней и думал, только на нее и смотрел, я врал, но в этом и была соль, мне все было подвластно. Я стал всемогущим.

Проснувшись в автобусе семнадцатого мая и увидев со всех сторон празднично одетых людей, я испугался. Впрочем, ненадолго — довольно было пары бутылок, и страх улетучился, а мы пошли продавать выпускную газету, чтобы заработать на пиво. К двенадцати я ощущал такую свободу, какая бывает, лишь когда пьешь много дней подряд. Я бегал по улицам, орал, болтал с незнакомыми, с кем-то шутил и кому-то хамил. И вот, радостный, но и ужасно усталый, шагая на параде в колонне, когда с обеих сторон на нас смотрели зеваки, упакованные в свои лучшие наряды, пиджаки с брюками и национальные костюмы, и в глазах рябило от норвежских флажков, я вдруг услышал, как меня кто-то зовет.

Это были бабушка с дедушкой.

Я остановился перед ними и ухмыльнулся. С ними был и сын Гуннара, и я бы не удивился, узнав, что до меня он пьяных ни разу в жизни не видал. Они наградили меня холодными взглядами, но мне было плевать, я расхохотался и зашагал прочь, до экзамена оставалось двое суток, и мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Сам выпускной предполагался в фан-центре, и настроение у меня начало портиться, хоть я и не поддавался. Я и еще двое, тоже не желавшие мириться с окончанием праздников, поймали посреди ночи такси и завалились к Бассе. Дома его не было, да и вообще никого не было, поэтому мы подставили стремянку и залезли на второй этаж, где заметили приоткрытое окно. Забравшись внутрь, мы уселись в гостиной на полу и, проделав дырку в бутылке из-под колы, курили гашиш. Бассе вернулся утром и, естественно, дико разозлился, но зато мы успели несколько часов поспать и осознать, что все совершенно очевидно закончилось. Проснулся я еще не протрезвевшим, однако на этот раз поправиться было нечем, и в автобусе по дороге домой я стал все глубже и глубже проваливаться в себя, и это было кошмарно, все было кошмарно. Мама будто бы забыла, что выставила меня из дома, мы едва перекинулись парой слов, и я залег в ванну, глядя, как собирается на поверхности воды сошедшая с меня грязь. Я устал и рано лег, потому что на следующий день меня ждал экзамен по норвежскому; но уснуть не получалось. Руки ходили ходуном, но не только руки — каждый раз, когда я смотрел на провод от лампы, он начинал раскачиваться туда-сюда точно змея. Пол перекосился, стены наклонились, я потел и ерзал на кровати, а в голову лезли непрошеные картинки. Это было ужасно, я провел ночь в преисподней, но тут наступило утро, я встал, оделся и поехал в школу. Сосредоточиться я не мог и каждые двадцать минут просил дежурного отвести меня в туалет, где умывался холодной водой.

Из всего случившегося я в эти дни с особым ужасом вспоминал встречу с бабушкой и дедушкой. Но они же не знали, что я так много выпил? И не подозревали, что я не только пил, но и гашиш курил? Ну, конечно, нет. В июне этого года я написал в дневнике, что месяцы перед выпускным были счастливейшими в моей жизни. Я так и написал — счастливейшее время в моей жизни.

Почему я так написал?

О, я испытывал такое счастье. Я смеялся, был свободен и дружил со всеми вокруг.

В конце июня я переехал. Мама отвезла меня в квартирку при больнице. Месяц я проработал там, встречался с Линой, по вечерам и выходным пил вино и курил гашиш, если удавалось его раздобыть. Эспен от гашиша наотрез отказался, назвав его мерзостью, а еще он снова вспомнил ту историю, которая случилась в ночь на семнадцатое мая; вспомнил, как обнаружил труп. Однажды вечером Эспен позвонил мне и сказал, что в газете напечатали заметку о том, что в акватории порта выловили труп мужчины. Это он, утверждал Эспен, и я так и не понял, пугает он или говорит всерьез. Он уверял, будто у него осталось зыбкое, похожее на сон воспоминание, как он собственноручно затаскивает труп в лодку. А зачем это тебе понадобилось, удивился я. Спьяну, ответил он. Кроме тебя никто никаких трупов не видел. Ты выдумываешь. Нет, возразил Эспен, это правда. Ты же помнишь, что с нами в лодке сидел мужик? Ну да. Ты его видел? Да. Так вот он был мертвый. Эспен, слушай, если даже он и был мертвый, зачем ты его сбросил за борт, а потом еще и за нами сбегал? Не знаю.

Про многие события того месяца я не смогу с уверенностью сказать, происходили они или нет, и из-за ощущения всесилия, отсутствия преград, наряду с тем, что из памяти стерлись порядочные отрезки времени, я начал терять из вида себя самого. Я будто бы исчез. Отчасти мне это нравилось, а отчасти нет. Распорядок дня в больнице, где я в основном помогал накрывать на стол, иногда выполняя и другие обязанности, сглаживал это чувство, но полностью не искоренял, потому что по вечерам я непременно ездил куда-нибудь и пил с теми, кого встречал. Было лето, и на улице обязательно попадались знакомые. Однажды вечером нас с Бьорном не пустили в «Погребок», и тогда мы отошли на квартал, залезли на крышу и, вернувшись по крышам обратно, потратив целый час на дорогу, через чердак пробрались в «Погребок», где оказалось пусто. Мы поднялись на несколько этажей, вломились в какую-то квартиру, хозяева проснулись и наорали на нас, а мы наврали, что ошиблись адресом, и хохоча пошли к району Трессе — у отца Бьорна там была квартира, и мы в ней переночевали. Утром я позвонил в больницу и сказал, что плохо себя чувствую, там мне, скорее всего, не поверили, но что я мог поделать?

В тот вечер мы пили с одним технарем с радио по имени Паул. Когда-то мы ездили с ним в Осло на концерт Imperiet[49], и по дороге домой, глубокой ночью где-то в Телемарке, когда за окном было минус двадцать, Паул, сидевший за рулем, не справился с управлением и на скорости сотня в час задел столб, машина подскочила и полетела в кювет. Сейчас мы умрем, подумал я, но совершенно не переживал. Мы, однако, не умерли. Машина разбилась в лепешку, а мы уцелели. История получилась хорошая, ее приятно было рассказывать, в том числе и то, что происходило дальше: как мы постучались в старый дом, где в прихожей стояло ружье; как мы точно очутились в другом мире, хуже, чем наш; как стояли на жутком холоде в кроссовках и пиджаках и ловили попутку. Сидя в «Погребке», мы болтали об этом — мы с Паулом и его девушкой, красивой, лет двадцати трех или двадцати четырех. Я долго поглядывал на нее тайком, и когда она предложила потом поехать к ней покурить гашиша, я, разумеется, согласился; и мы курили, а куря, я порой возбуждался до предела, и, когда я сидел рядом с ней на диване, меня накрыло возбуждение, я потянулся к ней, но она рассмеялась, увернулась и сказала, что любит Паула. А после она положила руку мне между ног и засмеялась еще громче, проговорив: «Ну вот ты и вырос». До этого, в «Погребке», она в основном молчала, а Паул смотрел на нас и улыбался, он доверял ей, и не зря.

На следующий день на работе мне никто ничего не сказал, но я и сам все понял — там были мною недовольны, хоть я и пытался их задобрить. Я проработал там всего месяц, а когда вернулся домой, дом перестал быть нашим, потому что мама его продала. За следующие два дня мы сложили все в коробки и погрузили их в здоровенную фуру.

Но оставалось еще кое-что. Кот.

Куда девать кота?

Мефисто.

В мамином будущем жилище кота держать не разрешалось, я собирался в Северную Норвегию и уж точно не мог взять его с собой.

Кота предстояло усыпить.

Он бродил рядом, терся о наши ноги, мама положила в кошачью клетку баночку паштета, кот юркнул внутрь, мама закрыла дверцу, поставила клетку на пассажирское сиденье и уехала в город, к ветеринару.

После обеда я пошел купаться к водопаду, а когда вернулся, мамина машина опять стояла в гараже. Мама пила на кухне кофе. Я вошел, мама встала и, отведя глаза, прошла мимо.

— Мефисто умер? — спросил я.

Не ответив, мама быстро посмотрела на меня, открыла дверь и вышла. В глазах у нее стояли слезы.

На моей памяти мама плакала впервые.

*

Через восемь дней я, скрючившись, спал на диване в Хофьорде, после того как с наслаждением опорожнил желудок над унитазом. Спал я чутко, стоило где-то проехать машине, как я приоткрывал глаза. Но делать ничего не требовалось, работы не было, спи хоть всю субботу и воскресенье. До понедельника бесконечно далеко — я смаковал эту мысль, чувствуя, как ко мне вновь подкрадывается сон.

В дверь позвонили.

Я пошел открывать, удивляясь легкости собственного тела. За дверью стоял Стуре.

— У нас тренировка по футболу, — сказал он. — Через пятнадцать минут. Ты что, забыл? Или после вчерашнего отходняк?

— Отходняк, — улыбнулся я, — но не мертвяк. — Я провел рукой по волосам. — У меня с собой футбольных бутс нету. Собирался купить, но забыл. Поэтому, похоже, не получится.

Стуре выбросил вперед руку, которую до этого держал за спиной. В руке он держал за шнурки футбольные бутсы.

— Сорок пятый? — спросил он. — Или сорок шестой?

— Сорок пятый. — Я взял у него бутсы.

— Тогда увидимся на тренировке?

— Увидимся.

Я не играл в футбол уже пару месяцев, поэтому бегать по полю было как-то непривычно, да и местоположение сыграло свою роль — поле лежало между двумя ослепительно-зелеными горами, впереди раскинулось море, и этот пейзаж противоречил всему, что я связывал с футболом. К тому же остальные игроки были рыбаками. Парочка из них, правда, играла неплохо, особенно один, его звали Арнфинн. Внешне он смахивал на английских игроков средней линии времен семидесятых — с редкими рыжеватыми волосами, невысокий, коренастый и с животиком. Не самый шустрый в мире, он, завладев мячом, приводил все вокруг себя в движение, и неважно, передавал ли он мяч дальше, выполнял прострельную передачу или обходил нападающего, проделывал он это глазом не моргнув, будто не видя ничего вокруг и действуя ощупью. Несколько раз он перехватил у меня мяч, и я словно в дерево влетел. Вот он играл хорошо. Еще у них был хороший нападающий, тощий долговязый паренек, на удивление быстрый, и вратарь, Хуго, тоже попался толковый. Остальные не отличались от меня, может, играли чуть хуже, все, кроме Нильса Эрика — тот, похоже, прежде вообще не играл в футбол, а для разогрева приседал, чего никто не делал уже с начала пятидесятых.

Отыграв, мы пошли в раздевалку при бассейне, приняли душ и уселись в сауне. Все, за исключением нас с Нильсом Эриком, были бледнокожими, у многих спина и плечи были волосатые, усыпанные веснушками, поэтому, когда они расхаживали там голые и поддразнивали друг дружку, мне казалось, будто они принадлежат иной расе. С меня еще не сошел летний загар, и лишь под плавками кожа осталась белой. Ни на спине, ни на груди, ни на руках у меня не росло ни единой волосинки, только едва заметный пушок, а спина была прямой, как столб, а не широкой и бугристой, как у них. Не говоря уж о руках — мои были тоненькими, как прутики, а у них больше походили на ствол дерева. И груди — плоской, как доска, по сравнению с их бочонками. Нет, их тела тоже не были образцовыми: у многих имелся жирок на талии и по бокам, ни у кого не наблюдалось ни четко очерченных грудных мышц, как у настоящих спортсменов, ни «кубиков» на животе — до всего этого им было далеко. Сила — вот что, насколько я понял, вызывало у них уважение. И неважно, нависает ли у тебя живот над ремнем и нарос ли двойной подбородок.

В сауне мы расселись по трем лавкам, кто-то открыл пиво, и вратарь, Хуго, предложил пива и мне.

— Мне вообще-то работать вечером, — заколебался я. — Но одно можно.

— Вот и хорошо, — он протянул мне бутылку.

Из горлышка шел парок, зеленое стекло холодило руки.

— Вечер вчера удался! — сказал он.

— Да, это точно, — согласился я.

— А вы с Иреной спелись, да?

Я улыбнулся, но с ответом не спешил.

— Мы тебя видали! Во шустрила, а, неделя на севере — и наш Карл Уве уже девушку завел!

— Приезжают и наших женщин уводят! Вали давай обратно на юг, сёрланнец! — подхватил другой.

Они хохотали, я тоже.

— А вот Пиноккио знай себе танцевал. — Хуго посмотрел на Нильса Эрика.

Пиноккио! Вот на кого он был похож!

— Да, — сказал Нильс Эрик, — танцевать я люблю. В свое время я в танцевальную студию долго ходил!

Они посмотрели на него и неуверенно заулыбались. Я рассмеялся. В сауну вошел Стуре. Он махнул на одного из сидящих полотенцем, чтобы тот сдвинулся и уступил ему место. Стуре был худым и не таким плотным, как другие, хотя но и тощим его было не назвать, мышцы у него имелись. Бородатый и лысый, держался он уверенно. Я опасался, что он, учитель, окажется среди них человеком второго сорта, но, едва увидев его рядом с ними, я понял, что все иначе.

Он обернулся и посмотрел на меня:

— Во вторник вечером матч. Ты же с нами, верно?

Я кивнул.

— Будешь центральным защитником.

— Центральным защитником? — переспросил я.

— Да, — подтвердил он, — именно так я и сказал.

Он подмигнул и отвернулся. Допив пиво, я рыгнул, встал и пошел в душ. Нильс Эрик пошел за мной и встал рядом.

Член у него был огромный — болтаясь, бил его по ногам.

Почему этому розовощекому любителю походов достался такой здоровенный член, думал я, на что он ему?

— Ты что, на физкультурника учился? — спросил я.

— На физкультурника? Да нет…

— А судя по упражнениям, учился, — сказал я.

Он рассмеялся и сделал несколько приседаний прямо там, в душе.

— Ты про эти? — спросил он.

— Именно, — кивнул я. — Мой класс я тебя этому запрещаю учить. А то они себя уважать разучатся.

В душ вошли еще несколько человек, и за какие-то секунды душевая наполнилась паром.

— Пошли потом ко мне? — предложил Хуго. — Посидим все вместе, выпьем.

— Я бы с удовольствием, — сказал я, — но не могу.

— И я тоже, — поддержал меня Нильс Эрик. — Два вечера подряд — это слишком.

— Слабаки! — фыркнул Хуго.

Мне стало обидно — слабаком быть не хотелось, к тому же я, если что, перепил бы его с полпинка, но пойти я и правда не мог — я собирался писать.

На перекрестке я попрощался с Нильсом Эриком и пошел к себе. Бросив сумку в коридоре, я остановился перед зеркалом и запустил пальцы в волосы, слегка взъерошив их. И принюхался. Что это за запах? Духи? Сюда кто-то заходил?

На столе лежал сложенный лист бумаги, которого я там точно не оставлял.

Я развернул бумагу. Это оказалась записка от Ирены.

Привет, Карл Уве!

Мы с Хильдой решили тебя удивить и пришли в гости. Пока ты был на тренировке, мы тут у тебя отдыхали. Посмотрели твои пластинки. С ума сойти, сколько у тебя их. Ну да. Вижу, у тебя и вещей прибавилось, а в прошлый раз, когда мы заходили, их меньше было. Рада за тебя.

Кажется, ты очень хороший, и я надеюсь, что мы с тобой познакомимся поближе. Я по тебе скучаю — все хожу и думаю, как бы с тобой опять встретиться. Ну, значит, в следующий раз, потому что нам уже пора.

Обнимаю, целую,

Ирена.

Они что, просто взяли и вошли ко мне в квартиру?

Да, похоже, так оно и было.

А потом они ушли?

Я открыл дверь, вышел на улицу и огляделся — вдруг они только что вышли.

Нет, никого.

Лишь шум моря, давящее серое небо и пара темных фигурок на дороге далеко внизу.

Я вернулся в квартиру, сварил целую упаковку спагетти и пожарил всю оставшуюся в холодильнике картошку и вскоре уселся в гостиной перед дымящейся горой спагетти и румяной поджаристой картошки, щедро полил все это кетчупом и жадно проглотил. Чудесно. Потом я сварил кофе, поставил первый альбом Led Zeppelin, выкрутил громкость почти до предела и, сжав кулаки и кивая головой, принялся расхаживать по гостиной. Ну, сейчас я им покажу! И, полный гнева и адреналина, я уселся за машинку и принялся стучать по клавишам.

Я писал повесть, основой которой послужил увиденный мною тем летом сон. Я будто бы лазал по сетке, растянутой в разные стороны. Сетка была слегка скользкой, но толстой и прочной, словно из огромных жил. Оказалось, что эта сеть находится в моем собственном мозгу. То есть не мысли были во мне, а я — в мыслях. Сон был совершенно невероятный, но на бумаге он превратился в ничто, поэтому я смял листок и выкинул его, после чего перевернул пластинку и начал заново. Я опять описывал сон, и в нем я тоже оказался в темноте, но, в отличие от первого сна, здесь темноту расцвечивали пятна костров. Я шел, а вокруг меня горели костры. С правой стороны высилась гора, передо мной чернело море, и все, больше ничего не происходило, и все это я описал.

Но нет, у меня опять не вышло ничего путного!

Костры во мраке, большая гора, бескрайняя равнина — во сне все это выглядело грандиозно!

А на бумаге так себе.

Я пересел на диван и начал писать дневник. Надо работать над тем, чтобы вытаскивать чувства изнутри наружу. Но как? Проще описывать то, что человек делает, но этого, думаю, недостаточно. С другой стороны, Хемингуэй так и делал; подняв голову, я посмотрел на высящиеся над фьордом горы, — но мне, по крайней мере, здесь нравится. Кто бы мог подумать? И еще я познакомился с девушкой. Очень милая. По-моему, у меня все шансы есть. Рок-н-ролл!

Вечер едва наступил, как этажом выше хлопнула дверь. Послышались шаги, тяжелее и увереннее, чем шаги Туриль, и я вспомнил — она же говорила, что сегодня возвращается ее муж. Надо мной началась совсем другая жизнь. Они смеялись, включили музыку, а когда я лег спать, они стали трахаться прямо у меня над головой.

О, их хватило надолго.

Она кричала, он стонал, до меня доносился ровный мерный стук — наверное, это кровать стукалась о стену.

Сунув голову под подушку, я силился думать еще о чем-нибудь.

Бесполезно, иначе и быть не могло, ведь я знал ее и представлял, как она выглядит.

Наконец все стихло. Я задремал.

Но немного погодя они опять начали.

Я перелег на диван в гостиной. Меня как будто обволокла темнота. Ожидание, зародившееся, когда я думал, что у нас с Иреной что-нибудь выйдет, обрушилось и, подобно старой шахте, с грохотом полетело вниз.

У меня не получится.

Мне восемнадцать, я работаю учителем, у меня есть собственное жилье и не по возрасту огромная коллекция пластинок, причем только хороших. Я отлично выгляжу, иногда, когда я надевал черное пальто, черные джинсы, белые кеды и черный берет, меня можно даже принять за музыканта из какой-нибудь группы. Но что толку, если я не способен сделать то единственное, чего действительно хочу?

Наконец они утихомирились и сон, словно ребенка, унес меня прочь.

На следующий день я писал. Начал с того, что поставил Led Zeppelin, сжав кулаки, уселся за стол и потом четыре часа подряд стучал по клавишам. Я вернулся к стилю первого рассказа. Теперь все те же мальчишки расколотили окно в бараке в том же районе, где жили, и вытащили из барака порножурналы. Получалось неплохо, вот только окончание не придумывалось. Не может мальчишка опять вернуться домой и получить взбучку от отца — надо что-нибудь еще, но что?

Вечером я дошел до школы. Оттого что я хожу туда один, меня слегка мучила совесть, словно я что-то вынюхиваю. Но ведь это не так, подумал я, положив на стол в учительской звякнувшую связку ключей. Я вошел в закуток с телефоном и набрал мамин номер.

Ответила она сразу же.

— Как дела? — спросил я.

— Ну, в целом неплохо, — ответила она. — Я вообще-то тебе письмо сегодня вечером собиралась писать.

— Ты мой рассказ получила?

— Да. Спасибо.

— Что скажешь?

— Скажу, что он отличный. Просто удивительно. Я подумала — да ведь это прямо литература!

— Правда?

— Да. В твоей истории два замечательных персонажа, и написано очень живо. Когда я читаю, то будто нахожусь рядом с ними.

— А есть там что-нибудь, что тебе особенно понравилось?

— Хм. Вообще-то нет. Мне все понравилось.

— А финал?

— Это та сцена с отцом?

— Да.

— Я думаю, как раз в этом вся суть.

— Так и есть.

Мы помолчали.

— От Хьяртана ничего не слышно? Я и ему рассказ послал.

— Нет. Мы с ним обычно по воскресеньям созваниваемся. Вот поговорю с тобой — и ему позвоню.

— Привет передавай.

— Хорошо. Как дела у тебя?

— Отлично. Вчера тренировка по футболу была. Завтра опять каторга.

— По-твоему, это трудно?

Я фыркнул:

— На самом деле очень легко. Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем три года сидеть в пединституте. Но когда класс большой, возможно, все иначе. Здесь в каждом классе всего-то человек пять-шесть.

— Ты уверен?

— В чем?

— Что это легко?

Я улыбнулся.

— Сомневаешься? Очень в твоем духе, — сказал я. — Нет, конечно. Трудностей и тут хватает.

— Познакомился с кем-нибудь?

— Конечно. С некоторыми из учителей. Особенно с одним, Нильсом Эриком. Но люди тут, на севере, вообще очень общительные. Ко мне то и дело кто-то заходит.

— Правда?

— Да, кто только не приходил. Даже мои ученики!

— Судя по всему, ты неплохо устроился.

— Да, я же сказал.

Мы поболтали еще с полчаса, а попрощавшись с мамой, я уселся на диван и стал смотреть спортивные новости. «Старт» опять проиграл. Они и впрямь сильно испортились, и если не возьмутся за ум, то скоро вообще накроются.

Через два дня ко мне на урок заглянул Ричард.

— Тебя к телефону, — сказал он. — Иди ответь, а я за ними присмотрю.

К телефону?

Я заспешил в учительскую и взял лежавшую рядом с телефоном трубку.

— Алло?

— Привет, это Ирена.

— Привет!

— Работаешь?

— Да.

— Прочел мое письмо?

— Да. Вот уж не ожидал так не ожидал!

— На то и был расчет! Слушай, хочешь, я к тебе в гости приеду? В пятницу к вам туда мои знакомые собираются, они и меня подбросят.

— Да, было бы чудесно.

— Приеду. Тогда увидимся.

— Да. Пока! — Я положил трубку.

Ричард не просто присматривал за классом — когда я вернулся, он рисовал что-то на доске и объяснял. Мне он улыбнулся, но глаза его, кажется, оставались холодными. Или нет?

На перемене он отвел меня в сторону.

— Тут такая штука, Карл Уве: во время урока мы на личные звонки не отвечаем.

— Откуда я знал, что она позвонит? — возразил я. — Вы могли бы предложить ей передать мне, что она звонила. А я бы перезвонил ей на перемене.

Он не сводил с меня глаз:

— Она сказала, что это важно. Это и правда было важно?

— Да, — ответил я.

Он подмигнул и направился к себе в кабинет.

Какой бред.

Когда я после уроков открыл на почте свой ящик, в нем лежали три письма. Одно — из коллекторского агентства. Они угрожали судебным иском, если я не заплачу. Причиной был смокинг, который я взял напрокат на Новый год, — смокинг был испорчен, а так как денег, чтобы оплатить его, у меня не имелось, смокинг я выбросил, надеясь, что со временем они обо всем забудут. Денег у меня не прибавилось, поэтому пускай идет, как оно идет. Даже если я не заплачу — что они сделают? В тюрьму меня посадят? Но денег-то у меня все равно нет!

Два других письма были от Хильды и мамы. Я открыл их, лишь вернувшись домой. Письмо — это праздник, а значит, и читать его надо, тщательно подготовившись. В чашке — кофе, на проигрывателе — пластинка, между пальцами зажата самокрутка, а на столе дожидается своего часа еще одна.

Я начал с маминого.

Дорогой Карл Уве!

Ты, наверное, ждешь очередных отзывов, поэтому передаю, что сказал Хьяртан. Прочитав твое сочинение, он очень воодушевился. «Это литература, причем талантливая» — вот что мне запомнилось из его слов. Теперь он считает тебя равным и посылает (через меня) свой последний труд. Он сейчас пробует свои силы в прозе. Он полностью поддерживает твое желание писать, но сказал, что тебе наверняка недостает тех, с кем можно обсуждать написанное, и посоветовал выяснить, нет ли где-нибудь поблизости от тебя писательских курсов или семинаров наподобие тех, в которых участвует он сам. Еще он сказал, что тебе следовало бы связаться с агентом или издательством, чтобы обсудить перспективу.

(В этом я не уверена — по-моему, твоему дальнейшему развитию это лишь помешает, но Хьяртан полагает так, а я передаю его слова.)

Похоже, ты вполне успешно выпорхнул из «теплого родительского гнездышка» в «большой опасный мир», судя по тому, что научился видеть в жизни положительные стороны жизни. Иногда жизнь причиняет боль, но и дома, наверное, все было не так уж безоблачно? Возможно, там, где ты сейчас, тебе спокойнее, да и музыка всегда поможет.

Другие новости из наших краев: я мечтаю о собственном психиатрическом медицинском училище. Недавно я отыскала старый дом, где прежде располагалась школа, с просторными, красивыми и солидными помещениями, полными древней мудрости и знаний. Как мне хотелось бы обучать здесь своих студентов!

В Сёрбёвоге все ветшает — там царит беспомощность, бедность и неистребимая воля к жизни, непобедимое желание жить, выжить любой ценой. Мне нравится там бывать, потому что там я рядом с теми, кто мне близок. Но обстановка там удручает. Не понимаю, откуда у них вообще берутся силы. Их жизнь полна проблем, вызванных самыми обычными делами — проснуться, одеться, приготовить еду и так далее. И тем не менее у них есть воля и желание жить. Дедушка уверен, что доживет до ста. И ужасно этому рад! Бабушка, несмотря на психические и ментальные нарушения, следит за происходящим, или, скорее, происходившим, потому что путает прошлое и настоящее. Дедушка тоже не всегда соображает, где он и в каком времени. Чужая немощь — зрелище тяжелое, но иначе жизнь была бы пустой. Часто мне становится легче после разговора с тетей Боргхильд. Она умная и мудрая, обладает богатым жизненным опытом и уверенностью — и к тому же разговорчивая. На этой неделе я собиралась к ней съездить, вот и проболтаем весь вечер.

Насколько я понимаю, ты серьезно относишься к писательскому труду. Заниматься чем-то всерьез — это хорошо, если хватит духу, то возможности развития неограниченны. В этом я пока уверена.

По поводу свитера — я купила выкройку, которую, наверное, вполне можно переделать во что-то путное. Но вязать меня сейчас не очень тянет. Может, лучше куплю готовый или вышлю денег. Посмотрим.

Удачи во всем!

Обнимаю,

мама

Неужто Хьяртан и впрямь назвал меня талантливым? И посоветовал отправить рассказ в издательство?

Иначе мама бы так не написала.

Но что она подразумевает под «дальнейшим развитием»? Ведь тексты либо хорошие, либо нет?

Я вскрыл письмо от Хильды. Как я и ожидал, меня захлестнуло волной восторга. Ей не терпится прочесть еще что-нибудь, писала Хильда с присущей ей прямотой и искренностью.

Отложив письмо в сторону, я уселся за пишущую машинку. Стоило мне включить ее, как я придумал продолжение истории с кострами.

На этих кострах сжигают мертвых!

На кострах, горящих на всей этой бесконечной равнине, сжигают умерших! Сперва он этого не понял, но потом подошел ближе и увидел. Покойника поддевали чем-то вроде плоской деревянной лопаты и опускали в огонь.

Через час текст был закончен, я выдернул лист из пишущей машинки и бросился в школу делать ксерокопии.

Через три дня на пороге моей квартиры стояла Ирена.

Я пригласил ее войти.

Нам было неловко, хоть Ирена и пыталась сгладить напряжение. Мы пили чай и болтали, и ничего не происходило.

Уходя, Ирена обняла меня, а когда она подняла голову, я нагнулся и поцеловал ее.

Она была теплой, мягкой и полной жизни.

— Когда мы снова увидимся? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Тебе когда удобно?

— Может, завтра? — предложила она. — Ты будешь дома? Я попрошу меня подвезти.

— Да, — сказал я. — Приезжай завтра.

Я стоял в дверях и смотрел, как она идет к машине. Член ныл от желания. Ирена обернулась, помахала и села в машину, а я закрыл дверь и уселся на диван. Меня переполняли чувства, но противоречивые. Она мне нравилась, я хотел ее, но достаточно ли она мне нравится? Она носит синие джинсы с синей джинсовой курткой — а ведь каждому известно, что так одеваться нельзя? По крайней мере, каждая девчонка это знает. И письмо ее, сплошь на диалекте, мне тоже не понравилось.

Нам надо напиться с ней вдвоем, тогда эта двойственность исчезнет. И если я хорошенько напьюсь, то, возможно, даже когда увижу ее обнаженной, этого… этого не произойдет?

На следующий вечер она позвонила в дверь, когда я спал. Я вскочил и поспешил открывать. Она стояла, зацепившись большими пальцами за карманы джинсов, и улыбалась. За ее спиной я заметил заведенную машину.

— Поехали в Финнснес? — предложила она.

— Запросто! — обрадовался я.

Спереди на пассажирском сиденье расположилась подружка, которая заходила ко мне с Иреной в первый раз и чье имя я забыл, а за рулем сидел мой ровесник, возможно парень этой подружки, а может, и нет. Я сел возле Ирены, и мы тронулись. Как и все местные, гнал он на полной скорости. В машине громко играли Creedence — похоже, любимая тут группа, и мы еще и от дома не отъехали, как у меня в руках оказалась бутылка пива. Всю дорогу меня мучило желание — Ирена была совсем рядом, особенно когда облокачивалась на переднее сиденье и, наклонившись вперед, болтала с остальными. Они спрашивали меня о чем-то, я отвечал и задавал встречные вопросы, а когда в машине повисало молчание, Ирена принималась болтать со своими друзьями о всякой всячине. Иногда она поворачивалась ко мне и рассказывала предысторию того, что они обсуждали, и когда наши с ней взгляды встречались, она то улыбалась, то смотрела на меня с бесконечной серьезностью.

Мы ехали так целый час, пока водитель не остановился перед дискотекой в Финнснесе. Мы прошли внутрь, нашли свободный столик и взяли вскладчину бутылку вина. Мы танцевали, и Ирена прижималась ко мне, а я не знал, куда деваться от желания. Гребаная болтовня — какой в ней вообще смысл? Я старательно заливал пожар выпивкой, меня тянуло двигаться, и вскоре мы танцевали без остановки. По пути домой на скорости сто двадцать мы с Иреной обнимались на заднем сиденье. Когда магнитола заиграла вдруг «Stand by Your Man», я запрокинул голову и расхохотался. Не забыть написать об этом в письмах — мол, засосало меня местное болото пошлятины. Она спросила, отчего я смеюсь, и я ответил, что просто от радости.

У поворота на Хофьорд машина притормозила.

— Отсюда пешком дойдешь, — сказал парень за рулем, — нам-то дальше надо, в Хеллевику.

— Тут же охренеть как далеко? — засомневался я.

— Нет, за час точно дойдешь, — заверил он, — а если быстро шагать, то и за сорок пять минут.

Поцеловав на прощанье Ирену, я открыл дверцу и вышел.

Из машины донесся смех, я обернулся, и водитель высунул голову из окна.

— Да мы ж прикалываемся. Давай, лезь обратно, ясное дело, мы тебя тут не кинем.

Мы проехали по туннелю и дальше, вдоль фьорда. Море и горы замерли, укутанные в воздух ночи, неподвижный и сероватый.

— Хочешь остаться у меня? — прошептал я Ирене, когда мы подъезжали.

— Конечно, хочу, — шепнула она в ответ, — но не могу. Мне домой надо. А вот на следующие выходные точно смогу. Ты будешь дома?

— Да, — ответил я.

— Тогда я приеду, — пообещала она.

По понедельникам я завел привычку приходить в школу за час до уроков и заранее просматривать план на день, так что когда звенел звонок, я обычно уже сидел за столом и ждал учеников. Перед началом урока я обычно болтал с ними, обсуждая то, что успело произойти с нашей последней встречи.

В этот понедельник они явно что-то замышляли, это я понял, едва они вошли в класс. С обычной своей неуклюжестью они расселись за парты. Андреа посмотрела на Вивиан и подняла руку.

— Это правда, что вы теперь встречаетесь с Иреной из Хеллевики? — спросила она.

Остальные девочки захихикали. Кай Руал закатил глаза, но тоже улыбнулся.

— Чем я занимаюсь, когда я не в школе, вас не касается, — сказал я.

— Но вы же нас спрашиваете, чем мы занимались на выходных, — парировала Андреа.

— Да, — согласился я. — И вы тоже можете спросить, чем я занимался. И я вам отвечу.

— И чем вы занимались? — спросил Кай Руал.

— В субботу я весь день провел дома. А вечером ездил в Финнснес. В воскресенье я дома сидел.

— О-оо! — обрадовалась Вивиан. — А с кем вы ездили в Финнснес?

— Это не ваше дело, — отрезал я. — Ну что, начнем?

— Нет!

Я всплеснул руками:

— Вы что, не наговорились?

— Так вы встречаетесь с Иреной? — спросила Андреа.

Я улыбнулся и, оставив ее вопрос без ответа, положил стопку книг на стол и начал раздавать их. У нас был урок норвежского, и мы собирались читать «Яд» Александра Хьелланна — ее экземпляров хватало на весь класс, а таких книг было немного. Мы начали еще в прошлый понедельник, и читали они так плохо, что я даже пожаловался методисту; она посоветовала почитать вместе с ними, вот мы и сели читать.

— О нет, — простонали он, увидев зеленую обложку, характерную для семидесятых. — Только не эта! Мы же ничего не поймем!

— Она на норвежском, — сказал я. — Вы что, по-норвежски не понимаете?

— Но она на каком-то древнем языке написана! Он вообще непонятный!

— Давай, Кай Руал, ты начинаешь.

О, какое же мучение было его слушать. Он и так-то читал неважно, а стиль Хьелланна и его архаичный язык тормозили и без того небыстрый темп, так что текст распадался на слоги, превращался в сплошное мычание и запинки. Сюжета никто из учеников так и не уловил. Я уже сожалел, что вообще все это затеял, но бросать начатое было бы нехорошо, поэтому я промучил их весь урок и пообещал продолжить в следующий понедельник. На перемене я дежурил, поэтому прошел в учительскую за пальто. Ученики семенили за мной.

— Тебе отец звонил, Карл Уве. — Ко мне спешила Хеге с бумажкой в руке. — Просил перезвонить. Вот номер.

Она протянула мне бумажку, и я на миг замешкался. Ученикам тоже нельзя гулять без присмотра. С другой стороны, папа ведь и сам учитель, и если он звонит прямо посреди уроков, значит, дело важное.

Ну разумеется! Наверное, ребенок родился!

Я прошел в учительскую и набрал номер.

— Алло? — раздался в трубке папин голос.

— Привет, это Карл Уве. Ты звонил?

— Да, ну вот ты и стал старшим братом, — объявил он.

— О, замечательно! — обрадовался я. — Мальчик или девочка?

— Маленькая капелька, — ответил он.

Он что, пьян или просто так рад?

— Поздравляю, — сказал я. — Это чудесно.

— Да, это чудесно. Мы только что домой вернулись. Мне пора — надо посмотреть, как они.

— Унни хорошо себя чувствует?

— Да. Попозже еще созвонимся. Пока!

— Пока! И поздравляю еще раз!

Я положил трубку и вышел, по пути улыбнувшись наблюдавшей за мной Хеге. Стоило мне выйти во двор, как ко мне подскочил Рейдар. Невероятно прилипчивый, он вечно старался привлечь к себе внимание. В классе он рвался отвечать, у него на все находилось мнение, он все знал лучше всех и стремился быть лучше всех. Мне и другим учителям он всячески льстил. Иными словами, Рейдар был совершенно невыносимым ребенком. Мне он напоминал меня самого в глубоком детстве. При каждом удобном случае я пытался отучить его от того, что могло бы осложнить ему жизнь, но без особого успеха — он, подобно пружине, что возвращается в прежнее положение, через некоторое время опять принимался за старое.

Узнав, что он брат Андреа из моего класса, я слегка подобрел к нему; Андреа была моей любимой ученицей, и то, что Рейдар ее брат, меня в каком-то смысле трогало, хотя я и сам не понимал почему.

— Карл Уве, Карл Уве. — Он потянул меня за пальто.

— Ну, чего? — спросил я. — И прекрати тянуть!

— Можно мне в класс зайти?

— А тебе зачем?

— Я лизун забыл. Я только заберу его — и обратно. Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

— Нет.

Я зашагал к футбольному полю. Он увязался следом.

— Если бы Туриль была дежурной, она бы мне разрешила! — ныл он.

— Я что, похож на Туриль? — спросил я.

Он рассмеялся:

— Нет!

— Давай, дуй отсюда, — скомандовал я. — Живо!

Рейдар побежал прочь, потом перешел на шаг и остановился возле пятерых своих одноклассников — они прыгали у стены через скакалку.

Налетевший ветер поднял с дороги песок и пыль, заставив меня несколько раз сморгнуть.

Странно, что папа вновь стал отцом.

Я обернулся и посмотрел на школу. Дверь открылась, и оттуда вышли две девятиклассницы. Они двинулись вниз по дороге. Узкие синие джинсы, белые кроссовки, просторные куртки. Одна девушка была брюнеткой с забранными в хвост волосами, вторая — темно-русой, с крупной химической завивкой. Кудряшки то и дело падали ей на глаза, и от этого девушка постоянно встряхивала головой. У нее была чудесная шея — длинная, белая и изящная. И потрясающая задница.

Нет, такие мысли надо гнать, а то я либо спячу, либо в тюрьму угожу.

Я улыбнулся и, повернув голову, посмотрел на компанию, гонявшую мяч, и на тех, кто прыгал через скакалку. Похоже, всем им было весело.

О нет, ко мне направлялся маленький толстячок.

— Здравствуйте! — Он устремил на меня свои печальные и в то же время радостные глаза.

— Привет! — поздоровался я. — Через скакалку прыгал?

— Да, но я вылетел сразу же.

— Это бывает, — утешил его я.

