Любовь Достоевская

Мои современницы

© М. Г. Талалай, составление, редакция, статья, комментарии, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Н. В. Хлебникова. Силуэтный портрет Л. Ф. Достоевской, 1929. Рукописный отдел Пушкинского дома. Публикуется впервые

«Не признаю псевдонимов». Предисловие редактора

Приведем полную цитату: «Беда в том, что я не признаю псевдонимов и могу печатать лишь под условием подписывать свои повести полным именем, а вот это-то и страшно. Мне совсем не улыбается участь бедного Льва Львовича Толстого, над которым все смеются»[1]. Так писала в 1911 г. начинающий литератор Любовь Достоевская (1869–1926) уже состоявшемуся литератору Виктору Буренину.

Однако ее ждала схожая участь: если над Толстым-младшим «все», включая Горького и Чехова, смеялись[2], то на Достоевскую-младшую не обратили особого внимания. В течение века после выхода ее романов и повестей, филологи и историки повторяли, вероятно, даже их не читая, что они «не представляют интереса» и «не имеют художественного значения». За столетие ее романы и повести не удостоились ни одного серьезного исследования и ни разу не переиздавались[3].

Писательская карьера Достоевской началась в 1911 г. со сборника повестей «Больные девушки» и продолжалась всего лишь три года. После первой книги Любовь Федоровна издала еще два романа – «Эмигрантку» и «Адвокатку»: по одному в год – в 1912 и в 1913-м. К каждому титулу автор ставила подзаголовок «Современные типы»: в итоге получилось своеобразная гендерная трилогия о современницах.

Автор «трилогии» находилась за границей, когда в 1914 г. вспыхнула Мировая война, переросшая в Русскую революцию. На Родину Любовь, называвшая себя в Европе по-французски Эме (Aimée), уже никогда не вернулась.

Последняя ее публикация, благодаря которой она все-таки получила признание у современников и потомков, к беллетристике уже не относится. Это известный ее труд об отце. Произведение имело прихотливую издательскую судьбу: написанное в 1918–1919 гг. по-французски с титулом «Vie de Dostoïewsky par sa fille», оно впервые вышло в 1920 г. на немецком. Русский перевод (с немецкого), наполовину усеченный, появился в 1922 г., первый полный – в 1992 г., однако он был тоже сделан не с оригинального текста, а опять-таки с немецкого, и, наконец, филологически выверенный перевод с французского оригинала – в 2017 г.[4].

Воспоминаний в прямом смысле она не могла писать: ей было всего 11 лет, когда умер отец. Так на обложке первого и второго русского издания появилось не вполне внятное «в изображении дочери»[5]. Историко-биографический жанр в целом не был близок Любови, и исследователи находят в тексте разного рода неточности и натяжки, признавая, впрочем, его ценность в качестве источника. Уже в первых строках автор признавалась в некоторой принужденности своего труда: «я решилась опубликовать в Европе биографию моего отца, которую собиралась издавать в России, тем более что всё мое состояние осталось в руках большевиков, и теперь я должна зарабатывать себе на жизнь»[6].

Зачем же носительница такой фамилии вообще занялась беллетристикой (книга об отце не в счет)? Вероятно, не могла иначе. Вся ее жизнь, весь ее быт был пронизан литературой, все кругом что-то сочиняли, издавали, включая ее мать. Для воплощения своих амбиций она устроила литературный салон в своем доме на Фурштатской, где стремилась устроить самостоятельную, независимую от матери жизнь. Один друг семьи, М. Н. Стоюнина, описывает, несколько иронично, ту попытку: «Любовь Федоровна льнет к аристократическому кругу; у нее развилось страстное честолюбие, жажда жить открыто, устраивать светские приемы <…>. Перемена в условиях жизни совершилась: обстановка роскошная, появилась голубая шелковая гостиная, жардиньерки, поэтические уголки, ценные вазы, шали, саксонские лампы, фарфоровые статуэтки. <…> В салоне дочери гости стали поважнее, дочь царит остроумием, пишет легкие пьески для театра, однако скучает от шумной пустоты света»[7]. Не складывается и личная жизнь молодой женщины.

Над всем этим висел тяжким для нее грузом мировой престиж отца. Отсюда – размышления о псевдониме и честолюбивое нежелание им воспользоваться. В высшей степени символично предложение Льву Толстому-младшему, дружественному посетителю ее салона, сочинить пьесу о детях писателей, с которого мы начали наш очерк[8].

В начале 1900-х гг. Достоевская переходит к прозе[9]. Уже в дебюте, в «Больных девушках» (1911), заявлена основная ее проблематика: изломы молодой и чувствительной женской души, судьбы «старых дев», материнский пресс. Обнажена надломленная психика автора – ее нервные срывы, общая болезненность, личностная неустроенность. Название книги похоже на диагноз, а за собственные болезни автор во многом спрашивает с матери.

У Анны Григорьевны, урожденной Сниткиной, сложился в отечественной культуре почти агиографический образ. К напряженному сосуществованию с гением прибавляются последующие проблемы, которые ей доставляла «трудная» дочь. О степени этого напряжения мы находим поразительное свидетельство той же М. Н. Стоюниной: «Разлад между ними дошел до того, что Анна Григорьевна, видя однажды, как выносят из церкви девичий гроб, воскликнула: "Зачем не мою дочь это хоронят!"»[10] Но и дочь не остается в долгу, выводя в своей самой первой книге образ матери-угнетательницы, губящей дочь: рассказ так и называется, без обиняков, «Вампир».

Дабы у читателя не возникало сомнений насчет автобиографичности повествований, начинающий литератор там и сям расставляет ономастические метки. Героиню рассказа «Жалость» зовут Ляля – в то время как родные и близкие звали автора «Лилей». Рассказчицу «Вампира» вообще зовут Любовью Федоровной. Главная героиня другого рассказа – «Чары» – носит редчайшую финскую фамилию Мильтопиус, и это фамилия бабушки по материнской линии[11]. Как отмечает достоевист Б. Н. Тихомиров, она вообще «склонна была относиться к своим произведениям не столько как к художественным созданиям, сколько как к личному исповедальному дневнику»[12].

Автобиографична и любовь к Италии. Ляля из «Больных девушек» мечтает сбежать в Италию, а когда это получается, у нее вырываются такие признания: «с первых же шагов Ляля поняла, что Италия не похожа на остальную Европу, и что она близка и дорога ей, как Россия». Афористично восклицание: «Милая, милая Италия! Вот страна, где нельзя быть несчастной!» Подробно описано прекрасное озеро Гарда, где, вероятно, лечилась Любовь Достоевская в одном из санаториев. (Спустя десять лет именно в этом месте поселится Габриэле д’Аннунцио, который, как мы полагаем, поможет выходу ее книги об отце в Италии – см. Приложение). С «поэтической красотой и оригинальностью» предстает перед читателем Верона – обязательная перед озером для всех путников на Гарду остановка.

Италофилия, вероятно, была запрограммирована ее родителями – ведь Эме была зачата во Флоренции, в счастливый период обитания четы Достоевских на пьяцце Питти, напротив садов Боболи – лишь беспокойство ее отца, что при родах он не сумеет объясниться с врачами (Достоевский не знал итальянского языка, в отличие от немецкого), побудило ее будущих родителей переехать из Флоренции в Дрезден, где в итоге 26 сентября нов. ст. 1869 г. Любовь и появилась на свет.

Влечение к Италии проходит красной нитью сквозь весь текст «Больных девушек» – этому «счастливому» краю противопоставляется «чухонское болото» Петербурга, усиливающее морок у героинь. Абзац в «Больных девушках» о первых христианских мучениках на веронской Арене перерастет в целую вставную новеллу в «Эмигрантке», где Италия займет всё литературное пространство. В последнем романе «Адвокатка» автор заявляет: «Должно быть, в предсуществовании я была римлянкой», а описывая карнавал на Лазурном берегу, пишет: «Итальянская душа Ниццы проснулась под французской меркантильной оболочкой», расставляя акценты по отношению к двум цивилизациям.

…Зимний сезон 1911/1912 года Эме проводит в Риме, где пишет свою вторую книгу, «Эмигрантка», которую можно смело назвать «итальянской». Вечный город ее, пусть и не сразу, но пленяет. Русская литература полна признаний любви к итальянской столице. И Достоевская вносит свой вклад в антологию о Риме: «люди, быть может, никогда вполне не умирают, а остаются витать возле тех мест, где сильно жили и сильно страдали. Быть может, Рим полон тенями древних римлян, первых христиан, художников времен Возрождения и итальянцев прошлого столетия, что так доблестно погибали в борьбе за единство Италии. Все эти тени не могут оторваться от любимого города. Они по-прежнему владеют Римом, и мы, иностранцы, попадаем в плен к этим теням и не в силах отвести от них свои мысли».

Ее персональный ключ к Риму – Надин Гельбиг (Хельбиг), урожденная княжна Надежда Шаховская. В письме от 10 января 1912 года к Александру Свербееву она горячо его благодарит за знакомство с «Helbig, настоящей русской, несмотря на то, что всю жизнь прожила заграницей»[13]. Княжна Шаховская, супруга немецкого археолога Вольфганга Гельбига, обосновавшегося в Риме, держала популярный салон, среди посетителей которого были Григ, Вагнер, Лист, д’Аннунцио, Роллан, Рильке. Теперь в этот интересный список можно поставить Достоевскую. Вероятно, через свою щедрую соотечественницу-меценатку, укоренившуюся в Риме, Любовь – Эме познакомилась с целой галерей персонажей, которые она вывела в своем итальянском романе. Некоторых нам удалось идентифицировать.

Так, под вымышленным именем Лефрен выведен аббат Луи-Мари-Оливье Дюшен, автор фундаментального трактата «История Древней Церкви», оказавшегося в центре скандала. В январе 1912 г. его монография была внесена Ватиканом в «Индекс запрещенных книг», и роман Достоевской, в том же году, об этом сообщает – со скоростью газетной хроники. Иные видные римляне имеют в тексте настоящие фамилии – в первую очередь граф Луиджи Примоли, внучатый племянник принцессы Матильды Бонапарт, вышедшей замуж за Анатолия Демидова, «князя Сан-Донато»[14]. Позднее его брат граф Джузеппе Примоли в стенах родового палаццо основал Музей Наполеона в Риме (сейчас там хранятся пять писем Достоевской – см. Приложение). В роман попадают впечатления от посещения городских кварталов, церквей и монастырей, музеев, трактиров, аристократических салонов, кабинетов прелатов. Описаны и другие места: почти в жанре тревелогов рассказывается о поездке Ассизи и о тамошней францисканской атмосфере.

Отношения с Римом, впрочем, складывались непросто, как и всё в жизни Любови. Самые первые дни для Достоевской были отмечены упадком духа, и в одном из писем она признается: «не скажу, чтобы от него [т. е. Рима] в восторге, может, из-за петербургской погоды – холодной и серенькой. Трамонтана[15] очень плохо действует на нервы»[16]. Усиливаются ее недуги: «Зима в Риме представляет агонию человека, сознающего, что он болен смертельной болезнью и в отчаянии бросающегося от одного доктора к другому»[17].

Возрастает интерес к католичеству – не в нем ли спасение от «всеобщей неурядицы и беспорядочности нашей жизни»? В этой могучей, красивой, интеллектуальной ипостаси христианства она обнаруживает и насторожившее ее черты: идеи героини (думается, и самой Достоевской) о возобновлении патриаршества на Руси встречают самый резкий отпор у католиков, которым вовсе не нужна сильная Православная Церковь. Однако героиня с каждым шагом в Риме всё более отдаляется от России, куда ей уже не суждено вернуться…

При знакомстве с финалом можно подумать, что перед нами – тривиальный сюжет о разбитом сердце, но сам автор, как выясняется, ставил перед собой еще одну задачу: «отказавшись от родины и эмигрировав в Италию она [героиня] наполовину умерла, <…> я имела некоторое "литературное" право отправить ее в более светлый мир»[18].

Писательница осудила «эмигрантку». Достоевская убеждена, что это – не ее путь. Она останется верной родине и религии отцов (и отца!) и возвращается в Петербург. В одном письме она иронизирует над «легендами», где ее смешивают с героиней: якобы она, «увидев любимого человека, выходящего из комнаты кокотки, <…> перешла в католичество» и осталась в Италии[19].

Последний роман, «Адвокатка», можно бы назвать «французским»: повествование начинается в Ницце и, пройдя туристическим пунктиром по Провансу (древнеримскому, что важно для автора), завершается в Париже. Наряду с традиционной темой «Больных современниц», показанных тут в их маниакальной ревности и инфантильном эгоизме, Достоевская обращается к публике с манифестом феминизма. Ее главный адрес – русские женщины, с менталитетом, по ее мнению, «восточных одалисок». Автор страстно призывает их к овладению профессиями и общественному служению. Именно в этом, наряду со следованием христианским ценностям, она видит выход из пошлой обыденности женской доли на Руси. Писательница обнажает перед читателем другие мучившее ее проблемы: Россия и Запад, православие и католицизм, вера и политика. Удрученная ничтожеством политической жизни на родине, в последних строках она выражает мечту о приходе в российский парламент парии Здравого Смысла. Однако самым главным для нее остается «единственно верный, единственно неизменный, великий Христов закон милосердия».

Таковы последние слова, написанные ею как писательницей, но они не были услышаны, более того – история Европы пошла как будто наперекор этому закону…

Уже в эмиграции, в письме к Владыке Евлогию (Георгиевскому), она так описала свое беженское состояние: «пришлось испытать большую нужду, т. к. со времени революции, т. е. скоро пять лет, я ничего ровно из России не получаю. К счастью в нашей семье люди не теряют мужества: я тотчас принялась писать биографию моего отца, кот[орая] год тому назад вышла на немецком языке. <…> Что особенно меня радует, это что книга моя имеет ещё и большое нравственное влияние. Как теперь оказывается, здешние европейские социалисты, пользуясь незнанием наших русских дел, выставили перед европейской молодежью Достоевского как главу социалистов, человека неверующего, глумящегося над Богом, анархиста и мятежника. Все они страшно обозлены теперь на меня за то, что я описываю отца как христианина, верного слугу Церкви и Государства. <…> Мне кажется, что такое тревожное время, как наше, все мы должны вести борьбу за Христа и Его Великое Учение против анархии и безверия. Я с тем большим рвением готова это делать, что сама в эти страшные пять лет поняла какая огромная сила – вера, как страшно слаб без неё человек. Жду в России расцвета веры, кот[орый] наступит тотчас после окончания революции»[20].

…Пришла пора представить Достоевскую-писательницу и современному читателю. Именно с этой целью мы впервые собрали под одной обложкой ее художественные тексты, с нашими комментариями (по предложению издательства сборнику дано название «Мои современницы»). Вне сомнения, спустя столетие читатель не станет ставить на одну сравнительную плоскость отца и дочь. Быть может, напротив, он теперь, через историческую призму, оценит ее высокую культуру, борьбу за права женщин, приверженность христианству, юмор, точные описания российского быта, Петербурга, Европы, да и в целом, оценит ее пусть и скромные, но несомненные литературные дарования, а также – смелость печататься без псевдонима.