— Можно я к вам сегодня в гости приду? — спросил он.

— Ко мне? Это еще зачем?

— Но ведь гости — это приятно, разве нет? — спросил он.

Я улыбнулся:

— Это верно. Но сегодня не самый лучший день. Я собирался поработать. Но в другой день бери с собой кого-нибудь из приятелей и заходи.

— Хорошо, — сказал он.

Я вытащил из кармана часы.

— Через две минуты прозвенит звонок, — сказал я. — Если пойдем не спеша, то как раз до двери дойдем.

Он взял меня за руку, и мы направились к двери.

Андреа и Хильдегюнн, засунув руки в задние карманы брюк, стояли под окном Ричарда и наблюдали за нами.

— «Яд» — дикая скучища, — пожаловалась Андреа. — Может, возьмем что-нибудь другое?

— Это классика норвежской литературы, — сказал я.

— Да класть мы хотели, — отмахнулась Хильдегюнн.

Я выставил указательный палец.

Они расхохотались, и тут прозвенел звонок.

В субботу я сыграл свой первый домашний матч. Форма у нас была зеленая с тонкими белыми полосками, шорты белые, гетры зеленые. Я играл за центрального полузащитника, а Нильс Эрик, поддевший под шорты рейтузы, топтался у бровки.

Зрителей тоже хватало. Большинство толпились вдоль боковых линий, а некоторые встали на склоне напротив. Заметив среди болельщиков Вивиан и Андреа, я помахал им перед матчем, а когда спустя несколько минут кто-то выкрикнул: «Давай, Карл Уве!» — я посмотрел в их сторону и улыбнулся. Кричала Вивиан, а Андреа дергала ее за куртку, стараясь утихомирить.

Мы выиграли со счетом один — ноль, настроение в раздевалке после игры было приподнятым, все собирались куда-нибудь отметить победу, большинство, насколько я понял, решили выбраться в Финнснес, и на меня со всех сторон сыпались приглашения присоединиться к празднику, но я не мог — ждал Ирену.

По пути домой я зашел в школу и из учительской позвонил Ингве.

— Как дела? — спросил я.

— Неплохо.

— Ты мне письмо обещал. И где же оно?

— А, точно, — сказал он. — Просто голова другим занята была.

— Это чем, например?

— Например, тем, что мы с Кристин расстались.

— Расстались?

— Да.

— Почему?

— Я ведь тебя ни о чем не спрашиваю.

Мы помолчали.

— Слушай, я вообще-то тороплюсь, — сказал он. — Я сегодня вечером в киноклуб иду. Потом поговорим, ладно?

— Да, — ответил я.

Я положил трубку, надел куртку, запер дверь и вышел на улицу. Небо было серым, а с моря сильно дуло. На фьорде белели барашки. Дома я поставил в духовку замороженную лазанью и съел ее прямо из белого пластикового контейнера, запивая пивом. Я открыл вторую бутылку, когда возле дома притормозила машина.

Это ко мне, подумал я, и член у меня затвердел. Через секунду в дверь позвонили, я сунул руку в карман, чтобы со стороны было незаметно, и пошел открывать.

— Привет, — сказала Ирена.

Машина посигналила и поехала вниз.

— Привет, — ответил я.

Ирена шагнула вперед и обняла меня. Обнимая ее, я вытащил руку из кармана, но, чтобы Ирена ничего не заметила, слегка согнулся.

— Как же я рада тебя видеть, — воскликнула она. — Я так ждала! Прямо часы считала!

— И я тоже, — ответил я. — Проходи!

— Мне сегодня вечером возвращаться, — сказала она, — но это еще нескоро. За мной в полдвенадцатого заедут. Ничего?

— Разумеется, — сказал я.

Я поставил пиво на стол, открыл бутылку белого и разлил вино по бокалам. Чтобы что-то получилось, надо пить, причем что-нибудь покрепче пива, это очевидно.

— Скол[50]! — сказал я, глядя ей в глаза.

— Скол! — улыбнулась она.

Я поставил Криса Айзека. Это я продумал заранее: тихие, меланхоличные, но при этом слегка безумные мелодии — как раз то что надо.

Ирена уселась на диван. Я опустился рядом, но прижиматься не стал. На ней была та же белая блузка, в которой она приходила ко мне в первый раз. На ее налитую грудь я не смотрел, но ощущал тугие бедра под синими джинсами.

Ох.

— Отлично в Финнснес тогда скатались, — сказала она.

— Это точно. А эти двое, которые с нами ездили, — они встречаются или как?

— Ты про Эйлифа и Хильде, что ли?

— Ну да.

Она засмеялась.

— Нет. Они двоюродные брат и сестра. И очень дружат. Не разлей вода. — Она скрестила пальцы.

— А у тебя есть братья или сестры? — спросил я.

— Нет. А у тебя?

— У меня брат есть.

— Старший или младший? Хотя дай-ка сама угадаю. Старший?

— Да. А как ты догадалась?

— Ты на старшего не похож.

Я улыбнулся, долил себе вина и одним глотком выпил его.

— Так и есть, — сказал я. — И еще у меня сестра есть. Единокровная.

— Ты что, сначала про нее забыл?

— Она всего несколько дней назад родилась.

— Серьезно?

— Ну конечно. Совсем кроха. Я ее еще и не видел. Мой отец снова женился.

В гостиной повисла тишина.

Мы смотрели друг на дружку и улыбались.

И молчали.

Время настало. Чего зря тянуть — пускай это случится сейчас, хотя вино на меня совершенно не подействовало.

— А чем твои родители занимаются? — спросил я и прикусил язык. Более тупого вопроса и не придумаешь.

Но ответила она вежливо:

— Папа рыбак. Мама дома сидит. А твои?

— Папа учитель в гимназии, мама преподает в медучилище.

— И ты тоже учитель! — подхватила она. — Яблоко от яблони…

— Я не учитель, — возразил я, — и не буду учителем.

— Тебе не нравится?

— Нравится, но жизнь на это тратить я не стану. Поработаю год, чтобы денег подзаработать.

— И на что же ты хочешь потратить жизнь?

— Я хочу стать писателем.

— Правда? Как интересно!

— Ну да. Но не факт, что у меня получится.

— Ну да. Хотя нет, наверняка получится.

Она посмотрела мне в глаза.

— Хочешь еще вина? — предложил я.

Ирена кивнула, и я подлил ей вина. Она сделала глоток, встала, прошлась по комнате и остановилась перед письменным столом.

— Это тут, значит, ты сидишь и пишешь, — сказала она.

— Да.

Она посмотрела в окно.

Одним глотком я осушил бокал, встал и подошел к ней. Вдохнул запах ее духов, свежий, легкий, травянистый.

— Красивый отсюда вид, — сказала она.

Я сглотнул и осторожно обнял ее. Она будто ждала этого, потому что тотчас же запрокинула голову, и я прижался щекой к ее щеке и провел пальцами по ее животу. Она повернула голову, и я поцеловал ее.

— О… — выдохнула она, обернулась и обняла меня. Мы долго целовались. Я прижимался к ней. Целовал ее шею, целовал щеку, целовал ее обнаженную руку. В ушах шумело, в груди стучало.

— Пошли. Пошли в спальню. — Я взял ее за руку и повел за собой.

Она легла на кровать, я навалился сверху. Дрожащими руками расстегнул на ней блузку, под ней оказался бюстгальтер, я тщетно пытался с ним справиться, Ирена рассмеялась, привстала и, заведя руки за спину, расстегнула его. Бюстгальтер упал, обнажив груди, о, господи, такие большие и дивные. Сознание мое помутилось, я целовал ее, сперва одну грудь, потом вторую, ее соски твердели под моими губами, и она повторяла: «О… о…» — я потянулся к пуговицам на брюках, наконец расстегнул их, стянул с нее джинсы, сорвал брюки с себя, стащил через голову свитер и снова навалился на нее, ощущая, как ее кожа трется о мою. Какая же она была мягкая и роскошная, я прижался к ней с такой силой, как никогда прежде, и принялся тереться о нее, а потом, нет, дьявол, не может быть, не сейчас! Не сейчас!

Но нет. Толчок, судорога — и все уже позади.

Я замер.

— Ты что? — она посмотрела на меня. — Что-то не так?

Она приподнялась на локтях.

— Нет, — я отвернулся. — Просто пить захотелось. Пойду попью. Тебе принести?

Главное — выйти отсюда, тогда на кухне можно будет «облиться», и она решит, будто большое темное пятно на трусах — это сок, и не догадается, что это сперма. И у меня все получилось. Перед холодильником я открыл пакет яблочного сока, плеснул немного в стакан и еще немного — на трусы и живот.

— ТВОЮ Ж МАТЬ! — заорал я.

— Что случилось? — спросила она из спальни.

— Да ничего, — ответил я. — Облился. Я забыл — принести тебе сока?

— Нет, спасибо.

Когда я вернулся, она лежала на кровати, прижимая к груди одеяло. Со стаканом в руке я присел рядом. Момент я упустил, шанс ускользнул, надо было спасать положение.

— Ох, ну вот и отлично, — проговорил я. — Давай, может, покурим? Как ты пришла, я еще ни разу не курил. Ты меня, похоже, отвлекаешь от всего остального.

Я улыбнулся, встал и, словно мимоходом надев брюки и свитер, прошел в гостиную, где поставил пластинку — на этот раз The Housemartins. Крис Айзек и его гипнотические интонации теперь были без надобности. Потом я уселся на диван, налил вина и свернул самокрутку, а спустя некоторое время из спальни вышла Ирена, тоже одетая.

Как же мне все это разрулить?

Возможно ли вернуться к началу и добраться до тех же высот, которых мы уже достигли?

Напряжение исчезло. Ирена уселась на противоположный конец дивана и, поправив слегка растрепавшиеся волосы, потянулась за бокалом.

Она посмотрела на меня, на губах ее играла улыбка, а глаза блестели.

В груди у меня кольнуло.

Это что — издевка, я оказался недостаточно хорош?

— По-моему, Карл Уве Кнаусгор, я в тебя вот-вот влюблюсь по-настоящему, — проговорила она.

Чего-о?

Она что, шутит?

Но взгляд ее, теплый, радостный и искренний, говорил о другом.

Что она вообразила? Может, решила, будто я не стал завершать начатое из рыцарских соображений? Может, она не поняла, что у меня не получилось? И что никогда не получится? Что за увиденным скрывается своего рода патология, уродство?

— А я тебе хоть немножко нравлюсь? — спросила она.

— Ну ясное дело! — Но улыбка у меня вышла не особенно убедительной. — Слушай, а давай прогуляемся? Пока еще не стемнело.

— Давай, — согласилась она. — Отличная мысль. Пойдем.

Едва мы вышли на улицу, как я пожалел о том, что предложил ей прогуляться. Дорога тут была всего одна, мимо домов и обратно, и каждый метр просматривался.

Ирена взяла меня за руку и улыбнулась. Может, все не так уж и страшно, подумал я, улыбнувшись в ответ.

Мы зашагали вниз по дороге. Молча. От того, как она временами легонько пожимала мне руку, и от самого ее присутствия здесь, всего в нескольких сантиметрах от меня, ко мне вернулось желание. Природа вокруг затихала, погружаясь в саму себя. Море замерло.

Над горизонтом и над горами неподвижно висели облака, почти черные в сумерках. Единственное, чего мне хотелось, — это повалить ее прямо на траву и овладеть ею. Но я не мог — ни здесь, ни еще где бы то ни было, и дома тоже, я только что попытался и не смог, не удалось.

Над морским водяным полом, меж стенами гор, под небесной крышей сгущалась темнота, сквозь которую уже прорезался свет первых звезд. Поблизости не было ни души.

— Когда ты здесь свое отработаешь, то вернешься в Кристиансанн? — спросила Ирена.

Я покачал головой.

— Нет, это уж точно, — сказал я. — Жить там мне хочется меньше всего на свете.

— Там что, так ужасно?

— Ты даже и не представляешь насколько.

— Я там была. У папы там родня.

— Правда? Где именно?

— По-моему, это место Вогсбюгд называется, — сказала она. — Точно не помню.

— Да, так оно и называется.

Мы дошли до поворота на окраине деревни, где стояла часовня. Ирена остановилась и обняла меня.

— Мы же теперь встречаемся? — спросила она. — Да?

— Да, — ответил я.

Мы поцеловались.

— Ты мой писатель, — она улыбнулась.

Сейчас она и впрямь меня дразнила. Но ей это нравилось.

Господи, когда же это закончится? От возбуждения я едва шагал.

Мы пошли дальше, она рассказала немного, чем занимается в Финнснесе, я рассказал немного о своей жизни в Кристиансанне. Когда мы подходили к моей квартире, я посмотрел на школу внизу, этот оплот социал-демократии, и подумал вдруг, что можно бы дойти до школы и поплавать в бассейне. Вместе принять душ, вместе посидеть в сауне, вместе поплавать. Но стоило представить себе все это, как осознание, что я не смогу и что там мою немощь будет уже не скрыть, вонзило коготь мне в грудь.

Мы вошли в квартиру, болтали и опять пили вино. Мы все чаще умолкали, молчание делалось все более неловким, пока наконец около половины двенадцатого я не проводил ее до двери и не поцеловал на прощанье.

По пути к машине Ирена обернулась. Глаза ее сияли. А потом она села в машину, захлопнула дверцу и скрылась из вида.

На следующий день я пытался писать. Получалось плохо, вчерашняя неудача омрачала все остальное — не только то, чем я занимался эти несколько часов, а вообще всю мою долбаную жизнь. На то имелась причина, и причину эту я знал, но она оставалась в некотором роде смутной, подернутой зыбкой дымкой, скрытой в туманном краю моих мыслей.

Дело было в том, что я никогда не мастурбировал. Не дрочил. Не рукоблудничал. Мне было восемнадцать, и я ни разу этим не занимался. Ни разу. Даже не пытался. В результате я знал и в то же время не знал, как это делается. А коль скоро я не начал этого ни в двенадцать, ни в тринадцать лет, то постепенно оно сделалось для меня чем-то немыслимым — не в том смысле, что неслыханным, а недостижимым для меня. Прямым следствием стали бесчисленные обильные поллюции во сне. Мне снились женщины, и в этих снах не нужно было даже прикосновения, хватало одного только вида женщины, вида ее красивого тела — и я кончал. Если там, во сне, я приближался к ним, то снова кончал. Тело дрожало и вздрагивало, а когда я просыпался, трусы были насквозь мокрыми от спермы.

Подростком я, как и все остальные, разглядывал порножурналы, но всегда в компании — в лесу вместе с Гейром, или Дагом Лотаром, или с другими мальчишками, но никогда в одиночестве, я ни разу не принес порножурнал домой, на это у меня не хватало смелости. Мало что возбуждало и будоражило меня сильнее, чем порножурналы, однако даже несмотря на возникавшее во мне желание, мастурбировать меня не тянуло, потому что рядом всегда находился кто-то еще. Иногда я ложился на живот и, листая журнал, терся членом о землю. Оставаясь дома в одиночестве, я порой просматривал модные в те времена каталоги одежды. Сидел и разглядывал девушек в нижнем белье и купальниках, и горло перехватывало, когда я видел, как ткань обтягивает изгибы у них между ног, как выступают под бюстгальтерами соски. Сбившееся дыхание, быстрые удары сердца — этим все и ограничивалось. До мастурбации не доходило. Но этот выбор сделал не я, сам я не говорил себе: нет, нельзя. Все было туманным и неясным, неосознанным и непонятным. А дальше я вырос, и стало уже поздно. Мы больше не рассматривали в лесу порножурналы, а никакой замены им не появилось. В более старшем возрасте я не посмотрел ни единого порнофильма, не взял в руки ни единого порножурнала. Желание не было сосредоточено на чем-то конкретном, оно расплывалось, огромное, мутное и неуправляемое. Каким-то образом я знал: ситуация с девушками, в данном случае с Иреной, в корне улучшится, если я стану мастурбировать. Но я не стал. Поскольку зная это, я как бы и не знал: дрочить относилось к категории немыслимого, и хотя простыня еще хранила запах Ирены, хотя мне следовало бы это сделать, требовалось и хотелось, но я не мог.

Так что я включил на полную громкость Led Zeppelin, постарался сосредоточиться и окунулся в работу над новым рассказом. Когда за окном стемнело, я впустил в квартиру темноту и зажег лишь маленькую настольную лампу, похожую на островок света. Только я и мой рассказ, словно остров света во тьме, так мне казалось. После я лег и проснулся, когда прозвонил будильник и в начальной и средней школе Хофьорда начался очередной понедельник.

Едва я вошел в класс, как ученики принялись шутить про нас с Иреной. Прерывать я их не стал, послушал немного, но после сказал, что хватит, довольно глупостей, «если хотите чего-нибудь достичь, пора браться за дело». Они достали книги и принялись за работу. Я подходил к каждому и помогал, и мне нравилось, как каждый из них словно выпадал из небольшого класса, полного хихиканья и перешептываний, и превращался в самого себя.

Когда они сидели вот так, не болтая, не глядя на остальных, целиком оставаясь собой, они точно лишались возраста. Я по-прежнему видел, что они дети, но теперь на первый план выходила их личность, то, какими они были внутри и какими, по всей видимости, останутся навсегда.

Расхаживая по классу, я почти не думал об Ирене, и только когда я вернулся домой, на воспоминания о ней тело откликнулось томлением. Сменившимся отчаяньем. Они всегда шли в связке. Ирена чего-то хотела, чего-то ждала от меня, и хотя она мне нравилась, влюблен я не был, говорить нам с ней, например, было не о чем. Я хотел ее, но больше ничего от нее не хотел.

Влюблена ли она в меня?

Я сомневался. Скорее, я просто другой, непохожий на ее одноклассников, я учитель, но в то же время ее ровесник, а не тридцати- или сорокалетний дядька. К тому же я — не местный, а с юга.

Через год я уеду, а она останется — ей еще надо доучиться год в гимназии. А значит, для нашего романа все складывается не лучшим образом, верно? К тому же я должен писать и не могу занимать выходные еще чем-то, а если у нас с ней все всерьез, то деваться будет некуда.

Голова пухла от доводов. Во вторник мы играли матч и целый час добирались до поля, засыпанного гравием и такого пыльного, что игроки казались силуэтами каких-то бедуинов. Мы проиграли вчистую, хотя я и умудрился забить гол с угла, когда в нем началась потасовка. В среду я впервые получил по почте «Окно», новый журнал, на который недавно подписался. В нем писали о взаимосвязи литературы с другими формами искусства, кое-чего я не понял, но одно то, что на столе у меня в гостиной лежит литературный журнал, было великим делом. Вечером ко мне зашла Хеге — она долго сидела в школе, а по дороге домой внезапно решила заглянуть и посмотреть, как я устроился. В четверг мы с Нильсом Эриком поехали в Финнснес — сходили в винную монополию и библиотеку, я купил бутылку водки и взял два романа Томаса Манна, «Признания авантюриста Феликса Круля» и «Доктор Фаустус». В пятницу вечером я вернулся в школу и позвонил Ирене. В учительской было пусто, и я не спешил: сварил кофе, посмотрел телевизор, походил туда-сюда.

Наконец я подошел к телефону и, положив на него записку с номером, набрал его и прижал трубку к уху.

Ответила ее мать. Я представился, и она крикнула:

— Ирена, тебе Карл Уве звонит.

В трубке послышались шаги и стук.

— Привет! — сказала Ирена.

— Привет, — ответил я.

— Ты как? Что-то случилось? У тебя голос какой-то уж очень серьезный.

Ее голос, чуть хрипловатый, по телефону звучал отчетливее, видимо, оттого, что я не отвлекался ни на что другое. И от этого делался до крайности сексуальным.

— Не знаю… — проговорил я.

К такому решению меня подталкивало многое. Ведь я для нее не первый и не лучший, так? Если на то пошло, мы вообще чуть ли не в автобусе познакомились. И она даже и не думала противиться — сразу в постель улеглась, готовая на все.

— Давай, говори же, — настаивала она.

Что я такое творю? Я что, собираюсь по телефону сказать ей, что все кончено? Это трусость, подобное надо говорить глаза в глаза.

— Да нет, ничего особенного, — ответил я, — просто… Да, просто настроение такое. Ничего серьезного. Взгрустнулось, и все.

— Почему? Что-то не так? Может, по дому тоскуешь?

— Может, чуть-чуть, — подтвердил я, — но точно не знаю. Ничего, все пройдет. Завтра будет легче.

— Ох, вот бы мне приехать и утешить тебя, — сказала она. — Как я по тебе скучаю!

— Я тоже по тебе скучаю.

— Может, встретимся завтра?

Если за ней заедут около двенадцати, как в прошлый раз, порвать не получится. Потому что о таком надо говорить сразу, нельзя же пробыть с ней рядом четыре часа, может, даже в постели порезвиться, а после сразу сказать, что все кончено. А если я скажу об этом сразу, то что она будет делать, пока за ней не заедут?

— Нет, не получится. Я кое с кем уже договорился, — соврал я. — А в воскресенье, например?

— Я опять в Финнснес поеду.

— Заезжай сперва сюда! А отсюда на автобусе уедешь.

— Можно, наверное. Да, давай.

— Отлично! Тогда до воскресенья.

— Да, договорились. До встречи!

— Пока, Ирена.

На следующее утро, когда я вышел, несколько местных остановили меня и поинтересовались, как дела. Я ответил, что неплохо, и они пригласили меня в гости тем же вечером. Я спросил куда, и они сказали, ничего особенного, все по-домашнему, просто посидеть за стаканчиком дома у Эдвальда, «если хочешь, и ты приходи, выпивку нести не обязательно, у нас на всех хватит».

Я попрощался с ними и, шагая к своему жилищу, удивлялся, какие здесь все открытые, они зовут меня к себе, хотя я не один из них, и я все раздумывал, почему так. Зачем им сдался парень из Кристиансанна, в черном пальто и берете, с изощренным музыкальным вкусом, зачем им понадобилось таскать его по вечерам с собой? Дома такие вылазки пришлось бы планировать заранее, преодолевать множество препятствий, там нельзя было бы взять и завалиться к кому-нибудь домой или усесться за столик в баре к тем, с кем знаком лишь шапочно. У каждого был свой круг, а у кого не было, тот оставался один. Возможно, здесь тоже есть эти круги, но тогда, значит, они не такие замкнутые. За несколько недель, что я тут жил, это стало моим самым удивительным открытием: здесь принимают всех. Может, и не любят, но всегда принимают. Они вовсе не обязаны приглашать меня к себе, и тем не менее приглашают, причем не некоторые, а все.

Возможно, у них нет выбора. Их настолько мало, что они не могут себе позволить никого отвергнуть? Или само отношение к жизни тут другое, проще, небрежнее. Когда жизнь твоя проходит на палубе, когда каждый день ты выполняешь тяжелую физическую работу, а сходя на берег, пьешь, у тебя нет причин тревожиться о сложных, запутанных общественных механизмах и различиях. Тебе проще махнуть рукой и сказать: «Эй, давай с нами, налей там себе, а вот ты слыхал, как однажды…»

С горки скатились на велосипедах Вивиан, Ливе и Андреа. Проезжая мимо меня, они помахали и поздоровались, ветер дул им в лицо, заставляя щуриться, и трепал волосы. Они давно проехали, а я все улыбался. Они были смешные, полные безграничной серьезности, сквозь которую пробивалась такая же безграничная детская радость.

Несколько часов я работал над рассказом о мальчиках, которые прибили к дереву кошку, потом поужинал разогретой в микроволновке едой, лег на диван и читал «Доктора Фаустуса», пока не стемнело и не настала пора выходить.

Прежде я Томаса Манна не читал. Его старомодный стиль, обстоятельный и торжественный, мне понравился, а сцены из детства, когда отец Адриана, одного из главных героев, показывает им опыты с мертвой материей, ведущей себя, как живая, потрясали, в них было нечто неприятное, что сперва вцеплялось в сознание, а после постепенно погружалось в него, глубже и глубже. Мне вспомнилось сердце, которое я видел однажды в детстве по телевизору. Залитое кровью, оно пульсировало и походило на маленького слепого зверька. Оно было живое, не такое, как предметы из опытов отца Адриана, но похожее на них своей слепотой и тем, что тоже подчинялось определенным законам, двигалось по их веленью, а не потому, что само того хотело.

Фрагменты, посвященные музыке и музыкальной теории, я не понял, но в таких романах я к подобному привык — некоторые страницы я пробегал взглядом, не вдаваясь в смысл, как, например, реплики на французском, которые порой тоже возникали в книгах.

Я принял душ, переоделся, положил в пакет бутылку водки и направился к дому Эдвальда. Он был рыбаком, чуть старше, чем остальные парни, лет тридцати пяти, рубаха-парень и любитель выпить. Там я просидел всю ночь, пока в пять утра, с головой, пустой и гулкой, как туннель без машин, не побрел по деревне обратно домой. Проснувшись на следующий день около двух, я почти ничего не помнил, кроме того, как я стоял на причале, смотрел на покачивающихся на волнах морских птиц и раздумывал, спят ли они, а еще как я остановился возле магазина и помочился на стену. Все исчезло. Детали и моменты стерлись из памяти. Той ночью я выпил целую бутылку водки, здесь так все делали, и когда проснулся, еще до конца не протрезвел. Писать было невозможно, вместо этого я, растянувшись на кровати, взялся за книгу, но и читать не получалось: я будто бы со стороны видел собственные мысли, плавающие в какой-то желтой жидкости. А едва я прекращал напрягаться, как это чувство исчезало, и тогда в желтой жидкости плавал я сам.

Около пяти в дверь позвонили. Я было заснул, но тут же вскочил. Это приехала Ирена.

Я открыл дверь.

— Привет! — Она улыбнулась. Рядом с ней стояла большая дорожная сумка.

Чтобы не дать себя обнять, я сделал два шага назад.

— Привет, — сказал я. — Войдешь?

Во взгляде ее мелькнуло удивление.

— Ты что, Карл Уве? Что-то не так?

— Вообще-то да, — сказал я. — Нам надо поговорить.

Она не сводила с меня глаз.

— Я тебе не рассказывал, — сказал я, — но до того, как сюда приехал, я встречался с одной девушкой. А через несколько дней после приезда она прислала мне письмо. Она меня бросила. Понимаешь, я еще до конца не оправился от этого. А у нас с тобой все сразу так серьезно… Но сейчас меня на это просто не хватит, понимаешь? Ты мне ужасно нравишься, но…

— Ты что, бросаешь меня? — спросила она. — Хотя еще ничего толком и не началось?

Я кивнул:

— Наверное, да.

— Жаль, — вздохнула она. — Ты мне очень понравился.

— Да, мне очень жаль. Но ничего не выйдет. У меня такое чувство, будто что-то не так.

— Ну, тогда и не надо, — сказала она. — Удачи тебе в жизни!

Она подошла и обняла меня, а затем, подхватив сумку, повернулась и зашагала прочь.

— Уходишь? — спросил я.

Ирена обернулась.

— Ну да. Не будем же мы сидеть тут вместе. Какой в этом смысл?

— Но автобуса так долго ждать…

— Ничего, пройдусь, — сказала она. — А как придет автобус, поеду.

Я смотрел, как она с сумкой в руке спускается вниз, к дороге, идущей вдоль фьорда, и раскаивался. Отличный шанс проплыл мимо меня. С другой стороны, я радовался, что все прошло безболезненно. Все позади. Думать больше не над чем.

Дни сделались короче, причем стремительно, словно их обгрызала тьма. Первый снег выпал в середине октября. Через несколько дней он растаял, но в следующий раз, в начале ноября, он пошел уже всерьез, все падал день за днем, и вскоре все было покрыто толстыми белыми подушками снега, все, кроме моря — оно со своей темной гладью и могучей глубиной молча присутствовало рядом, чужое и грозное, точно убийца, поселившийся по соседству и положивший свой блестящий нож на кухонный стол.

Снег и темнота изменили деревню до неузнаваемости. Когда я только приехал сюда, небо было высоким и залитым светом, море — огромным, а пейзаж вокруг — открытым, так что горстку деревенских домов, казалось, ничто не удерживало вместе, каждый существовал по отдельности. Тут, казалось, ничего не останавливается. Потом выпал снег и навалилась темнота. Небо опустилось, словно крышкой накрыв дома. Море исчезло, его чернота, стирая горизонт, слилась с чернотой неба. Даже горы исчезли, и появилось чувство, будто находишься посреди открытой равнины. Остались лишь дома, где в окнах круглосуточно горел свет; и дома эти, к которым подступает темнота, и их светящиеся окна стали точкой притяжения, замыкая на себя все вокруг.

На шоссе сошла лавина, вместо автобуса пустили паром, выбраться отсюда стало возможно лишь дважды в день, и оттого усиливалось ощущение, будто это — единственное место в мире, и никого, помимо живущих здесь, на свете не существует. Я по-прежнему получал много писем и сам тратил много времени на письма, но действительность, связанная с ними, потеряла свою важность. Изменилась. Утром — подъем, потом сквозь пургу до школы и на уроки. Весь день в школе, в низком светящемся бункере, придавленном темнотой, оттуда домой, забежать в магазин, приготовить ужин. Вечером — в тренажерный зал вместе с рыбаками помоложе, потом опять в школу — смотреть телевизор и плавать в бассейне, а там и домой пора, читать или писать, пока не придет время нескольких глухих часов сна до следующего утра.

На выходных я пил. Пока дорога была открыта, кто-нибудь непременно предлагал поехать в Финнснес или в деревню в нескольких часах езды от нашей. Потом дорогу закрыли и мы ходили по гостям. Всегда находились желающие выпить, но не желавшие пить в одиночку. Я не отказывался, я всегда соглашался, и бутылка водки за вечер была теперь не исключением, а нормой, поэтому у меня почти вошло в привычку бродить после по округе, чтобы на следующий день напрочь забыть, где и как. Однажды, выйдя из автобуса, на котором каталась местная музыкальная группа, я пошел не в деревню, а из нее и, одетый в одну рубашку и тоненький пиджак, прошагал, дрожа и стуча зубами, метров сто, когда услышал крики: «Эй, придурок, ты чего, сюда, сюда!» На одной из вечеринок я танцевал с такой же практиканткой, как я. Анна, работавшая на острове Нюсёйя, была родом откуда-то из Эстланна и отличалась той холодной, присущей блондинкам красотой, которая так притягивала меня. Мы долго обнимались в прихожей возле гардероба, а спустя несколько дней я позвонил ей и пригласил ее в гости вместе с подружкой. Еще я пригласил Тура Эйнара и Нильса Эрика. Она пришла, но, когда я попытался поцеловать ее, отвернулась и сказала, что у нее есть парень, она встречается с другим, и то, что произошло на вечеринке, — ошибка, я вообще не в ее вкусе, и объяснить случившееся она может только тем, что сильно напилась. Может, еще потому, что там темно было, — попытался пошутить я, но она не засмеялась. Холодная и искренняя — вот какой она была, Анна.

Иногда на выходные приезжали из других городов те, кто учился там в школах или университетах, и при виде их незнакомых лиц делалось легче. За одной из таких девушек я увязался до самого ее дома. Ее звали Туне, она приходилась сестрой Франку и дочерью учительнице, которая терпеть меня не могла, но мне было плевать, я был пьяный и весь вечер на нее таращился.

Когда она собралась уходить, я решил пойти следом.

В темноте кружились снежинки. Свет фонарей выхватил из мрака ее фигуру — наклонив голову, Туне шла метрах в пятидесяти от меня. Я замотал рот шарфом и двинулся следом. Она зашла в дом, потопала, стряхивая с сапог снег, и закрыла дверь.

Несколько минут я постоял снаружи. Представлял, как она обрадуется, увидев меня, потому что весь вечер только и мечтала со мной переспать. Окно кухни было темным, как и окно гостиной. А вот в маленьком окошке в дальнем конце дома загорелся свет.

Я открыл двери и вошел внутрь. Разуваться не стал, заглянул в гостиную, темную и пустую, и по коридору направился к открытой двери.

Она чистила зубы в ванной перед зеркалом. Рот был вымазан пастой.

— Привет, — сказал я.

Туне, видимо, слышала мои шаги, потому что, обернувшись, ничуть не испугалась.

— Уходи, — скомандовала она.

Не сводя с нее глаз, я сел на стул у стены. Сперва смотрел ей в лицо, потом перевел взгляд на обтянутую зеленым шерстяным свитером грудь.

Туне покачала головой.

— Зря время тратишь. Тут тебе не обломится, — произнесла она неразборчиво, как говорят те, кто одновременно разговаривает и чистит зубы.

— Мне уйти? — спросил я.

Она кивнула.

— Ага, иди, — сказала она.

Я встал и вышел. За дверью я натолкнулся на стену ветра, полного мелких и острых ледяных кристаллов. Жаль, думал я, глядя в навалившуюся на меня темноту, она красотка. Да, невероятная красотка! Побродив по заснеженной дороге в свете фонарей, почти зеленоватом от снега и темноты, отчего мир вокруг походил на подводный, я наконец вернулся на вечеринку, от которой остался лишь стол, заставленный бутылками, стаканами и пепельницами, заваленный сигаретными пачками: комната опустела. Похоже, чувство времени меня покинуло, вряд ли я отлучился так надолго? А следом я утратил и ощущение пространства, потому что очнулся лишь в собственной постели.

У того, что я творил опьянев, у того, что я, поддавшись дурманящему чувству свободы, не отказывал себе ни в чем, была своя цена, которая понемногу давала в эти месяцы себя знать. В гимназии дело ограничивалось лишь изредка похмельем, других страданий я не знал. Если меня и мучила совесть, то едва заметными уколами, боль от которых проходила, стоило плотно позавтракать и прогуляться по городу. Здесь, на севере, все было иначе. Возможно, пропасть между мною обычным и тем, каким я становлюсь, опьянев, сделалась чересчур огромной. Слишком огромной, чтобы зиять внутри одного человека. И в итоге тот, кем я был в обычной жизни, и я опьяневший, сближались, и эти две стороны медленно, но верно сшивались нитью под названием стыд.

Вот дьявол, неужто я это сделал, кричало все во мне, когда я лежал на следующий день в темной спальне, о нет, я прямо это и сказал? И это? И вот это?!

Я лежал, окаменев от страха, словно на меня одно за другим выливали ведра с моими собственными экскрементами.

Смотри, ну что за придурок. Какой же тупица.

Но я вставал, начинался новый день, и я все преодолевал.

Хуже всего было от мысли, что меня видели другие. Что в такие ночи я выставлял себя на всеобщее обозрение, а потом, уже трезвый, считывал это в их глазах.

Я, практикант, делающий вид, будто пекусь об их детях, тот, кого они встречают на почте или в магазине, на самом деле — развеселый болтливый придурок, по ночам пускающий слюни при виде девушек, готовый отрубить себе правую и левую руки ради того, чтобы заполучить какую-нибудь из них, вот только желающих не находилось, еще бы, он же болтливый слюнявый придурок.

Порой это чувство накрывало меня и в школе, но стеснялся я не учеников, взаимоотношения с ними я контролировал на другом уровне; и не Нильса Эрика с Туром Эйнаром — эти знали, как дело обстоит в реальности.

Да, ситуацией я владел, но муки настигали меня и там, перед учениками, когда я в начале недели садился за стол в классе, еще не успев избавиться от позорных воспоминаний о выходных.

С раскрасневшимися от холода щеками ученики снимали куртки, оставшись в теплых свитерах, и рассаживались за парты, нетерпеливо ерзая и желая лишь одного — вернуться домой и опять завалиться спать, но присутствие одноклассников подталкивало их к другой крайности, они переглядывались, перешептывались, хихикали, дышали, жили.

Свет в классе был резкий, так что в окне напротив, смотрящем в непроницаемую тьму, отражался весь класс. Вот сидит Кай Руал, вот Вивиан, вот Хильдегюнн, вот Ливе, а вот Андреа. Голубые джинсы, высокие белые сапоги, белый шерстяной свитер с высоким горлом. А вот, за учительским столом, сижу я в черной рубашке и черных джинсах и внутренне дрожу от слабости. Даже малейшее усилие казалось чудовищным, все, что мне было нужно, это покой.

Я открыл книгу на той главе, где мы остановились. Из других классов доносились голоса. Мои собственные ученики смотрели сонно и безразлично.

— Хоть книги-то достаньте! Понимаю, вы сонные, но не до такой же степени!

Улыбнувшись, Андреа наклонилась и вытащила из ранца учебник, обернутый в коричневую бумагу, которую девочка исписала названиями музыкальных групп и именами актеров. Кай Руал застонал, но, перехватив мой взгляд, тоже заулыбался. Хильдегюнн, разумеется, книгу уже приготовила. Ливе сидела, повернувшись к окну. Я тоже посмотрел туда. По дороге поднималась тень, чтобы не сказать привидение, потому что очертаний у этой фигуры, окутанной метелью, не было.

— Ливе! Открой учебник!

— Да-да, уже открываю. А какой у нас сейчас предмет?

— Ты что, шутишь? Разве ты сама не знаешь?

— Не-ет…

— У нас полгода по понедельникам один и тот же урок. И это…

Она смотрела на меня чуть беспокойно.

— Ты правда не помнишь? — спросил я.

Я и сам это забыл. Внутри у меня, словно вода в засорившемся унитазе, поднималась паника.

Она покачала головой.

— Кто-нибудь подскажет?

Все повернулись ко мне. Неужели догадались?

Нет. Кай Руал открыл рот.

— Основы христианства, — ответил он.

— А, точно! Основы христианства! — обрадовалась Ливе. — Естественно. Я так и знала. Просто из головы вылетело.

— У тебя в нее ничего и не влетало, — сострил Кай Руал.

Она наградила его убийственным взглядом.

— А в твою, значит, влетало? — вступился я.

Кай Руал засмеялся.

— Неа, — кивнул он.

— Из моей тоже вдруг вылетело, — сказал я, — но какая разница? Мне с вами все равно программу проходить. А для этого придется поднапрячься.

— Вы всегда это говорите, — сказала Вивиан.

— Но это правда. Вы думаете, я стою тут и рассказываю про Мартина Лютера, потому что мне так хочется? Я про него и так достаточно знаю. А вот вы не знаете ничего. Вы невежды. С другой стороны, все тринадцатилетние подростки такие. Вы не виноваты. Кстати, кто-нибудь знает, кто такой невежда?

Тишина.

— Это от слова «ведать»? — спросила Андреа. С чуть порозовевшими щеками она, наклонив голову, выводила пальцем завитушку на книге.

— Да, — подтвердил я. — «Ведать» означает «знать, быть в курсе». Невежда — это тот, кто ничего не знает. А если ничего не знаешь, значит, и не понимаешь.

— Тогда я однозначно невежда, — сказал Кай Руал.

— А вот и нет. Ты много чего знаешь.

— Чего, например?

— Ты много знаешь о машинах, верно? По крайней мере, уж точно больше меня! И про рыбную ловлю ты много знаешь. А я нет.

— Кстати, почему вы машину не водите? Вам же восемнадцать, — сказала Вивиан.

Я пожал плечами:

— Я и без машины обхожусь.

— Вам все время приходится просить кого-нибудь вас подвезти! — упорствовала Вивиан.

— Но куда мне нужно, я добираюсь, верно? — ответил я. — Так, хватит, принимаемся за работу.

Я встал.

— Что вам известно о Мартине Лютере?

— Ничего, — бросила Хильдегюнн.

— Ничего? — переспросил я. — Вообще ничего?

— Ага, — подтвердила Ливе.

— Он был родом из Норвегии? — спросил я.

— Нет, — ответила Хильдегюнн.

— А откуда тогда?

Хильдегюнн пожала плечами.

— Наверное, из Германии? — предположила она.

— Он жив?

— Разумеется, нет!

— А в какое время он жил? Когда ваши родители были маленькими? В шестидесятых? — спросил я.

— Он жил очень давно, — сказала Вивиан.

— В шестнадцатом веке, — вспомнила Хильдегюнн.

— Чем он занимался? Он был водопроводчиком? Рыбаком? Водителем?

— Нет, — засмеялся Кай Руал.

— Он был священником, — небрежно бросила Андреа, давая понять, что на самом деле известно ей намного больше.

— Вы знаете невероятно много, — сказал я. — Мартин Лютер был священником, жившим в шестнадцатом веке в Германии. А теперь найдите еще десять фактов про Мартина Лютера и запишите их. А в конце урока разберем.

— Откуда мы их узнаем? — удивилась Вивиан.

— Разве не вы нам должны об этом рассказать? — скривилась Хильдегюнн. — Вам же за это платят?

— Мне платят за то, что я вас учу, — сказал я. — В жизни перед вами не всегда будет стоять учитель и рассказывать все, что вам нужно узнать. Как вы тогда поступите? Вы должны знать, где найти информацию, так ведь? Загляните в учебник. Или в энциклопедию. Мне все равно, главное — найдите то, что надо. Вперед!

Вздыхая, стеная и корча рожи, они взяли карандаши и тетрадки и направились к нашей крошечной библиотеке. Я уселся за стол и посмотрел на часы на стене. Полчаса до конца урока. После него еще пять уроков высидеть. И понедельник закончится. Придет черед вторнику, среде, четвергу и пятнице.

На этих выходных мне необходимо что-нибудь написать. Никаких поездок в Финнснес днем, никаких тусовок ночью. Проснусь — и сразу за пишущую машинку, и так и просижу за ней, пока не придет время ложиться спать.

Помимо историй, в которых я обыгрывал собственные сны, у меня теперь имелось пять рассказов. Главный герой был один и тот же, Габриэл, и остальные персонажи тоже. Действие происходило в Тюбаккене. Удивительно, насколько он оказался близко. Садясь за машинку, я словно распахивал дверь в Тюбаккен. Знакомый пейзаж, открывающийся передо мной, полностью вытеснял окружающую меня реальность. Вот дорога мимо дома, вот большая сосна и бегущий под ней ручей, вот склон возле Убекилена, вот каменная изгородь, торчащие из земли скалы, лодочный сарай, перекосившаяся старая пристань, островок с чайками. Если в этот момент кто-то звонил в дверь, а звонили постоянно — четвероклассники, семиклассники, долговязый девятиклассник, который отчего-то ко мне тянулся, кто-нибудь из рыбаков помоложе или других учителей-практикантов, — то я вздрагивал и подскакивал на стуле. Казалось, будто это не детские воспоминания вторглись в современную мне действительность, а наоборот — будто я нахожусь в собственном детстве, а мое настоящее пытается туда вторгнуться. Когда меня отвлекали, бывало, проходил час, а то и больше, прежде чем картинки из детства обретали прежнюю силу.

Вот по чему я тосковал — по тем временам, когда были деревья, а не «деревья», машины, а не «машины», папа, а не «папа».

Я встал и подошел ближе — посмотреть, чем заняты мои ученики. Все сидели за столом в библиотеке, кроме Андреа и Хильдегюнн. Эти две направлялись к своим партам.

— Нашли что-нибудь? — спросил я, когда они поравнялись со мной.

— Естественно, — сказала Хильдегюнн. — Мы все сделали. Чем нам теперь заняться?

— Садитесь и ждите.

В классе напротив, отделенном от библиотеки большим книжным шкафом, склонились над партами третьеклассники и четвероклассники, некоторые тянули руки, а Туриль расхаживала между рядов; в другом конце библиотеки вокруг Хеге сидели на подушках первоклашки, она читала им вслух, а малыши с сонными лицами мечтательно таращились в пространство. Перехватив мой взгляд, Хеге подняла голову и, не переставая читать, улыбнулась мне. Я закатил глаза, повернулся к собственному классу и заметил, что Андреа смотрит на меня. Все это время она за мной наблюдала. Но теперь опустила взгляд.

— Что вы нашли? — спросил я.

— Вы прямо сейчас хотите проверить? — спросила вместо ответа Хильдегюнн.

— Нет, — ответил я. — Вообще-то лучше подождать остальных.

— А зачем тогда спросили? — поинтересовалась Андреа.

— Машинально, — сказал я.

В класс вернулись Кай Руал и Вивиан. Когда они сели, я прошел в библиотеку, где по-прежнему сидела Ливе.

— Ну, как успехи? — спросил я.

— Пять нашла, — сказала она, — нет, шесть.

— Это хорошо, — похвалил я, — достаточно. Давай сначала то, что есть, разберем, а потом допишешь еще четыре.

С важным видом, какой появлялся у нее всякий раз, когда ей говорили что-то сделать, она взяла тетрадку и карандаш. Впрочем, скрывать внутреннюю неуверенность Ливе все равно не удавалось, по крайней мере, от меня. Замечали ли это ее ровесники, я не знал.

Последние двадцать минут, оставшиеся от урока, мы разбирали записанные ими факты. Я говорил, дополняя их, а ребята смотрели на меня пустыми глазами. Трудно сказать, на что им сдался этот Мартин Лютер. Важным было другое, что они пришли сюда, достали карандаши и хоть что-то записали в тетрадях. Что они сидели на своих местах и слушали, что им рассказывают.

Прозвенел звонок. Они попросились остаться на большой перемене в классе — мол, погода отвратительная, но я сказал, что об этом и речи быть не может, быстро на улицу. Я дождался, когда они наденут куртки и шапки, и двинулся в учительскую, где каждый занимался своим делом. Я налил себе горького кофе, уже час простоявшего в кофеварке.

Нильс Эрик, читающий местную газету, поднял голову.

— Пойдем сегодня вечерком в бассейн? — предложил он.

— Запросто, — согласился я. — Ты тогда зайди за мной.

Прямо перед нами Туриль открыла холодильник, наклонилась и взяла оттуда йогурт. Открыв баночку, она облизала фольгу и выбросила ее в мусорное ведро под раковиной, а после взяла ложку и принялась есть. Она посмотрела на нас и улыбнулась. На нижней губе у нее розовела полоска от йогурта.

— Мне в это время ужасно хочется есть, — сказала она.

— Не оправдывайся, — отмахнулся я, — мы тоже иногда едим.

Нильс Эрик сложил газету, поднялся и прошел в туалет. Я отхлебнул кофе и повернулся к Яне — та со стопкой бумаги только что вышла из копировальной комнаты, — как всегда, опустив углы губ и глядя перед собой равнодушно и замкнуто, так что не возникало ни малейшего желания спрашивать, как у нее дела.

— Это ты кофе сварила, Яне? — поинтересовался я.

Она посмотрела на меня:

— Да, сегодня я по кухне дежурю. А что?

— Ничего. Просто я такого отвратительного кофе в жизни не пил.

Она улыбнулась.

— Привыкай, — сказала она. — А вообще, если хочешь, могу свежий сварить.

— Нет, что ты! Я не в том смысле! Для меня и такой сойдет.

Яне уселась за свой стол, а я встал и подошел к окну. Световой круг под фонарем был полон мелких белых снежинок, жужжащих, как рой насекомых. Несколько учеников возились в снегу, четверо устроили в сугробе кучу-малу, и у меня даже рука дернулась — так мне захотелось оттащить тех, кто был сверху, потому что от самой мысли о том, каково это — лежать в самом низу, уткнувшись в снег, у меня начинался приступ клаустрофобии.

Я отошел чуть в сторону и всмотрелся.

Где же учитель?

О нет, когда же я, наконец, запомню? Сегодня мое дежурство!

Я бросился к вешалке.

— От перемены три минуты осталось, — сказал Стуре, — смысла выходить нет. После уроков отработаешь, — он ухмыльнулся собственной шутке.

Я посмотрел на него без улыбки, нахлобучил шапку и схватил перчатки. Стуре был прав, выходить на улицу сейчас смысла не имело, но у меня была другая причина — я хотел, чтобы они, глядя, как я выскакиваю во двор, видели мое раскаянье и готовность действовать. Менее всего мне хотелось выглядеть вялым. Менее всего хотелось, чтобы они решили, будто я сачкую.

Из-под навеса выкатилась маленькая круглая фигурка. Я быстро подошел к мальчикам, которые до этого устроили в снегу потасовку, а теперь стряхивали с джинсов снег. От влаги ткань почти почернела.

— Карл Уве! — послышалось сзади, и кто-то потянул меня за куртку.

Похоже, он бежал за мной следом.

Я обернулся.

— Чего тебе, Ю? — спросил я.

Он заулыбался:

— Можно в вас снежком кинуть?

Неделей раньше я разрешил им кидаться в меня снежками. Это я зря: они так раззадорились, особенно когда несколько раз метко попали мне по ноге, что не прекратили кидаться, даже когда я их попросил. Они словно получили амнистию: им разрешили нечто, прежде запретное, и они понимали, насколько сложно будет их наказать потом, когда им опять это запретят.

— Нет, не сегодня, — сказал я, — да и перемена уже заканчивается.

Четверо мальчиков поглядывали на меня из-под темных, сползших на глаза шапок.

— У вас все в порядке? — спросил я.

— Ясное дело, — буркнул Рейдар. — Чего бы и нет?

— Повежливей, — одернул его я. — Взрослых надо уважать.

— Да какой вы взрослый, — огрызнулся он. — Вы даже машину не водите!

— Это верно, — согласился я, — но зато знаю таблицу умножения. А вы и этого не знаете. И я достаточно взрослый, чтобы трижды в день тебя выпороть, если понадобится.

— Тогда папа вам покажет! — воскликнул он.

— Карл Уве, пошли, — Ю дернул меня за пальто.

— Знаешь, у меня ведь тоже отец есть, — сказал я. — Он намного сильнее и крупнее меня. И машину водит.

Я посмотрел на Ю:

— Ты куда меня тянешь?

— Хочу кое-что вам показать. Я это сам сделал.

— И что же?

— Это тайна. Я больше никому не покажу.

Я огляделся. Под навесом стояли семиклассницы. Дальше, возле футбольного поля, несколько школьников гонялись в темноте друг за дружкой.

— Но перемена уже кончается, — сказал я Ю.

Он взял меня за руку. Неужто он и впрямь не понимает, что одноклассники его задразнят?

— Да это быстро, — сказал он.

Едва он это проговорил, как зазвенел звонок.

— Тогда на следующей перемене, — проговорил он, — ладно?

— Хорошо, — сказал я. — Давай, чеши в школу.

Мальчишки возле поля либо не слышали звонка, либо не обратили на него внимания. По расчищенной дорожке я подошел ближе и, сложив ладони рупором, крикнул, что звонок уже прозвенел. Они остановились и посмотрели на меня. Снег, засыпающий поле, стирал его, превращая в белую поляну на склоне, а тот чуть выше перерастал в гору, и в этой белизне, которую небесная тьма окрашивала синим, ученики напоминали мелких зверьков, каких-нибудь грызунов, которые бродят возле нор, ведущих к хитроумной системе лазов и ходов.

Я махнул им, и они побежали ко мне.

— Вы что, звонка не слышали? — спросил я.

Они покачали головами.

— Неужто неясно было, что он вот-вот зазвенит?

Они снова покачали головами.

— Давайте быстрей, — скомандовал я, — и так уже опаздываете.

Они припустили мимо меня. Когда я вывернул из-за угла, дверь за последним из них еще не закрылась. Я постучал ботинками о стену, стряхивая снег, и вошел в школу. В учительской я повесил одежду и направился к столу — забрать учебники для урока. Дверь туалета у меня за спиной хлопнула. Я обернулся и увидел Нильса Эрика.

— Ты что, до сих пор там сидел? — спросил я.

— А почему это тебя интересует?

— Да просто удивился. — Я посмотрел на корешки книг. — Ты что-то долго. Я ни на что не намекаю. — Я посмотрел на него и, улыбнувшись, взял брошюру по естествознанию.

— Приятно слышать, — сказал он. — Намеки — это вообще дрянь. Это все из-за Туриль. Она такая сексуальная, что только держись. Она как наклонилась… Пришлось мне бежать и спасать положение.

— Положение? — переспросил я.

— Ага, — он рассмеялся. — Сам понимаешь. Мужчина видит женщину. Мужчину к ней тянет. Мужчина бежит в туалет дрочить.

— А-а, вот ты о каком положении. — Я улыбнулся ему и направился в класс.

На следующей перемене, едва я вышел во двор, ко мне подскочил Ю.

— Пойдемте быстрее! — он схватил меня за руку и потянул.

— Да уймись, наконец, — сказал я. — Чего там такое у тебя?

— Мы с Эндре построили кое-что! — объявил он.

— А где Эндре?

— Там где-то.

Эндре учился в третьем классе, а Ю — в четвертом. Когда они играли вместе, то держались поодаль от остальных.

— Вон, — он показал на большой сугроб за зданием школы, который не было видно со двора. — Мы пещеру выкопали. Здоровенную! Хотите внутрь залезть?

Эндре, заметив нас, подбежал поближе и юркнул в пещеру.

— Отличная пещера, — похвалил я, — но для меня тесновата. А ты давай, залезай.

Ю улыбнулся мне, лег на снег и заполз в пещеру. Я отступил на несколько шагов и посмотрел во двор. Двое четвероклассников зашли за угол и теперь направлялись к нам. Ю высунулся из пещеры.

— Тут и для вас места хватит, Карл Уве, у нас большая пещера.

— Мне за другими тоже надо присматривать, ты же понимаешь, — сказал я.

Ю увидел двух других мальчиков.

— Это наша пещера, — всполошился он, — это мы ее выкопали.

— Да, так и есть, — кивнул я.

— О, вы пещеру выкопали! — закричал Рейдар.

— Это наша пещера! — повторил Ю. — Вам сюда нельзя.

Четвероклассники остановились перед пещерой.

— Дай глянуть. — Стиг попытался протиснуться мимо Ю.

— Она наша! — Ю посмотрел на меня: — Правда ведь, Карл Уве?

— Выкопали ее вы, это верно, — сказал я, — но не пускать туда других будет трудновато. Придется вам тогда круглосуточно тут дежурить.

— Но это наша пещера! — возмутился он.

— Это школьная территория, — сказал я, — поэтому запретить лазить туда другим не получится.

Рейдар с улыбкой пролез мимо Ю. Вскоре в пещере стало тесно от малышни, и они начали придумывать, как ее расширить. И даже прорыли сбоку лаз. Ю попробовал командовать, но остальные не обращали на него внимания, и ему пришлось занять свое неизменное место, в самом низу иерархии. Я отвернулся и пошел прочь. Мне было немного жаль его: всего за несколько минут от его радости и следа не осталось, но помочь ему я не мог — социальную игру надо осваивать самостоятельно. Пусть своим умом дойдет, что ябедничать, ныть и жаловаться бесполезно.

— Опять сюда забились, — сказал я стоявшим под навесом и жующим жвачку семиклассницам.

— Так снег и ветер, — скривилась Вивиан. — Вы чего, хотите, чтобы мы совсем на улице стояли?

— А вам обязательно надо стоять? — спросил я. — Почему бы вам не побегать, как все остальные дети?

— Мы не дети! — возмутилась Андреа. — Это несправедливо — восьмым и девятым можно в классе сидеть.

— Только дети жалуются на несправедливость, — сказал я. — К тому же у восьмых и девятых уроки сдвоенные, поэтому они сейчас учатся.

— Лучше б мы тоже учились. Уж все приятнее, чем на улице мерзнуть. — Андреа дерзко посмотрела мне в глаза. От холода щеки у нее порозовели. Прищуренные глаза смотрели настороженно.

Я засмеялся:

— Вам вдруг учиться захотелось? Это что-то новенькое.

— Вы над нами только смеетесь, — сказала Вивиан, — никакого уважения.

— Я обращаюсь с вами ровно так, как вы того заслуживаете. — Я посмотрел на часы, висевшие на стене между входом в главный корпус и крылом, где располагались бассейн и спортивный зал. Четыре минуты до звонка.

Я перешел на противоположную сторону — проверить, как там четвероклассники, но не успел завернуть за угол, как оттуда вышли Ю и Эндре. Наклонив головы, чтобы ветер не дул в лицо, они топали по снегу.

— Как там пещера? — спросил я.

— Они ее разрушили! — воскликнул Ю. — Рейдар залез на крышу, и она провалилась. Вся пещера обрушилась к чертовой матери!

В глазах у него стояли слезы.

— Не ругайся, — одернул его я.

— Простите, — пробормотал он.

— Такое случается, — сказал я. — Я уверен, он это не нарочно.

— Но это наша пещера была! Мы ее прорыли! А теперь ее разрушили.

— Постройте новую, все вместе, — предложил я. — Тогда они не станут ее портить.

— Нет, не хотим, — отрезал он. — Пошли, Эндре.

И они потопали дальше.

— Если хотите, я могу вам помочь с пещерой, — сказал я, — на следующей перемене.

— Правда?

— По крайней мере, начнем вместе. Но, возможно, к нам и еще кто-нибудь присоединится.

— Да, но если вы там будете, то ломать они побоятся.

Входя через несколько минут в учительскую, я подумал, что предложение это дурацкое. Теперь придется все оставшиеся перемены копаться в снегу с малышней. С другой стороны, Ю так обрадовался. Я прикрыл за собой дверь туалета, расстегнул молнию и направил струю на фаянс, чтобы учителя не услышали плеска. Когда я мыл руки, то рассматривал в зеркале свое лицо. На несколько секунд мною завладело странное чувство, будто я гляжу на себя одновременно изнутри и снаружи — такое обычно бывает, когда смотришь себе в глаза, в которых, бесспорно, отражается состояние души; но едва я вышел из туалета, как и думать забыл об этом ощущении, как забыл о полотенце на крючке или мыле в небольшом углублении на раковине — обо всех этих предметах, которые существуют лишь в настоящий момент, которые висят или лежат в темном помещении вплоть до той секунды, когда дверь снова откроется и вошедший возьмет мыло, вытрет полотенцем руки, посмотрит в зеркало на собственную душу.

Я ужинал в гостиной, когда в дверь позвонил Нильс Эрик. Ветер наметал на него снег с большого сугроба рядом. Деревню невидимым куполом накрывал гул моря.

— Я ужинаю, — сказал я, — но уже заканчиваю. Заходи давай.

— Ты что, сразу после еды плавать собираешься? — спросил он.

— У меня на ужин рыба, — сказал я, — а рыба и сама плавает.

— Это точно, — согласился он.

— Хочешь? Икра с картошкой.

Он покачал головой, разулся и вошел в гостиную.

— Ну что? — начал он. — Как дела?

Я пожал плечами, проглотил кусок и сделал большой глоток воды.

— С чем?

— Со всем, — сказал он. — Например, с писательством.

— Хорошо.

— А с преподаванием?

— Хорошо.

— А с сексом?

— Ну-у… что тут скажешь? Не особо. А у тебя?

— Ты и сам сегодня видел, — ответил он. — Этим все и ограничивается.

— Ясно. — Я соскреб последние икринки, размазал их по раздавленной картофелине, насадил ее на вилку и отправил в рот. Губы сделались гладкими от жира.

— И перспективы в этом отношении тоже не особо радужные, — продолжал он. — Все девушки старше шестнадцати отсюда уехали. Остались школьницы и их матери. А среднее звено искоренено.

— Среднее звено искоренено, — повторил я и, встав, положил на тарелку приборы, взял в другую руку стакан и пошел на кухню. — Звучит так, как будто на них нарочно охотились.

— Но ведь так оно и есть! Если бы они до сих пор тут жили, мы выступали бы в роли охотников. Но они живут в других местах, и там на них охотятся другие.

Я поставил тарелку со стаканом возле мойки и пошел в спальню за плавками.

— До меня наконец дошел смысл выражения «Страна вечной охоты», — сказал я. — Раньше я никак не мог взять в толк, что в этом такого замечательного. Вечно бегать по лесу в поисках дичи. Оказывается, это в переносном смысле.

— Не знаю уж, что в этом такого замечательного. — Нильс Эрик заговорил громче, чтобы мне в спальне было его слышно: — Занятие мучительное, а добыча ничтожная. По крайней мере, у меня так. Куда лучше встречаться с кем-нибудь одним.

Я положил в пакет плавки и полотенце, подумал, не нужно ли еще чего-нибудь, но нет, пожалуй, это все, что требуется.

— У тебя давно в последний раз была постоянная девушка? — спросил я.

— Три года назад. — Увидев, что я собрался, он направился к двери.

— А учительницы тебе как? — спросил я.

Он нагнулся и зашнуровал ботинки, а когда выпрямился, щеки у него слегка покраснели.

— Если им захочется, то я с удовольствием, — сказал он.

По дороге мы поднимались молча — в такой ветер ходьба сама по себе требовала усилий.

Снежинки больно впивались в неприкрытые участки кожи. Когда мы нырнули в здание школы, у меня было такое чувство, словно я спустился с палубы в трюм большого корабля. Нильс Эрик зажег свет, мы, прыгая через несколько ступенек, поднялись по лестнице и, усевшись в раздевалке друг напротив друга, начали переодеваться. Ветер бился в стены и выл в вентиляции, но внутри было спокойно. Может, это от неподвижности? Помещения были пусты, вода в бассейне спокойно поблескивала.

Запах хлорки околдовывал. В голове замелькали картинки из детства, когда мы каждую неделю ездили в бассейн Стинтахаллен: бумажные кульки со сладостями, которые мы покупали в маленьком магазине, вкус леденцов в форме гаек, зеленых и черных, лакричных и мятных. Лампы, похожие на тропические водопады. Белая купальная шапочка с норвежским флагом, темно-синие очки.

Я затянул шнурок на плавках и прошел в наш небольшой бассейн. Плитка на полу холодила ноги, снег кружился в свете фонаря за окном, в подступающей к ним заоконной тьме.

Вода в бассейне, темная сверху и синяя в глубине, блестела, словно зеркало. Даже жалко ее тревожить, подумал я. По крайней мере, нырять с разбегу я не стал, а вместо этого спустился по металлической лестнице и постарался не поднимать волны. Впрочем, старался я напрасно, потому что вошедший следом за мной Нильс Эрик подбежал к краю бассейна и прыгнул в воду, так что разлетелись брызги. Он проплыл под водой до противоположного бортика, вынырнул и, с шумом вдохнув, тряхнул головой.

— Красота! — крикнул он. — Ты чего, трусишь?

— Нет! — крикнул я в ответ.

— В воду заходишь, как старая бабка!

Внезапно я вспомнил, как однажды обманул Дага Лотара. Я зашел в бассейн на несколько минут раньше, чем он, вывернул купальную шапочку наизнанку, надевая, слегка сдвинул ее на затылок, как делают пожилые женщины, и, вытянув голову повыше над водой, поплыл, медленно, со старушечьей старательностью разводя руки. Старушка из меня получилась такая правдоподобная, что Даг Лотар меня не узнал, хотя в просторном бассейне нас плавало всего четверо. Бросив на меня взгляд, он отнес меня к другой категории и перестал замечать. Он позвал меня, но, не дождавшись ответа, развернулся и скрылся в раздевалке.

Выпятив грудь, я медленно рассекал воду, а затем нырнул, пару раз с силой взмахнул руками и оказался у противоположного бортика. Нильс Эрик с другой стороны старательно изображал кроль. Я проплыл бассейн туда и обратно, снова и снова, после чего остановился возле дальнего бортика и посмотрел в окно. Положив руки на бортик, я обернулся и взглянул на белые брызги, разлетавшиеся из-под рук и ног Нильса Эрика, и вспомнил, как отец Гейра однажды сказал, что, когда плывешь кролем, надо лежать спокойно, словно под тобой вата. Взгляд мой упал на открытую дверь.

Дьявол, точно. Сауна.

Я вылез, прошел в раздевалку и включил печку в сауне, после вернулся в бассейн и плавал еще с полчаса, пока мы не решили, что пора вылезать.

В сауне мы залезли на верхний полок. Я плеснул на камни водой, и меня обдало паром, быстро заполнившим тесную кубическую комнатушку.

— Вот он, главный бонус этой работы. — Нильс Эрик отбросил назад мокрые волосы.

— И единственный, — сказал я.

— Еще бесплатный кофе. И газеты. А при увольнении — торт.

— Ура, — добавил я.

Мы помолчали. Он пересел на полок пониже.

— А ты много где успел поработать? — немного погодя спросил я, прижавшись спиной к стенке. От жара голова потяжелела, как будто в нее залили свинец.

— Нет. Только в больнице. А, ну да, и в парке — давным-давно, в летние каникулы. А ты?

— Садовником, на паркетной фабрике, в газете, в психушке. И на радио. Но за радио не платили, так что это не считается.

— Ага… — лениво пробормотал он.

Я взглянул на него. Нильс Эрик, закрыв глаза, привалился к полку, на котором сидел я, и уперся в него локтями. Присущая ему живость и энергия оттенялась чем-то иным, стариковским, трудноопределимым, так как оно ничем себя не проявляло, присутствуя только в виде некой ауры, которую замечаешь лишь отрицая ее, как в тот раз, когда меня ошарашило, что он тоже слушает The Jesus and Mary Chain и они ему нравятся, ну да, а впрочем, почему это меня удивило?

Он выпрямился и повернул голову.

— Слушай, — проговорил он. — Я тут надумал кое-что. Знаешь дом Хильды?

Я покачал головой:

— Дом Хильды? Это еще что такое?

— Такой желтый домик у поворота. Там жила Хильда, бабушка Эвы. Несколько лет назад она умерла, и теперь дом пустует. Я тут с владельцами поговорил, и они счастливы будут его сдать. Без жильцов он быстрее обветшает. И аренду маленькую хотят, почти ничего. Всего пять сотен в месяц.

— И что? — не понял я.

— Мне одному целого дома многовато. Я подумал — может, снимем его на двоих? Сэкономим кучу денег на аренде, да и еда дешевле выходит, когда живешь вдвоем. Что скажешь?

— Ну-у… — протянул я. — Почему бы и нет?

— Спальня у каждого будет своя, остальные комнаты — общие.

— Тогда все решат, что мы геи, — сказал я. — Двое практикантов нашли друг друга.

Он расхохотался:

— И ты это говоришь, когда мы с тобой сидим наедине в сауне…

— То есть слушок уже пополз?

— Нет, конечно, ты чего, спятил? Твой интерес к противоположному полу очевиден. Ориентацию твою никто под сомнение не ставит. Ну так как, согласен?

— Да. Хотя нет. Мне же писать надо. А писать я могу только в одиночестве.

— Там рядом с гостиной еще одна комната есть. Можешь ее занять. Она как раз подойдет.

— Ну, тогда, собственно, почему бы и нет, — согласился я.

Когда мы, переодевшись, поднимались по лестнице, я задал вопрос, давно меня мучивший, задать который в сауне мне претило из-за наготы.

— В той сфере, которую мы сегодня затронули, у меня проблема, — начал я.

— Это в какой?

— В сексе.

— Давай, выкладывай!

— Говорить об этом нелегко, — сказал я, — но дело в том, что… Да, у меня все как-то чересчур быстро получается. Вот так. Как-то так.

— А-а, в лучших традициях, — он кивнул. — И что?

— Да ничего. Я думал, может, ты чего посоветуешь. Когда такое случается, чувствуешь себя ужасно неловко, сам понимаешь.

— Насколько быстро? За минуту? Три? Пять?

— По-разному бывает. — Ухватившись за ручку, я толкнул большую стеклянную дверь.

Кожа, сохранившая тепло сауны, не чувствовала ветра. Я видел, как он свирепствует между зданиями, но едва ощущал.

— Наверное, минуты три-четыре.

— Карл Уве, но это вполне себе неплохо. — Он плотнее обмотал шею шарфом и натянул на уши шапку. — Четыре минуты — это довольно долго.

— А у тебя с этим как?

— У меня? Наоборот. Я могу сто лет пыхтеть, и все без толку. В общем, тоже сложности. Могу полчаса стараться, и все равно никак. Иногда проще прекратить.

Мы зашагали вниз по дороге.

— А когда ты дрочишь, — сказал он, — тоже быстро кончаешь?

Щеки у меня залило румянцем, но в такую погоду ничего не разглядишь. К тому же вранья Нильс Эрик не ждет, так что мне ничего не грозит.

— Примерно так же, да.

— Хм. И у меня так же. Да ты сегодня и сам, наверное, понял. Я бесконечно пытаюсь, и никак.

— Думаешь, это физиология? — спросил я. — Или это в голове? А вообще я бы с тобой поменялся. Лучше уж когда наоборот.

— Понятия не имею, — ответил он. — Скорее всего, физиология. По крайней мере, у меня всегда так было. С самого первого раза. Я и не представляю, каково это, когда все иначе. Но говорят, надо кончик ущипнуть. Посильнее. Или слегка за яйца потянуть. И пыхти себе дальше.

— В следующий раз попробую, — я улыбнулся.

— Да, когда еще такой шанс выпадет.

— Может, на Рождество? Тогда все местные девчонки приедут домой погостить.

— Думаешь, они трахаться приедут? Вот уж сомневаюсь. По-моему, трахаются они там, где они сейчас, а вернутся ненадолго, чтобы передохнуть, собраться с силами и в январе взяться за старое.

— Да, вероятнее всего, так оно и есть, — согласился я и остановился, потому что мы подошли к дорожке, ведущей к моему дому. — Если с тем домом все выгорит, когда можно будет переехать?

— Нам ведь надо еще сообщить, что мы с квартир съезжаем. После Рождества, наверное? Урежем себе рождественские каникулы на пару дней и займемся переездом?

— Это ты хорошо придумал, — одобрил я. — Ладно, до скорого!

Я поднял руку на прощанье, открыл дверь и вошел в квартиру. Съев восемь бутербродов и выпив литр молока, я улегся на диван и прочел первые страницы недавно купленной книги. Это было «Большое приключение» Яна Хьерстада. Я уже читал его «Зеркало» и «Хомо фальсус», а еще брал в библиотеке в Финнснесе «Тихо крутится земля». Но вот эта книга была совсем новой, она только что вышла, и первое, что я сделал, взяв ее в руки, это понюхал свежую бумагу. Потом я пролистал несколько страниц. Каждая глава начиналась с большой буквы «О». Некоторые главы были разделены на колонки, где одна выглядела как примечания, выскакивающие тут и там рядом с другой — основным повествованием. Другие главы представляли собой письма. Некоторые были напечатаны жирным шрифтом, некоторые — курсивом, третьи — обычным. Регулярно попадались некий Хазар и некая Энигма. И определения слова на «л» — видимо, подразумевалась любовь.

Я взялся за первую страницу.

Она была очень молода. Шея — как цветок в росе. Оба они находились посреди собственного мира, в метре друг от друга. Даже стоя к ней спиной, он почувствовал влечение, повернулся и украдкой посмотрел на нее. Его тянуло к ней. Ногами он изобразил пару выпадов в ее сторону. Она заметила, улыбнулась. Искры в обрамлении кайала и туши. Она дважды дернула плечом, раз, другой, прикусила нижнюю губу, опустила взгляд. Сочетание ударных и басов порождало удивительное томление в его рецепторах. Стоять, опустив руки, — противоестественно. Он сделал несколько шагов — к ней, от нее, приглашая, дразня. Она передразнила его: такие же шаги, тот же темп, тигриные морщинки между бровей. Черные кудрявые волосы, скрученная в жгут косынка на лбу, смелый макияж. Что она слушает? Cramps? Split Beavers? ViViVox? Жакет-кимоно с узором из листьев, широкие шелковые брюки, сандалии с перемычкой между пальцами. Томление. А вокруг — калейдоскоп мерцающих фигур с журнальных обложек, цвет и элегантный шрифт.

Я перечитал страницу несколько раз. Стиль был таким непривычным и в то же время таким мощным, с этими короткими, отрывочными фразами, ритмом, иностранными словами. Жакет-кимоно — это из японского. Тигриные морщинки — здесь слышалось нечто индийское и нечто животное. Кайал — похоже на арабский? Несколько строчек, а передо мной вырос целый мир. И мир этот был другим, словно окутанный флером будущего, и меня влекло к нему. Нет, так писать я не смог бы, как бы мне ни хотелось. Я читал «Окно», редактором которого и был Хьерстад, но и имена, и названия там были незнакомыми, да и многих терминов я тоже не знал. «О сожжении „Энеиды“» — название этой статьи почему-то осело у меня в памяти и время от времени всплывало, хотя я и не знал, что такое «Энеида». Все это постмодернизм, Хьерстад был одним из первых норвежских писателей-постмодернистов, и пускай мне это нравилось — то есть нравился мир, приоткрывавшийся за текстом, — я понятия не имел, что это за мир и где он находится. Сандалии, например, — связано ли это с гаремом и Востоком? Книги Хьерстада дышали Востоком, колоритом «Тысячи и одной ночи», повествованиями, спрятанными внутри других текстов, и мне чудилось, будто он втягивает этот мир в наш, и не только этот, а еще и бесчисленное множество других миров. Что это значит, я не знал, но мне это нравилось, неосознанно, так же, как я неосознанно питал неприязнь к Милану Кундере. Кундера тоже постмодернист, но ему недостает разнообразия миров, его мир одинаковый: Прага, и Чехословакия, и Советский Союз, который либо уже вторгся в нее, либо готовился вторгнуться, и это все было бы хорошо, но он то и дело выдергивает своих героев из сюжета, вмешивается и принимается рассказывать о них, а герои словно стоят и ждут, замерев перед окном или еще где-нибудь, пока он закончит рассуждения и опять позволит им двигаться. Тут становится ясно, что события — это «сюжет», а люди — придуманные «персонажи», их не существует, а тогда зачем о них вообще читать? Антиподом Кундеры для меня был Гамсун. Никому не удалось так глубоко, как ему, забраться в душу своих героев, и это мне нравилось куда больше, по крайней мере, если выбирать из них двоих, взять хоть «Голод» с его реализмом и натурализмом. Здесь мир весом, это касается даже мыслей, а у Кундеры мысли витают над миром сами по себе и творят, что им захочется. Заметил я и еще одно отличие: в европейских романах сюжетная линия, как правило, одна, и она тщательно отслеживается, а в южноамериканских — это клубок всевозможных линий, главных и побочных, и в сравнении с европейскими события в них развиваются почти взрывным образом. К моим любимым относился роман Маркеса «Сто лет одиночества», но и «Любовь во время холеры» тоже приводила меня в восторг. Книги Хьерстада слегка напоминали их, хоть и на европейский лад, но было в них и нечто от Кундеры. Так, по крайней мере, мне казалось.

А мой собственный стиль?

Постмодернизм в духе Хьерстада был мне не по зубам, я этого не потянул бы, даже если бы захотел: внутри меня его попросту не было. Во мне существовал лишь один мир, а значит, и писать надо о нем. Во всяком случае, пока. Но в него я попытался добавить присущую Маркесу сочность. И его множественность сюжетов. Плюс присутствие в каждом моменте повествования, как у Гамсуна.

Я продолжал читать. Что Осло в этом романе находится где-то в Южном полушарии, я читал в рецензиях. Идея потрясающая, благодаря ей Осло приобрел все, чего был лишен. Но важнее то, каким образом конструируется подобный мир. В этом отрывке была маркесовская сочность, насыщенность, избыточность. Отложив книгу, я подошел к столу, сел и принялся просматривать тонкую стопку напечатанных текстов. Какая же она тоненькая! Невероятно! Я сохранял лишь самое необходимое — лес, дорогу, дом, а ничего остального не трогал. А что, если позволить раскрыться и другому?

Я взял листок бумаги, заправил его в машинку, включил ее и, пока машинка, гудя, приходила в рабочее состояние, посмотрел на собственное отражение в окне.

Где собрано это множество разнородных предметов? Где эти разные предметы существуют бок о бок?

Я представил себе дорогу возле нашего дома в Тюбаккене.

Я вышел на дорогу. Она была черной, а зеленые ели вдоль нее качались от ветра. Мимо проехала машина. BMW. На тротуаре, держась за велосипеды, стояли Эрлинг и Харалд. У Эрлинга был Apache, у Харалда — DBS. За ними, на холме, виднелись дома. На лужайках стояли садовая мебель, собачьи будки, мангалы, трехколесные велосипедики, маленькие пластмассовые бассейны, валялись шланги для полива и забытые грабли. В небе над нами летел самолет, так высоко, что видно было лишь белую полоску.

Я выдернул листок, смял его и бросил на пол. Вставил новый. Уставился перед собой. Два года назад я ездил в Берген в гости к Ингве и маме. Рыбный рынок — вот где всего было навалом, полно людей, прилавков, рыбы, крабов. Машин, и лодок, и флагов, и вымпелов, и птиц, и воды, и гор, и домов. Вот она — воплощенная насыщенность!

И я снова принялся печатать.

Рыбы лежали бок о бок на подушке из колотого льда. Они сверкали на солнце. Между прилавками расхаживали зажиточные хозяйки с объемистыми пакетами. Маленький мальчик, сжимая в одной руке воздушный шарик, вцепился другой в детскую коляску, которую катила его мама. Внезапно он разжал руку и бросился к бочке с треской. «Смотри, мама!» — закричал он. Пожилой мужчина в черном костюме и шляпе, трясясь и опираясь на трость, прошел мимо. Полная женщина в пальто рассматривала скумбрию. На шее у нее сверкала подвеска. Белые фартуки у двоих продавцов были перепачканы рыбьей кровью. Один из них что-то рассказывал, а другой смеялся. По дороге у них за спиной мчались машины. Темноволосая девушка в белой футболке, под которой просвечивала грудь, и обтягивающих бедра джинсах, смотрела в сторону порта. Я мельком взглянул на нее, проходя мимо. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась. Я подумал, как чудесно было бы ее трахнуть.