Судьба не дала ей шанс воплотить таланты в полной мере: последнюю свою книгу Любовь Федоровна написала, когда ей было 43 года. Шел предвоенный 1913-й год и разразившаяся военная катастрофа и революция прервали ее путь романиста.

Михаил Талалай,

Милан

июнь 2021 г.

Приветственное слово

Русскому читателю впервые предоставляется под одной обложкой вся художественная проза Любови Федоровны Достоевской (1869–1926), которая осталась практически неизвестной. У современников ее книги вызывали интерес исключительно потому, что они были написаны дочерью великого Достоевского, а ее имя получило известность лишь после публикации мемуаров «Достоевский в изображении его дочери» (первая публикация на немецком языке 1920 г.).

Жизнь Любови Достоевской во многом сложилась под влиянием отца, рядом с которым прошли годы ее счастливого детства и который навсегда остался для нее огромным авторитетом. В своих повестях и рассказах Любовь, словно вослед произведениям Достоевского, постоянно обращается к нравственным и религиозным проблемам, к рассуждениям о России и Европе. Однако эти темы приобретают характер чисто личных мнений ее автобиографических героинь, а значит и самой Любови Достоевской, но оказываются прямо противоположными мыслям и убеждениям Федора Достоевского. К примеру, героиня ее повести «Эмигрантка» Ирина восхищается европейским укладом жизни, постоянно негативно высказываясь о России как о варварской стране. Она готовится перейти из православия в католичество, и только встреча с русским помещиком Гжатским, который увлекает ее мечтой о счастливой семейной жизни, разрушает план стать монахиней в одном из католических монастырей. Сквозь рассуждения Ирины как будто проступает внутренняя полемика с Достоевским, скрытый диалог. Любовь Достоевская не стала последовательницей, адептом убеждений своего отца, но его образ, память о нем постоянно присутствовали в ее жизни и в ее творчестве. Героиня «Эмигрантки» вспоминает детство, церковную службу в маленьком русском городке, и в этих воспоминаниях узнаются детали о жизни самой Любови в Старой Руссе.

Повесть «Эмигрантка» насыщена описаниями итальянской жизни, бедных кварталов Рима и его античных памятников, соборов и монастырей. Эти страницы написаны живо и интересно. В 2019 году, к 150-летию со дня рождения писательницы, перевод на итальянский язык этой повести, как ее центрального произведения, прочно связанного, к тому же, с Италией, был издан Культурной ассоциацией «Русь» (Южный Тироль), хранящей о ней память.

Любовь Достоевская была наделена пусть и небольшим, но определенным литературным талантом, наблюдательностью, любовью к искусству. Около 13 лет ее жизни были связаны с Италией. В маленьком альпийском местечке Гриесе, пригороде Больцано (Южный Тироль), закончилась ее трудная жизнь. На главном городском кладбище сохраняется могила Любови. На надгробном памятнике можно прочитать такую надпись: «Эме Достоевская – русская писательница».

Повести и рассказы Любови Достоевской, хотя и не могут идти в сравнение с произведениями ее отца, сохраняют свое негромкое литературное значение.

Наталья Ашимбаева,

директор Музея Ф. Достоевского в Санкт-Петербурге,

май 2021 г.

Приветственное слово

В современной Италии память о Любови Достоевской бережно хранит южно-тирольская Ассоциация «Русь», учрежденная в 1991 г. в Больцано. По крохам я, и как исследователь, и как председатель этой Ассоциации, вместе с историком Михаилом Талалаем, редактором настоящего издания, уже в 1990-е гг. собирала свидетельства о последнем этапе жизни «Эме» (так, на французский лад, она называла себя заграницей) – в альпийских городах Больцано, Мерано, Арко.

В самом деле, ее земной путь прервался, от белокровия, 10 ноября 1926 г. – в наших краях, в санатории «Гриесерхоф» в Гриесе, пригороде Больцано; на нашей южно-тирольской земле она была и погребена, и мы не могли остаться равнодушными к этому.

Похоронили ее на небольшом кладбище, находившимся за санаторием и ныне не существующем. Над могилой тогда водрузили скромный деревянный крест – настолько простой, что уже вскоре он стал разрушаться. Однако итальянцы посчитали важным соорудить достойное надгробие: по почину альманаха «Rivista della Venezia Tridentina» в стране был объявлен сбор средств на памятник, созданный в 1931 г. После упразднения кладбища в Гриесе красивый монумент, изваянный южно-тирольским художником Йозефом Эренхофером, перенесли на главное городское кладбище Ольтризарко.

В 1999 г. Ассоциация «Русь», в сотрудничестве с петербургским Литературно-мемориальным музеем Ф. М. Достоевского, устроила в сначала в Петербурге, а затем в Больцано документальную экспозицию, посвященную Л. Ф. Достоевской. Выставка была совмещена с презентацией нашего монографического сборника «Любовь Достоевская: С. – Петербург – Больцано», первой книги, ей посвященной (редакторы-составители: Б. Марабини Цёггелер и М. Г. Талалай). Выставка в Петербурге, в музее Достоевского, открылась 26 сентября, к 130-летию со дня рождения «Эме», а выставка в Больцано, в Городском музее – 10 ноября, в день ее кончины; тогда же прошла и панихида на кладбище Ольтризарко.

С той поры началась наше длительное многолетнее сотрудничество с директором музея Достоевского Натальей Ашимбаевой и с ее заместителем по научной работе Борисом Тихомировым. В ноябре 1999 г., к панихиде, Б. Н. Тихомиров привез, по старинной традиции, горсть русской земли на могилу «Эме».

Начиная с того года по приглашению Ассоциации «Русь» панихиды на кладбище Ольтризарко проводили разные русские священники – о. Георгий Блатинский, о. Борис Развеев. У реставрированного памятника шли разного рода церемонии, возлагались цветы. В последнее время панихиды по Любови проводит настоятель Никольской церкви в Мерано игумен Алексий (Никоноров).

В 2000-м году, в г. Арко в рамках VIII книжной выставки «Le pagine del Garda» («Страницы озера Гарда»), организованной издательством «Il Sommolago», прошла еще одна презентация нашей монографии «Любовь Достоевская: С. – Петербург – Больцано», с параллельной фотовыставкой.

Мероприятия в Петербурге, Больцано и Арко вдохновили актеров Людмилу Лисюкову и режиссера Николая Коншина на создание спектакля «Я желала бы жить там, где побольше солнца» (так отвечала 20-летняя Достоевская на домашнюю анкету). Эта пьеса, которую мы снабдили материалами, была поставлена в Старой Руссе в 2001 году.

В том же году в Петербурге на XXVI ежегодной Международной конференции «Достоевский и мировая культура» мне довелось представить доклад о новых документах по Любови Федоровне, в том числе – о ее письмах к графу Луиджи Примоли, хранящихся в Наполеоновском музее в Риме и любезно предоставленных тогдашним его директором Джулией Горгоне.

В 2005 г. в Турине на конференции «Италия, страна – убежище» лингвист из Больцано и вице-президент нашей Ассоциации Марина Маскер рассказала о последнем, итальянском периоде жизни «Эме».

В 2006 г., к 80-летию кончины Любови, в Женской библиотеке г. Больцано члены Ассоциации «Русь» провели чтения отрывков из ее книг, в первую очередь – из ее первой книги «Больные девушки».

К 150-летию со дня рождения уже упомянутая Марина Маскер подготовила перевод второй книги Любови, «Эмигрантка», опубликованный в 2019 г. нашей Ассоциацией, вместе параллельным русским текстом, а в настоящее время М. Маскер готовит новый перевод на итальянский язык главной книги Достоевской – о ее великом отце.

По почину Ассоциации «Русь» также готовится мемориальная доска, которую осенью 2021 г. планируется установить на здании санатория Гриесерхоф, где прошли последние дни жизни Любови Федоровны.

В Италии, в особенности в нашем Южном Тироле, знают и ценят дочь русского писателя, которая сама стремилась стать писателем, и таковым стала, несмотря на все трудности и превратности судьбы.

Бьянка Марабини Цёггелер,

председатель Ассоциации «Русь»,

Больцано,

май 2021 г.

Больные девушки

Посвящается памяти отца моего, Федора Михайловича Достоевского

Предисловие

В наше время, вследствие ненормального положения женщин в обществе, число больных девушек увеличивается с каждым годом. К сожалению, люди мало обращают на них внимания. Между тем, большинство таких девушек выходит замуж и заражают своею нервностью и ненормальностью последующие поколения.

Я медицины совсем не знаю, да и таланта литературного у меня нет. И всё же я решаюсь описать некоторые, наиболее поразившие меня, типы. Нет сомнения, что ученые со временем начнут серьезнее изучать ненормальность женщин, чем делали это до сих пор, и тогда им могут пригодиться даже самые ничтожные материалы. Вот, в качестве таких материалов я и решаюсь напечатать первый выпуск моих «больных девушек».

Л. Достоевская

Чары

Пролог

Из отдела происшествий

«В ночь на 13 марта в квартире надворного советника Алексея Павловича Вершинина, проживающего по Сергиевской улице, в доме № 207, квартире № 2 совершено гнусное преступление: задушена во сне малолетняя дочь Вершинина, Татьяна. Подозрение падает на Елену Мильтопеус[21], дальнюю родственницу Вершинина, живущую в его семье. Вчера же она арестована. Полагают, что преступление совершено на романической почве».

I

Милостивый Государь Илья Ильич!

Вы пишете, что назначены моим защитником и спрашиваете, когда я могу принять Вас, чтобы сообщить Вам все подробности относительно знакомства моего с Алексеем Вершининым. Я, разумеется, готова видеть Вас во всякое время, но вот в чем беда: я с незнакомыми мне людьми обыкновенно робею, смущаюсь и как бы замыкаюсь в себя. Поэтому не лучше ли будет, если я изложу Вам письменно все подробности моей жизни? Если же и тогда для Вас что-либо останется неясным, то я с удовольствием дам все необходимые объяснения.

Примите уверение в моем истинном почтении

Елена Мильтопеус

Воспитана я отцом. Мать моя умерла, когда я была совсем еще крошкой, и я ее не помню. Папа страдал грудью, и мы круглый год жили в Крыму, на южном берегу, недалеко от Алушты.

Знакомых у нас было очень мало, выезжали из нашей дачи мы очень редко, но я никогда не скучала. Во-первых, я тогда была еще очень молода, а во-вторых, мы с папой жили большими друзьями.

Мой отец был удивительный человек. Такого ума, такого сердца, такой доброты я никогда потом не встречала. Он всегда говорил со мною, как с равной и не считал меня ребенком. Мы вместе читали, вместе гуляли и никогда не расставались.

Какое это было счастливое время! Папа знал, что долго не проживет и спешил приготовить меня к жизни. Убеждения его были совсем особенные. Потом, в обществе, я их больше не слыхала, а когда мне случалось их высказывать, то все смеялись и говорили, что всё это ужасно старомодно, и что моему отцу следовало родиться триста лет тому назад. Он говорил мне, что вся общественная деятельность принадлежит мужчинам. Женщины же созданы для того, чтобы заботиться о них, беречь их, утешать в тяжелую минуту и воспитывать их детей. Он считал, что все разговоры об эмансипации женщин – пустые разговоры; что свобода женщинам ничего не даст, кроме тоски; что какого бы блестящего результата ни добились женщины: будут ли они знаменитыми учеными, писательницами, актрисами или художницами, они всё же будут менее счастливы, чем любая крестьянка, окруженная своими детьми. Природа не простит им, что они попрали ее законы, и тоска замучает их, несмотря на всю их знаменитость, несмотря на все рукоплескание и лавры. Если же, напротив, женщина посвятит себя всю мужу и детям, забудет о себе и о собственном удобстве, то тут-то она и сделается настоящей царицей, потому что мужчины, как бы умны и независимы они ни были, не могут жить без женщин, и если муж уверует, что жена действительно предана ему, то будет бесконечно любить и уважать ее, и она станет властвовать над ним своей кротостью, добротой и преданностью.

«Главное, Елена, – повторял мне отец, – помни, что жизнь не веселье и не забава, что надо много выстрадать, прежде чем получить счастье. Нельзя жать, не сея, и надо много и долго работать, прежде чем ждать награды. Но никогда не унывай. Выбери себе человека по сердцу и держись его. Пусть он будет у тебя один на всю жизнь. Прости ему его недостатки, береги и люби его и ты покоришь его сердце. Только не перебегай от одного к другому. Кроме разврата тела, есть еще разврат сердца, и истинно порядочная женщина должна относиться к обоим с одинаковым отвращением».

Я всецело верила папе. Был ли на свете человек умнее, добрее и благороднее моего отца?! И я мечтала, как пойду той дорогой, которую он мне указывал, как всю жизнь отдам любимому человеку, стану утешать его и никогда, ни в каком случае, его не покину.

Мне было 22 года, когда отец мой умер. Перед смертью он пожелал, чтобы я не оставалась в Крыму, a ехала бы в Петербург, где у меня было много родных моей матери. Согласно его воле я через полгода после его смерти переехала в Петербург на постоянное жительство. Папа мне оставил хорошие средства. Я наняла себе уютную квартиру, а чтобы не жить одной, поселила у себя старую англичанку, miss Jane, которую мне рекомендовала одна из моих тетушек. Все родные встретили меня очень приветливо, перезнакомили со своими друзьями, и по окончании траура я начала выезжать. Тут я должна признаться, что мне очень понравились балы; не столько самые танцы, сколько всё вместе: и музыка, и наряды, и шум, и веселые разговоры – всё это опьяняло меня. Все мужчины нравились мне, хотя, впрочем, никто особенно. Смущало меня, главное, то, что никто из них не был несчастен и никто не нуждался в моем сочувствии. Напротив, все они были так довольны и самими собою и своим положением в свете, что утешать мне решительно было некого.

Так прошла первая зима, а на вторую я встретилась с Алексеем Вершининым. Алексей приходился мне дальним родственником, каким-то четвероюродным дядей. Он познакомился со мною на вечере у тети и на другой же день приехал с визитом. Приехал он не днем, как приезжали обыкновенно другие, а вечером, в 10 часов, когда мы с miss Jane уже отпили чай. Держал он себя также иначе. Не сидел чинно на стуле, а, разговаривая, ходил по комнате, курил, сыпал пепел в мои саксонские бонбоньерки и уехал в половине второго. Всё это мне очень понравилось: в один вечер я подружилась с ним больше, чем со всеми мужчинами, которых знала целый год.

Алексей стал часто ездить ко мне. Он рассказывал о своих несчастиях, о неудачах по службе, где у него были враги, которые ему всё портили; жаловался на плохое здоровье и слабые нервы, говорил со мною о Боге, о будущей жизни, о своем мистическом страхе перед смертью. У него были такие возвышенные мысли! Такие благородные чувства! Я полюбила его в первый же вечер и скоро стала мечтать сделаться его женой. В мечтаниях моих не было, впрочем, ничего невозможного. Мы были одних лет, одного общества и почти одинаковых средств. Увлечение его мною было всеми замечено, и родные постоянно мне о нем говорили. Я думала, что он сделает мне предложение весной, но, к большому моему разочарованию Алексей объявил мне в мае, что уезжает на всё лето за границу в обществе каких-то своих друзей. Он с увлечением говорил об удовольствиях, которые его там ожидали, обещал мне писать, а уходя, даже не спросил, где я собираюсь провести лето.