Я откинулся назад и вытащил часы. Почти девять. Я был доволен, начало правильное, возможно, он еще встретит ее, и тогда все что угодно может случиться. Я выключил пишущую машинку, поставил на плиту кастрюлю с водой, насыпал в чайник заварки и неожиданно понял, что я впервые писал что-то без музыки. Дожидаясь, когда закипит вода, я перечитал написанное. Фразы надо укоротить и сделать более рваными. Еще нужно написать о запахах и звуках. Наверное, деталей следует добавить. И аллитераций.

Я снова включил машинку, вытащил листок и вставил новый.

На подушке из колотого льда лежала рыба, искрясь и сверкая в лучах солнца. Пахло солью, выхлопом и духами. Дородные зажиточные хозяйки с объемистыми пакетами расхаживали между прилавками и деловито показывали пальцами, выбирая рыбу. Креветки, крабы, омары, скумбрия, сайда, треска, пикша, угри, камбала. Отовсюду доносился смех и голоса. Детские крики. Автобус, остановившись на противоположной стороне улицы, жалобно вздохнул. «Фр-р-фрр-фрр!» — трепетали на ветру вымпелы вдоль причала. Маленький мальчик, бледный и неуклюжий, сжимал в одной руке воздушный шарик с Винни-Пухом, а другой вцепился в детскую коляску, которую катила его мама.

Из кухни в гостиную пополз пар из кастрюли. Я снова выключил машинку, залил кипятком заварку и отнес в гостиную чайник, чашку, пакет молока и сахарницу. Усевшись, я свернул самокрутку и, зажав ее в зубах, опять раскрыл «Большое приключение». На этот раз я не обращал внимания на детали, о стиле не думал и спустя всего несколько минут с головой погрузился в книгу. Звонок в дверь, немного погодя прорезавший тишину, бесцеремонно вернул меня к действительности.

На пороге стояла Хеге.

— Привет, — сказала она, и сдвинула с губ шарф. — Не спишь еще?

— Сплю, да с чего бы? Сейчас же только полдесятого?

— Вообще-то десять, — сказала она. — Можно к тебе?

— Да, разумеется, — опомнился я. — Что-то случилось?

Она прошла в прихожую, размотала огромный шарф и расстегнула молнию на куртке.

— Нет, в этом-то и проблема. Ничего не происходит. Видар в море ушел, а я не знала, куда себя девать. И подумала, что ты наверняка не спишь.

— Ты вовремя, — сказал я, — я даже чай заварил.

В гостиной она села на диван, взяла книгу и взглянула на обложку.

— Это последний роман Хьерстада, — сказал я, — читала его?

— Я? Нет, конечно. Куда мне. Ты чаем-то меня напоишь, или просто к слову пришлось?

Я принес чашку и поставил ее перед Хеге, а сам опустился на стул напротив. Хеге поджала ноги и налила себе чаю.

Она была худой и почти по-мальчишечьи долговязой, с резкими чертами лица, длинным носом, пухлыми губами и густыми кудрявыми волосами. Она казалась жесткой, но глаза, живые и радостные, часто смотрели тепло и участливо. Острая на язык, она не лезла в карман за словом и с рыбаками, которых вокруг нее было немало, обращалась с особым покровительственным бесстрашием.

Мне она нравилась, но влечения к ней я не ощущал ни малейшего, благодаря чему, как мне думалось, мы и подружились. Почувствуй я влечение — и сидел бы сейчас, не зная, что сказать, и раздумывая, как выгляжу со стороны. А сейчас я мог оставаться собой, ни о чем таком не думать и непринужденно с ней болтать. Наверное, и она ощущала нечто подобное. И, как обычно, когда я болтал с девушками, которые мне нравились, но к которым я не чувствовал влечения, разговор наш крутился вокруг вещей очень личных и близких.

— Какие новости? — спросила она.

Я покачал головой:

— Да никаких. Хотя нет, Нильс Эрик предложил снимать на двоих желтый домик возле поворота.

— А ты что сказал?

— Что это он хорошо придумал. Поэтому после Рождества переезжаем.

— Двух более непохожих мужчин и представить сложно, — сказала она.

— С чего это я вдруг мужчина?

Она взглянула на меня и рассмеялась:

— А что, разве нет?

— По крайней мере, я себя таким не ощущаю.

— И кто же ты тогда?

— Парень. Восемнадцатилетний.

— Да, понимаю. Ты не такой, как остальные мужчины тут в деревне.

— В смысле?

— Ты руки свои видел? Они такие же худые, как мои. И плечи тоже не особо широкие.

— И что? Я ж не рыбак.

— Ты чего, обиделся?

— Разумеется, нет.

— Разумеется, нет, — передразнила она и рассмеялась: — Но ты прав. Ты всю оставшуюся жизнь только писать и будешь. А мышцы для этого не требуются.

— Да, — бросил я.

— Ну ладно тебе, Карл Уве, — примирительно сказала она. — Откуда у тебя такое самомнение?

— При чем тут самомнение? Все так и есть, ты права. Я, например, очень отличаюсь от Видара. Но даже если и так, совсем не обязательно мне об этом напоминать.

— Ай-ай, я, похоже, по больному ударила!

— Прекрати!

— Ай-ай-ай!

— Хочешь, чтоб я тебя за дверь выставил? — Я грозно приподнял чашку.

Хеге опять рассмеялась.

Я снова уселся, взял пачку табака и начал скручивать самокрутку.

— Ты хочешь, чтобы мужчины были мужчинами, знаю, — начал я, — ты это много раз говорила. Чтобы они были молчаливыми и сильными. Но что же раздражает тебя в Видаре? На что ты обычно жалуешься? Из него слова не вытянешь, он никогда не говорит о себе и о ваших отношениях, в нем нет ни капли романтики. Ты же понимаешь, что и то, и другое вместе невозможно. Чтобы мужчина и разговаривал, и молчал, был одновременно сильным и чувствительным, романтичным и неромантичным.

Она посмотрела на меня.

— Романтика — это когда сильный мужчина хорошенько тебя отжарит, разве нет?

Я вспыхнул, схватил зажигалку и прикурил. А потом рассмеялся:

— Тут уж ничего не могу сказать, не знаю. Мне сложно представить.

— Ты что, никого хорошенько не отжаривал?

Я поймал на себе ее взгляд и посмотрел ей прямо в глаза.

— Да нет, отчего же, — я отвел глаза, — я про твои ощущения. — Я встал и подошел к пластинкам. — Что-нибудь поставить? — я обернулся к ней.

— Да что хочешь, — сказала она, — мне все равно скоро уходить.

Я поставил последний альбом deLillos[51] под названием «Раньше мы любили снег».

— Основное преимущество переезда в том, что мне больше не придется слушать этих двоих. — Я ткнул пальцем в потолок.

— Туриль и Георга?

Я кивнул.

— Слышимость здесь невероятная. Особенно в спальне. И если придерживаться твоего определения романтики, то в ней у них недостатка нет.

— Повезло Туриль.

— Судя по звукам, ему тоже.

Я снова опустился на диван.

— Тебе же Туриль не очень нравится? — спросил я.

— Да, не сказать, чтоб нравилась.

Она скривила губы в притворной улыбке, подняла голову и делано прощебетала:

— Она такая добрая и милая, что на нее смотреть тошно, а еще она ужасно выделывается.

— Выделывается? — переспросил я.

— Ну да. Или ты и впрямь думаешь, что, когда на нее никто не смотрит, она тоже так себя ведет? — Хеге выпятила грудь, не поднимаясь с дивана, вильнула бедрами и кокетливо убрала со лба локон.

Я улыбнулся.

— На меня это не действует, — сказал я, — а вот на Нильса Эрика — еще как. Сегодня Туриль наклонилась к холодильнику, так Нильс Эрик сразу в туалет метнулся.

— Вот видишь. Она знает, что делает. А тебе она как?

— Туриль? — я фыркнул. — Она на двенадцать лет старше меня.

— Это да, но тебе она нравится?

— Не скажу, чтоб совсем не нравилась. Она симпатичная.

Мы помолчали. В окнах отражались лампы, а между ними виднелись нечеткие контуры мебели, и сама комната словно была залита водой.

— Что в пятницу собираешься делать? — спросила Хеге. — Решил уже?

— Нет. Пока нет.

— Я хотела некоторых практикантов позвать в гости. Пиццу приготовлю, пива выпьем. Придешь?

— Конечно.

Она поднялась.

— Пора домой выдвигаться. Спокойной ночи, писатель-недоучка.

— Ты давай поосторожнее, а то я тоже буду обзываться, — предупредил я.

— Я женщина. Женщин обзывать некрасиво. Для тебя либо Хеге, либо фрёкен. И цветы у тебя залиты. Ты их просто утопил.

— Значит, вот в чем проблема? Я думал, главное, чтобы они не высохли.

— Нет, обычно все бывает наоборот. Бедные цветочки. Достались убийце, причем самому ужасному, который убивает, сам того не понимая.

— Вообще-то мне жаль, когда они гибнут, — сказал я.

— А рыба? — спросила она.

— В смысле — рыба?

— Когда рыба гибнет, тебе тоже жаль?

— Вообще-то, да. Самое жуткое — когда вытаскиваешь ее из моря, такую живую и бодрую, и должен лишить ее жизни.

Она рассмеялась:

— Такого в наших местах еще никто не говорил. Это неслыханно. Ты первый.

— Но ведь тут есть один рыбак, который всю жизнь страдает от морской болезни, — сказал я. — Это то же самое.

— Нет, не то же. Но мне и правда пора.

Я проводил ее до двери.

— Ну что ж, фрёкен, доброй вам ночи, — раскланялся я. Я молча ждал, когда она оденется, и улыбнулся, когда она так укуталась, что между шарфом и шапкой выглядывал только нос. Попрощалась и скрылась в темноте.

На следующее утро первые два урока были у меня с третьим и четвертым классами. Я проснулся за десять минут до начала уроков, оделся и побежал к школе, а небо надо мной было таким же темным и жутким, как и за десять часов до этого, когда мы с Хеге попрощались.

В класс тихонько, на цыпочках, вошли дети. Одетые в вязаные свитера, с заспанными глазами и разлохматившимися от шапок волосами, они казались мне маленькими и ранимыми, и я не понимал, как я вообще способен порой на них сердиться. Но в течение дня именно это и происходило — их крики и визг, ругань и драки, игры и возбуждение заставляли меня видеть в них не маленьких людей, а только то, что ими владеет.

Ю поднял руку.

— Что такое, Ю? — спросил я.

Он улыбнулся:

— Что мы будем делать на первом уроке?

— Терпение — и узнаешь, — сказал я.

— Вы нам в конце второго урока почитаете, как обычно?

— Поживем — увидим. Слышал такое выражение?

Он кивнул.

— Вот и хорошо, — сказал я.

Дверь в коридоре постоянно открывалась, и в наше крыло заходили ученики. Я машинально поднимал глаза и смотрел на них. Мои прошли направо — у них был урок с Нильсом Эриком. Тот уже сидел за столом и ждал, когда они утихомирятся.

В коридоре появились Рейдар и Андреа. Брат и сестра, шли в школу вместе и вместе опоздали, нечему тут умиляться.

Рейдар побежал было к нам, но вспомнив, что бегать запрещено, резко остановился, посмотрел на меня и торопливо зашагал к своей парте. Из коридора на нас смотрела Андреа. Я перехватил ее взгляд, она быстро отвела глаза и вошла в свой класс. Движения ее, которые призваны были смотреться естественно, выглядели натужными и вымученными, она словно принуждала себя.

— Привет, Карл Уве. — Рейдар улыбнулся.

Обращаясь ко мне по имени, он явно рассчитывал избежать замечания по поводу опоздания. Маленький хитрый бесенок, вот он кто.

— Привет, Рейдар, — ответил я. — Садись. Ты весь класс задерживаешь.

Андреа в меня влюблена.

Ну разумеется.

Тогда ее поведение становится понятно. Взгляды, смущение, румянец.

По телу у меня разлилось тепло. Я встал и подошел к доске.

— Что значит «профессия»? — спросил я. — Кто знает?

Бедная девочка!

— Работа, — поспешил с ответом Рейдар.

— Если знаешь ответ, подними руку, — сказал я.

Он поднял руку. К счастью, не он один. Я показал на Ловису.

— Это значит «работа», — ответила она.

— Я же так и сказал! — расстроился Рейдар.

— Назовешь какие-нибудь профессии, Ловиса? — спросил я.

Она кивнула:

— Рыбак.

— Отлично, — я записал на доске. — Еще какие-нибудь?

— Работа в рыбоприемнике?

— Верно! Какие еще бывают профессии, кто знает? Только сначала руки поднимайте!

Названия полились рекой. Водители автобусов, грузовиков и погрузчиков, продавцы, капитаны, уборщицы, полицейские, пожарные. Что никто не вспомнил про учителей, хотя один из них стоял рядом, было неудивительно. У них эта работа была не в почете. Изо дня в день болтать с детьми — кому это понравится?

— А как же я? — спросил я наконец. — У меня есть профессия?

— Вы учитель! Учитель! Учитель! — закричали они.

— А если вы заболеете?

— Медсестра! Доктор! Водитель скорой помощи!

Когда на доске больше не оставалось места, я попросил их записать в тетрадях, кем бы им хотелось стать и почему, описать выбранную профессию и нарисовать картинку. Пока они выполняли задание, я подходил к ним, наблюдал и разговаривал с каждым, а потом встал у окна и посмотрел в темноту. Мысль о том, что Андреа в меня влюблена, волновала меня, приносила одновременно радость и грусть.

Я вернулся за стол, и мы принялись разбирать сделанное задание, успели чуть больше половины, когда прозвенел звонок. На следующем уроке мы продолжили, дальше занимались по учебнику, они устно отвечали на вопросы оттуда, а последние двадцать минут я читал им «Тысячу и одну ночь». Когда я достал книгу и стал читать, они расселись на ковре вокруг меня, они так всегда поступали — видимо, их научили этому классе в первом-втором, и мне это нравилось. Я словно окружал их заботой и теплом. Или, точнее, это они наполняли обыденность теплом и заботой. С пустыми глазами, как будто обращенными в себя, слушали они восточные сказки, сидя возле колодца своей души, посреди пустыни разума, и смотрели на всех этих верблюдов, шелка, летающие ковры, джиннов и разбойников, мечети и базары, страстную любовь и внезапную гибель — все это, словно мираж, вставало на синих небесах их сознания. На сумрачном и обледенелом краю света, где они жили, трудно было придумать мир более далекий от их собственного, но для них это не имело никакого значения, для них все было возможно, все разрешено.

На следующем уроке у меня был норвежский с пятым, шестым и седьмым классами.

— Приступим, — скомандовал я, войдя в класс. — Садитесь и доставайте учебники!

— Вы чего, не в духе сегодня? — спросила Хильдегюнн.

— Не тяни время, — оборвал ее я. — Давайте, доставайте учебники. Мы сегодня будем работать в парах, то есть по двое. Хильдегюнн и Андреа, сдвиньте ваши парты. Йорн и Ливе. Кай Руал и Вивиан. Живее. Почему вы всегда так копаетесь?

Они стали сдвигать парты так, как я велел. Кроме Кая Руала. Упершись локтями в столешницу, тот обхватил ладонями щеки.

— Ты тоже, Кай Руал, — сказал я, — придвинь свою парту к парте Вивиан. Вы будете вместе работать.

Он посмотрел на меня и покачал головой. И снова уставился перед собой.

— Я тебя не спрашиваю, — сказал я, — ты обязан. Давай, живо.

— Нет, — уперся он.

Я подошел к нему:

— Ты чего, не слышишь? Сдвигай парты.

— Нет, — сказал он, — не буду.

— Это еще почему? — спросил я.

Все остальные уже сдвинули парты и теперь сидели и наблюдали за нами.

— Не хочу, — сказал он.

— Давай я тебе помогу? — предложил я.

Он покачал головой.

— Вы чего, не слыхали? — огрызнулся он. — Не буду.

— Но ты должен.

Он покачал головой.

Я ухватился за его парту и приподнял ее, но Кай Руал всем весом навалился сверху. Я дернул сильнее, он, покраснев от натуги, вцепился в столешницу. Сердце у меня колотилось.

— Выполняй, что я сказал! — выпалил я.

— Нет! — рявкнул он.

Я дернул, вырвал парту у него из рук и поставил возле парты Вивиан. Кай Руал по-прежнему сидел на стуле.

— Я не пересяду! — заявил он.

Я взял его за руку, чуть выше локтя, но он вырвался.

— Давай пересаживайся! — громко сказал я. — Или мне тебя перенести? Ты этого добиваешься?

Краем глаза я видел, что из коридора за нами наблюдает Хеге.

Кай Руал не ответил.

Я обошел его стул, схватился за сиденье и собирался приподнять, когда Кай Руал вскочил, подошел к парте и взялся за нее, видимо, чтобы вернуть на прежнее место.

— Не трогай парту! — приказал я.

Лицо у него побагровело, взгляд сделался упертым и непроницаемым. Когда он, подняв парту, двинулся с ней назад, я вцепился в парту и изо всех сил дернул на себя, так что Кай Руал выпустил ее из рук.

— Хрен моржовый! Чертов говнюк! — заорал он.

Я поставил парту на пол. В венах стучала ярость. От злости на глаза навернулись слезы.

Пытаясь успокоиться, я сделал глубокий вдох, но он не помог — дрожь не отпускала.

— Иди домой, — сказал я. — Сегодня я больше не хочу тебя видеть.

— Чего-о? — переспросил он.

— Уходи.

Он вдруг всхлипнул и опустил взгляд.

— Но я же ничего не сделал? — пробормотал он.

— Уходи, — повторил я. — Видеть тебя не желаю. Шевелись. Вон отсюда.

Он поднял голову, окинул меня упрямым бешеным взглядом, медленно развернулся и вышел из класса.

— Продолжаем. — Я старался говорить спокойно. — Откройте рабочие тетради на странице сорок шесть.

Они послушались. Мимо окна прошел Кай Руал. Он глядел перед собой и якобы непринужденно размахивал руками.

Объясняя задание, я глянул в окно. Кай Руал уже дошел до последнего фонаря на территории школы. Шагал он понурившись и опустив голову. Но в своей правоте я был уверен — нельзя называть учителя хреном-моржовым-говнюком и думать, что тебе сойдет с рук.

Я сел за стол. Остаток урока я был сам не свой. Лишь бы ученики ничего не заметили.

В учительской ко мне подошла Хеге и спросила, что случилось. Я пожал плечами и ответил, что повздорил с Каем Руалом и что он обозвал меня моржовым хреном.

— Поэтому я его отправил домой. Подобное недопустимо.

— У нас на севере все проще, — сказала она. — У нас бранные слова всерьез не воспринимают.

— А я воспринимаю, — сказал я. — К тому же я у них классный руководитель.

— Да-да, — кивнула она.

Я налил себе кофе, уселся на свое обычное место и раскрыл книгу. И в эту секунду меня осенило. Он не хотел садиться с Вивиан, потому что в нее влюблен.

От этой внезапной догадки в голове загудело. Ох, вот я дурак! Ну разве можно быть таким тупым? Отправить ученика домой — наказание серьезное, ему придется объясняться, а родители не поверят, что это учитель виноват. А ведь так оно и есть.

Кай Руал мне нравился.

А он влюблен, только и всего!

Но было слишком поздно, ничего исправить было нельзя.

Я вернулся в учительскую, взял со стола газету, уселся и стал читать. В коротком коридоре открылась дверь. Оттуда вышел Ричард. Он посмотрел на меня.

— Карл Уве, — он поманил меня рукой, — можно тебя на пару слов?

— Конечно, — я поднялся.

— Пойдем ко мне в кабинет, — предложил он.

Я молча двинулся следом за ним. В кабинете он прикрыл дверь и повернулся ко мне.

— Мать Кая Руала звонила, — начал он. — Она говорит, что его отправили домой. Что произошло?

— Он отказался выполнять мою просьбу, — ответил я. — Мы поругались. Он назвал меня моржовым хреном, а я на это велел ему убираться. Моему терпению имеются пределы.

Ричард испытующе глядел на меня, а после уселся на большой письменный стол.

— Выгнать ученика с урока — мера серьезная, — сказал он. — У нас это самое тяжелое наказание. Чтобы заслужить его, нужно сильно провиниться. Но это тебе известно. А Кай Руал парень неплохой. Согласен?

— Да, разумеется, — согласился я. — Но дело не в этом.

— Погоди. Это Северная Норвегия. Здесь люди проще, чем на юге. Мы, например, не так болезненно реагируем на ругательства. То, что он тебя так обозвал, конечно, плохо, и тем не менее все не так скверно, как тебе, похоже, кажется. У мальчишки просто темперамент такой. Ведь за это не наказывают?

— Я не готов мириться с тем, что ученик обзывает меня моржовым хреном, — возразил я. — Где бы это ни происходило.

— Конечно, конечно, — закивал он, — оно и понятно. Но конфликты можно и иначе улаживать. Немного уступить, немного надавить. Выгонять ученика — крайняя мера. У меня такое чувство, будто ситуация сложилась не настолько критическая. Я неправ?

Я не ответил.

— Карл Уве, ты работаешь учителем совсем недолго, — сказал он. — И даже самые опытные то и дело ошибаются. Но в следующий раз, если не сможешь справиться с ситуацией самостоятельно, зови меня. Или приведи ученика ко мне.

In your dreams[52].

— Если такое вновь произойдет, я подумаю, — пообещал я.

— Произойдет обязательно, — сказал он. — А теперь надо разобраться с тем, что случилось. Позвони матери Кая Руала и объясни, почему ты его выгнал.

— А нельзя просто завтра передать с ним записку? — спросил я.

— Она звонила и очень переживала. Поэтому, думаю, лучше с ней поговорить.

— Ладно, — согласился я, — поговорю.

Он показал на серый телефон на столе.

— Можешь позвонить отсюда, — сказал он.

— Скоро начнется урок. Позвоню на следующей перемене.

— Давай я за тебя урок начну. У тебя сейчас кто?

— Пятый, шестой и седьмой.

Ричард кивнул, поднялся и встал рядом со столом.

Он что, собирается стоять рядом и слушать наш разговор?

Откуда вдруг эти диктаторские замашки?

Я открыл телефонную книгу, нашел номер и посмотрел на Ричарда, но тот и бровью не повел.

Вот сукин сын.

Я набрал номер.

— Алло? — раздался в трубке женский голос.

— Алло, добрый день. Это Карл Уве Кнаусгор, классный руководитель Кая Руала.

— А-а, здравствуйте, — сказала она.

— У нас с Каем Руалом сегодня возник конфликт. Он отказался выполнять мою просьбу и обозвал меня… прямо в лицо меня обозвал. Поэтому я отправил его домой.

— И правильно сделали, — сказала она, — Кай Руал иногда совсем неуправляемый.

— Да, бывает, — согласился я, — но он хороший мальчик. Это все не очень серьезно и никаких последствий для него иметь не будет. Но он должен извлечь урок. Завтра пускай приходит как обычно. Договорились?

— Да. Спасибо, что позвонили.

— Вам спасибо. До свиданья.

— До свиданья, ага.

Едва я положил трубку, как прозвенел звонок. Ричард кивнул мне, я молча вышел из его кабинета и пошел в класс, где у меня начиналась математика с пятым, шестым и седьмым классами. С математикой у меня обстояло хуже всего, сказать по этому предмету мне было нечего, заинтересовать учеников я не мог, в итоге они просто делали упражнения из задачника и некоторые примеры иногда решали на доске. Ученики это знали и, возможно, поэтому в начале урока особенно старались тянуть время и отвлекали меня.

— А кому вы звонили? — спросила Вивиан, когда они расселись за парты.

— Откуда ты знаешь, что я кому-то звонил? — спросил я.

— В окно видели, — ответила за нее Андреа. — Вы из директорского кабинета звонили.

— Вы домой Каю Руалу звонили? — спросила Хильдегюнн.

— Он сегодня вернется? — спросила Вивиан.

— Кому я звоню, вас совершенно не касается, — сказал я. — А если вы не уйметесь, я позвоню вашим родителям.

— Так они на работе! — сказала Вивиан.

— Вивиан! — строго проговорил я.

— Что?

— Уймись. Все, начинаем! Тебя тоже касается, Йорн.

Сидя за партой, Андреа вытянула ноги и потерла одну о другую. Она водила карандашом по строчкам в книге, вчитываясь в пример. Ливе обернулась — она всегда так делала, когда не знала решения, но не хотела этого показывать. Я глядел, как Йорн, высунув от усердия кончик языка, быстро записывал расчеты. Ливе посмотрела на меня и подняла руку.

Я склонился над ее партой.

— Не получается, — сказала она, — вот этот пример.

Она ткнула карандашом в пример. Глаза за стеклами очков бегали. Я объяснил, она вздохнула и, как обычно, демонстративно хныкнула, чтобы подружки не восприняли ее несообразительность всерьез.

— Понятно? — спросил я.

— Да, — она кивнула и махнула рукой, чтобы я отошел.

— Учитель, — хихикнула Вивиан. — Учитель, у меня не получается!

Я склонился перед ней и словно в пустоту заглянул. Лицо ее было безразличным и пустым, и глаза тоже были безразличными и пустыми. Ее податливость казалась почти неприятной.

— И что тут непонятного? — спросил я. — Ты же уже пятнадцать штук таких решила!

Она пожала плечами.

— Давай, попробуй еще разок, — сказал я. — Посмотри на остальные примеры. Если опять будет трудно, я тебе помогу. Ладно?

— Хорошо, учитель, — хихикнув, она торопливо огляделась.

Я выпрямился и поймал на себе взгляд Андреа.

Взгляд был страдальческий, и внутри у меня потеплело.

— У тебя все хорошо? — спросил я.

— Не совсем, — ответила она. — Мне, кажется, нужна помощь.

Когда я остановился возле ее парты, сердце застучало сильнее. Глупость несусветная, но мысль, что она в меня влюблена, мешала мне вести себя как обычно.

Я склонился над партой, и Андреа как будто сжалась. Даже дышать стала иначе. Она не отрываясь смотрела в книгу. Вдыхая запах ее шампуня и старательно избегая любых прикосновений, я уперся пальцем в первое написанное ею число. Андреа убрала со лба волосы и поставила локоть на парту. Любое наше действие словно приобрело особый смысл, становилось видимо в малейших подробностях и принадлежало уже не естественному и неумышленному, но неестественному и умышленному.

— Вот тут у тебя ошибка, — сказал я, — видишь?

Она покраснела, тихо сказала «да» и показала на следующий пример. Я спросил, понятно ли, она опять повторила «да», тихо и мягко, а дыхание, да, ее дыхание дрожало.

Я выпрямился и пошел дальше по классу, но мгновение продолжало жить во мне, и чтобы избавиться от него, я взял со стола книги, сложил их стопкой и с силой опустил на стол. Мгновение надо было разрушить, заменить новым, более значимым. Мне предстояло превратить класс в место для всех, в единое целое, в класс, который надо чему-то выучить.

— Похоже, у многих из вас возникают одни и те же трудности, — сказал я. — Давайте разберем на доске. Пятиклассники и семиклассники могут пока заткнуть уши.

После моего объяснения урок продолжался как ни в чем не бывало. Даже до того, как я понял, что Андреа питает ко мне романтические чувства, я старался держаться от учеников на расстоянии. Я никогда не приобнимал их за плечи, да и вообще к ним не прикасался, а если разговоры или шутки заходили чересчур далеко, в область сексуального контекста, я немедленно их пресекал. Другим учителям этого не требовалось, для них дистанция между ними и учениками была данностью, которой не изменишь. Мне за нее приходилось бороться.

После обеда я позвонил папе. Голос у него был мрачный, холодный и трезвый. Он спросил, как у меня дела, я ответил, что все хорошо, но я жду рождественских каникул.

— Ты с матерью будешь праздновать? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Мы так и думали. Фредрик тоже не приедет. Поэтому в этом году опять поедем на юг. У тебя тут сестра, Карл Уве. Не забывай.

Неужто он и впрямь думает, что я на это куплюсь? Скажи я, что хочу праздновать с ними, — и он найдет тысячу оправданий, чтоб я отвязался. Я ему там не нужен. Зачем тогда делать вид, будто мы его предали?

— Но, может, я приеду к вам на зимние каникулы? — предложил я. — Вы же тогда на юг не собираетесь?

— Так далеко мы не планируем, — ответил он. — Давай тогда посмотрим ближе к делу.

— Я могу на пароме добраться, — сказал я.

— Да, можно и так. С Ингве давно разговаривал?

— Да, довольно давно, — сказал я. — По-моему, он очень занят.

Во время этого короткого разговора мне казалось, будто папа старается побыстрее его прекратить. Мы попрощались минуты через две. И я был этому рад. Каждый раз, когда такое случалось, я убеждался, что я в нем не нуждаюсь.

Впрочем, может, и ни в ком другом тоже?

Спускаясь по дороге, глядя, как ветер гонит снег с почерневшего моря, я размышлял, существует ли в мире вообще хоть кто-то, в ком я нуждаюсь. Существуют ли те, без кого не справлюсь.

Наверное, без Ингве и мамы.

Но ведь и они вряд ли незаменимы?

Я попытался представить, что было бы, не будь их у меня.

Примерно то же самое минус разговоры по телефону и встречи на Рождество и летом.

То есть незаменимыми их не назовешь?

Но когда я завоюю славу писателя, мама должна быть рядом.

Я пошаркал ногой, расчищая от снега крыльцо перед дверью, и вошел в квартиру. И еще, наверное, когда у меня появятся дети?

Но детей у меня не будет. Такое невозможно даже представить.

Их, судя по всему, у меня и быть не может.

Снимая куртку, я улыбался. А в следующее мгновение расстроился. Это омрачало всю мою жизнь. Я не способен. Я пытался, но у меня ничего не получается, я не могу.

Ох, ну что за дерьмо.

Я повалился на диван и прикрыл глаза. Было неприятно, казалось, кто-то наблюдает за мной со стороны, да, словно за мной наблюдают прямо сейчас.

В пятницу вечером все практиканты собрались у Хеге за пиццей и пивом. Душой этих посиделок была Хеге, она хохмила и сыпала историями. Нильс Эрик, которому она нравилась, пытался произвести на нее впечатление, имитируя и пародируя других. На меня она даже не взглянула — что удивительно, учитывая, что в последние недели зачастила ко мне и выкладывала все, что накопилось на ее суровом сердце.

Когда еду со стола убрали, Хеге достала из холодильника водку. В меня этот прозрачный холодный напиток вселил радость и ясность, а вот Хеге мало-помалу утратила контроль над мимикой и движениями. Встав, чтобы идти в туалет, она врезалась в стену, облокотилась на нее и посмотрела в коридор, рассмеялась и сделала еще одну попытку, на этот раз более удачную: двигалась она излишне прямо, пару раз ее повело в сторону, но в целом до туалета она добралась без особых проблем. Спустя полчаса она задремала, сидя на стуле. Я погладил ее по щеке, она открыла глаза и посмотрела на меня, и я предложил ей прогуляться по морозцу, это только на пользу пойдет. Она кивнула, я помог ей подняться и придерживал, пока мы спускались с лестницы. Хихикая, она сунула руки в рукава куртки, которую я держал перед ней, медленно нахлобучила шапку и замоталась шарфом.

Снаружи было холодно и тихо. За последние несколько часов температура резко упала, и пелена облаков, всю неделю, словно брезент, покрывавшая деревню, отползла в сторону — над нами блестели звезды. Я взял ее за руку, и мы пошли. Хеге шагала, глядя перед собой пустым и бессмысленным взглядом и время от времени безо всякой причины принималась смеяться. Мы спустились к часовне, поднялись обратно, дошли до школы и вернулись. На западе над горами в небо поднялась зеленоватая волна, а потом исчезла, оставив желто-зеленую дымку.

— Смотри, северное сияние! — сказал я. — Видела?

— Северное сияние, ты глянь чего, — пробормотала она.

Мы снова спустились к часовне. Под ногами скрипел сухой снег. Горы на противоположном берегу стояли безмолвные и мощные, лишь немного высветленные снегом среди темноты вокруг. Холод маской лег мне на лицо.

— Ну что, получше тебе? — спросил я, когда мы снова повернули назад.

— Угу, — промычала она.

Если она и от этого не протрезвеет, ее уже ничто не спасет.

— Пошли? — спросил я, когда мы подошли к дому.

Хеге посмотрела на меня, улыбнулась, — как я понял, сама она считала эту улыбку роковой, потому что тут же обняла меня за шею, с силой притянула к себе и поцеловала. Отталкивать ее я не хотел, поэтому немного выждал и лишь потом выпрямился и освободился из ее объятий.

— Так не пойдет, — сказал я.

— Ага, — она расхохоталась.

— Пошли обратно, к остальным? — предложил я.

— Ага, пошли, — согласилась она.

В тепле трезвость быстро испарилась, и вскоре Хеге надолго скрылась в спальне, а мы, оставшись без хозяйки, убрали со стола бутылки и стаканы, заглянули в спальню, где Хеге, раскинувшись прямо в одежде на двуспальной кровати, громко храпела, и разбрелись по домам.

Остаток выходных я писал. В воскресенье ближе к вечеру ко мне зашли Хильдегюнн, Вивиан, Андреа и Ливе. Им, как обычно, было скучно, и я с полчаса поболтал с ними, стараясь не смотреть на Андреа. Я взглянул в ее сторону лишь раз, и взгляд мой словно был магнитом, а ее глаза — из железа, потому что через долю секунды она тоже посмотрела на меня и залилась румянцем.

Нет и нет, бедная крошка Андреа.

Впрочем, никакая она не крошка, бедра у нее вполне женские, груди размером с апельсины, а в зеленых глазах блестела не только детская радость.

Я сказал, что им пора, у меня есть и другие дела, кроме как весь вечер развлекать детей; они зафыркали, заныли и направились к двери. Андреа, шедшая последней, наклонилась, натянула свои высокие сапоги, быстро посмотрела на меня и присоединилась к подружкам, которые уже дожидались ее на улице, на мгновение замерев среди снежных вихрей. Затем они ожили и, смеясь, зашагали вниз по дороге, а я захлопнул дверь и повернул в замке ключ.

Наконец-то я один.

Включив музыку на полную громкость, я сел и попробовал довести до ума начатый накануне рассказ.

Речь в нем шла о семнадцатилетних парнях, которые возвращаются домой с вечеринки и видят врезавшуюся в скалу машину. Они пьяные, дело происходит ранним воскресным утром, над пустынной дорогой и окрестностями висит плотный влажный туман. На повороте они сворачивают и натыкаются на машину — капот смят, лобовое стекло разбито. Сперва они подумали, будто это случилось давно, будто они набрели на брошенную покореженную машину, но потом заметили, что внутри кто-то есть, что за рулем сидит мужчина. Его кресло сдвинуто назад, лицо окровавлено, и парни понимают: авария случилась только что, возможно, минут десять-пятнадцать назад. Эй, вы как, спрашивают они его, он смотрит на них, медленно открывает рот, но не издает ни звука. Парни переглядываются — что делать? Происходящее напоминало сон — потому что вокруг такая тишина и туман, а еще потому что они пьяны. Надо скорую вызвать, говорит Габриэль. Но как? Ближайший дом в километре отсюда. Они решают, что один из них добежит туда и позвонит в скорую, в двое других останутся возле машины. Вытащить водителя невозможно — его зажало внутри и у него наверняка серьезные травмы.

Дальше я не продвинулся. О том, что произойдет потом, я не знал ничего, только то, что мужчина точно умрет у них на глазах. Возможно, он что-то скажет, о чем-то своем, чего они не поймут, но читатель догадается. Играл я и с мыслью о том, что там, откуда ехал этот мужчина, тоже что-то произошло. Например, он запер в комнате своего отца, над которым издевался, и это была его тайна, с которой он и умер. А может, достаточно того, что есть. Утро, авария, умирающий. Погруженный в эту картину — блестящий асфальт, неподвижные ели, осколки стекла, искореженный металл, запах горелой резины и мокрого леса, возможно, столбики на мосту, едва различимые в тумане, — я подскочил, словно ненормальный, когда в окно передо мной постучали.

Это была Хеге.

Сердце мое едва не выпрыгнуло. Я видел, что это она, и понял, что она, наверное, сперва долго звонила в дверь, просто я не слышал, но сердце не унималось. Хеге засмеялась, я улыбнулся и махнул в сторону двери. Хеге кивнула, и я пошел открывать.

— Привет, — сказала она, — не знала, что ты такой пугливый!

— Я работал, — сказал я, — думал о другом. Войдешь?

Она покачала головой:

— Я Видару сказала, что только до киоска дойду. Хотела зайти к тебе и попросить прощения за пятницу.

— Не за что, — сказал я.

— Может, и не за что, но я все равно извинюсь. Прости.

— Спасибо.

— И, кстати, не подумай чего, — добавила она. — Я когда напьюсь, всегда такая. Перестаю собой управлять и вешаюсь на первого встречного. Это вообще ничего не значит. Ты же понимаешь, да?

Я кивнул.

— Со мной то же самое, — сказал я.

Она улыбнулась:

— Хорошо! Значит, все как прежде. До понедельника!

— Ага, — я кивнул, — пока.

— Пока! — она направилась к дороге.

Прикрыв дверь, я понял, что злюсь. На то, чтобы вновь погрузиться в текст, у меня уйдет не меньше часа, а ведь уже восемь. Может, лучше дойти до школы и посмотреть новости спорта? Я стоял перед столом и разглядывал последние написанные предложения.

Нет. Если я хочу чего-то добиться, то надо выложиться по полной.

И я снова взялся за рассказ.

Но в дверь опять позвонили.

Я выключил музыку и пошел открывать.

Это пришли трое молодых рыбаков. С одним из них я играл в футбольной команде, с двумя другими едва словом перекинулся, но на вечеринках мы раза три-четыре встречались. Третьего звали Хеннинг. Он был на год старше меня, окончил гимназию и стремился выделяться в разных мелочах — например, носил остроносые ботинки и черные джинсы и ставил в машине музыку, больше похожую на ту, которая нравилась мне, а не ту, которую слушали местные.

— Можно войти? — спросил он.

— Само собой! — Я отступил в сторону. Они повесили припорошенные снегом куртки, сбросили потемневшие от влаги ботинки, прошли в гостиную и уселись.

Ветер снаружи усилился. Волны кидались на берег, будто свирепые звери. К их постоянному шуму добавились низкие обертоны, как всегда в непогоду, так что звук превратился в гул или глухой рокот.

Гости поставили на стол по бутылке «Абсолюта».

— У меня, к сожалению, не с чем смешать, — сказал я.