С грустным сердцем переехала я на дачу в Царское Село. Целыми днями гуляла я одиноко по парку и думала грустную думу: значит, Алексей меня не любит; я ему недорога. Зачем же бывал он у меня? Зачем открывал мне свою душу? Но вскоре стали приходить из-за границы его письма, веселые, оживленные. Он подробно описывал свои экскурсии в горах, разные эпизоды из своих путешествий, и надежда вновь закралась в мое сердце. Не слишком ли я тороплюсь? Может быть, он хочет сначала хорошенько меня узнать, прежде чем жениться? Иначе, зачем бы стал он мне писать и обо мне вспоминать? Смущало меня лишь одно: он совсем не интересовался моей жизнью в Царском и ни о чем меня не спрашивал.

Осенью, в октябре, мы опять свиделись, и опять начались наши разговоры. Алексей так ласково на меня смотрел, рассказывал мне такие интимные мысли и чувства свои! Встречаясь со мной в обществе, он не отходил от меня, так что все замечали и дразнили меня им. Но весной он опять уехал, на этот раз путешествовать по Кавказу, а я опять грустно бродила по Царскосельским аллеям, перечитывая письма, которые он присылал мне в изобилии.

Так прошло три года. Тоска всё сильнее и сильнее охватывала меня. Я была молода, мне хотелось любви, я устала от одинокой жизни со старой miss Jane. В течение этого времени я получила несколько предложений, но с негодованием их отвергла: одна мысль выйти замуж за другого, чем Алексей, казалась мне отвратительной. Я даже стала сурово относиться к мужчинам. Мне казалось, что это будет честнее, чем быть любезной, поощрять их, a затем отказывать.

На третий год я не выдержала и решила объясниться с Алексеем. Я написала ему, что люблю его, что хочу быть его женою и просила его перестать бывать у меня, если он меня не любит и не имеет никаких серьезных намерений. Он или сделает мне предложение, или же навсегда уйдет из моей жизни. Это будет очень мучительно, очень тяжело, но я куда-нибудь уеду, переживу это тяжелое время, зато потом опять буду свободна и начну свою жизнь сызнова. Так думала я, но, к великому моему изумленно, Алексей поступил иначе. Он ответил мне длинным, туманным письмом, в котором ничего нельзя было понять. Говорилось о Боге и о будущей жизни, делались какие-то намеки на какие-то обстоятельства и т. д. Я рассчитывала, что больше не увижу его, но Алексей стал бывать у меня по-прежнему. Он никогда не упоминал ни о моем письме, ни о своем ответе. Я не знала, что и думать. Посоветоваться мне было не с кем, так как почти все родные поссорились со мной. Они находили, что Алексей компрометирует меня, говорили, что в обществе ходят про нас дурные слухи. Я с негодованием отвечала им. Что могло быть невиннее нашей любви? Во всё это время Алексей даже руки у меня не поцеловал.

Между тем, здоровье мое портилось. От частых слез и грустных дум у меня расстроились нервы, появились мигрени и бессонницы. Много раз я хотела бросить Петербург и вернуться в Крым, но Алексей приходил такой расстроенный, больной, несчастный, что мне становилось жаль его. Кто пожалеет его, если я уеду? Кто развлечет и успокоит его? И я оставалась.

Прошел год со времени моего письма к Алексею. Стоял сентябрь, хмурый и дождливый. Мы с miss Jane только что переехали из Царского и были заняты устройством квартиры на зиму. Алексей гостил в деревне у товарища, и я ждала его со дня на день. Но он не приехал. Вместо него пришло письмо, в котором Алексей извещал меня, что женился на сестре своего товарища и едет с нею на осень в Ялту.

Не знаю, как провела я следующие дни. Мне кажется, что я куда-то уходила, в какой-то иной мир. Сколько я ни стараюсь, я никак не могу припомнить, что я делала и где была. Точно какой-то занавес закрывает эти дни, и нет возможности его отдернуть…

Очнулась я в воде. Должно быть, блуждая по Петербургу, я зашла на Острова и вошла в Среднюю Невку. Я стояла по пояс в воде и думала: только бы скорее утонуть. Но вода не брала меня, и я чувствовала, что тело мое совсем не хочет тонуть и борется с рекой.

Помню также, как чья-то собака кружилась по воде вокруг меня и жалобно выла. У нее было совсем человеческое выражение, и в глазах виднелся ужас. На ее вой из-за деревьев выбежали два солдата. Один из них, перекрестившись, бросился в воду и вынес меня на берег. Я сказала ему, что со мной случился обморок, и я упала нечаянно в реку. Оба выслушали с недоверием и ничего не отвечали. Вид у них был чрезвычайно серьезный. Солдат накинул на себя шинель, а я так и пошла мокрая. Скоро мы встретили извозчика. Я достала кошелек, нашла там пять рублей и дала их спасшему меня солдату. Оба сняли шапки и поблагодарили. Я села на извозчика и сказала ему свой адрес. Они тоже что-то шепнули ему, и извозчик поехал так тихо, что солдаты могли идти рядом. На Петровском острове они нашли другого извозчика и поехали вслед за мною до самого дома. Ко мне они, впрочем, не вошли, а остались внизу говорить со швейцаром. Я поднялась к себе, переоделась и села пить чай с коньяком. Я чувствовала большую слабость, и мне хотелось лечь. В это время раздался звонок, и пришел полицейский. То был человек почтенного вида, весь седой. Он спросил меня, та ли я барышня, которую солдаты спасли из воды. Я рассказала ему про обморок. Он слушал недоверчиво. «Так ли это? Обморок ли?» – допрашивал он меня. Он захотел узнать, с кем я живу, выразил желание поговорить с miss Jane и очень огорчился, узнав, что она не понимает по-русски. «Но ведь есть же у вас какие-нибудь родные? Как же это вы, больная девушка, живете совсем одна, безо всякого присмотра?» – допрашивал он меня. Наконец, он ушел, и я легла. У меня был озноб, и мысли мои сбивались. К ночи сделался бред, а к утру я потеряла сознание. У меня начался тиф в очень тяжелой форме, и я пролежала более месяца. Когда я стала поправляться, доктора отправили меня в Италию, и miss Jane перевезла меня в Гардоне[22], на озеро Гарда.

Я медленно поправлялась. Всё, что со мной случилось, казалось мне бесконечно далеким. Точно тысяча лет отделяла меня от прошлого и от Алексея. О нем я редко и думала, да и вообще думать последовательно было мне трудно. Голова моя плохо работала, и мне больше нравилось смотреть на цветы, на озеро и горы. Всё казалось мне удивительно ярким и красивым, все блюда, которыми меня кормили, необычайно вкусными. Но более всего полюбила я остров, живописно выходящий из воды, прямо против нашего отеля. Остров этот принадлежал какой-то итальянской герцогине и весь был занят ее дворцом и парком[23]. Не знаю, кто именно там жил, но я населила его по-своему. В моем воображении там жили молодые муж и жена. У них было двое детей – мальчик и девочка. Все они, и родители, и дети, были очень красивы и изящны. Все они обожали друг друга и никогда не ссорились. Целыми днями гуляли они по очаровательным аллеям, наслаждаясь чудным видом на озеро, а когда шел дождь, то запирались в роскошных залах их мраморного палаццо и занимались музыкой. Она пела (у нее был чудный голос), он играл на виолончели. Когда же проходил дождь, они снова выходили в парк, где никогда не было грязи, так как дождь просачивался через песок. Одеты они все были очень красиво. Туалеты доставлялись им прямо из Парижа и всегда были удачны. Обедали они восхитительно, и повар никогда не бывал пьян. Смущала меня кухня: я долго думала, куда ее деть, чтобы не слышно было запаха. Наконец, кухня была помещена в пещере, на берегу озера, и весь кухонный запах уходил в воду. Нечего прибавлять, что обитатели этого счастливого острова никогда не хворали и не имели понятия о докторах и аптеках. Мечты эти чрезвычайно занимали меня и доставляли мне большое удовольствие.

Между тем, здоровье мое улучшалось. Лечил меня в Гардоне один немец, очень умный врач. Он нашел, что нервы мои очень расстроены и принялся лечить меня белладонной, цинком и мышьяком. Мало-помалу бессонницы мои исчезли, мигрени тоже, но вместе с тем изменились многие мои мысли и даже убеждения. Доктор смеялся, когда я ему об этом говорила, и предсказывал, что сделает из меня совсем другую девушку.

Весной я вполне оправилась и мы с miss Jane поехали путешествовать по Италии. Прежде всего мы посетили Верону, и этот город навсегда останется у меня в памяти. Меня поразила его поэтическая красота и оригинальность. Особенно полюбила я арену, древнеримскую арену, вполне сохранившуюся, где когда-то боролись гладиаторы, a затем, позже, мучили и убивали христиан. Я ходила по темным коридорам, где в пещерах, похожих на клетку, запирали христиан, обреченных на съедение зверя[24].

Я представляла себе те чувства, которые они должны были переживать тогда – их слезы, отчаяние, экстаз и проклятия… Страшно становилось мне, и я спешила на арену, на свет и солнце. Здесь воображала я себе торжественный вход императора, со всей его пышной свитой, пурпуром и весталками. Я становилась перед ложей и восклицала: «Ave, Cesare, moritore te salutant![25]»

Никто не заходил на арену, я была совсем одна и никого не стеснялась. Потом взбиралась я по ступенькам арены вверх и смотрела оттуда на город, на окрестные горы, на мутную, быструю Adige[26], красивые мосты через нее и черепичные крыши домов.

И вот как-то раз вечером, когда косые лучи заходящего солнца обливали своим светом город и сверкали на окнах крепости San Pietro[27], я вдруг поняла, что не люблю больше Алексея, так-таки совсем больше не люблю и не интересуюсь им. Все мои страдания были кончены. «Свобода! свобода! – пела я, перепрыгивая по ступенькам арены, – прочь тоска и мучения! Я хочу жить, жить, жить и наслаждаться! Как хороша жизнь! Как прекрасно солнце! Как прекрасно всё, всё!»

Счастьем наполнилось мое сердце. Мне хотелось петь, танцевать, всех обнять, всех целовать.

Радостная ходила я по улицам, с счастливой улыбкой смотрела на всех людей, заговаривала с прохожими, и смеялась им. И они смеялись мне и оглядывались на меня. «Signora parait très heureuse, – говорил мне старичок-итальянец, хозяин кафе, где я каждый день в 5 часов пила чай, – signora a reçu une bonne nouvelle?[28]»

– Très bonne, signor Julio, très bonne![29] – смеялась я ему в ответ.

«Но, однако, как же могло всё это случиться?» – спрашивала я себя. Пять лет, целых пять лет продолжалась эта любовь, и вдруг ничего больше нет, сразу всему конец. Отчего это могло произойти? Неужели от тех лекарств, которыми лечил меня гардонский доктор? Но что же в таком случае любовь, если ее можно излечить пилюлями и порошками? Неужели же любовь всего только болезнь и ничего более? Как же мир об этом раньше не знал, мир, который всё строит на любви и придает ей такое значение? И неужели я первая об этом догадалась?

Удивляло меня также то, что я нисколько не сердилась на Алексея. Я находила, что он был прав, женясь на той, которая ему понравилась. Пусть он будет счастлив! Пусть все найдут свое счастье! Ведь жизнь только для этого и дана. Да и для меня разве всё кончено? Мне ведь всего 29 лет, и я так полна жаждой жизни. Неужто и для меня кого-нибудь не найдется? Пустое, еще не поздно. И я выйду замуж и буду иметь детей и, Боже, как еще много счастья впереди!

Из Вероны мы поехали в Венецию, а затем всё лето путешествовали по Италии. Новый, неведомый доселе мне, мир, мир дивной красоты открылся предо мной. Целыми днями ходила я с бедекером в руках и не хотела пропустить ни одной колонны, ни одной церкви, картины или статуи. Вечером я с наслаждением отмечала крестиком в путеводителе всё то, что успела видеть за день, и засыпала спокойным, крепким сном. Милая, милая Италия! Вот страна, где нельзя быть несчастной!

В октябре мы вернулись в Петербург. Я тотчас принялась делать визиты и возобновлять прежние знакомства. Все находили, что заграница принесла мне пользу, что я очень поправилась и похорошела. Об Алексее со мной избегали говорить, да и я не расспрашивала. Я всем объявляла, что думаю много принимать у себя и, вообще, весело провести зиму.

В конце ноября ко мне неожиданно пришел Алексей. Пришел он, как и в первый раз, поздно вечером и сразу стал жаловаться на свою жизнь. Он был женат более года и имел дочь 4-х месяцев. Жена его была прекрасная женщина, но, по молодости, ничего не понимала в хозяйстве. В доме их царил ужасный беспорядок, и от него более всего, страдала маленькая Таточка, у которой со дня рождения менялась уже пятая нянюшка. «Как только я узнал о твоем возвращении, Елена, – говорил мне Алексей, – то тотчас же подумал, что сама судьба тебя мне посылает. Ты такая умница, такая прекрасная хозяйка. Ты должна нам помочь. Переезжай к нам сейчас же и возьми всё хозяйство на себя. Тебе будет веселее жить с нами, чем с твоей аглицкой кикиморой».

Я пробовала протестовать, но Алексей и слышать ничего не хотел. Он умолял, просил, напоминал мне нашу старую дружбу. Наконец он ушел, взяв с меня слово, что я исполню его желание, а я, оставшись одна, принялась плакать. Так вот какова была моя свобода! Стоило прийти Алексею, и я вновь подпала под его влияние, вновь стала его покорной рабой!

И всё сделалось так, как ему хотелось. Я поместила miss Jane в убежище для престарелых гувернанток, сдала свою квартиру, а сама переехала к Алексею. Мне было не трудно ввести у них порядок – я с детства привыкла заниматься хозяйством. Я переменила всю прислугу, а к Таточке нашла бонну, очень милую и скромную девушку из обедневшей дворянской семьи. Алексей торжествовал и восхищался воцарившимся порядком.

– Какая это была гениальная мысль пригласить тебя к нам, Елена, – говорил он мне, – ты видишь теперь, что я был прав.

Я скоро сошлась с Зиной, женой Алексея. Ей недавно лишь минуло семнадцать лет, и она выглядела совершенным ребенком. Что-то детское и невинное было в ее лице, и странно, даже более: как-то противно становилось при мысли, что эта невинная девочка уже успела быть женою и матерью. Свеженькая, как цветок, с большими синими глазами и густыми золотистыми волосами, она была очень хороша, но при этом глупа и неразвита на удивление… К мужу она относилась вполне равнодушно, к дочери тоже. По желанию Алексея она сама кормила Таточку, но смотрела на нее, как на куклу, которую можно было украшать бантами. Вообще, бант играл большую роль в ее жизни. Помимо бесчисленных бантов, которыми она украшала себя и дочь, она убирала ими все комнаты, и Алексей смеялся, что скоро жаркое, рыба и даже пирожки к супу станут подаваться на стол в бантиках.