— Подержим немного в морозилке и выпьем так, — решил Хеннинг, — так русские делают. Водку так и надо пить. А если перца добавить, то вкус вообще будет чудесный.

— Ладно, — я пошел за стопками.

Щедро налив им и себе, я поставил один из двух мини-альбомов U2, которые мало кто слышал. Хеннинг, которому U2 нравились, тут же спросил, что это такое, так что я подумал, что выбрал правильно.

Музыка вернула настроение времен девятого класса и первого года в гимназии. Заключеннное в ней огромное, пустынное, прекрасное и одинокое пространство, которое я так любил, да и сейчас еще продолжал любить, как и все то, что его окружало, все, что происходило тогда в моей жизни, — все это сжалось до невероятной вибрирующей плотности на пределе чувств. Год, прожитый заново за секунду.

— Какие же они охрененные! — вырвалось у меня.

— Скол! — сказал Коре.

— Скол! — повторил Юнни.

— Скол, — присоединился к ним Хеннинг.

— Скол. — Я осушил стопку, и по телу побежали мурашки. Я сделал музыку погромче. Снаружи подступал непроницаемый мрак, а внутри горел свет, и мы словно находились на корабле. На космической станции. Так оно и было. Мы дрейфовали где-то далеко во Вселенной. Я всегда это знал, но ощутил, лишь когда приехал сюда. Восприятие мира темнота каким-то образом меняла. И северное сияние. И уединение.

Ну что за хрень — отчего же меня так и тянет посмотреть на нее. Ни за что на свете мне не хотелось поощрять ее чувства.

Никогда больше на нее не взгляну.

Или, по крайней мере, буду смотреть только на уроках, когда ситуация того требует.

Ведь мне это не нужно. Она мне нравится, ну и что с того? Мне много кто нравится. И четвероклассники, и семиклассники. То ли дело Лив, сестра Вивиан, ей, дьявол меня сожри, уже шестнадцать, она всего на два года младше меня, на нее можно смотреть, сколько влезет.

— Вы сегодня вернулись? — спросил я Хеннинга.

Тот кивнул.

— Много поймали?

Он покачал головой:

— Море как вымерло.

Ушли они только в пять. К тому времени я выпил почти целую бутылку. Меня хватило на то, чтобы поставить будильник, но когда он позвонил в четверть девятого, я был считай что мертвый: он все еще издавал потусторонний писк, когда меня разбудили другие звуки — стук и звонки в дверь.

Я проковылял в ванную, плеснул в лицо холодной водой и открыл дверь.

За дверью стоял Ричард.

— Ты что, спишь? — спросил он. — Собирайся быстрее, ученики тебя ждут. Уже четверть десятого.

— Я заболел, — сказал я. — Я сегодня дома останусь.

— Глупости, — отмахнулся он, — живо собирайся. Прими душ, оденься, а я тут подожду.

Еще не протрезвевший, я посмотрел на него. Мысли мои словно пребывали в коридоре со стеклянными стенами. Ричард хотя и стоял в метре от меня, но был далеко-далеко.

— Ты чего задумался? — спросил он.

— Я болен, — повторил я.

— Я тебе шанс даю, — сказал он, — и лучше тебе согласиться.

Я взглянул ему прямо в глаза. А потом развернулся и прошел в ванную, где на несколько секунд залез под душ. Во мне кипела ярость. Я — сотрудник, учитель, и если кто-нибудь другой не явился бы на работу из-за болезни, Ричарду и в голову не пришло бы тащиться к нему домой. Ни за что на свете. Да, он прав, я не болею, но сути это не меняет. Я взрослый, а не ребенок, учитель, а не ученик, если я говорю, что заболел, значит, заболел.

Я выключил воду, вытерся, провел под мышками дезодорантом, оделся, прошел в коридор, где надел пальто, обулся и, обмотав шею шарфом, вышел из квартиры.

— Отлично, — сказал Ричард, — пошли.

Он унизил меня, но я ничего не мог с этим поделать. Правота и власть были на его стороне.

Темнота мне нравилась всегда. Когда я был маленьким, то боялся оставаться в темноте один, но в компании себе подобных я обожал и ее, и то преображение, которое переживает мир благодаря ей. Бегать по лесу или между домов в темноте совсем не то же самое, что при свете, — мир становился зачарованным, а мы превращались в искателей приключений, восторженных, с сияющими глазами и прыгающим сердцем.

Когда я стал старше, мне мало что нравилось так, как бодрствовать по ночам. Тишина и темнота притягивали, таили в себе обещание чего-то великого. А моим любимым временем года была осень. Мало что могло сравниться с ощущением, когда бредешь в темноте и под дождем по тропинке вдоль реки.

Но эта темнота была иной. Эта темнота лишала жизни. Она была неподвижна, неизменна независимо от того, проснулся ты или только ложишься спать, и заставить себя вставать по утрам становилось все труднее и труднее. Мне это удавалось, я просыпался и спустя пять минут стоял перед классом, но и там все, что бы ни происходило, казалось неживым. Словно, что я ни делаю, все тщетно. Каких бы усилий ни прилагал, проку нет. Все исчезало, растворяясь в могущественной тьме, в которой мы обитали. Ничто не имело значения, я мог говорить, что захочу, поступать так, как заблагорассудится.

В то же время на меня давило то, что я постоянно на виду, что все знают, кто я, и никак не оставляют в покое. Особенно в школе, где Ричард кружил надо мной, точно стервятник, готовый наброситься на меня, едва я сделаю что-то, что ему не по душе.

От выпивки мне делалось еще хуже, и так как работа моя не приносила никаких плодов, я уставал все сильнее. Меня словно опустошали, я оскудел и грозил превратиться в тень, призрак, такой же пустой и темный, как море и небо вокруг.

После того случая, когда Ричард пришел за мной домой, я пил и в рабочие дни, но всегда успевал вовремя проснуться и добежать до школы. Следующую выволочку Ричард устроил мне по-другому. Однажды на выходных я поехал в Тромсё. У Йогге был отпуск, и мы решили встретиться, в воскресенье вечером я опоздал на катер до Финнснеса, переночевал в Тромсё, а когда я наконец добрался до деревни, время шло к обеду и смысла идти в школу я не видел.

На следующий день Ричард вызвал меня к себе в кабинет. Он сказал, что доверял мне, что я — важный элемент школьной жизни, однако школа функционирует непрерывно, она должна функционировать непрерывно, и если я не прихожу на работу, то создаю сложности всем остальным. И ученикам тоже. Это моя ответственность и ничья больше, и повториться такое не должно.

Я стоял перед ним, за окном бегали ученики, а Ричард сидел за столом и выговаривал мне зычным суровым голосом, приводя меня в ярость. Но парализованная его голосом, ярость не нашла другого выхода, помимо старого, привычного, ненавистного: слёз.

Он унижал меня, хотя был прав, это моя обязанность; прогуливать работу, как когда-то я прогуливал гимназию, нельзя.

Силы меня покинули и воля тоже.

Прикрыв за собой дверь, я пошел в туалет в учительской и умылся, после чего, даже кофе не налив, опустился на диван.

Туриль сидела за своим столом и вырезала рождественские украшения. Она перехватила мой взгляд.

— Хочу сперва сама потренироваться, а потом и ученикам задам, — сказала она.

— А в педагогическом училище вас такому разве не учили? — поддел ее я.

— Нет, этому там должного внимания не уделяли. Все больше про педагогику рассказывали и прочую чепуху, — улыбнулась она.

Я выпрямился.

Можно взять и уволиться.

Кто сказал, что нельзя?

Кто сказал?

Это все говорят, но кто сказал, что я должен их слушать?

Ведь если я решу уволиться, меня никому не остановить? Да мне и увольняться не обязательно, достаточно просто не возвращаться сюда после рождественских каникул. Да, по отношению к школе это предательство, но кто сказал, что я не могу так поступить?

Учитель, работавший в моем классе за год до меня, приходил в школу пьяным, постоянно прогуливал и в конце концов просто уехал и не вернулся.

О, как же они жаловались и костерили его все то время, что я здесь провел.

Я встал, и в ту же секунду зазвенел звонок — расписание уже вросло в мое тело. Но от мысли о том, чтобы бросить эту работу, мне стало легче. Мне хотелось свободы, а свобода существовала где угодно, но не тут.

В тот день после уроков я позвонил маме, она как раз уходила домой, но я успел поймать ее.

— Мама, привет, — поздоровался я. — Можешь немного поговорить?

— Да, конечно. Что-то случилось?

— Нет. Все по-прежнему. Но мне что-то тяжело стало. По утрам я еле встаю. А сегодня я вдруг понял, что могу взять и уволиться. Понимаешь, мне тут очень не нравится. И образования для такой работы у меня тоже нет. Я подумал, может, лучше я после Рождества опять учиться начну. К университету готовиться.

— Тебе тяжело, и ты растерялся, — сказала она, — но, по-моему, тебе надо хорошенько все взвесить и лишь потом решить окончательно. Сейчас будет Рождество, каникулы, отдохнешь как следует, если хочешь, вообще лежи на диване и ничего не делай. А когда отдохнешь, то и отношение у тебя изменится.

— Но мне это не нужно!

— Порой бывает хуже, порой — лучше. Раньше тебе все очень нравилось. И вполне естественно, что сейчас у тебя трудный период. Советовать не увольняться я не стану, это тебе самому решать. Но не решай прямо сейчас, я вот о чем.

— Ты, кажется, вообще меня не поняла. Лучше не будет. А сейчас это му́ка ужасная. И ради чего?

— Жизнь иногда и есть му́ка, — сказала мама.

— Ты и раньше так говорила. Но если у тебя жизнь такая тяжелая, мне-то мучиться не обязательно?

— Я просто хотела дать тебе совет. По-моему, он неплохой.

— Ладно, — сказал я. — Все идет к тому, что я уволюсь, но ты права, прямо сейчас решать я не стану.

Обычно я старался звонить, когда в учительской никого не было или когда там был один Нильс Эрик, но на этот раз я так распереживался, что об этом не подумал. Выйдя из закутка, в котором стоял телефон, я увидел на кухне Ричарда.

— Привет-привет, — сказал он. — Хочу посуду помыть. Ты домой собрался?

— Да, — я отвернулся и вышел из учительской.

Неужели он все слышал? Что, если он стоял тут и подслушивал?

Нет, вряд ли.

Вскоре наступил последний учебный день, ученики получили дневники, учителя допили кофе и съели торт, и всего через час я готовился сесть на автобус до Финнснеса, откуда начиналось мое долгое путешествие в Фёрде, к маме. Там я собирался пробыть несколько дней, после чего мы с ней отправимся на Рождество в Сёрбёвог. Тут ко мне подошел Ричард.

— Хочу, чтоб ты знал: в этом полугодии ты проделал невероятную работу. Ты стал неоценимой частью нашего коллектива. Да, у тебя были и огрехи, но ты их исправил. Пообещай, что после каникул к нам вернешься! — И он улыбнулся, словно переводя все в шутку.

— С чего вы решили, что я не вернусь? — спросил я.

— Просто возвращайся, и все, — повторил он. — Здесь, на севере, непросто. Но зато здесь потрясающе. И ты нам тут нужен.

Несмотря на всю грубость этой лести, прозрачной, как стекло, в груди у меня всколыхнулась гордость. Потому что он был прав. Я и впрямь хорошо поработал.

— Ясное дело, вернусь, — пообещал я. — Хорошего вам Рождества! Увидимся в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом!

На следующий день вечером мама ждала меня на причале. Я прибыл в Лавик скоростным катером из Бергена. Была половина девятого, кромешная темень, матросы спустили трап, винты с ревом взбивали воду. Свет из крошечного здания морского вокзала отражался в луже воды, похожей на растянутую на асфальте пленку от фотоаппарата. Я сошел на берег, наклонился и обнял маму, и мы вместе с ней направились к машине. Вокруг нас открывались и закрывались двери, гудели двигатели, а катер уже скользил по фьорду, прочь от берега. Воздух был теплый, снег растаял, на лобовом стекле появлялись мелкие капельки, а «дворники» их смахивали. Свет фар прыгал впереди, как два испуганных зверька. В пятнах света возникали деревья, дома, заправки, реки, горы, фьорды и целые леса. Я откинулся на сиденье и смотрел в окно. Пока я снова не увидел деревья, я и не подозревал, что настолько по ним соскучился.

Перед тем как выехать за мной, мама приготовила рагу. Мы его съели и с час поболтали, а затем мама ушла спать. Я собирался поработать, но написал лишь несколько строчек. Мама снимала квартиру с мебелью, и я чувствовал себя здесь чужим.

На следующий день мы поехали в город купить все необходимое к Рождеству. Небо заволокло тучами, но закрывавшее его облако было тонкое и дырявое, и по спине у меня побежали мурашки, когда я открыл дверь, вышел из машины и впервые за несколько месяцев увидел, как из-за туч выглядывает горящий шар. При том что краски пейзажа сводились к тускло-желтой траве и тускло-зеленой живой изгороди на общем сером фоне, мне казалось, что они светятся. Ничего резкого, никаких контрастов, никаких отвесных склонов, никакого бескрайнего моря. Лишь лужайки, подстриженные кусты, жилые дома, а за ними — дружелюбные горы, и все это мягкое и влажное, окутанное сероватым зимним светом.

Вечером приехал Ингве. У него был день рождения, ему исполнилось двадцать три. Мы поужинали, съели торт, выпили кофе и налили по бокалу коньяка. Я подарил ему пластинку, а мама — книгу. Когда мама легла, мы выпили еще пару бокалов коньяка. Я попросил Ингве прочесть мой последний рассказ. Пока он читал, я стоял на веранде, под моросящим дождем и, глядя по сторонам, радовался, что я дома, хотя следов маминого присутствия здесь было мало, отчего чужая квартира не делалась более родной, как можно было бы предположить, а наоборот — родное становилось чужим. В этой квартире мамины вещи смотрелись почти как в музее. И тем не менее дом утратил свою абстрактность. Это были мама и Ингве. Они были моим домом.

Я развернулся и заглянул в гостиную. Ингве по-прежнему читал.

Ведь он уже дочитывает последнюю страницу?

Да, похоже на то.

Я заставил себя еще чуть подождать.

Наконец я повернул длинную ручку и сдвинул стеклянную дверь в сторону. Войдя в гостиную, я закрыл дверь, и сел на диван напротив Ингве. Он сидел за столом, а листочки сложил в стопку и теперь скручивал самокрутку и на меня не смотрел.

— Ну как? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Ну, хорошо, да, — сказал он.

— Уверен?

— Ну да. Примерно как и все остальное, что ты давал мне читать.

— Хорошо, — обрадовался я, — у меня уже шесть штук есть. Если подналечь, то к концу моей работы в школе, возможно, напишу пятнадцать.

— И что будешь делать? — Ингве зажал чуть кривоватую самокрутку зубами и прикурил.

— В издательство отправлю, разумеется, — сказал я. — А ты сам-то как думаешь?

Он смотрел на меня:

— Ты что, правда думаешь, кто-то это издаст? Серьезно? Ты действительно так считаешь?

Похолодев, я смотрел ему в глаза. Кровь отхлынула от головы.

Ингве улыбнулся.

— Ты правда так думал, — сказал он.

У меня выступили слезы, и я отвернулся.

— Ну, отправь, конечно, — сказал он, — посмотришь, что скажут. Может, им понравится.

— Ты же сказал, что тебе они нравятся. — Я встал. — Так это неправда?

— Почему, правда. Но все относительно. Я их читал как тексты, которые написал мой девятнадцатилетний брат. И они хорошие. Но, недостаточно хорошие для того, чтобы их издали.

— Ясно. — Я снова вышел на веранду.

Я видел, как Ингве опять взялся за книгу Флёгстада, подаренную ему мамой. Как он сжимает в руке бокал с коньяком. Словно его слова ничего не значили. Словно то, чем я занимаюсь, ничего не значит.

Пропади он пропадом.

Что он вообще понимает? С чего мне слушать именно его? Хьяртану рассказы понравились, а он писатель. Или он тоже говорит так, потому что написал их его девятнадцатилетний племянник и в этом смысле они хорошие?

Мама, по ее словам, когда прочитала их, то подумала, что я — настоящий писатель. Она так и сказала: ты писатель. Как будто удивилась, как будто не знала об этом, и она не притворялась.

Она и впрямь так считала.

Но, дьявол, ведь я же ее сын.

«Ты что, правда думаешь, кто-то это издаст? Серьезно?»

Ну я ему покажу. Всему этому гребаному миру покажу, кто я такой и из чего сделан. Всех в порошок сотру. Они у меня рты поразевают. Так и будет. Да, так и будет. Я им всем покажу. Я стану таким великим, что со мной никто не сравнится. Никто. Никто. Никогда. Вообще никогда. Я стану самым великим. Придурки хреновы. Я их всех в порошок сотру.

Я должен стать великим. Должен.

Иначе лучше сразу руки на себя наложить.

Все Рождество я удивлялся бледному зимнему солнцу, озарявшему мокрый, приглушенный пейзаж. Я словно вообще никогда прежде солнца не видел, не знал, какой силой оно обладает, как причудливо меняется пейзаж в его свете, когда лучи проходят сквозь тучи, или сквозь туман, или просто устремляются вниз с голубого неба и насыщают пейзаж бесчисленными оттенками.

В Сёрбёвоге все было по-старому. Бабушке стало ненамного хуже, дедушка не очень постарел, а томление в глазах у Хьяртана почти не угасло. За время, прошедшее с прошлого Рождества, он успел сдать в Фёрде вступительный экзамен по философии и сейчас чаще упоминал своего преподавателя, чем Хайдеггера или Ницше, но говорил о нем прежним проникновенным тоном. Я надеялся, мы с ним сможем побеседовать о литературе, но он лишь показал мне несколько стихотворений, в которых я не понял ни слова, и этим все ограничилось. Хьяртан завел телескоп, тот стоял на полу в гостиной, у большого, до потолка, окна; по вечерам Хьяртан подходил туда и смотрел в телескоп на звезды. Еще в нем пробудился интерес к Древнему Египту, и он, сидя в своем старом кожаном кресле, читал про эту загадочную культуру, настолько от нас далекую, что я почти не видел в них человеческого, как если бы они правда были богами. Впрочем, я ничего о них не знал и лишь изредка, когда Хьяртана рядом не было, листал его книги и рассматривал картинки.

На четвертый день после Рождества я поехал в Кристиансанн встречать Новый год. Эспен с приятелями снял номер в недавно открывшемся после пожара «Каледониен», в номер набилось полно народа, все курили и пили, и вскоре в коридоре появились двое пожарных со всеми своими причиндалами. Увидев их, я смеялся до визга. Сам я вместе с несколькими другими гостями залез на крышу, уселся на самый край и болтал ногами над городом под сверкающим от фейерверков небом. Мы обсуждали, как поедем летом в Роскилле и как потом отправимся с Ларсом автостопом в Грецию. Успел я забежать и к кристиансаннским бабушке с дедушкой. У них тоже все было по-прежнему, вещи и запахи в доме были все теми же. Это я изменился, это моя жизнь на полной скорости мчалась вперед.

Третьего января я улетел в Тромсё. На половине пути мы точно влетели в темный туннель, и я знал, что туннель этот не закончится, что теперь еще много недель будет совсем темно. Но затем все постепенно поменяется, и вскоре темнота уступит место свету и тот наполнит собой каждый час в сутках. Такое же безумие, думал я, когда сидел в неудобном кресле и курил.

Но сначала меня ждала темнота. Тяжелая и плотная, она окутывала деревню, когда утром четвертого января я вышел из автобуса, — не открытая и прозрачная, как при безоблачном небе, когда в темной вселенной мерцают звезды, а тяжелая и плотная, как на дне заколоченного колодца.

Я отпер дверь в квартиру, вошел, бросил рюкзак и зажег свет. И почувствовал, что приехал домой.

Передо мной висел постер c «Бетти Блю», постер с «Ливерпулем», новый постер с пейзажем, который я купил в Финнснесе в первые дни после приезда.

Я включил кофеварку и, опустившись на корточки перед пластинками, принялся их просматривать. Закончив, я посмотрел на небольшую библиотечку, которую успел тут собрать. Все наполняло меня радостью.

Пройдя на кухню, я налил кофе. В окно я заметил небольшую группку детей — они поднимались по дороге. На случай, если они решили нагрянуть ко мне, я поставил «Реквием» Моцарта, одну из двух имевшихся у меня пластинок с классической музыкой, и прибавил громкость.

В дверь позвонили.

На пороге стояли Андреа, Вивиан, Ливе, Стиан и долговязый девятиклассник Ивар.

— С Новым годом! — сказал я. — Проходите.

Когда они раздевались в прихожей, я услышал, как Вивиан сказала:

— Он оперу слушает!

Я улыбнулся и, стоя с чашкой горячего кофе посреди гостиной, дождался, пока они войдут. Прежде Стиан заходил ко мне лишь раз, в самом начале, вместе с Иваром. Он перебирал мои пластинки и спросил, нет ли у меня хеви-метала. На немногих уроках, которые я вел у его класса, я старался его игнорировать и не поддаваться на провокации. Я ничего от него не требовал, он уже все для себя решил. У Тура Эйнара было больше часов в их классе, чем у меня, он попробовал переломить Стиана, и добром это не кончилось: однажды он, дрожа, пришел в учительскую и сказал, что эти двое, Стиан и Ивар, повалили его на пол, причем Ивар ухватил его сзади за шею. После этого происшествия их на несколько дней исключили, но школа была такая маленькая, здесь все друг друга знали, и проступки, в других местах считающиеся серьезными, здесь сходили с рук. Стиана с Иваром полагалось терпеть. Когда эти двое выходили в море или оказывались в компании молодых мужчин, с ними обращались как с детьми, сопляками, на которых всем плевать. Так что признаться, что они его повалили на пол, Тур Эйнар не мог. По крайней мере, ни понимания, ни жалости это не вызвало бы.

Стиан уселся на диван, по-мужичьи расставив ноги. Он единственный не снял верхнюю одежду. Я видел, что девочки смотрят ему в рот. Когда он говорил, они ловили каждое слово, а если он обращался напрямую к кому-то из них, принимались ерзать и отводили взгляд.

— Хорошие вам подарки подарили на Рождество? — спросил я.

Вивиан хихикнула.

Я сел на стул по другую сторону стола.

— А тебе, Стиан, — спросил я у него, — подарили тебе что-нибудь хорошее?

Он фыркнул:

— Я на Рождество в море выходил, на рыбалку. Подзаработал. Как только снег стает, мопед куплю.

— Ему в марте шестнадцать исполнится, — сказала Андреа.

Зачем она это сказала?

— Значит, ты всего на три года младше меня, — сказал я, — скоро сможешь меня заменить. Ведь ты небось только об этом и мечтаешь — учителем в школе работать?

Стиан снова фыркнул, но губы у него сложились в едва заметную улыбку.

— Э-э, нет, — протянул он. — После девятого класса если книжку и открою, то только чековую.

Все рассмеялись.

— А ты, Ивар? — спросил я.

— Рыбаком буду, — сказал он.

Ему было всего шестнадцать, но он уже стал выше всех в деревне. При таком росте он, похоже, ни о чем другом и думать не мог. Наблюдать за Иваром, когда рядом с ним находились три семиклассницы, было мучительно, все миниатюрное и изящное — буквы, цифры, беседа, игры с мячом, девочки — причиняло ему страдания. Во многом он оставался ребенком: смеялся над глупейшими шутками, заливался краской, когда его поправляли, и чувствовал себя на месте только рядом со Стианом, который помыкал им, как хотел. Отца Ивар потерял в раннем детстве и, приходя ко мне, ни о чем другом и не говорил. Несчастье произошло в семидесятых — рыболовецкое судно бесследно затонуло, несколько дней это обсуждала вся Норвегия, но потом все забылось и осталось лишь в памяти Ивара, его матери и других близких. Всего год спустя они переехали сюда, в Хофьорд, где жили родственники матери. Это стало его историей, его судьбой — отец, погибший, когда Ивар был маленьким.

— А вы что скажете? — я посмотрел на девочек.

Они пожали плечами. Обычно, приходя ко мне, они вели себя более раскованно, я их поддразнивал, девочки смеялись и давали мне отпор, радуясь собственной дерзости. Но сейчас они держались скромнее. Раскрываться перед Стианом им не хотелось, это была другая игра, и ставки в ней были другие.

— У Вивиан теперь парень есть, — выпалила вдруг Ливе.

Наградив подругу возмущенным взглядом, Вивиан с силой ударила ее кулаком в плечо.

— Ой! — вскрикнула Ливе.

— Правда? — спросил я.

— Ага, — Ливе потерла плечо. — Она со Стеве встречается.

— Стеве? — переспросил я. — Это кто?

— Перец один, на Рождество сюда переехал, — сказал Стиан. — Он из Финнснеса, а тут весной рыбачить будет. Говорят, он полный придурок.

— А вот и нет! — Вивиан покраснела.

— Ему двадцать лет, — сказала Ливе.

— Двадцать? — переспросил я. — Это как же так? Тебе ведь всего тринадцать?

— Да! — ответила Вивиан. — И что?

— Вы тут, на севере, совсем чокнутые, — засмеялся я и поднялся. — Но вам, пожалуй, пора. Я только приехал. Мне надо вещи разобрать. К урокам подготовиться. Понимаете, у меня класс совершенно невыносимый. Ничего не соображают.

— Ха-ха, — бросила Андреа и, встав, направилась в прихожую, к своей белой куртке. Остальные двинулись следом, и прихожая на несколько секунд превратилась в мешанину из курток, рукавов, шапок и варежек, а потом подростки, толкаясь и пересмеиваясь, растворились в темноте. Я разложил вещи, перекусил, улегся в постель и еще пару часов читал, после чего погасил свет и уснул. Ночью меня разбудил шум в комнате надо мной: Туриль с мужем, пол дрожал, она кричала, муж стонал; я взял одеяло и пошел досыпать на диван в гостиной.

В дом мы с Нильсом Эриком переехали на следующих выходных. У меня там была спальня и маленькая смежная с гостиной комнатка, где я работал, а остальное было общим. Готовили и мыли посуду мы по очереди. Почти каждый вечер к нам приходили в гости ученики или другие учителя, чаще всего Тур Эйнар — он заглядывал практически ежедневно, да и Хеге нас нередко навещала. На выходных Нильс Эрик ходил в походы. Он всегда звал меня с собой, а я всегда отказывался. На природе делать мне было нечего, и к тому же где-нибудь непременно намечалась вечеринка, и я если не отправлялся на нее, то сидел и работал. Теперь я писал не рассказы, а роман под названием «Вода сверху/Вода снизу». Это была строчка из песни, которую написал Ингве и его арендальский друг Эйвинн. Роман о парне по имени Габриэль, который учится в кристиансаннской гимназии, должен был состоять из последовательности коротких сухих, похожих на отчеты текстов внутри до поры неявной рамочной фабулы. Повествование, ведущееся в настоящем времени и посвященное в основном выпивке и девушкам, время от времени предполагалось перебивать небольшими экскурсами в детство героя. В кульминационной сцене его, явившегося на вечеринку на дачу в Агдере, свяжут, он переживет нервный срыв и окажется в психиатрической лечебнице, и круг таким образом замкнется, поскольку короткие отчеты, приведенные в начале каждой главы, написаны именно там.

Чтобы выделить на роман побольше времени, я поменял распорядок дня. Темно здесь было круглые сутки, когда спать, а когда бодрствовать, значения не имело, утро и вечер, ночь и день — они не отличались друг от друга. Я просыпался около одиннадцати вечера, писал до восьми утра, принимал душ и шел в школу. Закончив в три часа дня, я шел домой и ложился спать.

Иногда, когда писать не получалось, я одевался и шел на улицу. Гулял по притихшей деревне, слушал шорох разбивающихся о берег волн, позволял взгляду скользить по склонам гор, поначалу, из-за снега, точно паривших во тьме, которая затем их полностью поглощала. Иногда я подходил к зданию школы часа в три-четыре утра и смотрел на собственное отражение в окне, на свое ничего не выражающее лицо, на пустые глаза. Бывало, я оставался в школе до утра. Читал в учительской книгу, смотрел по телевизору кино или просто-напросто спал, пока не хлопала дверь и в учительскую не заходил Ричард. Обычно по утрам он приходил первым. Этого было достаточно, чтобы меня в очередной раз накрыло ощущение хаоса, будто я не властен ничего изменить и нахожусь на грани… Да, на грани чего?

Свою работу я выполняю. И если я делаю ее в конце дня, а не в начале, то что в этом такого?

Если бы только не темнота. Если бы только не эта маленькая уединенная деревушка. Не одни и те же лица каждый день. Ученики. Коллеги. Продавец в магазине. Чья-то мать и чей-то отец. Иногда даже самые молодые из рыбаков. Постоянно одни и те же люди, одна и та же атмосфера. Снег, темнота, школьный класс, залитый режущим глаза светом.

Однажды ночью, когда я вышел проветриться и зашагал к школе, сзади подъехал бульдозер со снегоочистителем, из-под которого в обе стороны разлетался снег, укладываясь сугробами вдоль дороги: на крыше мигал оранжевым маячком, а из трубы спереди валил густой черный дым. Меня водитель не заметил. Чуть поодаль бульдозер остановился, не выключая двигателя. Когда я поравнялся с ним, он снова тронулся. Двигались мы с ним примерно в одном темпе. Я глянул на водителя, уставившегося прямо перед собой, и меня бросило в дрожь: машина, рыча, скрежеща, трясясь и мигая, ехала прямо мне в душу. Я прибавил ходу. Он прибавил скорости. Я свернул направо, и он тоже. Я пошел обратно, он проехал мимо, но потом тоже развернулся, а когда я выбрался дорогу, ведущую к школе, он оказался у меня за спиной. Я бросился бежать, ощущение было отвратительное: вокруг все мертво, черно, деревня спит, и на улице лишь мы вдвоем — я и сумасшедший снегоуборщик, который меня преследует. Я бежал, но что толку, он лишь прибавил скорости и гнал меня до самой школы. Я отпер дверь с колотящимся сердцем — неужели он и сюда за мной увяжется?

Из окна учительской я смотрел, как он минут пятнадцать расчищал школьный двор от снега, размеренно и не спеша, а потом развернулся и уехал обратно в деревню.

На следующий день, возвращаясь из школы, я увидел двадцатилетнего парня, с которым встречалась Вивиан. Она сидела у него в машине, и ее переполняло такое ликование, что при виде меня не знала, куда глаза девать. Парень был белобрысый, хилого вида и, насколько я понял, встретившись с ними чуть позже возле магазина, смешливый. Он ходил без работы, и когда ему предложили место на одном из сейнеров, переехал сюда. Ничего из присущего Вивиан на уроках — ни ее детские вопросы, ни хихиканье, ни подначки, — здесь не прокатывало, от этого приходилось воздерживаться, и было забавно наблюдать, как она восседает на пассажирском месте с видом королевы, исполненная напускной величавости, из последних сил держащейся на тонких нитках тщеславия и в любой миг готовой лопнуть и явить миру таящегося внутри ребенка, а то и полностью ему уступить. Достаточно хихиканья, жеста, румянца. Умом парень ее, мягко говоря, не блистал, так что в этом смысле они друг дружке подходили. В классе ее поведение тоже изменилось — она заважничала, и детские забавы ей разонравились. Впрочем, она легко переключалась: пара реплик — и Вивиан прекращала задаваться и напрочь забывала о собственной значимости, которую носила, точно мантию. Это не означало, что она осталась прежней, что происходящее ее не изменило, — просто это новое в ней еще не прижилось. Порой она не желала смеяться над моими шутками и говорила, что я глупый, но потом все-таки хохотала, а отсмеявшись, смотрела на меня как-то по-новому, теперь в ее взгляде появилось нечто, что я уже заметил во взгляде Андреа, хоть и не такое явное. Тем не менее отныне мне приходилось избегать ее взгляда, потому что он меня неосознанно влек. Он сокращал расстояние между мною и ими, но вовсе не в том смысле, что я становился к ним ближе, а как раз наоборот: это ясно читалось в этом взгляде, открытом, полунаивном и полуопытном.

Или все это — плод моего воображения? Потому что, когда я наблюдал за ними в других ситуациях, например на уроках с Туриль или Нильсом Эриком, или когда они приходили с матерями в магазин, ничего подобного я в них не замечал. Они подчинялись ситуации, и если чего-то не хотели, то выражалось это в строптивости, недовольном нытье или открытом возмущении, а не в многозначительных взглядах, как у меня на уроках.

Не то чтобы я особо над этим раздумывал, скорее то были ощущения, они проносились внутри меня легкими порывами радости и страха, когда январскими и февральскими ночами я сидел за столом и писал. Ничего конкретного за ними не стояло — ни слов, ни действий, только чувства и настроения, опирающиеся на зыбкие основания вроде взгляда или жеста.

Шагая с утра через деревню, я испытывал смешанные чувства, мне и хотелось в школу, и не хотелось. От мысли, что завтра я снова увижу Андреа, в груди легонько покалывало.

Об этом никто не знал, да я и сам едва это осознавал.

Однажды — это случилось в пятницу в начале февраля — все едва заметные догадки, по отдельности незначительные и зыбкие и оттого непритязательные, внезапно обрели силу. Я, как обычно, встал поздно вечером, всю ночь работал, к пяти окончательно выдохся, вышел на улицу и через погруженную в сон деревню направился к школе. Там я прошелся по коридорам и уселся с книгой на диване в учительской, где и просидел, пока на меня не навалилась усталость и я, закрыв глаза и положив книгу на грудь, не откинулся на спинку дивана.

Дверь открылась. Я резко сел, провел рукой по волосам и, судя по всему, виновато уставился прямо на Ричарда.

— Ты что, ночевал тут? — удивился он.

— Нет, конечно, — ответил я. — Пришел пораньше, к занятиям подготовиться, и заснул.

Он долго смотрел на меня.

— Сварю-ка кофе покрепче, — сказал он, — чтоб ты проснулся побыстрей.

— Такой крепкий, что подкова стоять будет, — сострил я, поднимаясь.

— О? И кто же так говорит?

— Вроде бы Счастливчик Люк, — ответил я.

Он усмехнулся и налил в кофеварку воды, а я сел за свой стол. Уже несколько месяцев моя подготовка к занятиям ограничивалась тем, что я перед уроком быстро проглядывал учебник. На всякие альтернативные методы преподавания я тоже махнул рукой, и теперь мы лишь разбирали соответствующую тему, после чего я давал проверочную работу. Моя задача свелась к тому, чтобы успеть пройти обязательную программу по всем предметам. И меня больше не заботило, что кто-то чего-то не понимает. Главное было жесткие рамки и дистанция как их часть.

— Наливай кофе, если хочешь, — сказал Ричард, с чашкой направляясь к себе в кабинет.

— Спасибо, — сказал я.

Когда через полчаса прозвенел звонок, я стоял у окна в классе и смотрел, как к школе бредут ученики. Усталость переполняла меня застоявшейся водой. На первых двух уроках у нас была математика — без сомнения, скучнейший предмет. На календаре был февраль — без сомнения, скучнейший месяц.

— Открываем учебники и приступаем, — проговорил я, когда все угнездились за партами.

На математике присутствовали еще и пятиклассники с шестиклассниками, так что всего получалось восемь учеников.

— Работаем, как обычно. Выполняйте задания. Кому будет трудно, я подойду и помогу. На следующем уроке начнем разбирать на доске новую тему.

Никто не возражал. Настроение, с которым они пришли в школу, незаметно сменилось тем, с которым они обычно решали примеры. Ливе еще и в задачник не посмотрела, как подняла руку. Я подошел к ней и наклонился.

— Попробуй сперва самостоятельно, — сказал я. — Попробуешь, ладно?

— Но у меня ничего не выйдет, я и так знаю. Это очень сложно.

— А вдруг окажется просто? Пока не попробуешь, не узнаешь. Подумай минут десять, а потом я подойду и проверю, хорошо?

— Хорошо, — кивнула она.

Йорн, маленький сообразительный шестиклассник, махнул рукой, подзывая меня к себе.

— Я несколько упражнений дома сделал, — сказал он, когда я склонился над его партой, — а дальше не смог. Поможете?

— Посмотрим, — сказал я, — математик из меня никудышный.

Он с улыбкой посмотрел на меня — думал, что я шучу, но я говорил правду: программу по математике после седьмого класса я знал слабовато, да и с программой за седьмой у меня иногда возникали проблемы. Я, например, мог забыть, как делить большие числа и изворачивался, спрашивая учеников. Я это знал, просто вылетало из головы.

— Но это же совсем не трудно, — сказал я.

Йорн внимательно выслушал мои объяснения и принялся решать, а я выпрямился и отошел к окну.

Упорства Йорну было не занимать, но по школьным предметам он либо успевал, либо нет. Математику он любил, поэтому тут трудностей у него не возникало, а вот с некоторыми другими предметами дело обстояло совсем скверно.

Ливе опять подняла руку.

— Не получается, — вздохнула она. — Честное слово.

Я объяснил ей, она кивнула, но глаза остались пустыми.

— Дальше сама осилишь? — спросил я.

Она кивнула.

Мне было ее ужасно жаль: она переживала унижение практически на каждом уроке, но что я мог поделать?

Я сел за стол, оглядел класс и посмотрел на часы. Стрелка почти не двигалась. Немного погодя Андреа тоже подняла руку. Я посмотрел ей в глаза, улыбнулся и встал.

— Карл Уве влюбился в Андреа! — во весь голос заявил Йорн.

Я вздрогнул. Лицо залил румянец, но я как ни в чем не бывало склонился над ее партой, силясь вникнуть в математическую загвоздку.

— Карл Уве влюбился в Андреа! — повторил Йорн.

Кто-то хихикнул.

Я выпрямился и посмотрел на него.

— Знаешь, как это называется? — спросил я.

— Что? — ухмыльнулся он.

— Когда кто-то выдает свои чувства за чужие. Это называется проекция. Представим, например, что ты, шестиклассник, влюбился в семиклассницу. И вместо того, чтобы признать это, ты заявляешь, что это твой учитель в нее влюбился.

— Ни в кого я не влюбился! — запротестовал он.

— Вот и я тоже, — сказал я. — Так что, может, примеры порешаем?

И я снова наклонился к Андреа. Она убрала со лба прядь волос.

— Не обращайте на него внимания, — тихо проговорила она.

Словно не слыша ее слов, я уставился на написанные в столбик цифры и показал на ошибку.

— Вот здесь, — сказал я, — не сходится. Видишь?

— Да, — ответила она. — А как правильно?

— Не скажу! — отрезал я. — Ты сама должна решить. Попробуй еще раз. Если не получится, то я рядом.

— Ладно, — она быстро взглянула на меня и улыбнулась.

Внутри у меня все дрожало.