Алексей любил ее дразнить. Глупость жены ничуть не смущала его, напротив, видимо нравилась. Часто за обедом или вечерним чаем он наводил Зину на серьезные темы и от души хохотал, слушая ее рассуждения, поглядывая при этом на меня и как бы приглашая посмеяться над ее глупостью. Нередко он доводил Зину до слез своими насмешками и тогда утешал ее, как утешают малых детей – посылал за конфектами, обещал сводить в цирк или же купить новое платье.

Ко мне Зина относилась как к пожилой родственнице, приглашенной заниматься хозяйством. По ее словам, Алексей отзывался обо мне, как о несчастной, одинокой девушке, которой некуда преклонить голову, и уверял, что будет истинно добрым делом приютить меня у себя в доме, где к тому же я могу быть полезной по хозяйству. Я очень удивилась, услышав это. К чему понадобилось Алексею выдумывать такую неправду? Или, может, он боялся ревности жены? Но Зина нисколько не ревновала его ко мне: в ее семнадцать лет мои тридцать представлялись ей глубокой старостью.

Таточка была веселенькая, здоровая девочка, очень походила на мать и обещала стать такой же красавицей. Алексей ужасно ее любил. Он готов был целые ночи сидеть возле нее, когда она бывала больна, бежать за доктором или в аптеку торопить лекарство. Он находил в дочери такой ум, такие нравственные и душевные качества, каких не могло существовать в пятимесячном ребенке. Он был очень обижен, видя, что я не разделяю его восторгов и очень подружился с бонной, доброй, простодушной и недалекой девушкой, которая искренно привязалась к Таточке. Алексей полюбил заходить в детскую, чтобы с нею поговорить и вдвоем полюбоваться на ребенка, но тут, неожиданно для всех нас, Зина приревновала его к бонне и так сердилась и плакала, что Алексей принужден был уступить и прекратить свои частые посещения детской. За то он стал приходить по вечерам ко мне в комнату, где засиживался до часу, рассказывая про свою службу и поверяя свои сомнение и неудачи. Сначала отдаленно, в туманных намеках, стал он говорить, как ошибаются мужчины, увлекаясь хорошеньким личиком, и как бывают разочарованы впоследствии, убедившись, что женились на глупой кукле. Всё яснее и яснее становились его намеки. Он уже не скрывал от меня, что жалеет, зачем не женился на мне.

«Как бы мы могли быть счастливы, Елена, – говорил он мне, – ты именно та девушка, какая мне нужна!» Он уверял меня, что непременно развелся бы с Зиной, если бы не Таточка. О, как я стала их обеих ненавидеть! Они заняли мое место, они отняли у меня Алексея! Как бы я могла быть счастлива, особенно теперь, когда Алексей уже испытал любовь к хорошенькой, но глупой женщине. И всему мешала Таточка! Когда я сидела с нею, я чувствовала к ней то умиление и жалость, какую возбуждают обыкновенно маленькие беспомощные дети, но лишь только я уходила от нее, я тотчас принималась ее ненавидеть и готова была, кажется, убить ее.

В начале марта Таточка вдруг заболела. У ней началось воспаление легких, и болезнь приняла опасную форму. Бедная крошка мучилась ужасно, а мы все потеряли голову. Алексей метался по городу, отыскивая докторов и составляя консилиумы; между тем наш домашний доктор сказал мне по секрету, что только чудо может спасти девочку. Наконец, на десятый день, начался кризис, и к 11 часам вечера, к великому восхищению Алексея, доктора объявили, что ребенок вне опасности. Все ликовали, я тоже, но какая-то необъяснимая тоска давила меня. Я ушла к себе в комнату и, не зажигая огня, опустилась в кресло. Долго сидела я в темноте, но вдруг свет озарил меня, и я поняла, что тоскую потому, что Таточке стало лучше. Я всё время была убеждена, что она умрет, и ее выздоровление было для меня ударом. Боже мой, как низко я пала! Что сделала мне эта бедная, ни в чем неповинная крошка! Что если бы отец мой узнал, какие чувства способна испытывать его «честная Леночка», как он любил меня называть. Нет, прочь, прочь отсюда! Завтра же уеду всё равно куда, всё равно под каким предлогом!

Я долго плакала, пока не заснула, но сон мой был тревожен, я поминутно вздрагивала и просыпалась. Тяжелые кошмары мучили меня, и я забылась лишь на заре. Утром меня разбудил необычный шум: в соседних комнатах громко говорили, бегали, кто-то кричал, кто-то плакал. Я выбежала испуганная и узнала, что Таточка умерла. Она лежала уже застывшая, смерть очевидно последовала давно, еще ночью. С раскаянием вглядывалась я в ее кроткое, серьезное личико и спрашивала себя: «Ну что ж, довольна ты? Вот Бог исполнил твое злое желание и устранил с твоей дороги эту ни в чем неповинную девочку. Что ж, рада ты, счастлива?» И я горько плакала, и мне хотелось упасть перед ее кроваткой и каяться и вымолить ее прощенье. В это время меня позвали в кабинет. В комнате, кроме Алексея и доктора, было еще двое незнакомых мне мужчин. Один из них, следователь, как я узнала потом, заговорил со мной. Поглощенная своим горем, я рассеянно слушала его, но вдруг с ужасом разобрала, что он обвиняет меня в убийстве Таточки. Я дико смотрела на него. Что это – сон, бред? Я повернулась за объяснением к Алексею и отшатнулась, увидев его искаженное злобой лицо. Он близко подошел ко мне и с ненавистью глядя на меня, проговорил: «Ты задушила ее в надежде, что я разведусь с Зиной и женюсь на тебе. Так знай же, тварь, знай, змея, что этого никогда бы не случилось, потому что я всегда чувствовал к тебе физическое отвращение. Слышишь ли ты это? Понимаешь ли?» Вот всё, что он нашел мне сказать в ответ на мою любовь! И так мне стало это обидно, так больно, что я повернулась к следователю и сказала ему: «Делайте со мной что хотите, теперь мне всё равно».

II

Елену поместили на испытание в N-скую больницу для душевнобольных[30]. Больница находилась за городом и состояла из нескольких одноэтажных и двухэтажных домов, разбросанных среди соснового парка. Воздух был удивительный, тишина невозмутимая; несколько напоминало кладбище, но теперь, весной, кладбище это было веселое. Птицы весело пели, деревья зеленели, а вокруг хорошенькой, в русском стиле, церкви, садовники взрывали непросохшую еще землю и готовили клумбы для цветов.

Елена приехала больная и раздраженная, на всех сердилась и ко всему придиралась, но после трех недель спокойной, правильной жизни почувствовала себя значительно лучше. Бессонницы исчезли, нервы успокоились. Ей понравилась ее чистая, веселая комната, «келья», как она ее называла; понравилась Феклуша, сиделка, которая от нее не отходила, но более всего пришелся ей по душе доктор, под надзором которого она находилась. Она так с ним подружилась, что скоро стала рассказывать ему свои мысли и даже сны, чему весьма дивилась, так как характера была скорее замкнутого. Удивительного в этом было, впрочем, мало: Дмитрий Петрович Теняшов во всех возбуждал такие же чувства. То был человек простодушнейший и добродушнейший безо всякой хитрости. Ему недавно минуло 32 года, был он очень толст и неуклюж, так что издали походкой несколько напоминал медведя. Лицо, впрочем, имел приятное. Происходил он из известной морской семьи и первоначальное образование получил в Морском корпусе. Затем по призванию поступил в Медицинскую академию, где занимался очень старательно. Окончив курс, выбрал специальностью душевные болезни, к которым чувствовал сильное влечение и надеялся сделать в этой области много интересных открытий. Товарищи его по больнице весьма этим надеждам дивились, так как не находили в Дмитрии Петровиче или Мите, как его все называли, никакой наблюдательности и никаких психологических талантов. В N-ской больнице он впрочем весьма и весьма пригодился. Его безграничное добродушие успокаивало самых беспокойных больных, и он скоро был назначен заведовать буйным отделением.

Как большинство толстых людей, Митя был ленив и любил в свободное время лежать на своем широком турецком диване и мечтать. В мечтах своих он всегда представлял себя худощавым и стройным, удивительным красавцем и победителем сердец. Он любил романы из рыцарской жизни с турнирами, пирами и красавцами; был равнодушен к молодым барышням и мечтал о героине, «настоящей» героине, какие описываются в романах. К большому его сожалению, ему до сих пор всё еще не удавалось ее встретить, а потому естественно, что Елена произвела на него глубокое впечатление.

«Вот это любовь! – думал он – настоящая любовь! Как сильна должна быть ее страсть к этому Вершинину, если она могла решиться на такое преступление!» Вид же Елены, больной и измученный, тотчас возбудил жалость в его добром сердце. Он решил написать подробный психологический очерк ее душевного настроения и доказать суду, что в момент преступления она находилась в помешательстве или аффекте. Елену, конечно, оправдают, и тогда она поймет, кому обязана своим оправданием. Она узнает тогда, что можно и не будучи красавцем (Митя был уверен, что Алексей Вершинин удивительно красив) быть тем не менее рыцарем и уметь доказать дружбу не на словах только, а и на деле. Он нечаянно проговорился Елене об очерке, который предполагал написать, и о наблюдениях, которые с этой целью над нею производил, и та тотчас же изменила свое с ним обращение. Теперь Елена стала каждый день караулить его приход и, завидя в окно Митю, поспешно распускала по плечам свои густые белокурые волосы и, живописно задрапировавшись в белый шелковый платок, принимала театральную позу.

– Скажи, Нерон, – приветствовала она входившего Митю, – многих ли невольников ты сжег сегодня? Многим ли царедворцам послал яду? Доволен ли ты, о, кровожадный тиран, сегодняшним днем?

– Вы меня не узнаете, Елена Сергеевна? Это – я, ваш доктор.

– А, это вы, – и Елена проводила рукой по лбу, как бы стараясь что-то вспомнить. – Садитесь, я вам рада. Скажите, зачем вы сегодня, рано утром, прилетали ко мне в виде черного ворона?

– Я прилетал к вам, Елена Сергеевна?

– Ну, да. Вы медленно спускались, махая вашими черными крыльями, мерно, мерно, как орел спускается на ягненка. Один глаз у вас был оранжевый, другой – ярко-зеленый. А вчера вечером вы являлись мне в виде белого медведя. Вы влезли вон на то дерево, играли на балалайке и пели: «Чаруй меня, чаруй!» Скажите, зачем вы меня мучаете, являясь в разных видах, отчего не приходите всегда, вот как теперь, в виде доброго, славного Дмитрия Петровича, которого я так люблю?

– Как вы сегодня спали, Елена Сергеевна?

– Очень дурно. Меня ужасно взволновало то известие, которое вы мне вчера сообщили.

– Какое же известие я мог вам сообщить?

– Как, вы уже забыли? Да о том, что Шарлота Корде[31] приговорена к смертной казни. Ведь Шарлота – мой лучший друг, моя подруга детства. Неужели я могу оставаться равнодушной к ее судьбе? Она только что была объявлена невестой Шекспира. У них было уже взято купе в sleeping саг[32] и заказано помещение в Palace Hôtel в Монте-Карло[33], где они хотели провести свой honeymoon[34]. Бедная Шарлота! Я помню, когда мы были еще девочками, мы жили в Конго, в Африке. Мой отец строил там железную дорогу бельгийцам, а ее отец был миссионером. И вот в полдень, когда все спали, Шарлота приходила посидеть со мной в тени кокосовой пальмы и признавалась мне: знаешь, Елена, я так страстно люблю Уилли Шекспира, что готова ради него пожертвовать даже субботними бенефисами в Михайловском театре.

– Как ваш аппетит, Елена Сергеевна?

– Ела я недурно и даже довольно много. Но ведь это в последний раз, с завтрашнего дня я буду сидеть на хлебе и воде.

– Почему же так, Елена Сергеевна?

– Почему! Да потому, что меня выбрали папой. Вы еще этого не знаете? Как же! Старого папу прочь, а меня на его место. Voici, ma mule[35], – вытягивала она вперед свою изящно обутую ножку. – Baisez-la. Comment, vous ne voulez pas? Et bien, alors, va-t-en, vil esclave! Tu n’est pas digne de parler à l’Impératrice des Indes! Va-t-en, va-t-en![36] – и Елена грозно наступала на Митю. Тот поспешно ретировался и исчезал за дверью, а Елена ложилась на кушетку и от души хохотала.

– И затейница вы, барышня, как я погляжу – смеялась и Феклуша, обычная свидетельница таких сцен, – совсем вы нашего барина закружили.

А Митя, торопясь и переваливаясь на ходу, шел домой. Там, в письменном столе, хранилась заветная тетрадь, в которую он вписывал свои наблюдения над Еленой. Поспешно брался он за перо и писал:

«…с одной стороны, смешивает людей современных с героями древней жизни (меня с Нероном); с другой стороны, видит в животных знакомых ей лиц (я в виде черного ворона и белого медведя). С одной стороны, смешивает старинное с настоящим (Шекспир и sleeping саг[37]); с другой стороны, воображает себя папой (mania grandiosa[38]). С одной стороны…»

III

В конце июля прокурору Петербургского окружного суда доложили о приходе незнакомой дамы. Он прочел на поданной визитной карточке ничего не говорящее ему имя и вышел к ней в гостиную. Посетительница оказалась пожилой дамой, очень почтенного вида, с правильными, строгими чертами лица и седыми волосами. Одета она была в черном и как-то особенно изящно куталась в старинные, дорогие, черные кружева. Она спросила прокурора, он ли занимается делом Елены Мильтопеус, и на его утвердительный ответ, пожелала узнать, созналась ли обвиняемая в преступлении.

– Она всё еще упорствует, – отвечал прокурор, – но все улики против нее. Вопрос теперь в том, была ли она в здравом рассудке в момент преступления. С этой целью она помещена на испытание в N-скую больницу и находится под надзором опытного врача.

Дама помолчала и, вдруг, неожиданно для прокурора, заплакала.

– Бог мне простит, – проговорила она, крестясь, – может быть, я совершаю великий грех, но я не могу больше молчать.

И вот что она рассказала.

Мери Холмогорская рано лишилась отца и матери, всё детство провела в деревне у бабушки, а по смерти ее была привезена в Петербург и помещена в институт. Состояния у нее не осталось никакого. Бабушкино имение за долги было продано, и если ей и удалось попасть в институт на казенный счет, то лишь по усиленным хлопотам своей двоюродной тетушки, Зинаиды Мстиславовны Холмогорской, ухитрившейся сохранить, несмотря на бедность и старость, некоторые связи в высшем кругу, к которому Холмогорские принадлежали по рождению.

У этой же тетушки должна была проводить свои каникулы маленькая Мери. Зинаида Мстиславовна жила уже двадцать пятый год в четвертом этаже небольшого дома в конце Сергиевской, близ Таврического сада. Квартира была крошечная, мебель старомодная; прислуживала старая горничная, она же и кухарка, да в маленькой комнате возле передней обитал старый, престарый лакей, которого почему-то называли Габриэлем. Он должен был отворять двери и прислуживать за столом в те дни, когда у Зинаиды Мстиславовны бывали гости.

Вопреки обычаю старых девушек, Зинаида Мстиславовна не терпела ни собак, ни кошек, ни канареек, и в квартире ее царила невозмутимая тишина. Посетители были редки, всё более старые, совсем засохшие старички, да две-три приятельницы Зинаиды Мстиславовны, которых выездные осторожно извлекали из глубины кареты и, поддерживая, медленно возводили в четвертый этаж.

Племянницу свою Зинаида Мстиславовна очень любила, но по-своему: никогда не ласкала и не забавляла, никуда не возила, но зато по вечерам, после обеда, рассказывала ей историю рода Холмогорских. Род свой Зинаида Мстиславовна ценила очень высоко и знала в совершенстве все предания и все истории нескольких поколений.

Холмогорские были люди страстные, горячие, смелые и жестокие. Редко кто из них умирал своею смертью, всё больше на дуэли или на войне, или же задушенные собственными крепостными за невероятную жестокость. Зинаида Мстиславовна необычайно гордилась всеми подвигами своих предков, а насильственную смерть их считала даже за нечто особенное и весьма аристократическое.

Мери слушала молча, но восторгов своей тетушки не разделяла. Все эти жестокие, окровавленные предки возбуждали в ней отвращение. Вслух, впрочем, она этого не высказывала, да и вообще мало говорила. Зинаида Мстиславовна с горестью думала подчас, что последняя из рода Холмогорских не блещет ни живостью ума, ни познаниями. В институте Мери училась плохо, всегда из последних, и всякие упреки по этому поводу принимала чрезвычайно равнодушно.

Даже подрастая и развиваясь, Мери оставалась по-прежнему безучастной. Она не плакала, глядя на луну, не мечтала о женихах, не интересовалась ни любовью подруги к кузену, ни обожанием красивого учителя. Зинаида Мстиславовна начала давать ей читать разные невинные романы из старого шкафа и с изумлением замечала, что ее племянница бросала книгу на половине. Старушка вспоминала свою юность, свои грезы, втихомолку прочитанные романы, горячие слезы над страданиями влюбленных героев и с удивлением смотрела на Мери, которая в 17 лет оставалась по-прежнему ребенком.

Впрочем, к 16–17 годам у Мери появилась своего рода страсть, которая осталась, однако, неизвестной Зинаиде Мстиславовне. Страстью этой была необычайная в ее возрасте любовь к маленьким детям. Приезжая к своей тетушке на каникулы, она часто ходила в церковь, где простаивала всю обедню для того лишь, чтобы полюбоваться на детей, подносимых к причастию. Ее умиляли их раскрасневшиеся от жары личики, слезинки на их щечках, их маленькие ручки, тянущиеся к золотым крестам; их милый лепет волновал ее, и они представлялись ей маленькими птичками.

Мери бродила по улицам, особенно по утрам, отыскивая малышей, которых в это время выводили на прогулку. Она долго шла за какой-нибудь крошкой в большом, смешном капоре, обгоняла ее, заглядывала в ее розовое личико, прислушивалась к ее словам. Она завидовала матерям и гувернанткам и печалилась о том, что у нее нет такой же милой игрушки, которую она могла бы раздевать и наряжать, целовать и убаюкивать. Она подолгу простаивала перед магазинами детских вещей, внимательно рассматривая крошечные вязаные сапожки, маленькие штанишки, пеленки, чепчики и представляла себе детишек, для которых всё это было приготовлено.

Летом она еще более сближалась с ними. Зинаида Мстиславовна, отчасти по бедности, отчасти по старости, никуда не выезжала на дачу и чувствовала себя прекрасно на своем маленьком балконе; но Мери она каждый день посылала на несколько часов в Таврический сад в сопровождении старого Габриэля. Вот тут-то Мери и знакомилась с нянюшками и их питомцами. Детки охотно шли к ней на колени, подставляли свои личики под ее поцелуи и стряпали песочные пирожки на ее платье. Мери знакомилась также с мальчиками пяти, шести и семи лет и охотно бегала и играла с ними. Она искренно веселилась сама и всегда с грустью замечала, что пора будить старого Габриэля, сладко спавшего, пригревшись на солнышке, и идти домой обедать. Маленькие друзья ее провожали ее с триумфом до ворот и там обменивались с нею последними поцелуями и веселыми планами на завтрашний день. Страннее всего было то, что Мери искренно считала детей гораздо умнее и интереснее, чем институтских подруг своих и даже старую тетушку.

К девятнадцати годам Мери кончила институт и весною переехала к тетке. Зинаида Мстиславовна решила тогда, что следует вывозить Мери в свет и выдать ее замуж. Старушка волновалась всё лето и, едва дождавшись осени, послала за каретой, облекла бедного Габриэля в старую, съеденную молью ливрею, и пустилась делать визиты и возобновлять прежние связи. Осень стояла мокрая и ветряная, Габриэль, сидя на козлах, чихал и кашлял, а Зинаида Мстиславовна схватила инфлуэнцу. От непривычных ли выездов или от волнения, но инфлуэнца перешла на легкие, и бедная старушка скончалась.

Еще раз Мери осталась одинокой. Тетушка жила на пенсию и ничего племяннице оставить не могла. Первое время после похорон, Мери приютила у себя одна из знатных приятельниц Зинаиды Мстиславовны. Она, да и все старые друзья покойной, хлопотали и волновались, куда пристроить сироту. Одна лишь Мери ни о чем не заботилась. Привыкнув в институте к пассивной жизни, она была убеждена, что всё как-нибудь без нее устроится и за нее кто-нибудь решит. Пока же она каждый день гуляла, аккуратно являлась к завтракам и обедам, делала реверансы, желала доброй ночи и спокойно шла спать.

Между тем найти ей место оказалось очень трудным. Начальница института, зная плохое учение Мери, стеснялась рекомендовать ее в гимназии или институты; городские же и сельские училища казались слишком низкими «pour une Holmogorsky[39]». Наконец, один почтенный старичок, запинаясь и конфузясь, предложил Мери место помощницы начальницы детского приюта, состоящего под покровительством одной очень важной особы. Старичок ждал негодования и упреков; судите же его удивление, когда Мери вся вдруг порозовела, рассмеялась и очень обрадовалась. «Детки! Господи! Ее давнишняя мечта! Играть с ними, разговаривать, раздевать и одевать их – да какое же это счастье! Да какая же это радость!» Старичок даже прослезился, видя ее восторг, а Мери мигом оживилась, собралась, и через четыре дня была уже в приюте.

Приют обладал большими средствами и был устроен очень роскошно. Помещался он на окраине города, в собственном каменном доме. Комнаты были высокие, светлые, с отличной вентиляцией; кроватки выкрашены в белый цвет. Имелись даже отдельные комнаты с ваннами, словом, был настоящий детский рай.

Не забыты были также заведующие приютом, и Мери отвели веселую, светлую комнатку. Управляла приютом вдова из великосветской обедневшей семьи; помощницы ее были также тщательно подобраны. Каждый день приходил доктор и имелся батюшка, в шелковой рясе с густой, тщательно расчесанной, бородой.

Но не они интересовали Мери: она думала лишь о детях. Детей принимали в приют от 3-х месяцев до 7 лет, преимущественно сирот. После 7 лет их отсылали куда-то в имение, где учили ремеслам и наукам. Приют разделялся на старшее и младшее отделение. Мери назначили в старшее, к детям от 3 до 7 лет. Нечего говорить, что в первые же дни она сделалась их любимицей. Детки бегали за ней, слушались только ее, окружали и целовали Мери. Эта детская любовь была столь заметна, что даже возбудила зависть в прочих помощницах. Они стали толковать, что Мери балует и льстит детям. В сущности же дело объяснялось гораздо проще. Взрослые смотрят обыкновенно на детей несколько свысока, милостиво выслушивая их маленькие глупости и отвечая им шуткой. Мери же обращалась с детьми, как с равными и находила их разговоры несравненно интереснее разговоров взрослых. Детки же в этих случаях народ очень чуткий.

Более всего пленяла Мери всегдашняя детская веселость. Дети были настоящими маленькими философами; вставали и засыпали со смехом; лишь они одни были благодарны Богу за тот мир, который Он создал, и непрестанно славили Его своими милыми голосками. Всё радовало и веселило их. И луч солнца, игравший на белоснежной стене, и кошечка на соседней крыше, и воробей на садовой дорожке. Они не знали никаких светских приличий, не научились еще лгать и скрывать свои чувства. Они доверчиво окружали всех входивших и ласково смотрели на них своими светлыми глазками.

Удивлялась Мери также тому, как они все мало плакали.

Правда, подчас ей случалось подметить среди веселой толпы залитое слезами личико какого-нибудь малыша, молча, но горько о чем-то плакавшего. Первое время Мери брала его на колени, ласкала и утешала; тогда ребенок разражался рыданиями и с трудом успокаивался. Скоро Мери поняла, что дети не всегда плачут от какой-нибудь причины, и что часто плач является своего рода реваншем за постоянный смех. Она не тревожила их больше, а лишь исподтишка следила, как ребенок с невысохшими еще слезами приглядывался уже к игре товарищей, готовый принять в ней участие.

Милые, милые детки! Мери думала о них целыми днями, даже тогда, когда уходила в отпуск. Старые друзья ее тетушки испытывали легкое угрызение совести, запрятав молоденькую девушку в приют, и часто приглашали ее на свои вечера, желая хоть немного повеселить «бедняжку». Если бы только они знали, как скучала она на их собраньях! Как тихо и чинно казалось ей всё! Как неискренны их разговоры! «К чему они все лгут, – думала она, – зачем спрашивают про мое здоровье и занятия, хотя это совсем их не интересует. К чему эти любезные слова, когда завтра, встретив меня на улице, они, пожалуй, меня и не узнают».

Особенно тяжело ей было с молодыми людьми. Сидя с ними рядом, Мэри испытывала неловкость, даже более: отвращение. Особенно не любила она одного молодого гусара, удивительно красивого, с черными глазами и усами и ярко-красными губами. Мери даже садилась от него подальше, так боялась она ударить его за то отвращение, которое он в ней возбуждал, а особенно за его красные губы и за молодецки закрученные усы.

Со стариками Мери было гораздо легче. Она доверчиво рассказывала им про своих деток, про их шалости и удачные слова, оживлялась, розовела и смеялась.

Когда же кончался вечер, с каким удовольствием спешила она домой, в приют! Ей представлялся завтрашний день, смех, шалости и веселье. Никто не станет притворяться, все дети с любовью окружат и станут целовать ее и ревновать друг к другу.

Так счастливо для нее прошла вся зима. Весною же Мери стали беспокоить сны. Она, вообще, отлично спала и сны видела редко. Но если они являлись, то всегда целой картиной, настолько яркой, что надолго запечатлевались в ее памяти.

Ей снилось ярко-синее море, мраморные дворцы, лодки, покрытые пурпуром, тропическая зелень, залитые солнцем сады… Всё это не было лишь мимолетными видениями, а составляло целую историю. То убийство римского императора, то войну, то появление отвратительных чудовищ.

Перед нею проходили неведомые люди, слышались разговоры, где древнее забавно смешивалось с современным, как нередко случается во сне. Мери любила свои сны и часто рассказывала их подругам в институте, a те удивлялись и спрашивали ее, где она прочла все эти сказки.

Совсем другие сны снились ей теперь.

Опять, как прежде, являлась целая картина, но не яркая, не солнечная, а мрачная и угрюмая. Где-то, в темноте, какие-то палачи терзали и мучили маленьких детей. Дети плакали, молили о пощаде, протягивали свои окровавленные ручки, но их не щадили, и истязание продолжалось по-прежнему. Самое же ужасное было то, что Мери во сне ни только не страдала за этих несчастных, ни только не старалась спасти их, а, напротив, наслаждалась их муками, их мольбами и слезами. Она просыпалась вся разгоряченная, сердце ее усиленно билось. Несколько минут продолжалось такое состояние; сознание медленно возвращалось к ней. Наконец она приходила в себя, и тогда стыд охватывал ее. Она одевалась, выходила к детям и не смела ласкать их. Она чувствовала себя виноватой перед ними, она стыдилась их. Эти сны стали повторяться так часто, что Мери решила спросить совета у доктора. Она рассказала ему осторожно, тщательно скрывая испытываемое наслаждение, а лишь жалуясь на тяжелые сны. Доктор выслушал ее и, как-то странно улыбаясь, сказал: «Выходили бы вы скорей замуж, барышня. Что вам с чужими-то ребятишками возиться».

Мери ушла от него в негодовании. Она чувствовала себя оскорбленной, она плакала от обиды, хотя и не могла понять, в чем именно заключалась обида.

Она обратилась тогда к священнику. С ним Мери была гораздо откровеннее. Батюшка молча выслушал ее, и когда она кончила, сказал внушительно: «Молитесь святым Киприану и Иустинии; они избавляют людей от навязчивых мыслей».

Мери стала молиться святым Киприану и Иустинии, но сны являлись по-прежнему, даже чаще прежнего. Мало-помалу она привыкла к ним и не чувствовала более такого стыда. Она даже вступила в сделку со своей совестью. «Что же такое? – утешала она себя, – ведь это сны, и ничего более. Никому вреда они не делают, a мне доставляют удовольствие». И Мери решила не бояться больше своих видений, а лишь сильнее любить и ласкать детей, как бы прося у них прощение за свою жестокость.

В апреле Мери перевели в младшее отделение. Дело тут было совсем иное и для Мери еще занимательнее. Прежние питомцы ее были маленькими людьми, сознательно рассуждающими; теперешние же больше походили на зверьков. Широко раскрыв глазки, они глядели бессознательным взором на что-либо блестящее или ловили воздух ручками и сжимали маленькие кулачки. Никогда еще Мери не доводилось видеть таких крошек, и она целыми часами просиживала возле них, как бы стараясь рассмотреть эту забавную машинку и отгадать, почему она движется. Их полная беспомощность трогала ее, и она скоро привязалась к ним, особенно же к маленькому шестимесячному Павлику.

Что это был за прелестный мальчуганчик! Беленький, пухленький, с чудными синими глазками и со светлыми волосами, которые золотились на его розовеньком затылке. Он всем улыбался, всем смеялся, ко всем шел на руки. Вряд ли он различал людей, но улыбка у него была ангельская. Никто не мог пройти мимо него, не оглянувшись. Что-то духовное светилось в его личике; про таких детей в простонародье говорят, что они не живучи.