Неужели я и правда влюблен в Андреа?

Неужели это влюбленность?

Нет, нет.

Но мои мысли все время возвращаются к ней. Это так.

Приходя ночью в школу и стоя возле бассейна с темной неподвижной водой, я представлял Андреа в раздевалке, одну, и как я вхожу к ней. Как она пытается прикрыться, каким взглядом смотрит на меня; и я представлял, как опущусь перед ней на колени, и испуг в ее глазах уступит место нежности и открытости.

Я представлял это и одновременно отговаривал себя — нет, ее там нет, такие мысли надо гнать, никто не должен знать, о чем я думаю.

Внутренне я дрожал, но об этом никто не знал, потому что движения свои я контролировал, слова тщательно обдумывал, и ничто не выдавало моих мыслей.

Я и сам не осознавал, что такие мысли во мне живут — они скрывались в некой пограничной зоне, а когда врывались оттуда, я на них не фиксировался, позволяя скрыться там же, откуда они появились, так что их будто бы и не было.

Но то, что сказал Йорн, все меняло, потому что эти слова пришли извне.

А все, что приходит извне, опасно.

Я работал ночи напролет, пока все остальные спали, а днем из последних сил проводил уроки, и было в этом что-то болезненное, во мне накапливалась усталость, поэтому в конце февраля я вернул прежний распорядок дня, и тогда же крохотное окошко света посередине дня медленно начало расти. Мир точно возвращался назад. И жить с Нильсом Эриком мне нравилось: когда в гости приходили школьники, и четвероклашки, и семиклассники, это было не так тягостно — я не находился в центре внимания, и роль моя теряла важность. С Хеге все было иначе — она почти всегда заглядывала в отсутствие Нильса Эрика, и я понятия не имел, ни как она об этом узнавала, ни зачем она так поступала. Но ей нравилось со мной болтать, а мне нравилось болтать с ней, и мы, несмотря на всю нашу непохожесть, проводили вместе целые вечера.

Хуже обстояло с писательством, я достиг того уровня, когда начал повторяться, и в то же время вдруг перестал понимать, зачем я вообще этим занимаюсь.

В «Дагбладе» я наткнулся на объявление от издательства «Аскехауг» — они сообщали о конкурсе рассказов, я снова загорелся и отправил им два лучших: один про свалку, а другой — про погребальные костры на поле.

Общественные центры на острове проводили праздники по очереди, и в начале марта она дошла до Хофьорда. На разогрев, устроенный у нас дома, мы пригласили почти всех практикантов, и я воспарил уже после нескольких бокалов: люди вокруг — сколько же счастья они мне приносят, я им так и сказал, когда мы шли к общественному центру, куда я нес бутылку водки и пачку табака.

Главной особенностью таких праздников было то, что участвовали в них все желающие, независимо от возраста, причем не делились на группы, где в одной — безбашенные двадцатилетние, а в другой — вальяжные сорокалетние; нет, тут веселились все вместе. Семидесятилетние старики сидели за одним столом с четырнадцатилетками, а работники рыбоприемника — вместе со школьными завучами. Все они знали друг дружку с рождения, но это совершенно не мешало им слетать с катушек, нормы приличий испарялись, тринадцатилетние девчонки обнимались с двадцатилетними парнями, а пьяные старушки, задрав юбки и беззубо улыбаясь, отплясывали канкан. Во мне все это вызывало восторг, подобной свободы я нигде больше не видел. В то же время любить это можно было, только окунувшись в это самому, забыв про тормоза и проникнувшись общей эйфорией, потому что малейшая попытка оценить происходящее со стороны в критериях вкуса разрушила бы все, превратив в пародию или даже карикатуру на человечество. Подростки поджигают кофе, так что тот горит низеньким голубым пламенем; древние старушенции поглядывают на тебя игриво и кокетливо; лысые мужчины, одетые в костюмы и галстуки, какие носят конторские служащие, клеятся к пятнадцатилетним девчонкам, а в следующую секунду уже блюют на улице, склонившись над придорожной канавой; женщины шатаются; мужчины плачут; и все это словно завернуто в хиты шестидесятых и семидесятых, скверно исполняемые группами, о которых слышали только тут, на севере, и табачный дым, такой густой, что если не знать, можно решить, будто в подвале случился пожар.

Мне все это было непривычно. Там, где я вырос, никто не пил или, по крайней мере, не показывался пьяным на людях. Один наш сосед пару раз в полгода напивался, и это становилось настоящим событием. Еще неподалеку жил старый алкоголик, который каждый день ездил на велосипеде в магазин, а оттуда выходил нагруженный коричневыми пивными бутылками. Но больше никого. Мама с папой не пили никогда, разве что пару бутылок пива или немного красного вина за ужином. Бабушка с дедушкой по маминой линии не пили, по папиной тоже, ни мои дядья, ни тетки не пили, а если и пили, то я этого не видел. Собственного отца я впервые увидел пьяным лишь два с половиной года назад.

Но почему они не пили? Почему вообще все люди не пьют? Алкоголь создает масштабы, он — ветер, продувающий сознание, он — набегающие волны и колыхающийся лес, его свет золотит все, что ты видишь, даже в самых гадких и отвратительных людях появляется некая красота, он отметает все возражения, все суждения одним-единственным мановением на пределе великодушия, и отныне теперь всё, да-да, всё здесь становится красиво.

Так зачем от этого отказываться?

В тот мартовский вечер я окунулся в праздник, я был на коне, и даже к Ричарду, сидевшему вместе с женой и одетому в тесный, сшитый в семидесятых костюм, я подошел, чтобы сказать, как он мне нравится, он держит меня в ежовых рукавицах, но это и правильно, ведь в итоге все вышло к лучшему, верно? Все вышло к лучшему, да?

Да, все получилось отлично.

Я ему не нравился, но признаться в этом он не мог, поэтому выдавил козлиную улыбку. Я был недостижим, я готовился стать звездой, а он — всего лишь директор маленькой школы; разумеется, я уделю ему пару минут для любезной беседы.

Я заметил матерей Вивиан и Андреа, они были подругами и сидели теперь за одним столиком и курили; я присел рядом, хотел поболтать про их дочерей, какие же у них чудесные дочери, живые и прекрасные, и в жизни у них все сложится, в этом я не сомневаюсь.

Прежде я с ними не разговаривал, разве что на родительских собраниях, но тогда беседа носила формальный характер, я рассказывал об успехах и поведении их дочерей, а женщины внимательно слушали меня, задали пару вопросов, наверняка придуманных заранее, а после растворились в темноте, отправились домой, к детям, которые сидели и переживали, что принесет им эта беседа с учителем — или что разоблачит. Сейчас ситуация была иной, в руках у каждого из нас было по бокалу, вокруг, пошатываясь, бродили люди, громко играла музыка, воздух был плотным и теплым, я опьянел и желал им такого счастья, что едва не лопнул, наклонившись к ним и улыбаясь. Они сказали, их дети много обо мне рассказывают, просто без умолку, прямо как будто влюбились! Обе смеялись, а я сказал, что да, когда у тебя восемнадцатилетний учитель, это непросто, но они все равно такие замечательные девочки!

На миг мне захотелось пригласить кого-нибудь из них на танец, но я оттолкнул эту мысль, им же лет тридцать пять, не меньше, поэтому, хотя они мне и подмигивали, когда я только подсел к ним, в конце концов я встал и пошел дальше, поболтал с одними, потом с другими, вышел на улицу взглянуть на искрящуюся внизу деревню и темное море рядом с ней, а когда вернулся внутрь, то отправился разыскивать Нильса Эрика, чтобы сказать ему, какой он отличный приятель и как мне повезло снимать дом с ним на двоих.

Осуществив задуманное, я снова вышел наружу — хотел еще раз полюбоваться видом. Внизу стояли мои девчонки, и я спустился к ним. Вивиан была вместе со Стеве, а Андреа стояла рядом с Хильдегюнн, я спросил, все ли в порядке, и они ответили, что да, и слегка посмеялись, глядя на меня, возможно, потому, что я был пьян, кто знает, да и какая разница, я торопился назад, в прокуренное помещение, в два прыжка преодолел лестницу, протолкался внутрь, и там, словно откровение, передо мной оказалась девушка.

Я замер.

Все во мне замерло. Она была красива, но красивых много, не в этом суть, главное — это смотревшие на меня глаза, темные и полные жизни, частью которой хотелось стать и мне. Прежде я ее не видел. Но она была из местных, из нашей деревни, это я понял, едва взглянув на нее, потому что на ней была футбольная форма, рубашка, шорты, гетры и бутсы, так оделись все, кто обслуживал праздник, потому что праздник организовала футбольная команда, а с какой стати кому-то пришлому бесплатно работать на вечеринке, устроенной футбольной командой Хофьорда?

В руках у нее был поднос с пустыми бокалами.

При виде ее, красивой и фигуристой, в футбольной форме и бутсах, я ощутил дрожь. Я перевел взгляд на ее голые икры и коленки, я знал, что смотрю туда, и, чтобы скрыть это, глянул сперва в одну сторону, потом в другую, как будто изучая помещение.

— Привет, — улыбнулась она.

— Привет, — ответил я. — А ты кто? Я тебя тут прежде не видел, это точно, ты такая красивая, что я бы не забыл.

— Меня зовут Ине.

— Ведь ты же вряд ли тут живешь, только из дому не выходишь?

— Нет, — она рассмеялась. — Я живу в Финнснесе. Но родом я отсюда.

— А я тут живу, — сказал я.

— Это я знаю. Ты работаешь вместе с моей сестрой.

— Серьезно? Это с кем?

— С Хеге.

— Ты сестра Хеге? Почему же она не сказала, что у нее такая красивая младшая сестренка? Ведь ты же ее младшая сестра, верно?

— Ну да. И правда, чего это она не сказала? Может, защитить меня хочет?

— От меня? Да я самый безобидный во всей деревне.

— Верю. Но я пойду — мне надо еще вот это отнести. Видишь же, я сегодня тут работаю.

— Да, — сказал я. — Но мы еще увидимся? Когда ты закончишь, да? Ведь наверняка потом у кого-нибудь еще и продолжение будет. Пойдем с нами? Поболтаем.

— Ну ладно, посмотрим. — Она направилась к маленькой кухне за сценой.

Праздник для меня закончился. Что бы дальше ни происходило, меня это не интересовало. Единственной, от кого я весь вечер глаз не мог оторвать, была прекрасная официантка в футбольной форме.

Сестра Хеге!

Хеге же со мной всем делится, почему она не рассказывала о сестре? Я отыскал Нильса Эрика и сказал, что после праздника нам надо устроить дома вечеринку. Нильс Эрик колебался — он устал, но я уперся и не сдавался. Если ему присутствовать не обязательно, то ладно, сказал он. Ну немножко-то посиди, сказал я, и больше никого не приглашай. Ты что-то задумал, да, спросил он, кого-то себе приметил, да? А то, бросил я и, чтобы не расслабляться, налил себе еще. Дожидаясь окончания праздника, я время от времени поглядывал на нее. Она сновала между кухней и залом, потом встала за лоток с хот-догами, но я туда не пошел, хотя мечтал купить у нее хот-дог, просто чтобы полюбоваться, как она выдавливает на сосиску кетчуп с горчицей. Но тогда пришлось бы потратить время с ней впустую, а я не хотел отвлекаться от планов провести с ней вечер, не хотел навязываться и мозолить глаза. Но, когда она улыбнулась мне, я все-таки сказал, что после праздника у нас намечается продолжение, мы живем в желтом домике у поворота и что ее присутствие невероятно украсит нашу вечеринку.

— Ладно, посмотрим, — повторила она, но с улыбкой, а в ее темных глазах блеснули искорки.

Боже милостивый, пускай она согласится! Пусть она придет!

Музыканты опять заиграли. «Cocaine» Эрика Клэптона.

Когда они доиграли, я захлопал, силы были уже на исходе, я вышел на улицу, увидел, как Тур Эйнар, широко улыбаясь, болтает с двумя девятиклассницами, чуть поодаль — парочку, обнимающуюся в машине, школу за футбольным полем, в темноте похожим на насыпь, зажег сигарету, допил водку, обернулся и увидел, что ко мне направляется Хеге. Внутренний голос подсказывал мне, что про Ине мне с ней лучше не говорить, иначе Хеге тоже к нам заявится, и положение окажется невыносимое.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

— Не жалуюсь, — сказал я.

— Ты познакомился с моей сестрой?

— Ага. Ты хорошо прятала. Я и не знал, что у тебя вообще есть сестра.

— Мы единокровные сестры. У нас общий отец. Но росли мы не вместе. И у нее своя жизнь.

— Она в Финнснесе живет?

— Да. Учится на механика. Любит мотоциклы. И мотоциклистов!

— Ясно.

В дверях появился Видар. Он окинул взглядом стоящих на улице и остановил его на нас. Он несколько секунд смотрел на меня и Хеге, а потом зашагал к нам. Видар был пьян и поэтому старался идти прямо и не шатаясь. Плотный и коренастый, в распахнутой на груди рубахе, с болтающейся на шее золотой цепью, он встал рядом.

— Так вот ты где, — проговорил он.

Хеге не ответила. Он посмотрел на меня.

— Чего-то тебя в последнее время не видать. Ты давай заходи. Или ты, может, заходишь, когда меня нет?

— Случалось и такое, — подтвердил я, — например, пару недель назад мы, учителя, все у вас собирались. Но в основном я по вечерам дома сижу, работаю.

— А как тебе вообще Хофьорд?

— Тут отлично, — сказал я.

— Нравится?

— Ясное дело.

— Вот и хорошо, — сказал он, — когда учителям у нас нравится. Это важно.

— Пошли внутрь? — предложила Хеге. — Холодно.

— Я еще чуть-чуть тут постою, — сказал я, — надо голову проветрить.

Они вошли внутрь, рядом с ним Хеге выглядела совсем худенькой. Но она все равно крутая, подумал я и снова повернулся к деревне, тихой и спокойной на фоне коловращения людей и их желаний в здании за моей спиной.

Немного погодя после того, как музыканты отыграли, музыку тоже выключили, а гости начали расходиться. В зале включили свет, яркий и мигающий, и волшебство, которым полумрак укутывал все вокруг, развеялось. Пол, совсем недавно бывший свидетелем самых горячих и сладких мечтаний, был голым, пустым и перепачканным грязью и гравием от сапог, топтавшихся по нему весь вечер. Пространство под потолком, прежде пульсировавшее красными, зелеными и синими огнями, словно опущенными под воду, или мерцавшее подобно звездному небу, теперь тоже опустело, оставив после себя лишь длинные лампы, пару прожекторов да дурацкий дешевый блестящий дискошар посередине. Столы, за которыми мы сидели, проникаясь человеческим теплом, стояли сикось-накось, под ними валялись пустые бутылки и пачки из-под сигарет, кое-где виднелись осколки разбитых бокалов и обрывки туалетной бумаги, которые кто-то машинально притащил из сортира. Столешницы были залиты самой разной липкой дрянью, на них темнели прожженные пятна от сигарет, повсюду стояли переполненные пепельницы, громоздились составленные друг на дружку чашки и стаканы, высились пустые бутылки всех фасонов, дешевые термосы с перепачканными кофе носиками. Лица тех, кто еще не ушел, казались усталыми и безжизненными, — кости обтянула кожа, бледная и морщинистая, глаза превратились в сгустки студня, — а тела у одних едва не лопались от жира, а у других были такими тощими и костлявыми, что невольно наводили на мысль о дочиста обглоданном скелете, который совсем скоро будет лежать где-нибудь на продуваемом ветрами кладбище, в просоленной земле возле моря.

Да, при свете смотреть было не на что. Но потом появились шесть девушек, одетых футболистами, — они пришли убирать и теперь с подносами и тряпками лавировали по залу, словно жизнь, победившая смерть. Я бы вечно на них смотрел, но сейчас важно было произвести правильное впечатление, не надоедать, не глазеть и не липнуть, поэтому я вышел на улицу, перекинулся кое с кем парой слов и все старался выяснить дальнейший ход событий, иными словами, разузнать, где все собираются пить дальше, — на тот случай, если Ине не пойдет к нам.

Спустя четверть часа толпа перед домом культуры поредела, и я набрался смелости. Ине вместе с еще одной девушкой передвинули стол в угол возле сцены, а потом вытерла ладонью лоб и, положив другую руку на бедро, глянула на меня.

— После этой адовой работы ты заслужила отдых, — сказал я, — я знаю один домик возле моря. Там ты отдохнешь и наберешься сил.

— И никто меня не потревожит? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я.

Она уперлась большим пальцем в подбородок, а указательный прижала к щеке и, подняв брови, разглядывала меня. Господи, какая же красавица.

Прошло пять секунд. Прошло десять.

— Ладно, — сказала наконец она. — Пошли. Мы все равно уже закончили. Я только переоденусь.

— Я снаружи подожду, — сказал я и побыстрее отвернулся, чтобы она не заметила моей улыбки до ушей.

Я стоял в темноте и ждал, и, когда она через несколько минут вышла на крыльцо, застегнула молнию на темно-синем пуховике и поправила белую вязаную шапочку, сердце у меня глухо заколотилось.

Она остановилась передо мной, надела варежки, тоже белые, и взяла сумку в другую руку.

— Ну, пошли? — спросила она так, будто мы знали друг дружку много лет.

Я кивнул.

Мы пошли вниз по дороге, и вся легкость исчезла. Остались лишь Ине и я. Мы брели по заснеженной дороге, и — о, как же я ловил каждое ее движение, каждый жест!

Высокая и стройная, с крутыми бедрами, маленькими ножками, небольшим детским носиком, Ине тем не менее не вызывала умиления, меня не тянуло опекать ее, и самым притягательным в ней были для меня ее холодность и сила.

Когда ее глаза не искрились жизнью, они были темными и спокойными.

Это я разбудил в ней жизнь, это меня она ждала, это я расшевелил ее.

Мы уже подошли к моей прежней квартире.

— Где ты живешь, когда сюда приезжаешь? — спросил я.

— У мамы, — она показала куда-то направо, — она вон там живет, внизу.

— Ты в местной школе училась?

— Нет, я выросла в Финнснесе.

— И сейчас учишься на механика?

— Ты что, с Хеге говорил? — Она повернулась ко мне.

— Нет, — ответил я, — просто угадал.

Мы умолкли. Мне стало не по себе, и, чтобы скрыть волнение, я старался думать о чем-нибудь другом. Мой опыт подсказывал, что как собаки чуют страх, так девушки чуют неуверенность.

Еще издалека я заметил, что у нас в гостиной горит свет. Когда мы вошли, там сидели Нильс Эрик, Тур Эйнар и Хеннинг. Они слушали Ника Кейва и пили — похоже, красное вино. Мы уселись на диван. Атмосфера была такая, какая бывает после праздника, вся энергия пропала, все смотрели пустыми взглядами да изредка отпивали из бокалов. Пару раз Тур Эйнар попытался пошутить, но никто его не поддержал, все лишь улыбались, — вежливо, но безразлично.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил я Ине. — Бокал красного? Стопку водки?

— А пиво у вас есть?

— Нет.

— Ну, тогда немножко водки.

Я прошел на кухню, как обычно холодную, достал из шкафа два стакана, плеснул в каждый водки и добавил «Севен-ап», раздумывая, как действовать дальше. Может, стоит выждать? Остальные наверняка скоро разойдутся, и тогда мы с ней останемся наедине. Но если они не уйдут, если просидят еще с полчаса, то велика вероятность, что уйдет сама Ине. Здесь ей делать нечего. А может, просто позвать ее в спальню?

Нет, нет, ни за что на свете. Тогда наши гости будут прислушиваться к каждому звуку оттуда, Ине это поймет и откажется, нет, ничего не выйдет.

Но мы должны остаться с ней наедине.

Уединиться у меня в кабинете?

Со стаканами в руках я вернулся в гостиную. Один я поставил на столик перед Ине. Та смотрела на меня и едва заметно улыбалась.

— На меня эта музыка тоску нагоняет, — пожаловался я. — Можно еще что-нибудь поставлю?

— Да запросто, — сказал Нильс Эрик.

Какая, интересно, ей нравится музыка?

Может, поставить то, что я люблю, чтобы она лучше поняла, кто я такой? Hüsker Dü, например? Или Jesus and Mary Chain и их альбом Psychocandy?

— У кого-нибудь есть особые пожелания? — спросил я, опустившись на корточки перед пластинками.

Никто не ответил.

Может, Smiths?

Нет, они слишком ноют. А мне что-то подсказывало, что нытье она не любит.

Нужно что-то жесткое и мужественное. Вот только что?

Неужели у меня ничего подходящего не найдется? Неужто вся моя музыка — это бабское нытье?

Я выбрал Led Zeppelin.

Опустив звукосниматель на первую дорожку, я встал. Главное — двигаться, потому что если я сяду, то потом любое мое движение по сравнению с неподвижностью будет казаться излишне резким.

— Скол! — я протянул бокал и чокнулся с остальными, а напоследок — с Ине.

— Пойдем, — сказал я ей, — покажу тебе кое-что.

— Это что же? — спросила она.

— Вон там, — я кивнул на дверь в противоположном конце гостиной. — Я сегодня уже об этом говорил. Пойдем.

Она поднялась, мы прошли к кабинету, я прикрыл за нами дверь, и мы со стаканами в руках очутились посреди стопок книг, кип бумаги и коробок с вещами.

Ине огляделась. Я уселся на стул.

— И что ты хотел мне показать? — спросила она.

— Ничего, — ответил я, — просто там было ужасно скучно. Иди сюда, садись.

Я взял ее за руку, притянул к себе, и она уселась мне на колени. И тут же изменила ход событий — взяла мою руку, посмотрела на нее и погладила большим пальцем ладонь.

— Какие у тебя руки мягкие, — сказала она. — Ты никогда не занимался физическим трудом, правда?

— Почти нет, — ответил я.

— Ни разу лопаты в руки не брал? Или разводного ключа?

— Нет.

Она покачала головой.

— Плохо дело, — сказала она. — А еще, как я погляжу, ты ногти грызешь. Нервничаешь часто?

— Да, можно сказать и так.

— А зачем тогда меня домой пригласил?

Член у меня затвердел, а что ответить, я не знал. Она склонилась ко мне и приоткрыла рот. Мы поцеловались. Я провел рукой ей по спине, ухватился покрепче и прижал ее, такую чудесную, к себе. Она отстранилась и погладила меня по щеке.

— Ты милый, — сказала она.

Когда она улыбалась, ее темные глаза сияли.

Мы снова поцеловались.

А затем она встала.

— Мне пора, — сказала она.

— Нет, не уходи, — попросил я, — не сейчас.

— Пойду. Но завтра я еще здесь. Если хочешь, приходи. Я с мамой живу.

Ине открыла дверь, и я проводил ее до прихожей, где она надела куртку и вышла. Попрощалась на ходу и свернула на дорогу.

А сумку забыла.

На следующий день — да, о чем я думал на следующий день?

Об Ине.

Произошло чудо. Ночью, у меня в кабинете. Чудо.

Ине, Ине, Ине.

Но идти в гости я не торопился. Накануне вечером я был пьян, все происходило само собой. А сейчас, на трезвую голову, немудрено все потерять.

Лишь в три часа отважился я выйти из дома и двинуться в неблизкий путь.

Дверь открыла ее мать, пожилая и седая.

— А Ине дома? — спросил я.

— Конечно, — кивнула она, — в гостиной сидит. Проходи.

Ине в гостиной была совсем не похожа на ту Ине, на празднике. В серых спортивных штанах и белой футболке с принтом мотоцикла, с волосами, забранными в хвост, она улыбнулась, увидев меня, встала и непринужденно спросила, не выпью ли я кофе.

— Да, спасибо.

Она принесла чашку и поставила на столе передо мной белый термос.

Я пододвинул его и попытался открыть крышку. Но ладони вспотели, рука скользила, и я никак не мог ухватиться за крышку. Наконец я изо всех сил стиснул крышку, но на это ушли все силы, так что повернуть крышку я так и не сумел.

Ине смотрела на меня.

Я покраснел.

— Помочь? — предложила она.

Я кивнул.

— Руки скользят, — объяснил я.

Ине подошла ко мне и в два счета открутила крышку.

— Вот и все, — сказала она и вернулась на свое прежнее место.

Я налил кофе и сделал глоток.

Я до сих пор почти ничего не сказал.

— Когда уезжаешь? Сегодня вечером?

Она кивнула.

Из-за моей спины вынырнула ее мама.

— Ты вместе с Хеге работаешь? — спросила она.

— Да.

— Ты Хеге очень нравишься, — сказала Ине. — По крайней мере, она о тебе много рассказывала.

— Серьезно? — удивился я.

— Ну, разумеется.

Зачем это все? Что я тут делаю? Мы что, так и будем светскую беседу вести? Это все плохо, хуже и не представишь. Плохо, плохо, плохо!

— А в Финнснесе ты где живешь? — спросил я.

— Прямо за банком.

— Снимаешь?

Она кивнула.

— А тебе в Хофьорде нравится? — спросила ее мать.

— Да, очень нравится, — ответил я. — Здесь шикарно.

— Да, деревенька у нас хорошая, — сказала женщина.

— Мама! — одернула ее Ине. — Ну чего ты ему расспросами надоедаешь.

Ее мать улыбнулась и встала.

— Ну что ж, — сказала она, — не буду больше докучать.

Она вышла, а Ине принялась барабанить пальцами по столу.

— Может, встретимся завтра? — спросил я.

— Да мы же вот, сейчас уже встретились, — сказала она.

— Это верно. Но я не в этом смысле имел в виду. Могли бы вместе поужинать, например. Что скажешь?

— Ну, можно.

Какая же она невероятная. Зачем ей краснеющий и потеющий недотепа?

— Я вообще-то в школу шел, а к вам заглянул по дороге, — сказал я, — мне надо поработать, к завтрашнему дню подготовиться.

Я встал.

И она встала.

Я вышел в коридор, она прошла следом и, остановившись, наблюдала, как я одеваюсь.

— Ну что ж, пока, — сказала она.

— Пока, — ответил я и побрел к школе, где работы у меня особой не было, но я тем не менее отпер дверь и вошел внутрь — на тот случай, если она следила за мной из окна. В том, что она и думать обо мне забыла, я не сомневался, однако на таком грубом вранье попасться не хотелось, и раз уж я пришел в школу, то решил посмотреть телевизор — было воскресенье, а по воскресеньям много спортивных передач.

Ине, Ине, Ине, хихикали девочки в классе, когда я пришел в школу на следующий день.

Значит, все уже всё знают.

Я делал вид, будто ничего не происходит, но ни о чем другом не думал.

Ине, Ине, Ине.

Перед сном я раздумывал, какой шаг будет следующим. Она забыла у нас сумку, значит, придет за ней, верно? Или лучше мне самому отвезти ее в Финнснес?

В тот кошмарный раз, когда я заходил к ним, я все испортил, даже с термосом не справился, так чего я вообще жду? Что она бросится мне на шею?

Во время следующей нашей встречи я должен напиться, это мой единственный шанс.

Ине, Ине, Ине.

Воспоминания о ней испепеляли меня, прежде я ничего подобного не испытывал, остановить их не получалось, в них сосредоточился весь смысл, ничто, кроме нее, не имело значения.

Днем я курсировал между домом и школой, вечерами, стараясь приглушить мысли о ней, совершал длительные пробежки, а в следующее воскресенье она вдруг зашла сама.

В дверь постучали, я открыл и увидел ее.

Прекрасную Ине.

— Я тут у вас сумку забыла, хотела забрать.

— Вот эту? — я протянул ей сумку.

— Ага, — кивнула она, — спасибо.

Она развернулась и собралась уходить.

— Не зайдешь? — опомнился я.

Она покачала головой, но не довела движение до конца, словно на полпути передумала, и мне это очень понравилось.

— Я в Финнснес уезжаю, — сказала она и двинулась к дороге. Из-за гололеда Ине шагала медленно, часто переступая.

— Ты что, сюда приехала, только чтоб сумку забрать? — спросил я.

— Нет, конечно. Я на все выходные приезжала. — она дошла до дороги и уже повернула.

Я знал, что ей шестнадцать, она любит мотоциклы и учится в училище, а больше ничего. Для того чтобы завязать отношения, этого явно недостаточно.

Она дышала естественностью. И еще она была суровой.

С большой грудью и длинными ногами.

Чего еще мог я желать?

Ничего, этого хватало с избытком.

Как мне поступить?

Никак, я для нее ничто, и она поняла это за пять минут.

Я рассказал обо всем Хеге. Мы тогда пили чай, грея руки о чашки.

— Ине тебе не подходит, — сказала она, — ты даже и не представляешь насколько.

— Но я иначе не могу, — сказал я.

Она посмотрела на меня:

— Надеюсь, ты не влюбился в мою младшую сестренку?

— Именно что влюбился.

Она поднесла к губам чашку и убрала с глаз прядь густых волос.

— Ох, Карл Уве, Карл Уве… — проговорила она.

— Это отвратительное клише, но я только о ней и думаю.

— У вас с ней не сложится. Ну никак. Это вообще немыслимо.

— Ты зря все это мне говоришь, — сказал я. — Я должен попытаться.

— Ладно, — сказала она, — поехали в Финнснес на дискотеку, опоздаем на автобус и переночуем у нее.

— А почему ее на дискотеку не возьмем?

— Она дискотеки не любит.

Мы придумали план и выполнили его в точности.

В пятницу вечером мы с ней оказались возле дома за банком, неподалеку от дискотеки. Хеге позвонила, и Ине спустилась к нам.

Если она и догадалась, что сестра ее обманула, то вида не подала.

Они обнялись, я отвел взгляд и сжался, стараясь казаться незаметным, поднялся за ними по лестнице и сел не на диван, а в кресло, чтобы Ине не решила, будто ее вынудили сесть рядом со мной.

Одета она была так же просто, как и в прошлый раз: спортивные брюки в обтяжку и обычная белая футболка. Она угостила нас чаем, и они с Хеге стали болтать, а я лишь изредка что-нибудь говорил. В ее квартирке была всего одна комната, в углу которой примостилась крохотная кухонька. Комната была довольно большая, но не особенно просторная.

Как, интересно, Хеге себе представляет эту ночь? Ине положила на пол возле двери матрас для меня, а Хеге легла вместе с ней на двуспальной кровати.

Ну что ж…

Свет погас, сестры еще немного поперешептывались, после чего все стихло.

Я лежал на спине и глазел в потолок.

Какой странной стала у меня жизнь.

С кровати кто-то встал, и я сперва подумал, будто это сон. Но это была Ине, она подошла ко мне и легла рядом.

Господи, она была обнаженной.

Тяжело дыша, она прильнула ко мне.

Мы целовались, я ласкал ее тело, ее чудесную большую грудь, о, я готов был проглотить ее, и я чувствовал, как ее гладкие волоски трутся мне о ногу, и Ине так тяжело дышала, и я дышал тяжело, и я успел подумать, что неужели сейчас все и случится, с этой невероятной девушкой, которая любит мотоциклы?

Она потерлась о меня, и я кончил.

Я отвернулся и вжался в матрас.

Дьявол, дьявол, дьявол.

— Ты что, уже все? — спросила она.

— Угу, — промычал я.

Она встала и скользнула обратно в кровать, нырнула в сон, из которого так соблазнительно восстала всего несколькими минутами ранее.

Вот и все.

Следующие дни влюбленность во мне боролась с жалкими остатками гордости. Снова поехать к Ине было нельзя. Нельзя звонить, нельзя писать письма, нельзя смотреть в глаза.

Я по-прежнему думал лишь о ней, но эпизод у нее дома, такой явный и унизительный, вытеснял даже самые влюбленные мечты, и они медленно, но верно покидали меня.

У меня снова осталась лишь школа. Школа, писательство и выпивка.

Но дни удлинялись, снег таял, приближалась весна. Однажды я обнаружил в почтовом ящике письмо из издательства «Аскехауг». Вместе с остальными письмами я вынес его на улицу, закурил, посмотрел на белые неровные горы на другом берегу фьорда, чуть позолоченные солнцем, чьи лучи с каждым днем подбирались все ближе к деревне. Это зрелище прибавляло бодрости: значит, где-то в пространстве и для нас найдется свет.

Мимо проехала машина. Я не видел, кто в ней, но все равно помахал. Возле рыбзавода кричали чайки, и я посмотрел, как они кружат над причалом. Волны разбивались о шхеры неподалеку от берега. Я вскрыл конверт. В нем лежали два моих рассказа. Значит, их не приняли. К ним прилагалось письмо, я достал его и принялся читать. Никакого вознаграждения мне не положено. Общий уровень слишком низок, и антология издана не будет.

Но мне, по крайней мере, не отказали!

Я вышел на дорогу и зашагал к нашему желтому домику, рядом с которым стоял старый синий «пежо» Тура Эйнара. Сам он болтал в гостиной с Нильсом Эриком, а с собой привел своего двоюродного брата Эвена, восьмиклассника. Была суббота, и мы собирались в Финнснес. Я только свернул на узенькую тропинку к дому, как они вышли на улицу.

— Готов? — спросил Тур Эйнар.

— Да, — ответил я. — Прямо сейчас едем?

— Ну да.

Я подошел к машине, открыл дверцу спереди и уселся на пассажирское сиденье. Сзади сидел Эвен. Он положил руки на передние кресла и склонился вперед. Глаза у Эвена были голубые и добрые, волосы темные, а над верхней губой пробивались редкие усики. Голос у него иногда срывался в самый неожиданный момент. Тур Эйнар завел машину и медленно поехал по деревне, здороваясь направо и налево с теми, кто направлялся в магазин или уже вышел оттуда. Я принялся вскрывать принесенные с почты письма. Число моих корреспондентов, с которыми я переписывался, когда приехал, сократилось до двенадцати, то есть порой ящик пустовал. Сейчас одно письмо было от Анны. Она была радиотехником на той же студии в Кристиансанне, где работал и я. Сейчас она жила в Молде, кажется, в институте там училась или что-то вроде того, меня это особо не интересовало, а вот с ее стороны интерес наблюдался немалый — письма от нее редко бывали меньше, чем на двадцати страницах.

Я открыл конверт и вытащил толстую стопку бумаги. Следом за ними из конверта вывалился маленький коричневатый комочек. Он упал мне на ногу.

— Это что? — заинтересовался Эвен.

Дьявол. Это была шайба гашиша.

— Где? — я закрыл ее рукой.

— Да вот, из конверта выпало. Это что тебе прислали?

— А, ты про это? Ничего особенного. У меня есть подружка, которая на садовника учится. Деревьями увлекается. Вот и прислала кору редкого дерева.

— Можно посмотреть? — попросил он.

Я смотрел вперед, на туннель в нескольких метрах перед нами. А вдруг он поймет, что это такое? И кому-нибудь разболтает? Поднимется переполох. В Хофьорде учителя поймали с наркотиками. Пьют тут, как черти, но ни гашиша, ни марихуаны, ни амфетамина, ни других подобных веществ не употребляют.

— Дай посмотреть! — не отставал он.

— Не на что смотреть, — отмахнулся я, — просто кора редкого дерева.

— А зачем вообще она ее тебе прислала?

Я пожал плечами.

— Мы с этой девчонкой встречались, — соврал я.

Тур Эйнар бросил на меня быстрый взгляд.

— Ну-ка расскажи, — потребовал он.

— Не о чем рассказывать, — отрезал я и, одной рукой спрятав гашиш в карман, другой схватился за ручку дверцы. Впрочем, зря, потому что вел Тур Эйнар, как всегда, осторожно. Похоже, они с Нильсом Эриком единственные в деревне соблюдали скоростной режим.

— Так ты мне посмотреть-то дашь? — не уступал Эвен.

Какой-то он подозрительно настырный?

Я повернулся к нему.

— Вот ты пристал, — сказал я. — Я уже в карман ее убрал. Это всего лишь гребаная кора.

— Но она же редкая, — возразил он.

— Ты что, корой интересуешься? — спросил я.

— Нет, — засмеялся он.

— Вот и славно. А сейчас будь любезен, дай мне спокойно почитать. — И я принялся просматривать письмо от Анны.

Когда мы спустя несколько часов вернулись домой, Тур Эйнар и Нильс Эрик решили прокатиться на лыжах. Они и меня с собой позвали, но я, как всегда, отказался, сославшись на то, что мне надо работать. Едва за ними закрылась дверь, как я вытащил шайбу, слегка согрел ее, добавил табака и скрутил косяк. Закончив, я задернул шторы, запер дверь, уселся на диван и закурил.

Рядом с моим плакатом с «Бетти Блю» Нильс Эрик повесил еще один, с Чарли Чаплином. И теперь мне почудилось, будто я — это он, поэтому я встал и принялся расхаживать, как он. Развернув стопы и помахивая воображаемой тросточкой, я семенил по гостиной. Получалось так хорошо, что я никак не мог наиграться, поднялся по лестнице, прошел к себе в спальню, где кроме сваленной в кучу одежды и придвинутого к стене матраса ничего не было, снова спустился, прошлепал на кухню и обратно в гостиную. Несколько раз меня разбирал смех — не потому, что мне было весело, а потому, что у меня так хорошо получалось. Бродяга, я крутил тростью и мелко перебирал ногами, время от времени приподнимая шляпу и делая приветственный пируэт. А внутренности у меня заполняло масло, каждое движение отдавалось во всем теле; чуть погодя я улегся на диван, приподнял одно плечо, потом другое, напряг мышцы ног, колени, живот, предплечья, я словно плыл по морю и я же был волнами.

Меня разбудил стук в дверь. За окном было темно. Я посмотрел на часы. Половина шестого. Я сел и потер руками лицо. В дверь опять постучали. В гостиной по-прежнему висел кумар. Открывать не хотелось, но, когда стук возобновился, я подумал, что гость, видно, знает, что я дома, поэтому я распахнул окно, притворил дверь в гостиную и пошел открывать.

На пороге стоял мужчина лет сорока, отец кого-то из учеников, но кого именно, у меня в суматохе память отшибло. В голове тихо шумело.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуй, — поздоровался он. — Я отец Ю. Мне надо бы с тобой поговорить. Ничего серьезного, но это про Ю. Я давно хотел заглянуть, но все никак не получалось. Ты сейчас как, свободен? Время-то внеурочное… — Он рассмеялся.

— Да, конечно, — сказал я, — проходите. Кофе будете?

— Если у тебя есть, то да. Но ради меня не вари.

Он прошел мимо меня на кухню.

— Я как раз хотел сварить, — сказал я, — я тут немного вздремнул. Неделя непростая выдалась.

Он сел за стол. Ни куртки не снял, ни сапог. Я налил в кофейник воды.

Школа и дети считались женской заботой. Женщины ходили на родительские собрания, расписывались в дневниках, помогали в школе и оплачивали школьные экскурсии.

Я включил плиту и уселся напротив гостя.

— Так вот, я по поводу Ю, — начал он, — ему в школе что-то не нравится.

— Вот как?

— Ну да. Говорит, что идти туда не хочет, что лучше дома посидит. Иногда даже плачет. Я спрашиваю, что случилось, — не говорит. Или говорит, что ничего не случилось. Но что-то точно не так, мы же видим. Ему в школу не хочется. Ну, то есть он… прежде ему там нравилось. Когда он поменьше был… Он тогда школу любил. А сейчас… нет… — Он посмотрел на меня: — Вот я к тебе и пришел… Ты не его классный руководитель, наверное, правильнее было бы к ней пойти… Но он о тебе так хорошо отзывается. Ты ему очень нравишься. То и дело — Карл Уве сказал так, да Карл Уве сделал сяк. Вот я и решил с тобой поговорить. Ты же его знаешь.

Так скверно, как в тот момент, мне давно не было. Оказанное мне доверие я уже обманул, пусть и не поступками, а мыслями. Сейчас, когда он сидел напротив меня, с серьезным, встревоженным лицом, я понял, что своего сына он любит, что Ю дорог ему. Я понял, что то, что сам считал чепухой, — подумаешь, мальчишка-изгой, который хнычет по всякому поводу, — для него самое важное, то, ради чего живешь, да собственно, самая жизнь.

Вина лесным пожаром сжигала меня изнутри.

Нужно все исправить. Нужно исправить все прямо сейчас, пока здесь его отец, который к счастью, о, к счастью, не знает, что я думал о его сыне. И с Ю тоже надо все исправить. Как только увижу его, так и сделаю.

— Да, — сказал я, — он хороший мальчик.

— Ты в школе ничего не замечал? Ничего серьезного?

— Нет, ничего такого. Я замечал, что ему там не нравится. Иногда другие не принимают его в игру или смеются над ним. Но ничего серьезного — ну, вы понимаете, никакого насилия или издевательств. Этого я не видел. Сомневаюсь, что такое с ним бывало.

— Ясно… — Не сводя с меня глаз, он потер затылок.

— Но он… ну да, он полноват. И поэтому его иногда обзывают. И еще игры с мячом ему даются хуже, чем другим. Поэтому их он избегает. И время от времени остается один и бродит в одиночестве.

— Ясно.

— Не знаю, — продолжал я. — Но школа маленькая. И учеников у нас немного. Все на виду и все друг дружку знают. Поэтому если бы его травили, то это легко можно было бы пресечь. Я в том смысле, что мы же не говорим о незнакомых детях или компаниях. Это Стиг, Рейдар, Эндре. Понимаете, о чем я? Думаю, с ними тоже можно потолковать.

— Да, — проговорил он.

Ох, он ведь доверяет мне, обдумывает мои слова, и как же мне стало от этого больно, ведь ему сорок и он отец, а я восемнадцатилетний сопляк, и он меня слушает?

— В классе с ним все в порядке, — продолжал я. — Ну, бывает, пошутят как-нибудь, но ведь и шутят про всех, про кого-то чаще, про кого-то реже. А любая грубость, разумеется, сразу же пресекается. То есть не по себе ему в основном на переменах. Может, попробуем занять его чем-нибудь, интересным для него, и остальных привлечь? Я поговорю с Хеге, мы с ней все продумаем. Возможно, достаточно будет поговорить с остальными мальчиками и все им объяснить. По-моему, они и не подозревают, каково ему.

— Все они знают, — сказал он, — прекрасно знают. Они больше в гости к нему не приходят и в игры не принимают.

— Да, — кивнул я, — но мне не кажется, будто это намеренно и что они это нарочно. Так сложилось, вот и все.

— А если ты с ними поговоришь, хуже не станет?

— Надо рискнуть. Просто действовать с осторожностью. Они все дети, и замечательные. Все будет хорошо.

— Думаешь?

Я кивнул:

— Я в понедельник с Хеге поговорю. И мы с ней что-нибудь придумаем.

Он поднялся.

— Не стану больше тебя отвлекать.

— Все в порядке, — заверил его я.

— Спасибо! — он пожал мне руку.

— Все будет хорошо, — снова пообещал я.

Он ушел, а я растянулся на диване в гостиной. Из открытого окна тянуло холодом. В комнату проникали звуки с улицы, что-то в воздухе искажало их так, что, казалось, они совсем рядом. Будто волны разбиваются прямо о наш дом. И снег поскрипывает под чьими-то ногами под самым окном, словно это привидение прошагало мимо, направляясь к морю. Где-то проехала машина, и шум мотора ударил прямо в стену, возле которой я лежал. Послышался смех, неприятный, и я подумал, что сегодня вечером черти вышли прогуляться. Отец Ю вывел меня из равновесия, между его доверием и моим предательством зияла такая пропасть, что кололо в груди. Я встал и поставил пластинку, которую в том году слушал чаще всего, — последний альбом Lloyd Cole and The Commotions — впоследствии он будет воскрешать во мне воспоминания о жизни здесь; закурил, прикрыл окно и прижался лбом к прохладному стеклу. Чуть погодя я пошел в маленькую комнату за гостиной, заваленную бумагой и книгами, включил свет и уселся за письменный стол.

Взглянув на торчащий в машинке лист бумаги, я понял, что кто-то на нем что-то напечатал. Я похолодел. Текст на верхней половине страницы принадлежал мне, но после него следовало несколько строчек, к которым я отношения не имел. Я пробежал их глазами.

Габриэль сунул ей пальцы в мокрую промежность. О господи, застонала Лиза. Габриэль вытащил пальцы и понюхал их. Дырка, подумал он. Лиза раскинула ноги. Габриэль глотнул водки, усмехнулся и, расстегнув ширинку, всунул свой твердый елдак в ее сморщенную дырку. Лиза закричала от наслаждения: Габриэль, мальчик мой!

Потрясенный до глубины души, да, чуть не плача, я смотрел на эти несколько строк. Пародия на мой стиль получилась удачная. И впрямь похоже. Я знал, кто это напечатал, это Тур Эйнар, и я знал, какое у него в тот момент было настроение, по-дружески пошутить, печатая это, он «поржал», а потом еще и зачитал Нильсу Эрику, и тот рассмеялся своим сёрланнским смехом.

Они поступили так без злого умысла, но простить их я не мог. Я никогда больше не буду иметь с ними дела, не буду общаться, разве что по необходимости, по работе или когда возникнут какие-то бытовые вопросы.

Я выдернул листок из машинки, смял и швырнул на пол. Потом я оделся и вышел в ночь. Идти в деревню, по освещенной дороге, смысла не было, там меня увидят и наверняка заведут разговор. Вместо этого я пошел по дорожке, уходящей в тупик. Она шла вдоль пологого горного склона, а рядом стояли несколько домов. В самом конце высился здоровенный сугроб, а за ним ничего не было, только снег, низенькие деревья и гора, которая метрах в пятидесяти превращалась в стену. Снег был мне по колено, я решил, что идти дальше бессмысленно, развернулся и побрел к морю, где немного постоял, глядя на черную воду, снова и снова выбрасывающую на берег волны, без ярости, слабыми бездумными шлепками.

Мудак.

Дело не в том, что он влез в мой текст, на это мне было плевать, нет, здесь другое — в тексте жила душа, моя душа. И после того как он влез туда, она изменилась. Снаружи текст выглядел иначе, чем изнутри, и, возможно, именно поэтому меня охватило такое отчаянье. Написанное мною ничего не стоит. Значит, и я ничего не стою.

По собственным следам я вернулся обратно. На перекрестке остановился, не зная, что делать дальше. Можно пройти пятьсот метров по одной дороге, которая ведет к школе, а можно — пятьсот по другой, которая тоже ведет к школе. Других вариантов не было. Магазин закрыт, киоск закрыт, а если где-то происходит пьянка, то я об этом не знаю. И близких друзей, к которым можно было бы завалиться без приглашения, у меня нет. Разве что Нильс Эрик и Тур Эйнар, но общаться с ними я больше не мог; и Хеге. К ней мне идти не хотелось, да и как пойдешь, ведь ее муж, всегда подчеркнуто расположенный ко мне, очевидно терзаемый ревностью, был дома. Сидеть в гостиной и слушать пластинки исключалось, потому что в окнах, я видел, зажегся свет, а значит, вернулся Нильс Эрик. Долго стоять под фонарем тоже нежелательно, тут меня непременно кто-нибудь увидит и спросит, что я тут делаю.

Я медленно побрел к дому. Дойдя до него, я опасливо открыл дверь, медленно разделся и уже собирался тихо прокрасться по лестнице наверх, когда дверь в коридор распахнулась и оттуда появился Нильс Эрик.

— Привет! — сказал он. — Нас бабушка Тура Эйнара угощала мёлье. Зря ты с нами не пошел! Это всем деликатесам деликатес!

— Я пойду спать, — сказал я, отводя глаза. — Спокойной ночи.

— Как, уже? — удивился он.

Не ответив, я открыл дверь в комнату и, проскользнув внутрь, лег прямо в одежде на матрас. Я лежал и смотрел в потолок, прислушивался к звукам из кухни, где Нильс Эрик мыл посуду и слушал радио. Изредка я слышал, как его тихое мурлыканье, от которого я за два месяца так его и не отучил, перерастает в громкое пение. Мимо дома промчалась машина, в которой играла музыка. Машина проехала вверх по дороге, к противоположному концу деревни, ударные постепенно стихали, но потом снова сделались громче и загрохотали прямо за стеной.

Я посмотрел на часы. До восьми оставалось несколько минут.

Чем же мне заняться?

Все выходы отсюда закрыты.

Я взаперти.

Примерно с час я неподвижно лежал в темноте, а потом, сгорая от стыда, прошел в гостиную. Нильс Эрик сидел и читал.

— У тебя, вроде, бутылка красного была? — спросил я.

— Ага, — он поднял голову. — А что?

— Можно я ее заберу? — попросил я. — А я тебе на неделе новую куплю.

— Конечно, — сказал он. — Ты что, собрался куда-то?

Я покачал головой, взял бутылку, откупорил ее и вернулся к себе в комнату. Когда я начал пить, меня на миг охватила радость. Они меня предали, я расстроен, да, изнутри меня душит мрак, но я сижу в одиночестве и пью, и я писатель.

А они нет. Они никто.

Бутылку я осушил за десять минут. С головой, будто заполненной туманом, я спустился в гостиную и, не обращая внимания на Нильса Эрика, открыл дверь в кабинет, вошел туда, заперся и, усевшись за машинку, принялся печатать. Прошло несколько минут — и желудок словно взорвался. Я бросился к двери, но она была заперта, а к горлу подступила тошнота, я озирался, высматривая коробку, ведро, пустой угол, что угодно, но ничего не обнаружил, и тут рот открылся и из него выплеснулся лиловый фонтан рвоты.

Я осел на пол, желудок снова свело, и изо рта вырвалась новая волна вина с сосисками, я застонал, желудок опять сжался, но во мне уже ничего не оставалось, кроме болезненных спазмов, да сгустка вязкой слизи, который я выкашлял напоследок.

Ох.

Несколько минут я посидел на полу, наслаждаясь умиротворением. Книги и бумаги были заляпаны блевотиной, но меня это не беспокоило.

В дверь постучали, а ручка задергалась.

— Ты чего там делаешь? — спросил Нильс Эрик.

— Ничего, — огрызнулся я.

— Чего-чего? Тебе плохо? Помощь нужна?

— От тебя, придурок, нет.

— Что ты сказал?

— НИЧЕГО! НИЧЕГО!

— Ладно, ладно.

Я представил, как он поднимает руки и растопыривает пальцы, а после возвращается на диван. В комнате повисло зловоние, и я задался вопросом, почему запах телесных жидкостей так отвратителен, а запах собственных испражнений подобного отвращения не вызывает. Может, так повелось еще с первобытных времен, когда неандертальцы гадили в лесу, чтобы пометить территорию, а у рвоты подобной функции не имелось, это просто — рефлекс, помогающий организму избавиться от испорченной еды, и поэтому она воняет?

Я поднялся, открыл окно и опустил шпингалет. Убирать блевотину сил не было, и я решил оставить все до завтрашнего дня. Отперев дверь, я вышел в коридор и, не глядя на Нильса Эрика, поднялся по лестнице к себе в комнату, где разделся, лег под одеяло и заснул как убитый.

Весь следующий день я с ними не общался, и через день тоже, но потом сдался. Они собрались вечером в бассейн, и я пошел с ними, не то чтобы исполненный радости, но и злился не особо. Пока мы плавали, я почти ничего не говорил, и в сауну они прошли вперед меня, а я подошел чуть позже, вылез из бассейна, остановился перед дверью и прислушался, пытаясь разобрать, что они говорят. Я знал, что они меня обсуждают, знал, что они надо мной смеются. В этом я не сомневался, они столько времени проводят вместе, а занятие, на которое я трачу столько сил, превратилось в объект их насмешек.

Но в сауне было тихо, поэтому в конце концов я открыл дверь и вошел внутрь, уселся наверху в самом дальнем углу и, привалившись к стене, посмотрел на их белые, блестящие от пота тела. Нильс Эрик сидел, склонившись вперед, Тур Эйнар откинулся назад. Лицо Нильса Эрика вечно находилось в движении — он говорил, улыбался, смеялся или корчил рожи, но сейчас оно было совершенно неподвижно, и от этого в нем появилось нечто деревянное, словно он и впрямь Пиноккио, полено в форме человека, в которое волшебник вдохнул жизнь.

Он, похоже, почувствовал, что я на него смотрю, потому что улыбнулся и повернул голову.

— Я сегодня в «Дагбладе» прочитал кое-что. Тебе, Карл Уве, возможно, будет интересно. Про какую-то литературную школу. В Бергене.

— А-а, ясно, — равнодушно протянул я. Пускай даже не рассчитывает ко мне подольститься.

В школе мне поручили несколько часов в неделю заниматься с девятиклассниками Стианом и Иваром, оболтусами и хулиганами. Я должен был научить их играть, а инструменты мы одолжили у местной музыкальной группы под названием «Автопилот». Каждый вторник мы приходили в общественный центр, подключали аппаратуру и разбирали те композиции, которые я знал, один инструмент за другим. Ивар играл на бас-гитаре, из рук вон плохо, но я велел ему смотреть на меня и брать тот же аккорд, что и я, а когда я кивал, переходить к следующему. Последовательность аккордов он выучил заранее. Стиан был ударником, более-менее сносным, хотя советов моих не слушал, мешала гордость; а я играл на гитаре. Мы разучили три композиции — «Smoke on the Water», «Paranoid» и «Black Magic Woman». Исполнять их без вокалиста я привык еще с тех времен, когда мы репетировали с Яном Видаром, мне это казалось вполне естественным: вокал, наложенный на фальшивый, неумелый и бездарный инструментал все бы только испортил. Мы стояли на сцене и играли, а перед нами молчал просторный и пустой зал. Стиан и Ивар не столько играли, сколько позировали с инструментами в руках. В конце занятия в зал заглянул кто-то из четвероклашек и замер, вытаращив на нас глаза. Стиан с Иваром попытались скрыть свою гордость, сплюнув на сцену и сделав вид, что им все равно.

Через несколько дней на планерке на меня напустилась Эва: мы одолжили инструменты в группе, где играет ее сын, но обходились с ними небрежно, на гитаре лопнула струна, а барабанная палочка треснула, но ее никто не заменил, поэтому музыкантам это надоело, так она сказала. И тут же перескочила на другую тему — настрой семиклассников. С ними стало невозможно разговаривать, они ее не слушают, утверждают, будто Карл Уве говорит иначе, а, когда она просит быть с ними построже, я обещаю так и сделать, но не делаю, по крайней мере, у нее сложилось такое впечатление.

Я ответил, что на моих уроках проблем с дисциплиной не бывает, но я с ними поговорю. В этом-то и проблема, сказала она, что я всего лишь «поговорю», а серьезно к проблеме не подхожу, и ученики это чувствуют. Прежде с семиклассниками никаких проблем не бывало, они были усердными и способными, а сделались наглыми и ленивыми.

— Но не на моих уроках, — сказал я, глядя на нее.

От злости у нее даже голова тряслась.

Вмешался Ричард — он сказал, что мы оба правы, но мне следует напрямую сообщить ученикам, что подобное поведение на уроках недопустимо и без последствий для них не останется. Конечно, пообещал я, скажу. Когда одевался я после планерки, Эва прицепилась ко мне опять. Мол, Грета спрашивает, где постельное белье, которое они одолжили мне в августе, я что же, решил, будто мне его в подарок преподнесли?

Ох, уймется она когда-нибудь?

— Нет-нет, — заверил я ее, — просто так получилось. Завтра занесу. Вообще без проблем.

Какие же люди мелочные, выискивают слабое место и цепляются к нему, а общей картины не видят, при том что мы, люди, приходим на землю совсем ненадолго и живем среди волшебства, среди травы и деревьев, барсуков и кошек, рыб и морей, под звездным небом и вдруг злимся из-за порванной струны? Треснувшей барабанной палочки? Гребаного постельного белья, которое нам никак не вернут? Да что за херня, что с вами не так?

Сломанная барабанная палочка казалась мне вершиной мелочности. Значит, об этом надо говорить, а не о том, чего мы добились со Стианом и Иваром?

Зачем хвататься за мелочи, когда существует нечто большее?

Мелочи я ненавидел и, должен признать, управляться с ними не умел. Проценты за проигрыватель я задерживал, а дело по поводу костюма, который я год назад взял напрокат и не вернул, потому что петарда превратила штанину в лохмотья, передали в суд, и согласно его решению я должен был оплатить и костюм, и штраф за неявку на заседание. Штраф за неявку! Они что, думали, что я полечу туда ради костюма?

Но так оно и было — повседневная жизнь с ее бесконечной чередой требований и обязанностей, болтовни и условий вставала вокруг нас частоколом. Я подчинялся этой тесной повседневности, но когда пил, она отступала, сменяясь ощущением простора и широты жеста, и, хотя цена была высока, а после меня преследовал страх, я всегда платил ее, и через пару дней меня вновь тянуло окунуться в это состояние, и пусть говорят что хотят.

Однажды ночью я напился в общественном центре другой деревни на нашем острове, а когда вернулся, дома меня ждал Нильс Эрик.

— Ты нажил себе врага, — сказал он.

— Да ладно? — я топтался в дверях, пьяный и усталый.

— Когда ты уехал, я лег спать, а проснулся оттого, что на кровати у меня кто-то сидит. Это был Видар. Он спросил, где ты. И в руках у него было ружье.

— Ты гонишь! — не поверил я. — Кончай гнать.

— Честно. Я бы на твоем месте заперся. И расскажи обо всем Хеге.

— Но между нами же ничего не было.

— Ему-то это откуда знать? Она сюда по два раза в неделю заходит, а то и чаще. Когда столько времени с кем-то проводишь, всякое бывает.

— Господи, да она меня вообще не заводит!

— Дело серьезное. У него было ружье. Я не шучу.

Испугался я лишь на следующий день. Ощущение было такое, будто я с ним вот-вот столкнусь. Вечером я запер дверь. А потом, утром, первым делом бросился к Хеге и все рассказал.

— Да, он с катушек слетел, — сказала она. — Это больше не повторится. Ты испугался?

— Я? Нет. Меня вообще дома не было. А вот Нильс Эрик испугался.

— Да это все чепуха. Он бы ни за что не выстрелил. Просто напугать тебя хотел.

— Почему? Потому что мы с тобой общаемся?

Она кивнула.

Я уже предвкушал, как опишу этот эпизод в письмах. Несмотря на всю его дикость, он мне льстил: я живу там, где к тебе в дом могут вломиться с ружьем в руках, а сам я — такая важная птица, что всякие чокнутые на меня охотятся.

Но я по-прежнему опасался: может, Видар меня и не застрелит, но если представится возможность, то отметелит точно.

Неужто у него и впрямь было ружье?

Так все это мне запомнилось. Но так ли все было на самом деле?

Там, на севере, происходили странные события, которые всего за год до этого казались странными и, пожалуй, невозможными, и через год после моего отъезда вновь сделались странными и невозможными, однако там они выглядели совершенно привычными и рядовыми.

Съездив на Рождество домой, Нильс Эрик привез с собой снаряжение для дайвинга и весной, облачившись в гидрокостюм, шел на причал, надевал маску и ласты, подсоединял баллоны, брал в руки гарпун, садился на край и соскальзывал в чистую, прозрачную воду, превращаясь в зыбкую фигуру, а потом исчезал совсем, но спустя десять минут снова выныривал с рыбой на гарпуне, которую он варил на ужин.

Действительно ли все это было?

Он правда после уроков бил гарпуном рыбу?

Я никогда не возвращался туда, но иногда вижу об этом кошмарные сны, по-настоящему жуткие ночные кошмары, как я спустя все эти годы возвращаюсь в деревню, просто возвращаюсь, и все. Очевидно, само это уже страшно.

Но почему?

Разве там случилось что-нибудь жуткое? Или я сделал что-то, чего не должен был делать? Нечто ужасное? Помимо того, что напивался и бродил ночью по деревне?

Однажды я написал роман, действие которого происходит там. Написал на одном дыхании. Про соотношение вымысла и реальности я даже не задумывался, потому что, пока я писал, передо мной открывался мир и в этот миг он значил для меня все, отчасти состоя из описания подлинных зданий и людей, например, школа в той книге — это та самая школа, где я работал, а отчасти из придуманного, и лишь когда роман был закончен и опубликован, я задался вопросом, как его воспримут там, на севере, те, кто знаком с этим миром и знает, что в нем правда происходило, а что — нет. От этого я порой просыпался по ночам. Ведь не из головы же я взял эту историю? Как раз наоборот — она сама влезла мне в голову. Я год проработал там учителем, и когда временами я с радостью шел утром в школу, то это потому, что там была она.

Она, Андреа.

Взгляд, рука, упершаяся в лоб, маленькая, покачивающаяся ножка, ребенок, в котором жила женщина, в которой жил ребенок и рядом с которым мне так нравилось находиться.

Так было в ночные месяцы, и так было, когда проклюнулся свет, сперва холодный и сверкающий, а после долгий и незаметный, полный тепла. Снег на дороге растаял, огромные сугробы на обочинах съежились, на футбольном поле проглянули маленькие проплешины посыпанной гравием земли, а с крыш и холмов, журча, полилась вода.

В людях как будто бы тоже пробудился свет. В каждом кипела радость и возбуждение.

На одном из уроков Андреа и Вивиан вручили мне диплом. Я победил в номинации «Самый сексуальный учитель в школе».

Я повесил диплом на стене в классе и сказал, что соперников у меня маловато.

Они рассмеялись.

Через несколько дней, когда солнце висело прямо посреди бездонно-голубого неба, я велел им выйти на улицу и описать все, что они увидят. Пойти можно куда угодно, написать что угодно, единственное условие — описать то, что они видят, так, чтобы текст получился не меньше, чем на две страницы.

Кто-то отправился в магазин, другие уселись на солнце возле школы. Я зашел за школу и закурил, глядя на футбольное поле, где снег почти совсем стаял, и на сверкающую воду фьорда. Подойдя к нескольким ученикам, я спросил, как продвигается работа. Прищурившись, они посмотрели на меня.

— Хорошо продвигается, — ответила Андреа.

— Вот идет Карл Уве, — медленно, словно диктуя сама себе, проговорила Вивиан, одновременно выводя ручкой в тетради буквы, — он очень сексуальный.

Андреа отвела взгляд.

— По крайней мере, Андреа так считает, — добавила Вивиан.

— Глупости несешь, — сказала Андреа.

Обе они посмотрели на меня и улыбнулись. Куртки они обвязали вокруг талии и сидели в одних футболках, с голыми руками.

Меня переполняли те же чувства, что и той весной, когда я сам учился в седьмом классе. Мы гонялись за девчонками, а схватив, задирали им футболку и трогали грудь. Девчонки вопили, но не особо громко, так, чтобы учителя не слышали.

Чувства переполняли те же, однако все остальное стало иным. Мне было не тринадцать, а восемнадцать, и я был не их одноклассником, а учителем. Моих чувств они не видели, и о том, что бурлит у меня внутри, не знали. Я, их молодой учитель, только улыбался.

— Ваши работы я хотел бы прочесть на уроке вслух, — сказал я, — поэтому советую подбирать слова с бо́льшим тщанием.

— Тщанием? — не поняла Вивиан. — Это что значит?

— Когда вернемся в школу, загляни в словарь, — посоветовал я.

— Вечно вы так, — сказала Андреа, — со своим словарем. Загляни в словарь да загляни! Чего бы вам просто не взять и не объяснить?

— Он и сам не знает, — съехидничала Вивиан.

— У вас еще пять минут, — сказал я, — и возвращайтесь.

Я направился к дверям, слыша, как они смеются, и сердце мое переполнилось теплом к ним, впрочем, не только к ним, а вообще ко всем деревенским школьникам и всем людям в мире.

Такой был день.

Спустя одиннадцать лет я сидел в кабинете в нашей первой квартире в Бергене и отвечал на мейлы, когда зазвонил телефон.

— Алло, это Карл Уве, — сказал я, сняв трубку.

— Привет, это Вивиан.

— Вивиан?

Едва она назвала свое имя, как внутри у меня все похолодело и почернело.

— Да. Вы меня помните? Вы у нас учителем были.

Никакой обиды в ее голосе я не услышал. Я вытер вспотевшую ладонь о штанину.

— Разумеется, помню! — сказал я. — Как ты поживаешь?

— Отлично! Мы сейчас тут вместе с Андреа сидим. Мы про вас в газете прочитали — вы в Тромсё собираетесь. Вот мы и подумали — может, встретимся?

— Конечно! — сказал я. — Было бы чудесно.

— Мы вашу книжку прочитали. Клевая!

— Тебе правда нравится?

— Ага! И Андреа тоже.

Чтобы задушить в зародыше всякое желание поговорить о сюжете книги, я спросил, чем они сейчас занимаются.

— Я в рыбоприемнике работаю. Ничего удивительного, да. А Андреа в Тромсё учится.

— Ясно, — сказал я. — Интересно будет с вами снова повидаться. Давай решим, во сколько и где?

Она предложила встретиться в кафе неподалеку от того места, где я должен был выступать, на несколько часов раньше. Я согласился — «ну, увидимся» — и положил трубку. Прошло несколько недель, я вошел в кафе и в дальнем углу увидел их. Заметив меня, они засмеялись и сказали, что я вообще не изменился. А вы изменились, сказал я, и так оно и было: хоть их лица и поведение остались прежними, девочки стали взрослыми, и двойственность, присущая им прежде, исчезла. Теперь ими всецело управляла женственность.

Я снял пальто, подошел к стойке и заказал кофе. Я нервничал: обе прочитали роман, а значит, узнали себя. Решив взять быка за рога, я уселся, закурил и спросил, прочли, значит, роман? Да, закивали обе. Я в нем не о вас пишу, хотя сходство, наверное, есть, сказал я. Еще какое, согласилась Андреа, но это ничего, так даже интереснее. Они рассказали обо всем, что за последние годы случилось в деревне, а событий произошло немало. Самым значительным стало дело о домогательствах в школе, виновных судили и приговорили к тюремному заключению, а жители деревни разделились на два лагеря. Большинство учителей по-прежнему работали. Вивиан дружила со своими сверстниками и рыбаками моего возраста. Андреа жила студенческой жизнью в Тромсё, а домой приезжала на каникулы и иногда на выходные.

Я разговаривал с ними так, словно им все еще было по тринадцать, как будто не мог сойти с накатанной колеи, а когда спустя час мы расстались, до меня дошло, как это было глупо, особенно по отношению к Андреа.

Они пришли и на мое выступление, и на обсуждение потом тоже остались, а в конце подошли и попрощались. Вместе со мной выступал Туре, и мы с ним и еще с парой человек весь вечер пили. Ночью я снова увидел Андреа — она стояла с каким-то парнем в очереди на такси, парень встал сзади, она, вытянув руки за спину, обнимала его, а он целовал ей шею и гладил грудь. Меня накрыло почти диким ощущением краха, я перешел на другую сторону улицы, и Андреа меня не заметила или сделала вид, будто не замечает, и я подумал, что разыграй я карты правильно — и сейчас она была бы моей. Но я был женат и в игре не участвовал, поэтому все ограничилось мыслью, которая мучила меня долгие месяцы, долгие годы: мне следовало хотя бы попытаться с этим покончить.

*

Через две недели после того как Видар заявился ночью к Нильсу Эрику и искал меня, начались пасхальные каникулы и я уехал домой, на юг.

Мама, встречавшая меня на причале в Лавике, казалась усталой, в том году на нее навалилось много работы, а когда она не работала, то ездила в Сёрбёвог ухаживать за своими родителями.

Днем мы болтали, она готовила еду, а я читал, лежа на диване. Несколько раз я сходил за продуктами в магазин в центре Фёрде. По вечерам мы смотрели телевизор.

Мама сказала, что Юн Улав тоже дома, я позвонил ему, и мы договорились встретиться в Фёрде на следующий день. Он вырос в Дале, в часе езды от мамы, и на дискотеке, куда мы пошли, было полно его знакомых. Я пил пиво и болтал с ним. Здесь, за пределами резервации, какой я начал постепенно считать Хофьорд, все воспринималось проще и легче. Я рассказал, что хочу подать документы в Хордаланнскую академию писательского мастерства. Он о такой ни разу не слышал, хотя она и находилась в Бергене, там же, где он учился. Но она совсем новая, в тот год у них был первый набор.

— А кто там вообще преподает? — спросил он.

— Я о них никогда не слышал. Видимо, какие-то никому не известные вестланнские писатели. Рагнар Ховланн, Юн Фоссе и Ролф Саген. Знаешь таких?

Юн Улав покачал головой.

— Жалко, — сказал я. — Похоже, это местечковый междусобойчик. Но всего год, а потом можно получить ссуду на учебу. И тогда уже только писательством и заниматься.

— Ты в прошлом письме писал, что подашь документы в лондонский Голдсмитс? — вспомнил он.

Я кивнул:

— Я и туда подам, да. Ингве мне адрес нашел, и я недавно им написал и попросил прислать анкеты для поступления.

Юн Улав поглядывал вокруг, словно кого-то высматривая. Дискотека только открылась после выходных, и народу было полно.

— Пойду пройдусь, — сказал он.

— Ага, я тут посижу, — ответил я.

Подумать только — сидеть там, где меня никто не знает!

Чувствовать, как подбирается хмель. Курить, пялиться на девчонок, да просто ничего не делать — для разнообразия.

Вернувшись через час, Юн Улав нашел меня на прежнем месте, я даже позы не менял, так и сидел, подперев рукой щеку.

— Встретил гимназических приятелей, — сказал он, — мы вон там сидим. Пошли со мной.

Я слез со стула и пошел за ним. Юн Улав остановился возле столика в противоположном конце зала, рядом с дверью.

— Это мой двоюродный брат Карл Уве, — сказал он.

Сидевшие за столом равнодушно покивали.

Среди них я обратил внимание на одну девушку. Она сидела напротив и не обращала на меня внимания. Смеясь, она склонялась вперед и клала ладони на столешницу. Белокожая, с темной, падающей на глаза челкой, но притягивало меня не это, а ее глаза, голубые, в какой-то миг полные радости, а в следующий — уже серьезные и внимательные.

Я подумал, что она похожа на француженку, и сел рядом с Юном Улавом. Она была красива, а когда улыбнулась, у меня мороз пробежал по коже.

Она излучала сияние.

— Тебе пива взять? — спросил Юн Улав. — Они скоро закроются.

Две минуты назад я радовался, что они скоро закроются, а сейчас это приводило меня в отчаяние, такое же бессмысленное, какое охватывало меня на вечеринках, когда кто-то вставал и уходил, словно с каждым уходящим я на шаг приближаюсь к смерти или еще к чему-нибудь ужасному.

— Я с тобой схожу. — И я направился вместе с ним к бару.

— У меня только на два пива хватит, — сказал Юн Улав.

— Кто она? — спросил я.

— Кто?

— Девушка за столом.

Юн Улав обернулся. Неужели он вообще ее не заметил?

— А-а, это, — протянул он. — Это Ингвилд.

— Ты ее хорошо знаешь?

— Нет, почти не знаю. Она в Каупангере живет. Но я знаю ее парня, Тура. Вон, видишь, на стуле спит. Вечно он так.

Даже не будь у нее парня, разве у нас с ней были бы шансы?

Я приехал на каникулы к матери, через два дня собирался уезжать, о чем я вообще размечтался? Один взгляд на красивую, но незнакомую девушку — и я уже строю планы? О нас с ней?

С чего вообще?

Она излучала сияние.

Полкружки я выпил сразу же возле бара, пока Юн Улав расплачивался; я сразу же заказал еще пива и отнес обе кружки к столу. Совсем скоро четверо из сидевших там поднялись. Как я понял, они ехали в одной машине и засобирались по домам.

За столом остались Юн Улав, еще один парень, болтавший с Юном Улавом, Ингвилд и я. И ее парень, но он спал и был не в счет.

Я сделал пару больших глотков.

Ингвилд сидела, повернувшись в пол-оборота и глядя через плечо.

— Забери это пиво, если хочешь, — предложил я, нагнувшись к ней, — я его не пил.

— Совершенно незнакомый парень предлагает мне пиво, причем пиво это уже довольно давно перед ним стоит — как-то подозрительно все это. Но ты, похоже, добрый. — Она разговаривала на диалекте округа Согн, а улыбаясь, щурилась.

— Да, я такой, — подтвердил я.

— Спасибо, но я откажусь. Я за рулем, — она кивнула на спящего, — вот его, например, домой повезу.

— Я отлично вожу, — соврал я. — Хочешь, дам тебе пару советов?

— Еще как! Вожу я отвратительно.

— Главное — ехать быстро, — начал я.

— Правда?

— Некоторые говорят, что водить лучше медленно, но, по-моему, они ошибаются и ездить надо быстро.

— Ага, значит, быстро. Еще советы есть?

— А как же… Ну да, вот однажды еду я в машине, а передо мной другая машина. Еле тащится. А так как я считаю, что ездить надо быстро, то просто взял и объехал. Дело было на развороте, я выехал на встречку и рванул вперед — вот так я ее и обогнал.

— И что?

— И ничего. Поехал себе дальше.

— У тебя нет водительского удостоверения, верно?

— Нет. Я вообще восхищаюсь теми, у кого оно есть. Вообще странно, что я решился с тобой заговорить. В обычной ситуации я сидел бы и таращился в стол. Но я чуток выпил, и еще я обожаю потолковать про машины. В теории. Я часто размышляю, как правильно выбрать скорость, чтобы машина двигалась ровнее. Как сцепление взаимодействует со скоростью, газом и тормозом. Но это не каждый любит обсудить. — Я посмотрел на нее: — А твой парень машину водит?

— А откуда ты знаешь, что он мой парень?

— Кто — он?

— Ну вот этот, на стуле.

— Так это он — твой парень?

Она рассмеялась:

— Да, он. И машину он водит.

— Так я и думал, — я кивнул. — Вы сошлись, потому что оба водите?

Она покачала головой.

— Но сегодня вечером, похоже, из-за этого расстанемся. Я бы сейчас тоже пива выпила. Он все равно спит. Мог бы и не пить — я бы выпила. — Она смотрела на меня. — А ты еще чем-то увлекаешься, помимо машин?

— Нет, — я отхлебнул пива. — А ты?

— Политикой, — ответила она. — Я обожаю политику.

— Какую политику? Региональную? Международную?

— Просто политику. Обычную.

— Твой парень спит, а ты, значит, с моим двоюродным братом кокетничаешь? — встрял Юн Улав.

— Я не кокетничаю, — сказала она, — мы говорим о политике. И, насколько я себя знаю, скоро будем обсуждать чувства.

— Вижу, ты неплохо себя знаешь, — сказал я.

— У меня с чувствами беда. А у тебя?

— И у меня тоже небогато. Да, правда. Обычно я о подобных вещах не говорю, но в тебе есть нечто такое, отчего я смелею.

— Это свойство ироничных девушек, знаю из опыта. Это есть личный опыт. Людям так надоедает ирония, что они на все готовы, лишь бы ее прекратить. С тех пор как я взяла ее на вооружение, я столько признаний выслушала.

Музыка стихла.

Юн Улав повернулся ко мне:

— Ну чего, пошли?

— Да, пошли. — Глядя на нее, я поднялся: — А ты езжай побыстрее!

— Помчусь на всех парах, — пообещала она.

Проснувшись на следующее утро, я вспомнил о ней. Юн Улав переночевал у нас, а домой, в Дале, уехал утром. С ней меня связывал только он, и перед тем, как он ушел, я заставил его пообещать мне, что как только он доберется до дома, то сразу же пришлет мне ее адрес, хотя я чувствовал, что ему не по себе, ведь она встречается с его знакомым.

Возвращаться в Хофьорд казалось бессмысленным, но, с другой стороны, мне оставалось пробыть там всего три месяца, а остаток жизни я могу, если захочу, провести в местах знакомых. Через несколько дней после возвращения я получил письмо от Юна Улава. Он писал, что Ингвилд живет в Каупангере и учится в третьем классе гимназии.

Каупангер, думал я. Наверное, потрясающее место.

Чтобы написать ей письмо, мне понадобилась неделя. Она обо мне ничего не знала, понятия не имела, как меня зовут, и, вероятнее всего, забыла обо мне в ту самую секунду, когда вышла в тот вечер с дискотеки. Поэтому я выдал себя за другого, но несколько раз упомянул о машинах, чтобы, если получится, она вспомнила меня. Адреса я не оставил: если захочет ответить, придется постараться, а это, казалось мне, заставит ее меня вспомнить.

На той же неделе я подал заявление о приеме в Академию писательского мастерства. Они просили представить двадцать страниц стихотворного или прозаического текста, и я вложил в конверт первые двадцать страниц романа и коротенькое письмо о себе и отправил.

Сейчас, когда я по утрам просыпался и спускался вниз принимать душ и завтракать, снаружи было уже светло. Возле дома кричали чайки, а открывая на кухне окно, мы слышали, как волны разбиваются о шхеры. В школе самые младшие ученики бегали на перемене в свитерах и кроссовках, а старшие сидели, прислонившись к стене и подставив лицо солнцу. Все, что происходило в темноте, когда жизнь словно поглотила меня и даже самая мелочь казалась роковой и судьбоносной, сейчас выглядело невероятным. Сейчас, медленно наполняясь светом, я видел все так, как оно было на самом деле.

И как оно было?

Не так уж и страшно. Вот как.