Его спинка еще не сформировалась, и бедный мальчик не умел сидеть один. Мери все дни просиживала, держа его на коленях и наслаждаясь теплотой его тела. Павлик так был свеж и здоров, что от него шел запах свежего яблочка. Мало-помалу Мери стало казаться, что он ей родной. Все другие были хороши, но Павлик был ближе и дороже ей. Весь приют шутил и острил над ее привязанностью, но Мери не обращала ни на что внимания. Какая-то сила тянула ее к Павлику. Тайком от всех она сшила ему прелестное платьице, всё из кружев и голубых лент и, нарядив его, понесла к причастию в одно из воскресений. Они оба так были милы, что в церкви невольно на них заглядывались.

Вдруг Павлик заболел. У него сделался сильный жар и покраснело горлышко. Доктор пришел и сказал, что у него дифтерит, а, может, и простая ангина, и что всё выяснится в первые же дни. Мальчика должны были перенести в заразное отделение, но Мери так плакала, так молила, что решили поставить его кроватку, вопреки приютским правилам, в комнату Мери с тем, что она будет ухаживать только за ним, а к другим детям выходить не станет.

Тяжелые дни настали для Мери. Это было ее первое большое горе. С каким отчаяньем смотрела она на больного Павлика, с какой мольбой обращалась к образу Божией Матери, плакала и молила Ее сохранить ее любимого деточку! Она не спала две ночи, почти ничего не ела, осунулась и побледнела. К концу третьего дня доктор объявил, что опасность миновала. Действительно, Павлик смотрел веселее, а уснув, даже улыбался, Мери с восторгом глядела на него, прислушивалась к его ровному дыханию, и никогда еще жизнь не казалась ей столь прекрасной.

Был вечер. Она потушила лампу и, оставив гореть лишь лампадку, села в глубокое кресло, рядом с кроваткой Павлика. Ей хотелось помечтать о будущих счастливых днях, когда мальчик выздоровеет, но усталость и тревога последних дней сказались, и она задремала, откинувшись на спинку кресла… Страшный, всё тот же отвратительный сон приснился ей. Но никогда еще не был он так ярок, никогда еще не наслаждалась она так сильно мучениями терзаемых детей. Ей хотелось самой истязать их и увеличивать их страданья. Сердце ее страшно билось, вся кровь загоралась. Мери проснулась, но сознание не возвращалось к ней. Сладкая истома охватила ее и, повинуясь непобедимому безумному желанию, она низко, низко склонилась над кроваткой и обоими руками судорожно сжала шейку мальчика…

В коридоре что-то упало и загремело. Мери очнулась, откинулась назад и глядела перед собою диким взором. Всё было тихо, лампадка теплилась перед образом, Павлик неподвижно лежал в кроватке. Сознание постепенно возвращалось к Мери, и она всё поняла. Страшное отчаянье охватило ее. Она билась и рыдала в ногах малютки. Мысль, что всё кончено, что никогда более Павлик не улыбнется ей, была нестерпима. «Никогда! Да разве это возможно! Чем же жить-то я буду? Такой хорошенький мальчик, такие милые глазки и вдруг никогда, никогда больше я их не увижу!» Она совсем потерялась, вынула Павлика из кроватки и то носила его по комнате, прижимая к себе, то садилась и, качая ребенка, повторяла бессмысленные слова: «Рыбка моя, Павлик мой, не оставляй меня, не уходи от меня! Птичка моя райская, люблю тебя! Господи, Господи, оставь мне его еще хоть на недельку, хоть только на денечек!» Она несчетно целовала неподвижное личико мальчика, его ножки и ручки. Вдруг мысль, что он, может быть, еще не умер, мелькнула у нее. Она бережно уложила ребенка в кроватку и побежала в комнату начальницы.

– «Доктора, доктора скорей, пошлите за ним, – кричала она, вбегая, – голубушка, Анна Васильевна, знаете ли вы, что случилось? Ведь я задушила Павлика!»

* * *

«Разумеется, долг приказывал мне довести тотчас же всё случившееся до сведения полиции, – продолжала свой рассказ Анна Васильевна, – но Мери была так еще молода, и невинна, и беззащитна! Страшно показалось мне губить бедную девушку, тем более, что ведь преступления на самом деле и не было. Произошло всё вследствие какой-то странной, мне непонятной болезни. Раскаянье ее было самое искреннее, и я знала, как горячо любила она бедного мальчика. К тому же, если бы всё стало известно, какой позор для нашего заведения, какое горе для высоких покровителей, так много уделяющих и денег, и внимания на приют! Тем более, что бедный Павлик был подкидыш и никто бы о нем не спросил. Я решила всё скрыть – теперь я вижу, что поступила дурно. Труднее всего мне было уговорить доктора. Сначала он и слышать ничего не хотел и если, наконец, сдался на мои доводы, то лишь потому, что чувствовал себя отчасти виноватым. «Она обращалась ко мне за советом, – признавался он мне, – а я оттолкнул ее грубой шуткой. Как мог я это сделать!» Наконец я уговорила его написать свидетельство, что Павлик умер от дифтерита. Под предлогом заразы я никого к нему не пустила, сама одела и уложила бедного ангела в гроб, сама отвезла его на кладбище. Мери всё это время лежала в моей комнате в жару и в слезах. После похорон я имела с нею серьезный разговор. Я сказала, что она не имеет более права ходить за детьми и должна переменить свои занятия. Мери во всем со мной согласилась и поручила мне устроить ее дальнейшую судьбу по моему усмотрению. После некоторых поисков мне удалось найти ей место demoiselle de compagnie[40] у одной пожилой дамы, моей знакомой, уезжавшей лечиться за границу, на целый год. В июне они уехали. Через месяц я получила письмо от моей приятельницы, в котором она горячо благодарила меня за Мери, хвалила ее усердие, доброту, кротость и говорила, что полюбила ее, как родную дочь. Я искренно порадовалась за бедную, одинокую девушку и была весь этот год уверена, что она живет за границей. Но вот, на днях, я случайно встретила мою знакомую, только что вернувшуюся домой и от нее узнала, что Мери еще осенью, в Меране[41], вдруг так затосковала по России, что даже заболела, и ее пришлось отправить назад в Петербург. Всю зиму они переписывались, и из ее писем моя приятельница узнала, что Мери удалось поступить бонной к маленькой девочке в добрую семью, где ей было очень хорошо. Но весною в этой семье произошла ужасная драма: ее маленькая воспитанница была задушена ночью родственницей отца, влюбленной в него девушкой. Известие это меня чрезвычайно поразило. Конечно, может быть, я несправедлива к бедной Мери, но согласитесь, что уж очень здесь странное совпадение. Вот почему я и решила прийти к вам».

* * *

В тот же день Мери Холмогорская была арестована. Она жила на даче, в Петергофе, где благодаря прекрасному аттестату, выданному ей Алексеем Вершининым, она нашла место бонны в очень почтенной семье к десятимесячному мальчику. При первых же вопросах она созналась в убийстве Таточки, но говорила о нем с равнодушием, как будто дело шло о чем-нибудь повседневном и обычном. Гораздо более чувства выказала она, прощаясь с своим питомцем. Она горько плакала, расставаясь с маленьким Жоржиком, к которому уже успела горячо привязаться.

IV

Когда весть об аресте Мери Холмогорской дошла до N-ской больницы, то Елена очень смеялась и дразнила Митю.

– Как мне вас жаль, Дмитрий Петрович! Как грустно, что ваша статья, ваш чудесный психологический анализ, который должен был прославить ваше имя, вдруг неожиданно пропадет даром. Какая ужасная для вас неудача! Знаете что: не убить ли мне и в самом деле кого-нибудь из дружбы к вам?

– Вы всё смеетесь надо мной, Елена Сергеевна.

– Нисколько. Ведь должна же я чем-нибудь отблагодарить вас за ваши заботы обо мне. Не пропадать же вашему таланту даром. Другого такого случая, пожалуй, и не представится.

Но, посмеявшись вволю, Елена вдруг расплакалась и горько начала упрекать Митю:

– Как вы смели подумать, что я способна на такое гнусное преступление! Как могли вы допустить такую дикую мысль! Я вам никогда, никогда этого не прощу!

К вечеру они, впрочем, помирились и вышли вместе на обычную прогулку в парк. Получив свободу, Елена по-прежнему оставалась в больнице. Она сказала директору, что пребывание в ней благотворно отразилось на ее здоровье и просила позволения еще некоторое время продолжать леченье. Эта просьба изумила всех докторов. Они привыкли к тому, что их выпущенные пациенты спешили обыкновенно скорее прочь, без оглядки, надеясь никогда назад не возвращаться. Со времени основания больницы это был первый случай, что больной добровольно оставался в ней. Но заметив ежедневные прогулки Елены с Митей и блаженно – счастливое лицо последнего, доктора поняли в чем дело и перестали удивляться.

Но не легко доставалось счастье бедному Мите! Елена была капризна, нервна и раздражительна. Порой

«Было милое смущенье,

Были нежные слова»[42],

a затем следовали дерзости, насмешки, оскорбления. Митя всё сносил терпеливо и ухаживал за Еленой, как за больным ребенком. Между тем в душе ее шел разлад.

«Неужели тебе опять хочется любви? – с горечью упрекала она свое сердце. – Мало что ли обид и оскорблений принесла тебе первая? Неужели ты хочешь вновь испытать этот позор?

«И почему же Митя меня любит? – спрашивала себя Елена. – Папа говорил мне: будь добра, нежна, внимательна и ты победишь сердце любимого тобою человека. А между тем, разве я была добра к Мите? Я никогда не интересовалась ни им, ни его делами, я лишь смеялась над ним и дразнила его. За это-то он и полюбил меня. Но что же будет дальше? Значит, если я когда-нибудь скажу ему серьезно, что люблю его, то он тотчас же меня разлюбит; пожалуй, даже почувствует ко мне отвращение, как Алексей. Следовательно, чтобы удержать его любовь, я всю жизнь должна дразнить и разжигать его, как делают дурные женщины. Неужели я соглашусь на такую постыдную роль? И не лучше ли уж мне навеки отказаться от любви, уехать теперь в Италию и жить там, пока не успокоюсь, a затем вернуться в Россию и взять на воспитание одного или двух бездомных мальчиков. Я постараюсь научить их не быть эгоистами, не обижать девушек, не играть их сердцами, не топтать их жизни. И если мне удастся воспитать двух честных мужчин, то разве это не будет великим делом?»

Но в то время, когда ум ее об этом мечтал, сердце говорило иное. Сердце оставалось равнодушным к мысли о чужих мальчиках: оно предпочитало своего собственного. В душе своей Елена заслышала новые голоса:

«Опомнись – говорили они ей, – ведь тебе 30 лет. Пора спуститься на землю с твоих заоблачных высот. Ты убедилась, что тех идеальных людей, о которых ты мечтала, не существует на свете, и что настоящие люди более похожи на животных. Ну, так вот и ты попробуй этой животной жизни, может быть, ты в ней найдешь то счастье, которое тщетно искала раньше. Ты встретила человека, который тебя любит. К чему мучить себя вопросами, почему и отчего он любит. Возьми его любовь и наслаждайся ею. Не пропускай жизни. Смотри, осень близка. Она уж надвигается»…

Эти «вульгарные», как называла их Елена, голоса всё сильнее и сильнее овладевали ею и, к ее большому горю, вытесняли прежние, поэтические грезы.

Несправедливые, как все женщины, Елена не замечала, что в любви к ней Мити было много рыцарского, много жалости и сострадание к больной, измученной девушке, горько обиженной несправедливым обвинением. Но Елена не хотела этого замечать и приписывала его любовь одному лишь своему, правду сказать, довольно грубому и неумелому кокетству.

* * *

Елена сидела одна в парке, на берегу пруда. Она читала только что полученное из-за границы письмо от Алексея Вершинина. Это было первое его письмо со времени ее ареста. Он только что узнал о признании Мери, и письмо было извинительное.

«…И как могла мне прийти дикая мысль обвинить тебя, моя бедная Елена! Подлинно я потерял разум с горя по Таточке. Как ты должна была страдать, сколько тяжелых минут перенести! О, сколько раз я думал о тебе в эти месяцы и как мне тебя не доставало! Ты знаешь Зину: она интересуется лишь своими шляпками и бантами, до меня же, до моего сердца и души ей всё равно. О, как жажду я поговорить с тобою, Елена, мой всегдашний верный друг! Конечно, я непременно бы развелся с Зиной и женился бы на тебе, но, видишь ли, жена теперь беременна, и ты понимаешь, что я не могу бросить ее и моего будущего ребенка. Но и ты мне нужна. Я предчувствую, что ты не захочешь жить вместе с нами после всего случившегося, но нельзя ли тебе поселиться где-нибудь поближе к нам, чтобы я мог каждый день у тебя бывать. Мне так нужны твои добрые советы, твои дружеские утешения»…

Елена с ужасом читала письмо. «Боже мой, неужто опять начнется этот кошмар! Неужели никогда не освобожусь я от этих проклятых чар? О, Господи, спаси меня! Скорей, скорей замуж за Митю! Пусть он укроет и сохранит меня от Алексея. Ведь если я обвенчаюсь с ним, если побываю в церкви и дам обещание в верности, то тогда все мои заботы должны принадлежать одному лишь Мите. Даже если Алексей будет несчастен, то и тогда я ничего более не могу для него сделать, а обязана думать лишь о своем муже».

Елена отложила письмо и осмотрелась кругом. Стояла прекрасная теплая осень, какая иногда бывает в Петербурге после обычного петербургского холодного лета. Деревья желтели и краснели в своем пышном, осеннем уборе, по нежно-голубому небу плыли облака, в воздухе носились какие-то пушинки. Уже чувствовалось приближение холодной сырой осени, но так еще хороши, так теплы были эти последние летние дни!

«The Golden Autumn»[43], вспомнилось Елене название давно прочитанного ею романа, «золотая осень! Вот и в моей жизни также случилось. Мое лето было холодное и угрюмое, полное слез и тоски; но, может быть, зато осень будет хороша, и этими осенними днями насладишься еще сильнее, чем летними, именно потому, что они последние, а там наступит холодная зима…

В стороне что-то зашуршало. Елена оглянулась и в конце аллеи увидала спешившего к ней Митю. С нежной насмешкой смотрела она на его смешную походку, на счастливое, добродушное лицо и думала: «Вот он, мой Golden Autumn!»

Жалость

I

– Ляля!

Молчание. Худенькая белокурая девочка сидит на полу возле раскрытого книжного шкафа и жадно читает.

– Ляля! Ты меня слышишь? Брось книгу и иди обедать! Ляля! Да очнись же, матушка!

Лялю, наконец, отрывают от книги и ведут обедать. За столом она сидит молча, тупо смотря на родных. Лицо ее опухло и покраснело, наклоняясь над книгой. Всё тело болит от неловкой позы, но она ничего не замечает. Ум ее продолжает еще витать в том прекрасном сказочном мире, куда его перенесло чтение. Действительная жизнь маленькой Ляли так скучна, так бесцветна, так однообразна! Так надоели одни и те же приевшиеся лица! Других же нет и пойти некуда. У Ляли Радванович нет ни знакомых, ни подруг. Ее никуда не возят; она не знает ни детских балов, ни игр. Ее родители люди серьезные, бедные, трудящиеся. Им не до праздников и не до увеселений.