О, я по-прежнему поглядывал на Лив, когда выпадала возможность незаметно поглазеть на нее, а на уроках английского по спине у меня, бывало, снова пробегали мурашки, когда я смотрел на складную Камиллу, но все ее округлости и формы, такие мягкие и соблазнительные, больше не смущали меня, я вырвался из их плена. Я смотрел на них, и мне это нравилось, но не более того. С Андреа все было иначе, она была особенная, однако если ее украдкой брошенные взгляды и радовали меня, то я притворялся, будто ничего не происходит. Никто не видел, что я чувствую, и она в том числе.

Что же я чувствовал?

Да ничего. Нежность, искрящаяся легкость — недолговечные, они стремительно пролетали мимо, лишенные права существовать.

Однажды я получил письмо из Каупангера.

Читать его прямо на почте я не мог, но ни в гостиной, ни в спальне, валяясь на кровати, читать его тоже было нельзя, нет, все следовало сделать безупречно, поэтому я отложил письмо, поужинал с Нильсом Эриком, выкурил и выпил чашку кофе и лишь потом взял письмо и пошел на берег, где уселся на камень и вскрыл его.

От шхер поднимался сильный запах соли и гнили. Время от времени ветер с фьорда уносил с собой тяжелый, прогретый солнцем воздух, который затем снова медленно насыщался теплом. На вершинах гор по ту сторону фьорда по-прежнему лежал снег, но я отвернулся и посмотрел на деревню: земля приобрела бледно-зеленый оттенок, и несмотря на то что листья на низеньких деревцах и кустиках еще не проклюнулись, мертвыми, как зимой, они не казались, а словно чуяли приближающуюся жизнь.

Я развернул письмо и принялся читать.

О себе она ничего не писала. И тем не менее ее образ становился все отчетливее, я понимал, кто она такая, и думал, это иное. Совершенно другое.

Когда я сложил письмо и убрал его обратно в конверт, то словно ощутил себя побежденным. Я медленно пошел к дому. Она излучала сияние, и каждое предложение, даже неуверенное и робкое, подтверждало это.

Я думал, что на следующее же утро сяду в автобус, потом на катер до Тромсё, самолетом до Бергена, паромом до Согндала, приду к ней и скажу, что мы с ней неразделимы.

Нет, так нельзя, я только все испорчу, но мне так хотелось туда отправиться. Вместо этого я засел за новое письмо. Все поползновения рассказать о чувствах я пресек, письмо замышлялось как продуманный и выстроенный текст, я собирался разыграть все имеющиеся у меня карты, рассмешить ее, заставить задуматься, пробудить в ней желание познакомиться со мной.

Писать я умел.

Семнадцатого мая я весь день просидел в гостиной за книгой. Предполагалось, что учителя будут участвовать в параде и других мероприятиях, однако к этому никто не обязывал, поэтому, когда местные жители скромно прошествовали мимо, я посмотрел на них из окна гостиной, прислушиваясь к жалким, наигранным на флейте мелодиям и нестройным крикам «ура», после чего снова улегся на диван и раскрыл «Властелина колец». Я читал ее всего за два года до этого, но уже все напрочь позабыл. Я никак не мог насытиться борьбой света и тьмы, зла и добра, и когда крошечный человек не только столкнулся лицом к лицу с высшей силой, но и оказался величайшим героем из всех, на глаза у меня навернулись слезы. Ох, как же хорошо. Я принял душ, надел белую рубашку и черные брюки, сунул в карман бутылку водки и пошел к Хеннингу, где уже собралась целая компания. На Фюглеойе была вечеринка, и через несколько часов мы туда поехали, я стоял на парковке, пил и с кем-то болтал, а в следующую секунду уже танцевал, прижимаясь к какой-то девчонке. На улице я попробовал помериться силами с Хуго, решил доказать, что зря они держат меня за слабака. Хуго засмеялся и повалил меня на землю, я вскочил, и он снова повалил меня. Он был намного меньше меня, я счел это унизительным и бросился за ним, сказав, что теперь ему не справиться, но тут уж ему надоело, он обхватил меня и с такой силой швырнул на землю, что у меня воздух из легких вышибло. Оставив меня по-рыбьи хватать ртом воздух, они ушли. Я взял уже почти опустевшую бутылку водки и уселся на пригорок возле парковки. Над окрестностями парил солнечный свет. Есть в этом нечто нездоровое, подумалось мне, а следующее мое воспоминание — как я пытаюсь отпереть какую-то дверь, а вокруг столпились рыбаки помоложе. Я, похоже, сказал, что у меня имеется и такой опыт, наболтал, что в два счета вскрою запертую дверь, я много чего перепробовал и немало умею, но сейчас, когда я стоял там, подбирал ключи, найденные в ящике комода внизу, и тыкал в замок отверткой и другими инструментами, остальные поняли, что мы вряд ли проникнем в эту запертую комнату в доме, который мы с Нильсом Эриком снимали, и один за другим вернулись в гостиную, уже залитую солнечным светом.

Проснувшись, поначалу я ничего не помнил. Не знал, ни где я, ни который час. Меня пронзил страх.

Свет за окном не давал никакой подсказки: сейчас могло быть как утро, так и вечер.

Но ведь ничего не случилось?

А, ну да. Я гонялся за Хуго, и тот несколько раз повалил меня на землю.

Я танцевал с Вибеке, потянулся поцеловать ее, но она отвернулась.

И еще та девчонка возле двери, такая нагловатая, я перекинулся с ней парой слов и поцеловал ее.

Сколько ей лет?

Так она же сказала. Она в седьмом классе учится.

О господи, не может быть.

Ради всего святого.

Нет и нет.

Я же учитель.

Вдруг это всплывет? Учитель напился и поцеловал тринадцатилетнюю школьницу.

О боже праведный.

Я закрыл лицо руками. Снизу доносилась музыка, я встал, останься я лежать — и ужас от собственных поступков меня изведет. Нет, надо двигаться, идти дальше, поговорить с кем-то, кто скажет, что ничего страшного не произошло. Что такое с каждым может случиться.

Вот только это неправда.

Подобное случалось лишь со мной.

Зачем я полез ее целовать? Это получилось машинально, я просто это сделал и все, безо всякой задней мысли.

Да кто мне поверит?

Я вышел из спальни и привалился к стене — похоже, я еще не до конца протрезвел. Нильс Эрик жарил на кухне рыбьи языки. Когда я вошел, он обернулся. На нем была клетчатая рубаха и зеленые походные штаны со множеством карманов.

— Решил, значит, почтить меня своим присутствием? — улыбнулся он.

— Я до сих пор пьяный.

— Охотно верю, — сказал он.

Я сел за стол и подпер рукой голову.

— Ричард сегодня злился, — сообщил Нильс Эрик. Он подсунул лопатку под уже прожарившиеся языки, переложил их на тарелку, а в сковороду положил свежие, белые от муки. Сковорода зашипела.

— Что ты ему сказал?

— Что ты плохо себя чувствуешь.

— Так оно и есть.

— Да. Но он разозлился, причем сильно.

— Да пошел он. Мне всего месяц остался. Что он сделает? Уволит меня? Вообще-то я ни разу за год не заболел. Так что ничего страшного.

— Тресковые языки будешь?

Я покачал головой и поднялся.

— Лучше ванну пойду приму.

Но лежать в горячей ванне и смотреть в потолок оказалось невыносимо: вместо умиротворения на меня навалились жуткие мысли, поэтому спустя несколько минут я вылез, вытерся, надел спортивный костюм — другой чистой одежды я здесь не нашел — и лег на диван, уткнувшись в «Феликса Круля». Время от времени книге удавалось захватить меня, но потом возвращались ужасные мысли и все шло наперекосяк. Я снова заставлял себя окунуться в мир авантюриста, на несколько минут забывался, однако новый приступ опять разрушал иллюзию.

Нильс Эрик поставил какую-то пластинку. Была половина шестого. Некоторое время он смотрел в окно на фьорд, потом взял газету и уселся ее читать. От его присутствия мне полегчало, рядом с дружелюбно настроенным человеком сделанное казалось менее ужасным.

Я зачитал вслух мнение Круля о евреях.

— Томас Манн тот еще тип, — сказал я. — Это же антисемитизм!

Нильс Эрик посмотрел на меня:

— А ты не думаешь, что это ирония?

— Ирония? Нет, а ты что, так думаешь?

— Он славится своей иронией.

— То есть на самом деле он так не считает?

— Разумеется.

— Сомневаюсь, — сказал я. Меня бесило, когда Нильс Эрик меня поучал, а происходило такое нередко.

Передо мной снова появился образ нагловатой семиклассницы с растрепанными волосами. Мои губы прижимались к ее губам.

Зачем я это сделал? Зачем, ну зачем же?!

— Ты чего? — спросил Нильс Эрик.

— В смысле?

— Ты вот так сделал. — Он откинул назад голову, прищурился и сжал губы.

— Да так, ничего, — ответил я, — просто вспомнил кое о чем.

Впрочем, все обошлось. На следующий день я пошел в школу, и никто ни словом не упомянул о случившемся, все вели себя как обычно, даже мои ученики, а уж из них кто-то наверняка ее знал.

Но нет.

Может, все уладилось само собой?

Единственное место, где это событие существует, — это внутри меня, а если оно там и останется, то ничего страшного не случится, оно постепенно утратит силу и забудется, как забывались все остальные мои постыдные поступки.

В конце мая я обнаружил в почтовом ящике письмо из Академии писательского мастерства. Я вскрыл конверт и пробежал глазами письмо прямо рядом с почтой. Меня приняли. Я закурил и зашагал обратно в школу — надо рассказать обо всем маме, порадовать ее. И Ингве тоже позвонить, потому что это означает, что я переезжаю в Берген. Каким-то странным образом я знал, что меня примут, потому что хоть я, возможно, пишу не лучшим образом, но всем очевидно, что пишу я самостоятельно, и закрыть глаза на это невозможно.

Май подошел к концу, начался июнь, и все вокруг словно растворилось в солнечном свете. Солнце больше не садилось, оно круглые сутки ходило по небу, а такого света, какой заливал все вокруг, я отродясь не видел. Рыжеватый и плотный, он как будто был частью земли и гор и походил на излучение после катастрофы. Пару ночей мы с Нильсом Эриком колесили по пустынным дорогам вдоль побережья, и мне казалось, что мы попали на другую планету — таким чужим было все вокруг. Деревни спали, и повсюду лежал красноватый отсвет и удивительные тени. Люди тоже изменились, по ночам многие часто не ложились спать, прогуливались парочки, ездили машины, подростки целыми компаниями садились в лодки и гребли до ближайших островков, где устраивали пикники. Я получил второе письмо от Ингвилд. Про то, что она сидит на берегу Согне-фьорда и, закатав штаны, болтает ногами в воде. Я обожал Согне-фьорд, ощущение глубины, спрятанной под водной гладью, и вырастающие из нее могучие горы с заснеженными вершинами. И все вокруг ясное и спокойное, зеленое и прохладное. Она — та, что видела все это каждый день, та, что занимала мои мысли, — на этот раз больше писала о себе. Но все равно немного. Тон граничил с самоиронией, она словно защищалась. От чего? Ингвилд рассказывала, что на год уезжала по обмену учиться в США и поэтому сейчас доучилась лишь до третьего класса гимназии. Значит, подумал я, мы ровесники. Летом она собиралась туда опять, отдыхать вместе с семьей, в которой жила во время учебы, они решили, что сядут в фургон и отправятся через весь континент. Она пообещала писать мне оттуда. А осенью она поедет учиться в Берген.

Наступил последний учебный день. Я написал на доске: «Хорошего лета!» — раздал ученикам дневники, пожелал успехов в жизни, съел с другими учителями торт в учительской, пожал всем руки и поблагодарил за проведенный вместе год. Шагая домой, я, как ни странно, не испытывал ни радости, ни облегчения. Внутри меня была лишь пустота.

Ближе к вечеру к нам заглянул Тур Эйнар. Он притащил с собой чаячьи яйца и ящик пива «Макёль».

— Вы до сих пор чаячьих яиц не попробовали — вот стыдоба! — укорял нас он. — Северная Норвегия — это два блюда. Мёлье и чаячьи яйца. Уехать отсюда, не попробовав их, недопустимо.

Нильс Эрик лежал на диване, он температурил и поэтому отказался и от пива, и от яиц, так что отдуваться пришлось нам с Туром Эйнаром.

— Пошли на берег, а? — Тур Эйнар по обыкновению лукаво улыбнулся. — Погода отличная.

— Пошли, — согласился я.

Общего языка с Туром Эйнаром я так и не нашел. Мы были ровесниками и имели намного больше общего, чем с Нильсом Эриком, но это положения не спасало, да и не в этом было дело. В присутствии Тура Эйнара я всегда притворялся, а с Нильсом Эриком — нет; притворяться я не любил, мне не нравилось, что я сперва обдумываю каждое слово, а потом говорю совсем не то, что думаю, а скорее то, что он хочет от меня услышать.

С другой стороны, у меня почти со всеми так, да, даже с Яном Видаром, моим самым лучшим другом в последние пять лет.

Это было нестрашно, просто слегка неприятно, и привело это к тому, что я старался не оставаться с Туром Эйнаром наедине.

Но сейчас деваться было некуда. К счастью, у нас было пиво, и достаточно двух бутылок, чтобы все эти сложности стерлись, как мел под мокрой губкой. Мы сели под синим небом, возле блестящей под солнцем воды, на больших камнях. Открыв бутылку, Тур Эйнар протянул ее мне, открыл еще одну, для себя, и подмигнул.

— Ну вот и славненько! — проговорил он. — Последний учебный день закончился, солнышко светит, а у нас пива на весь вечер хватит.

— Да, — сказал я.

Во фьорд вошли несколько шхун, они вальяжно покачивались на волнах, а за ними летели чайки.

Вот оно, пространство, внутри которого мы находимся.

— Ну что, подведем итоги? — спросил Тур Эйнар.

— Учебного года? — спросил я, вытащив пачку табака.

— Да, — ответил он. — Оправдал он твои ожидания?

— Да я, по-моему, и не ждал ничего, — сказал я, — просто взял и приехал сюда. А ты? Доволен тем, как все прошло?

Он задумался.

— Год без девушки — плохой год. — Он прищурился и посмотрел на солнце, а потом повернулся ко мне: — Ты ведь мутил тут с некоторыми? С Ине и Иреной? И еще с этой учительницей с Фюглеойи, как там ее звали? Анна?

— Ага, — ответил я. — Но ничего не получилось. Не вышло.

— Не получилось?

— Нет.

— Ни с кем из них?

— Нет.

Он недоверчиво смотрел на меня:

— Я-то думал, хоть кому-то из нас в этом году повезло. А ты, значит, говоришь, что и тебе не обломилось?

Я улыбнулся, чокнулся своей бутылкой о его и, допив последний глоток, открыл следующую.

— А тебе кто нравился? — спросил я.

— Туне, — ответил он.

Та, к которой я ввалился, когда она чистила зубы, а она меня выставила.

— Да, красивая, — сказал я. — Я к ней тоже клеился, но она меня отшила.

— Да, нелегко это все, — вздохнул он. — Но я тут кое с кем собрался по Европе на поезде. Правда, не вдвоем, с нами еще четверо поедут, ну и что, мы целый месяц будем вместе по Европе кататься, наверняка представится возможность.

— Собираешься покататься на поезде по Европе?

Он кивнул.

— И я тоже, — сказал я, — то есть не на поезде, а автостопом. Мы с приятелем сначала на фестиваль в Роскилле поедем, а потом по Европе.

— Постараюсь на тебя не наткнуться, — сказал он, — а то готовишь девчонку, разогреваешь ее, а потом ты явишься и отнимешь.

— Ты меня переоцениваешь как соблазнителя. Что-что, а это не по моей части.

— Я собираюсь быть рядом с ней постоянно, — поделился он, — это мой единственный шанс. Буду бегать за ней хвостом, как собачонка, и надеяться, что рано или поздно она меня приголубит.

Я поежился.

— Жуть какая, — сказал я.

— Да, но это правда. Вот поэтому и жуть. Во мне есть что-то собачье, — он высунул язык и шумно засопел.

— И за кем еще ты в этом году хвостом бегал? — поинтересовался я.

— За Лив, — он посмотрел мне в глаза.

— За Лив?

— Да, — признался он. — Все девушки нашего возраста из этой деревни разъехались. А она такая красотка. Согласен?

— Ага, — я улыбнулся. — Видел, какая у нее фигура? Какая задница?

— О да. С ума сойти. А Камилла тоже ничего.

— Точно. Но Лив хотя бы шестнадцать. Камилле только пятнадцать.

— Кому какая разница?

— Тоже верно, — поддакнул я.

Мы открыли еще по бутылке. Он улыбнулся, подставив солнцу лицо.

— Какая у нее грудь, — протянул он, — заметил?

— Естественно, — кивнул я, — я на уроках ни на что другое и не смотрел.

— Она красотка. Но до Лив ей далеко.

— Это да, — согласился я.

Я оглянулся и посмотрел наверх. От рыбоприемника отъехала машина, дальше по дороге шагал ребенок и стукал палочкой по столбикам на обочине. На крыше нашего дома сидела чайка. Озираясь, она оглядывала окрестности.

— И еще Андреа, — проговорил я.

— Да.

— Тоже хороша. Заметил?

— Ага.

— Я о ней частенько думал, — сказал я.

— Понимаю, — ответил он.

— А что нам оставалось? Кроме них, тут никого нет!

Мы рассмеялись и чокнулись бутылками.

— И глаза у нее невероятные, — продолжал я. — И ноги длинные.

— Да. А Вивиан тебе как?

— С сестрой не сравнить.

— Это верно. Но что-то в ней есть. Какое-то свое очарование.

— Да.

— Как думаешь, что было бы, если бы этот наш разговор подслушали? — спросил я.

Он пожал плечами.

— По крайней мере, учителями нас больше не взяли бы, — он рассмеялся и поднял бутылку. — Выпьем за старшеклассниц!

— За старшеклассниц! — поддержал его я.

— А их матери тебе как? — спросил он.

— О них я не думал.

— Серьезно?

— А ты что, думал?

— О да, еще как!

— По-моему, я в Андреа даже влюбился слегка, — сказал я.

— Мне она тоже нравилась. Но чтобы влюбиться — это нет. Скорее, в Лив. Она озаряла мои здешние дни.

— Да… Но вообще хорошо, что все кончилось.

— Это точно, — сказал он.

На следующий день я сложил вещи, заклеил коробки и отнес их в машину Нильса Эрика. Он пообещал отвезти меня на морской вокзал в Финнснесе, чтобы я оттуда отправил свои пожитки паромом до Бергена. К ним добавились музыкальный центр, несколько пластинок и кое-какие книги, остальные вещи были те же, что и год назад.

После я пожарил картошку с сосисками, и мы с Нильсом Эриком поужинали на кухне. Это был мой последний ужин в деревне. Нильс Эрик оставался еще на несколько недель, он задумал сходить в несколько походов и обещал устроить генеральную уборку во всем доме — за исключением моей комнаты, где я протер пол тряпкой.

— За это я сдам все накопившиеся бутылки, — он ухмыльнулся. — Тут порядочно получится.

— Ладно. Ну что, пойдем?

Он кивнул, и мы сели в машину. Удаляясь, мы махали руками всем, кто встречался по пути, а деревня метр за метром исчезала для меня навсегда, я не оглядывался, я никогда, ни при каких обстоятельствах не собирался сюда возвращаться.

Исчезла часовня, исчезла почта, исчезли дома Андреа и Руала, исчез дом Хеге и Видара, потом скрылся из вида магазин, и моя старая квартира, и дом Стуре. А потом исчезли общественный центр, и футбольное поле, и школа…

Я откинулся назад.

— Как же чудесно, что все позади, — проговорил я, когда машина нырнула в темноту туннеля. — Больше никогда в жизни на работу не выйду, это уж точно.

— То есть ты все-таки сын судовладельца? — усмехнулся Нильс Эрик.

— Ага.

— Судно то же, краска новая, — сказал он. — Поставишь какую-нибудь кассету?

Я переночевал в дешевом отеле в Тромсё, на следующее утро улетел в Берген, примерно в три часа дня вышел из автобуса на набережной Брюгген и зашагал в отель «Орион», где Ингве работал администратором. На мне были черные широкие хлопчатобумажные брюки, белая рубашка, черный пиджак, черные ботинки и солнечные очки «Рэй-Бэн». За плечами болтался мой моряцкий рюкзак. Солнце светило, вода в Вогене блестела, с фьорда дул ласковый ветерок.

Я подумал, что веду себя, как туземец, который впервые в жизни попал в большой город и теперь шарахается от легковушек, автобусов и грузовиков и нервничает, глядя на снующих мимо прохожих. Потом я вспомнил, как Ингве рассказывал, что его приятель Пол говорил не «туземец», а «приземец», и это слово намертво засело у меня в голове.

Я улыбнулся и перекинул рюкзак на другое плечо.

Когда я вошел в отель, Ингве, облаченный в униформу, стоял за стойкой, склонившись над картой и объясняя что-то пожилой паре в шортах, бейсболках и с борсетками на поясе. Заметив меня, он кивнул в сторону дивана, и я уселся ждать.

Как только американцы ушли, Ингве подошел ко мне.

— Я через десять минут заканчиваю, — сказал он. — Переоденусь и пойдем, ладно?

— Ладно, — ответил я.

У него появилась машина — маленький красный «японец», — которую он взял напрокат в волейбольной команде, где играл, и спустя полчаса мы уже ехали на нем в Сулхеймсвикен, он снимал квартиру в торце одного из длинных кирпичных таунхаусов на склоне горы, построенных когда-то для портовых рабочих.

Мы взяли по холодному пиву и сели на крыльце. Из гостиной доносилась «Teenage Kicks» группы The Undertones, очевидно, самая популярная песня тем летом.

— Как в Роскилле-то, поедешь? — спросил он.

Я кивнул:

— Наверное.

— Я, возможно, тоже приеду, — сказал он. — И Арвид с Эрлингом тоже, да и вообще много кто, так что я только деньжат наскребу, и… Туда Church приедут.

— Серьезно?

— Да. Поэтому такой шанс упускать нельзя.

Улица с обеих сторон была заставлена машинами. Из соседних домов то и дело кто-то выходил, под нами шумел город, а из него и к нему тянулись вереницы машин. В небе время от времени мерцали самолеты, оставляя после себя длинные белые полосы. На западе пылало солнце. Крыши домов на склоне озарились красным и оранжевым, а деревья между домами трепетали на ветру.

Немного погодя мы вошли в квартиру, Ингве приготовил на ужин пасту карбонара, а поужинав, мы снова вышли на крыльцо и выпили по пиву. Разговор клеился с трудом, словно с прошлого раза мы слегка отдалились, но причины могли быть самые разные, поэтому я не расстраивался.

В одном из писем он полунамеками советовал мне пользоваться презервативом. Я ценил его заботу, но она вызвала у меня улыбку, потому что в глаза Ингве ничего такого ни за что бы не сказал. Только в письме, да и то впроброс. Или по пьяному делу.

— Все переживаешь из-за Кристин? — спросил я.

— Да. Вся жизнь теперь — сплошное переживание, — ответил он.

— А вернуть ее не получится? Шансов нет?

— Думаешь, если бы они были, я сидел бы тут с тобой?

— Вряд ли, — улыбнулся я.

— Я сам виноват. Стал воспринимать все как должное. Вот ей и надоело. И теперь уже ничего не изменить. Главное, я ведь мог бы этого не допустить. Но я воспринимал ее как должное. Перестал ее ценить.

— Но сейчас-то ценишь?

— Да, мне повезло и я понял, чем обладал, да.

Солнце больше не светило на нас, и я снял очки, сложил их и убрал в нагрудный карман.

— Не клади их туда, — сказал Ингве, — смотрится не очень.

— Это верно, — я достал очки из кармана.

— И кстати, твой пояс с шипами, возможно, свое отжил?

— Возможно, — сказал я. — Я подумаю.

Мы замолчали и курили, глядя на покинутую солнцем, но все еще теплую улицу.

— Можно тебя кое о чем спросить? — спросил я чуть погодя.

— Разумеется, — кивнул он.

— Когда у тебя… впервые был секс?

Он быстро взглянул на меня и снова отвел глаза.

— Когда мне было восемнадцать. Мы тогда с Хельге в Грецию ездили, помнишь? Ночью, на пляже в Антипаросе. Под луной.

— Чего, правда?

— Да. Поздновато, но все равно хорошо. Или, возможно, мне просто показалось, что было лучше, чем на самом деле. А почему ты спросил?

Я пожал плечами.

— Ты хочешь сказать, что ни с кем до сих пор не переспал? Ты же не девственник?

— Нет-нет, конечно, нет, — сказал я, — ты же сам знаешь, что нет.

Мы снова замолчали. Воздух вокруг нас был полон звуков. Открытые окна, крики, шорох проносящихся мимо велосипедов, гул медленно поднимающихся в гору машин, чудесные, плотные щелчки захлопывающихся дверей.

Я не врал. Строго говоря, девственником я не был, тогда, на выпускном, я вставил ей, пускай и чуть-чуть, на сантиметр или два, но вставил, я трахался. Так что я не врал.

— Я такси закажу. — Ингве встал. — Давай сначала к Уле заедем. Хочу вас познакомить.

Мои вещи доставили через несколько дней, мы забрали коробки в порту, сложили их в подвале и поехали в Кристиансанн, где я в основном жил у Ларса на съемной квартире. После Роскилле мы собирались проехать автостопом по Европе и продумывали маршрут: сперва в Бриндизи на самом юге Италии, оттуда в Афины, а потом на греческие острова. Я предложил Антипарос, и Ларс согласился. Я успел забежать к бабушке с дедушкой, а Гуннар, узнав, что я в городе, в последний мой вечер там пригласил меня в гости. Как он сказал, мне надо повидаться с двоюродными братьями, ведь мы — семья маленькая, поэтому важно не терять друг дружку. Он забрал меня с Рюндинга, а дома у них уже ждала Туве с ужином. Мы проболтали допоздна, а его сыновья все время лезли ему на колени, и я в очередной раз порадовался, что они его не боятся, а наоборот, полны доверия. О папе никто ни словом не обмолвился, и я вдруг осознал, что мне все равно. Переночевал я у них в гостиной на цокольном этаже, а утром, когда я торопливо позавтракал, Гуннар отвез меня к парому, где уже ждал Ларс со своей девушкой.

Во время путешествия мы почти постоянно находились на палубе. Светило солнце, вокруг огромной грампластинкой блестело море, мы сидели в креслах, пили и курили, иногда вставая пройтись, особенно я — меня все тянуло двигаться.

Поездом мы добрались до Роскилле, встали в очередь, получили браслеты и пошли к кемпингу. Ларс с девушкой жили в ее палатке, поэтому свою двухместную палатку, маленькую и коричневую, он одолжил мне. Поставив палатку, я пошел искать Бассе. Мы договорились встретиться в определенном месте и заглядывать туда каждый час, но, когда я пришел туда в первый раз, Бассе уже меня ждал.

— Ну чего, — заулыбался он, — пошли выпьем?

Я рассказывал про Северную Норвегию, а он смеялся. Об Андреа я умолчал, о ней я никому не собирался говорить, никогда, да и незачем было.

Мы прошлись по округе. Народа пока приехало мало, Бассе сказал, что проголодался, я сказал, что тоже есть хочу, а проходя мимо лагеря «Ангелов Ада», мы увидели, что они жарят на костре здоровенные куски мяса, Бассе остановился и крикнул:

— Эй! Не дадите нам поесть? Мы голодные! Кусочек мяса двум норвежцам!

Один из них поднялся и двинулся к нам.

— Он нас сейчас к ним пригласит, — сказал Бассе. — Они на самом деле намного лучше, чем принято считать. Если на них не кидаться, то и они не кинутся.

— Эй, привет! — крикнул он, когда байкера от нас отделяла всего пара метров. Он был волосатый и усатый, в кожаных штанах и кожаной куртке, в бандане, да еще и в непроницаемых темных очках.

Он подошел к нам и выглядел не сказать чтоб дружелюбно. Но Бассе ведь сказал, что на самом деле они не такие и страшные.

Байкер остановился, плюнул в нас, затем развернулся и пошел обратно.

Плевок угодил Бассе прямо в грудь.

— Вот мудак, — пробормотал он, когда мы испуганно бросились прочь. — Он в нас плюнул! На хрена? Мы просто еды попросили!

— Ну их на хер, — сказал я. — Мы еще легко отделались. По-моему, они стремные.

Бассе расхохотался.

— Вот, Карл, мы с тобой и вышли в свет! — сказал он.

Я тоже расхохотался. Мы пошли еще выпить и перекусить. Через час я вернулся в палатку — хотел побыть с Ларсом и другими приятелями, ведь приехал-то я с ними. Они сидели на улице и пили вино, а с ними была девушка, которой я прежде не видел.

— Знакомься, это наша соседка, — сказал Ларс.

— Привет, — поздоровалась она. — Меня Вильде зовут.

Я пожал ей руку. Вильде оказалась из Конгсвингера, на фестиваль приехала одна, а потом собиралась к подружке в Орхус.

Темноволосая, полноватая и решительная, порой даже напористая, она была на два года старше меня, то и дело щурила свои карие глаза, в которых внезапно появлялось что-то ласковое.

Бутылка вина путешествовала по кругу, а когда опустела, Вильде принесла из своей палатки новую и, опустившись на колени, откупорила. Ляжки ее напружинились и стали похожи на пеньки.

— Держи, — она с улыбкой протянула бутылку мне.

Через полчаса и эта бутылка опустела.

Ларс и его девушка переглянулись.

— Ну чего, — сказал Ларс и поднялся, — мы пойдем пройдемся.

Он взял ее за руку, и они удалились.

Я дрожал, словно вот-вот произойдет нечто ужасное.

Вот только что?

Этого я не знал, но думал, что зря сюда приехал, хватит с меня, я больше не выдержу.

— У нас вино кончилось, — сказала Вильде. — Пойдем купим еще пару бутылок?

— Пошли, — согласился я.

По пути я высматривал Ингве и его приятелей, но напрасно, людей тут были десятки тысяч.

— Эй! — позвала меня Вильде. — Прием! Прием!

— А? Чего? — очнулся я.

— Ты, между прочим, со мной идешь! Можешь и пообщаться немного.

— Ладно, — сказал я, но что сказать, так и не придумал.

— Ты кого-то ищешь? — спросила она.

— У меня брат тут где-то. С приятелями.

— Он такой же клевый, как и ты?

В лицо мне бросилась краска, и я посмотрел на Вильде. Та рассмеялась и погладила меня по плечу.

— Да я шучу, — сказала она. — Ты, когда краснеешь, такой прикольный делаешься.

— Ничего я не краснею, — возразил я.

— По крайней мере, ты не такой крутой, каким хочешь казаться! — сказала она.

Мы остановились возле прилавка, она купила три бутылки вина, и мы пошли назад.

— Пошли ко мне в палатку? — предложила Вильде. — Она большая, посидим, выпьем.

— Давай, — согласился я, и во мне разверзлась пропасть.

Мы залезли в ее палатку, уселись, и она открыла бутылку. Мы переглянулись. Вильде вцепилась в меня, я вцепился в нее, она повалилась на спину, я стянул с нее футболку, обнажив грудь. Потом расстегнул ей брюки и стащил их вниз. О господи, сколько плоти. Я поцеловал ее белые ляжки, ткнулся носом в ее черные трусы, одновременно ухватившись обеими руками ей за грудь, и она сказала: «Давай, раздевайся быстрее, быстрее давай, быстрее, я тебя хочу», и я заторопился, сбросил рубашку, спустил штаны, а она тем временем сняла трусы и, оставшись голой, чуть приподняла и раскинула ноги, я с трудом дышал, трусы на мне натянулись, как маленькая палатка, я стащил их и навалился на Вильде, она ухватилась мне за шею, я попытался втиснуться в нее, но не попал, «о нет, нет, о боже, погоди, погоди, — говорила она, — я тебе помогу, вот так, о, да, вот так» — и я всунул ей, и успел дернуться два раза, но потом все закончилось и я прижался к ней.

Ох, как же быстро все получилось, и как стыдно.

Она погладила меня по голове.

Я перевернулся на спину.

По крайней мере, хоть всунуть получилось.

Такое со мной было впервые.

— Вино будешь?

— Да, давай, — сказала она.

Мы сделали по глотку.

— А сколько у тебя девушек было? — спросила она.

Я покраснел и, чтобы скрыть это, опять поднес бутылку к губам.

И сделал вид, будто подсчитываю.

— Десять, — сказал я.

— Много.

— А у тебя сколько было парней? — спросил я.

— Трое.

— Трое?

— Да.

— А я третий или четвертый?

— Третий. А хочешь, будешь и четвертым?

— Ага.

На этот раз все прошло лучше, наверное, секунд за двадцать, пока мы друг от дружки не отлепились. Мы выпили еще вина, я обнял ее пухлое тело, и мы заснули, а когда проснулись, уже стемнело. Мы проделали это еще раз, и еще.

Мы болтали, и смеялись, и пили, и я думал: «Правда ли это, неужели это правда, я лежу рядом с голой девушкой, с которой могу делать все, что пожелаю?»

Мы уснули, проснулись и опять трахнулись, потом пошли прогуляться, заглянули на две минуты на концерт, выпили бутылку вина и заторопились обратно в палатку. Там мы провели весь день. Хмелели все сильнее и сильнее. В какой же восторг приводила меня ее задница и большая мягкая грудь, я все никак не мог осознать своего счастья. Когда мы трахались в очередной раз, Вильде вдруг отвернулась и зажала ладонью рот, я, поняв, в чем дело, отстранился, она подползла к выходу, расстегнула «молнию», высунулась, и ее стошнило. Она застонала, ее тело вновь свело судорогой, а я, видя ее мощную задницу, не утерпел, ухватился за нее, всунул и снова запыхтел.

Об авторе

Карл Уве Кнаусгор — норвежский писатель, искусствовед, литературный критик. Его дебютный роман «Вдали от мира» (1998) был удостоен премии Ассоциации норвежских критиков, следующий — «Всему свое время» (2004) — номинирован на премию Северного Совета. Автобиографический цикл «Моя борьба», признанный одним из самых ярких литературных событий столетия, принес автору мировую известность и престижные награды, включая Премию Браги, премию Шведской академии и Иерусалимскую премию.

Анастасия Наумова — переводчик со скандинавских языков. В ее переводе вышло более пятидесяти произведений таких авторов, как Майя Лунде, Юхан Харстад, Лин Ульман, Вигдис Йорт, Ханс Улав Хамран и другие. Живет в Москве.

Над книгой работали

Переводчик Анастасия Наумова

Редактор Екатерина Чевкина

Корректоры: Ирина Чернышова, Ольга Левина

Компьютерная верстка: Александр Буслаев

Главный редактор Александр Андрющенко

Издательство «Синдбад»

info@sindbadbooks.ru, www.sindbadbooks.ru

Примечания

1

Эй, закрой дверь (англ.).

2

Марве Алмар Флекснес — вымышленный персонаж, герой норвежской юмористической телепередачи, выходившей на экраны с 1972 по 2002 г.

3

Привет, класс. Меня зовут Карл Уве Кнаусгор, и я в этом году буду вашим учителем английского. Как дела? (англ.)

4

Ну что ж, сейчас я бы хотел, чтобы вы представились (англ.).

5

Если собираешься учить язык, надо на нем разговаривать (англ.).

6

Да? (англ.).

7

А твой английский не слабоват? В смысле для учителя? (англ.)

8

Ну что ж, вынужден признать, что английский мой не совершенен. Но это не самое важное. Самое важное — чтобы тебя понимали. А ты же меня понимаешь? (англ.)

9

Вроде как. (англ.)

10

Итак, как тебя зовут? (англ.)

11

Камилла. (англ.)

12

Полным предложением, пожалуйста. (англ.)

13

Меня зовут Камилла. Доволен? (англ.)

14

Ты хотел сказать — да? (англ.)

15

Да. Итак, как тебя зовут? (англ.)

16

Камилла, Лив. А тебя? (англ.)

17

«Девять часов» (Nitimen) — норвежская развлекательная радиопередача, выходящая с 1965 года.

18

Литературное движение, основанное в 1983 году Торвальдом Стееном.

19

Букмол и нюношк — два государственных литературных языка Норвегии.

20

«Это конец того мира, который мы знаем, и мне отлично» (англ.) — песня группы R. E. M.

21

Старый студенческий бар в Бергене.

22

Роман норвежского писателя Ларса Соби Кристенсена (1984).

23

Эстланн — традиционное название области на юго-востоке Норвегии.

24

Зд.: Можно не продолжать (англ).

25

Санктханс — так в Норвегии называют день рождества Иоанна Креститетля (24 июня), традиционный праздник, широко отмечаемый во многих северных странах.

26

Это твоя жизнь (англ.).

27

Вестланн — традиционное название Юго-Запада Норвегии.

28

Норвежская группа, образованная в Кристиансанне в начале 1980-х.

29

Спортивный центр в Кристиансанне.

30

Я — твоя поклонница (англ.).

31

Человек (нем.).

32

Фамилия Хюрхьебё состоит из kyrkje — церковь и bØ — хутор, сельская усадьба. (норв.). — Прим. пер.

33

В центр города (англ.).

34

Полиция (нем.).

35

Что здесь происходит? (англ.).

36

Это конференция (англ.).

37

Для кого? (англ.).

38

Для биологов (англ.).

39

Ладно. Интересно! (англ.).

40

Как интересно! (англ.).

41

Потрясающе выглядешь (англ.).

42

Маленькая варварская страна на севере (англ.).

43

На самом деле мы первое поколение, научившееся есть ножом и вилкой (англ.).

44

Я с ними. Мы футболисты, в тренировочном лагере. Хочешь потанцевать? (англ.).

45

Как тебя зовут (англ.).

46

Таким, как вы, нельзя позволять жить в гостинице (англ.).

47

Вам придется за это заплатить! (англ.).

48

Рюсс (норв. Russ) — этим словом в Норвегии называют выпускников гимназии. Отмечать выпуск начинают за несколько недель до итоговых экзаменов и собственно выпускного вечера, приходящегося на 17 мая — День независимости Норвегии. Празднование традиционно проходит очень буйно: одетые в традиционную форму, рюссы разъезжают по улицам на специально раскрашенных машинах, пьют пиво и вообще предаются всяческому разгулу.

49

Шведская группа, работавшая в жанре «новой волны», образованная в 1983 году.

50

Вздрогнем! (Шв.)

51

Норвежская группа, основанная в 1984 году и играющая поп- и инди-рок.

52

Зд.: Не дождешься (англ.).

Content

Карл Уве Кнаусгор
Юность
Моя борьба. Книга четвертая

Часть V

Об авторе

Над книгой работали

Примечания