Ляля еще не поступила в гимназию и учится дома. Учение мало ее интересует. Вся ее радость, всё ее счастье – книги. Она читает с утра до вечера, с трудом отрываясь от книг для обеда, уроков и прогулки. Никто не контролирует ее чтения. Книжный шкаф стоит без ключа. Ляля берет из него, что хочет: «Анну Каренину», «Историю жирондистов», «Нана»[44], «Путешествие инока Парфения»[45] и т. п. Многого она, разумеется, не понимает; иногда, соскучившись, пропускает целые страницы. Впрочем, это ничуть не мешает интересу чтения. Часто она развертывает книгу на половине и тотчас же погружается в интригу романа; читает его до конца, а, затем кончив, прочитывает начало. Голова ее всегда полна героями и героинями; картины гор, морей, разных городов витают перед нею. Она отвечает родным невпопад, глядит, не видя ничего перед собою, бледнеет, худеет, жалуется на головную боль. Встревоженные родители находят, что Лялю следует развлечь, свести в театр. Долго выбирают пьесу и, наконец, везут ее смотреть… «Отелло», с участием заезжего знаменитого трагика. Театр действует на Лялю еще сильнее, чем книги. Она живет на сцене, не отрывает глаз от актеров, негодует на антракты. В сцене удушения Дездемоны она дрожит и плачет. Ночью Ляля не спит и со страхом смотрит в темноту. Ей чудится, что кто-то приближается к ней, наклоняется и хочет задушить. Ляля вскрикивает и просыпается в холодном поту…

Вот Ляле минуло 15 лет. Путешествия исторические и политические и сочинения не интересуют ее более. Она предпочитает им романы, в особенности объяснение в любви. Это и понятно: ведь Ляля влюблена. Случилось это внезапно. Два года тому назад один дальний родственник, моряк, перед отъездом в кругосветное плавание заехал к родителям Ляли проститься и подарил им свой портрет. Моряка угостили обедом, а портрет вставили в красную плюшевую рамку и повесили на стену. На Лялю моряк не произвел никакого впечатления; она в то время увлекалась чтением «Тысячи и одной ночи» и жила больше в Персии, чем в Петербурге. Но через два года, случайно взглянув на его портрет, Ляля вдруг почувствовала, как затрепетало ее сердце. Она стала всё чаще и чаще подходить к портрету и через неделю была влюблена в Константина Р-ского. Целый день, сидя за уроками, играя на рояле гаммы, гуляя по улицам, а особенно вечером, ложась спать и погасив свечу, она мечтала о нем и рисовала картину будущего счастья, когда Р-ский вернется из плавания и женится на ней. Почему-то в ее мечтах родители не соглашались на этот брак; тогда милый, дорогой Костя похищал ее из окна, по веревочной лестнице. Они вместе бежали в Италию, в Венецию и, Боже, какое счастье ждало их там! Ляля рисовала себе их объяснение в любви, их ласки, их образ жизни. Несмотря на беспорядочное чтение, Ляля была так наивна и невинна, что в мечтах ее после целого дня горячих поцелуев они вечером желали друг другу спокойной ночи и расходились по своим комнатам…

Вскоре, однако, Лялины подруги по гимназии, в которую она год тому назад поступила, нашли нужным ее «просветить». Во всю свою последующую жизнь Ляля не могла забыть этого «просвещения». Как-то раз в большую рекреацию, во время завтрака, разговор зашел о любви. Девочкам было 14–15 лет, и тема эта одинаково всех интересовала. Ляля горячо, с пафосом, о ней говорила, называя любовь «святым» чувством. Товарки ее переглядывались между собою и хихикали:

– Да она совсем еще дурочка, – решила одна из них, – послушай, Варя, ты сидишь с ней на одной скамейке, тебе следует «все» ей объяснить.

Варя отнекивалась, девочки настаивали. Ляля, широко раскрыв глаза, удивленно переводила их с одной на другую. Наконец Варя сдалась на доводы товарок, обняла Лялю за талию, увела ее в уголок и шепнула несколько слов на ухо. Девочки с интересом следили за «просвещением». Ляля побледнела, зашаталась и с диким видом смотрела на Варю. Всё помутилось в ее глазах, и она бы упала, если бы не подхватили подруги.

– Воды скорей, бегите за Августой Петровной! – испуганно кричали девочки.

За классной дамой побежали.

– Радванович, голубушка, не выдавай нас! – растерянно шептали гимназистки.

Классная дама испугалась, увидав Лялю. Она сама свела ее вниз, помогла одеться и отправила домой на извозчике в сопровождении школьного сторожа.

Дома Лялю мигом раздели, напоили малиной и уложили в постель. Ляля ничего не говорила и молча всему повиновалась. Она чувствовала себя раздавленной и не могла собрать мыслей. Только ночью, когда все уже уснули, она, наконец, сообразила, в чем дело, и горько заплакала, забившись в подушку и изо всех сил сдерживаясь, чтобы ее не услышали.

«Кончено, всё кончено! Прощай, светлая мечта о Косте! Всё погибло: она обречена на вечное девичество, на вечное одиночество». Это было первое большое горе в жизни Ляли, и долго не могла она оправиться и забыть его. Тяжелее всего было то, что не о чем стало больше мечтать. Мечты были насущной потребностью Лялиной жизни.

Отнимите табак у ярого курильщика или вино у пьяницы, и вы поймете ее состояние. Страдания Ляли к концу второй недели стали невыносимы, и неизвестно, чем бы они кончились, если бы, вдруг, блестящая комбинация не пришла ей в голову.

Ляля решила, что когда Костя Р-ский сделает ей предложение, то она его примет, но затем, через несколько дней, уведет его в сад, в старую беседку, и там скажет ему, что она случайно, в гимназии, узнала в чем заключается брак. Что «это» противно ее убеждением, и она никак согласиться на то не может. Вместо того Ляля предложит Косте жить по-братски, но так как без детей им будет скучно, то после свадьбы они оба поедут в Воспитательный дом и выберут там себе по вкусу девочку и мальчика. Костя наверно согласится. Он ведь такой деликатный! Ему самому наверно всё «это» противно. Ляля была в восторге от своей идеи. Обрадованное воображение заработало с новой силой, и картины их будущей жизни и семейного счастья замелькали перед Лялей, радуя и веселя ее и скрашивая ее грустную молодость.

II

К девятнадцати годам судьба Ляли круто изменилась. Родители ее умерли, и Лялю взяла к себе тетка, бездетная вдова. Она горячо полюбила племянницу и решила сделать ее наследницей своего состояния. Ляля стала богатой невестой. К этому времени она кончила гимназию, и тетка решила, что пора вывозить ее в свет. Ляля сама мечтала о людях. Она выросла в одиночестве, а потому люди интересовали ее больше всего: больше книг, больше театра. К тому же она всё более и более мечтала о любимом человеке и надеялась встретить его в обществе. Константин Р-ский давно уже женился в Севастополе, где служил, вернувшись из плавания. Ляля горько плакала, узнав о его женитьбе. О, глупый человек! Он и не подозревал, какое счастье ждало его в Петербурге!

После этой измены Ляле пришлось испытать еще две сильные страсти: одну к Борису Троекурову, герою «Перелома» романа Маркевича[46]; другую – к шведскому наследному принцу[47], портрет которого случайно попался ей в руки. Но теперь оба эти увлечения уже прошли, и Ляля мечтала, как встретит она прекрасного, доброго, умного человека, который откроет ей свою душу и оценит ее сердце.

Тетушка Ляли принадлежала к так называемому «хорошему обществу». Люди, принимаемые ею, были прекрасно воспитаны, тщательно вымыты и нарядно одеты. Ляля любовалась на блестящую отделку их ногтей и безукоризненные проборы волос, но очень удивлялась ничтожеству их разговора. Не то, чтобы не было между ними умных людей; встречались и умные, хоть и не в большем числе. Но они тщательно старались подавить в себе всякую оригинальность и своеобразность. У всех была одна цель: ничем не выдаваться и во всем походить на других. Удивлялась Ляля также тому, как плохо они были образованы в литературном отношении и как мало они читали. Они знали все знаменитые произведения по названию, но, по-видимому, не нашли еще времени, чтобы их прочесть. Плоские шуточки, глупенькое балагурство, ничтожный flirt – вот всё, чем наполняли они вечера и собрания.

Два-три человека принялись было серьезно ухаживать за Лялей, но она с негодованием их отвергла. «Им не я нужна, а ваши деньги, – заявила она тетке, – меня же берут лишь в придачу».

Ляля отчасти была права. Ее женихи не настаивали, не отчаивались, а найдя через несколько месяцев (а иногда и недель) более сговорчивую невесту с хорошими средствами, посылали Ляле пригласительный билет на свою свадьбу.

Раз как-то она поехала на журфикс к одной из своих приятельниц. Народу собралось немного. Выпив чай, молодежь из столовой перешла в гостиную и хотела было начать игру в «secretaire»[48]. В это время из кабинета хозяина дома, где сидели «большие», к молодежи присоединился Виктор Б-в. Он, впрочем, и сам был еще молод, лет 27–28, не более, но удивительно серьезен и сосредоточен для своих лет. Он некоторое время молча присматривался к игре, и вдруг заговорил. По какому-то поводу он затеял спор с кем-то из присутствующих. Тот было отвечал ему, но скоро замолк, и разговор перешел в монолог Б-ва. Он говорил горячо, пылко, волнуясь о Боге, о любви, о христианстве. Голос его, глухой вначале, звенел, его смуглое, бледное лицо покраснело, черные глаза сверкали. Все молча слушали, не смея пошевелиться, и, как очарованные, не сводили глаз с оратора. На Лялю он произвел глубокое впечатление. Ей едва удалось обменяться с ним несколькими словами, но образ его, как живой, стоял перед нею. Ляля сделалась усердной посетительницей журфиксов своей подруги, но увы, Б-в более не появлялся. Поборов свою стыдливость, Ляля начала про него расспрашивать. Ей сказали, что он начинающий писатель и очень странный человек: то вздумает ходить каждый день, то исчезает по целым годам. Ляля тотчас купила его повести и принялась читать. Несмотря на всю симпатию к автору, литературное чутье Ляли, развитое многочисленным и разнообразным чтением, подсказало ей, что у Б-ва не было художественного таланта. Его герои были холодны, неуклюжи и прямолинейны. Они напоминали наивные рисунки древних египтян. Но прекрасная душа автора сквозила в каждой строчке; горячее сердце, любовь к правде, жажда справедливости – всё это пленило Лялю. Она уже любила Б-ва; она искала встречи с ним на улице, в театре, в обществе и тосковала, не находя его – Б-в исчез бесследно.

Прошло больше года. Однажды осенью Ляля, просматривая утром газету, наткнулась на известие, которое заставило ее похолодеть. Вот что там стояло:

«Наш молодой, подающий большие надежды, писатель, Виктор Б-в, находится в настоящее время в Киеве, в больнице. По дороге на юг, куда она ехал лечиться от чахотки, он схватил воспаление легких. Средств у него нет никаких, и он испытывает большую нужду. Следовало бы литературному фонду обратить внимание на грустное положение молодого писателя».

Газета выпала из рук Ляли. В сильном волнении принялась она ходить по комнате. Наконец, обдумав, подошла к письменному столу и принялась писать Б-ву. Она писала, что любит его, предлагает ему себя в жены, а если он не хочет, то в сиделки, в сестры милосердия. Сообщала, что выезжает немедленно вслед за письмом, с тем, чтобы ухаживать за ним в Киеве.

Ляля писала, не заботясь о слоге, с кляксами и помарками. Только окончив письмо, она сообразила, что не знает, куда адресовать его. Даже отчество Б-ва было ей неизвестно. Она решила пойти в редакцию газеты, чтобы узнать его адрес. На беду, подошло два праздника подряд и лишь на третий день могла открыться редакция.

Ляля почти не волновалась. Ничего не говоря тетке, она потихоньку укладывала самое необходимое в дороге и считала деньги. Их у нее было немного, но Ляля надеялась заложить где-нибудь подаренные ей теткой драгоценности. Отсутствие паспорта мало ее беспокоило. В Киеве она тотчас пойдет к губернатору и всё ему объяснит, а там приедет тетка и всё уладится.

Настал, наконец, третий день – решительный, но действовать Ляле не пришлось: газета извещала о смерти Б-ва… Ляля не плакала, но строго себя судила. «Этот прекрасный человек страдал, умирал, погибал от бедности, а ты в то время мечтала и строила воздушные замки. Надо было давно откинуть девичью стыдливость и отыскать его. Не следовало ждать, когда он придет к тебе просить сочувствия; гордые люди ни к кому со своим горем не ходят. Надо было самой прийти и предложить помощь. С своим приданым ты могла бы свезти его в Египет или Алжир. Он был молод; при тщательном лечении и комфорте он мог поправиться, и вот ты бы спасла хорошего человека».

Ляля не оправдывалась перед своей совестью; она лишь дала себе слово запомнить этот урок.

Ляля по-прежнему продолжала выезжать, отчасти по настоянию тетки, отчасти по личному желанию, так как любила людей, и их общество ей было необходимо. Но помимо балов и вечеров ее домашняя жизнь мало отличалась от прежней, детской. По-прежнему она много читала и много думала. Она любила также гулять, причем могла много ходить. Для прогулок Ляля никогда не выбирала Невский, Морскую, Набережную, т. е. те места, где могла встретить людей своего круга. Она предпочитала другие улицы. Лялю забавляло определять характер разных частей Петербурга.

На Мойке, Миллионной, Конюшенной всё было барское, старинное, времен Пушкина. В домах с колоннами, в стиле Empire, казалось, жили еще франтихи 20-х годов. Так и чудилось, что вот выйдут они из подъезда садиться в карету в своих горностаевых салопах и буклях. На всех углах виднелись отметки о наводнении 1824 года. Жители этой части города всё еще жили наводнением, да и вообще, мало по-видимому изменились с тех пор.

Казанская часть казалась ей мещанской и вульгарной. Тут всё больше попадались немцы-ремесленники, угрюмые, сосредоточенные, куда-то спешащие по делу. Дома все были в мелких квартирах, низких, мрачных, угрюмых. Никто не думал о красоте и комфорте – было бы чем прожить.

На Песках всё было добродушно, по-провинциальному. Вокруг маленьких деревянных домиков зеленели садики и палисадники, лаяли собаки, кричали петухи, пахло жареным кофе. Жители домиков выходили на улицу по-домашнему, знали друг друга в лицо и с недоумением и любопытством смотрели на чужого.

По Лиговке, за Николаевским вокзалом, шла сторона фабричная. Ляля любила ходить сюда по праздникам около вечерен. Рабочие в ярких рубашках играли на гармонике; их жены с грудными детьми на руках щелкали семечки; старшие дети барахтались и играли возле, и звучный здоровый хохот, песни и шутки слышались со всех сторон. Ляле часто казалось, что здесь, может быть, живут самые веселые, счастливые и беззаботные петербуржцы.

Ляля любила свой Петербург и горячо принимала к сердцу его красоту и благоустройство. Каждое новое украшение – мост, памятник, музей, она считала личным себе подарком, тревожилась и интересовалась, пока они строились, и торжествовала, когда их кончали.

Гуляя по улицам, Ляля с увлечением всматривалась в лица попадавшихся ей на встречу людей. Ей нравилось догадываться, кто могут быть эти люди, где живут они, что думают, чем занимаются. Часто она создавала так целые романы.

Порой встречалась ей военная музыка. Куда бы она ни шла, Ляля тотчас поворачивала вслед за нею и бодро шагала в такт. Мысли ее неслись вихрем и всегда были героического содержания. Вот она на войне: приезжает туда в качестве сестры милосердия. Сначала исполняет свои обязанности, но когда наступает решительная битва, то Ляля одевает солдатскую шинель и фуражку и идет в бой. Вот она во главе роты. «За мной, братцы, за мной!» – кричит она и бежит вперед со знаменем. Вражеская пуля ранит ее, и она умирает, прижимая знамя к сердцу. Слезы умиления и восторга туманят ее глаза, грудь сжимается, сердце бьется… но музыка кончается, и Ляля возвращается на землю. С недоумением оглядывается она вокруг: ни солдат, ни битвы, ни знамени. Она стоит в какой-то неведомой улице, куда ей совсем не нужно было заходить. И смешно становится Ляле и стыдно своей горничной, которая по приказу тетушки всюду ее сопровождает и почтительно следует за барышней.

Как-то раз, зайдя чуть не за город, Ляля нечаянно оглянулась и увидала залитое слезами лицо своей молоденькой служанки.

– Что с вами, Дуняша? – с удивлением спросила она.

– Я очень устала, барышня, – всхлипывала бедная девушка, – ноги у меня болят.

Ляля тотчас взяла извозчика и с раскаянием смотрела на горничную.

«Ведь этакий чудовищный у меня эгоизм, – упрекала она себя. – Я увлеклась своими мечтами, а об ней и забыла. И какая нелепость давать мне, здоровой, взрослой девушке, охрану в виде слабой малокровной крестьянки! Ну, как она может меня защитить? Да и кто меня обидит?»

Ляле даже смешно стало при мысли, что ее кто-либо может обидеть. Она хорошо понимала свой характер.

Ляля была смела и решительна; людей ничуть не боялась; к общественному мнению относилась с презрением или, вернее, оно совсем для нее не существовало. Людские приличия, обычаи и даже законы считала она делом рук человеческих, a следовательно, хрупким и несовершенным и не задумалась бы их нарушить, если бы того потребовала ее совесть. Таким натурам люди не страшны – страшна идея. Раз поразив их, идея способна испортить, исковеркать всю их жизнь.

III

Между тем в доме Лялиной тетки появился человек, которому суждено было сыграть большую роль в жизни Ляли. Он сразу обратил на себя ее внимание. То был молодой инженер, лет 27–28, белокурый и черноглазый, с умным и добрым лицом. Но не это поразило Лялю. Поразила ее его изумительная ребячливость. Он шалил, острил и веселился, как бы мог веселиться пятнадцатилетний мальчик. И вместе с тем Ляля чувствовала, что он не только умен, но много читал, много знал и способен был задумываться над глубокими и серьезными вопросами. Это-то и удивило Лялю. Она привыкла, чтобы к ней относились как к умной девушке и недоумевала, почему Кевлич так старательно избегал всяких серьезных тем, предпочитая пустые разговоры и неудачные остроты, над которыми сам же первый смеялся. Ляля недоумевала, сердилась, обижалась и, наконец, стала отдаляться от Кевлича, который по-видимому ничего не замечал и аккуратно посещал ее журфиксы, находя большое удовольствие в веселой толпе Лялиных подруг и знакомых.

Так прошла зима. Однажды весною, вернувшись с прогулки, Ляля нашла свою тетушку в большой ажитации. Она ходила в волнении по кабинету, пила воду и обмахивалась веером. Увидав племянницу, она взяла со стола письмо и молча ей протянула. Письмо было от Кевлича. Ляля с удивлением принялась читать и с каждым словом удивление ее росло.

«Многоуважаемая Евдокия Сергеевна, – писал Кевлич. – Вы пригласили меня провести у вас вечер в прошлую среду, – я отказался; я сказался больным, между тем я был здоров. Не пришел же я потому, что убоялся излишней любезности, которую встречаю в доме Вашем. Любезность эта напрасна. Простите, что откровенно говорю Вам это, но, мне кажется, лучше, чтобы меж нами не было больше недоразумений».

Окончив это удивительное послание, Ляля молча посмотрела на тетку. Лицо ее было красно от негодования и стыда.

– Ты понимаешь, – пылко и волнуясь, заговорила Евдокия Сергеевна, – этот мальчишка вообразил себе, что я хочу женить его на тебе. Ничтожный инженер, без копейки денег, серьезно думает, что я тебя, мою Лялю, ему отдам. Мало того, стану за ним бегать! Это только мужчины способны на подобное самомнение. Ну, уж, и проучу же я его! Вот я тут набросала черновое письмо. Выслушай и скажи твое мнение.

Тетушка с торжеством, отчеканивая каждое слово, принялась читать, видимо гордясь своим произведением. Письмо, действительно было прекрасно написано и, без сомнения, должно было уничтожить Кевлича. Племянница дала свое согласие и письмо немедленно отправили с посыльным.

Ляля заперлась в своей комнате. Стыд и обида охватили ее. «За что такой позор, – горестно восклицала она, – что я сделала, чем его заслужила?» Обвинить ее, гордую честную Лялю, в беготне за мужчинами, за женихами. Господи! Да если бы она кого и любила, и была бы любима, то и тогда она долго раздумывала бы и строго себя проверяла, прежде чем решиться на брак.

Неужели же и другие мужчины также мало ее понимают? О, Боже мой! Да стоит ли, стоит ли жить среди этих ничтожных людей?

Долго плакала и горевала бедная девушка. Совсем уже стемнело; пора было обедать. Вдруг дверь отворилась и в комнату вошла Евдокия Сергеевна с весьма сконфуженным видом.

– Прочти, – сказала она, протягивая Ляле письмо, – вот ответ Кевлича.

С замиранием сердца принялась Ляля за чтение, и с первых же слов всё стало ей ясно. Письмо несомненно было написано больным человеком. Обрывки мыслей, недоконченные фразы, перемешанные с текстами из Евангелия, просьба о прощении, мольба об участи – всё это представляло хаос, ярко рисующий состояние больной души.

– Он или сошел с ума, или сойдет на днях, – заговорила Евдокия Сергеевна, – бедный, бедный мальчик! И как это я сразу не поняла, в чем дело. Как тяжело теперь думать, что я обидела его моим ответом! И зачем я так поспешила его послать!

Кевлич, действительно, заболел и был помещен в N-скую больницу для душевнобольных. Его все любили и все искренно жалели, но, как водится, пожалев, забыли. Не то было с Лялей. На ее болезненную нервную натуру весь этот эпизод произвел глубокое впечатление. Она взяла у тетки второе письмо Кевлича и не расставалась с ним. Она перечитывала его, вдумываясь в каждое слово, и яркая картина погибающей человеческой души восставала перед нею. Ляля переживала его тоску и отчаяние, сознание подступающей болезни, борьбу с нею, страстное желание услышать от людей слово сочувствия и утешения. Но беспощадная болезнь сломила его; люди, ради собственной безопасности, поспешили запереть его в больницу, предоставив его докторам. Сами же они по-прежнему веселились и наслаждались жизнью, о нем не думая. Что за беда, что в этой «course du flambeau»[49] один упал? Не останавливаться же ради него! Отбросим его и побежим далее!

– Но неужели же и я также поступлю, – думала Ляля, – пожалею о нем, a затем буду продолжать прежнюю жизнь со всеми петербургскими увеселениями? Честно ли это? Справедливо ли?

И Ляля вновь перечитывала письмо, и ей казалось, что в этом последнем обращении Кевлича к людям, он звал ее на помощь, звал идти за ним. Неужели она ему откажет?

И Ляля решилась. Она разом прекратила все свои выезды, порвала со знакомыми и затворилась у себя в доме. Каждую неделю она ездила в N-скую больницу. К Кевличу пока не пускали, но Ляля перезнакомилась со всеми докторами, сторожами и больничной прислугой. Она читала книги о душевных болезнях, стараясь составить себе понятие о их лечении, и присматриваясь к тем больным, что выходили на прогулку. Мало-помалу весь интерес ее жизни перешел в N-скую больницу. Ляля начала чувствовать отвращение к здоровым людям. С ненавистью вглядывалась она в красивых, румяных мужчин, что встречались ей на улице.

– Я ненавижу вас, самодовольных, веселых прожигателей жизни! – говорила она про себя, – вы думаете, что вы счастливы? Правда, вам везет по службе и в любви, но знаете ли вы, что ваши жены любят вас лишь за ваши деньги и служебное положение. Никогда, никогда не узнаете вы любви лучших девушек, которые любили бы вас за ваше сердце и душу! Все истинно хорошие женщины принадлежат не вам, a тем, другим, которых вы так презираете: больным, арестантам, униженным жизнью или законом. Те люди никогда одни не останутся. У них не будет ваших жалований, повышений, орденов, но они, одни только они, узнают, что такое настоящая женская любовь и преданность.

К Кевличу, наконец, пустили. Ляля готовилась увидеть больного, услышать дикие слова, бессвязные речи и очень удивилась, увидав перед собою светского человека, прекрасно собою владеющего, сохранившего весь свой ум, остроумие и веселость. Проговорив с ним четверть часа, она пошла давать отчет доктору.

– Да он совсем здоров, – с недоумением говорила ему Ляля.

Доктор печально качал головой. Он разрешил еще несколько свиданий. Ляля с восторгом смотрела, как поправлялся Кевлич. Она посылала ему книги, цветы. Ей так хотелось сказать ему, что она любит его, что он в ее глазах выше, умнее, прекраснее всех мужчин в мире. Но она боялась взволновать Кевлича и тщательно взвешивала всякое слово. Разговор их был обыкновенным светским разговором, что ведется в любой гостиной. Но эти беседы доставляли Ляле глубокое счастье и довольство. Она порозовела и похорошела, ходила с сияющим счастливым лицом, напевая про себя. Тетка с некоторым удивлением к ней приглядывалась. Она и не подозревала о Лялиных посещениях N-ской больницы. Ляля давно уже освободилась от своей дуэньи – горничной и гуляла одна. Тетка, занятая своими делами, не замечала, что племянница раз в неделю пропадает на 4–5 часов. Она, вообще, мало понимала Лялю и часто дивилась фантастичности ее характера. У племянницы ее не было ни поклонников, ни женихов, ни flirt’oв, как у всех ее сверстниц. Она не имела подруг и тщательно таила про себя свои чувства и мысли. Тетушка дивилась, глядя, как Ляля то сидела по целым часам в темной комнате, не отводя глаз от лампадки, теплившейся перед образом, то шла гулять и, вернувшись через три часа, не помнила, по каким улицам ходила; то откапывала в шкафу какую-нибудь допотопную книгу в роде «Mémoires d’outre tombe»[50] и говорила об авторе ее, Шатобриане, с таким увлечением и восторгом, как будто он был ее лучшим другом и жил в соседнем доме. То, разложив на столе план города Виндавы[51], с интересом его рассматривала, стараясь решить важный вопрос, в какую сторону, на север или на запад ему суждено расширяться. То принималась беспокоиться, удастся ли жителям города Майнца скупить и разрушить дома, окружающие знаменитый майнцский собор и скрывающие его архитектурную красоту; то спрашивала тетку, почему не подают обедать, и с удивлением узнавала, что она, Ляля, уже пообедала полтора часа тому назад. Были минуты, когда тетка начинала сомневаться в нормальности своей племянницы. Она хладнокровно отнеслась к решению племянницы прекратить выезды; ей и самой надоело вывозить Лялю. Евдокия Сергеевна наделась, что племянница примется за какое-нибудь серьезное дело. Сама она была деятельная и энергичная женщина, устраивала ясли, народные библиотеки, чтение с волшебными фонарями, склады теплой одежды и дешевые столовые. Она ждала, что племянница, покончив с выездами, начнет ей помогать и с горестью увидала, что ошиблась. Ляля оставалась равнодушной к ее деятельности, и всякий раз, как тетка о ней заговаривала, принималась думать о другом. То были два разные типа: деятельница и мечтательница. Такие женщины никогда друг друга не поймут. Ляля любила и уважала свою тетку, но не в силах была рассказать ей ту сложную работу ума и сердца, которую в те дни переживала. Она была стыдлива и целомудренна до дикости и боялась прикосновения холодного практического разума тетки. Ее любовь к Кевличу была так возвышенна и идеальна, наполняла таким счастьем ее душу, давала такой яркий смысл и цель ее жизни! Несколько раз пробовала она отдаленно объяснить тетке свои чувства, но, увы, на словах они выходили такими пошлыми и вульгарными, и так стыдно становилось за них бедной Ляле! Она вновь замолкала и сердилась про себя, что тетка сама о них не догадывается. A Евдокия Сергеевна тем временем горестно думала, что ее племянница пустая ленивая девчонка и невольно презирала ее. Эти две хорошие женщины, у которых так много было общего, не понимали друг друга и с каждым днем отдалялись.

Между тем Кевличу опять стало хуже, и его перевели в буйное отделение. Доктора печально качали головой и считали его почти безнадежным, Ляля бродила по церквам, служила молебны о выздоровлении раба Божия Бориса и горячо молилась перед образами. Дома она была раздражительна, печальна и еще более рассеянна. Тетушка, видя ее заплаканные глаза, сердилась и обижалась на племянницу.

– И чего ей еще надо? – думала она про себя, не подозревая о Лялином горе, – кажется, ни в чем ей отказу нет – ни в нарядах, ни в увеселениях; живет себе в полном довольстве и покое. Всё это одна блажь и происходит лишь от праздности.

Евдокия Сергеевна решила наставить племянницу на путь истины. Раз зайдя в ее комнату и найдя Лялю по обыкновению в горьких слезах, тетушка принялась доказывать ей, что ее печаль послана Богом в наказание за то, что она недостаточно уважает тетку и не помогает ей в ее занятиях, что Бог строго наказывает за непочтительность к родственникам и т. д., и т. д.

Ляля слушала с диким видом. «Как, она плачет о несчастии любимого человека, а ей говорят, что печаль эта послана Богом в наказание за то, что она живет своим умом и не хочет жить чужим? Нет, это уж слишком!»

И Ляля, не слушая тетушкиных наставлений, поспешно одевает пальто, шляпу и с плачем бежит из дому. Прохожие с изумлением смотрят на эту нарядно одетую барышню, громко рыдающую на улице. Некоторые останавливаются и хотят заговорить с ней, но Ляля опускает на глаза вуалетку и спешит вперед, подальше от нарядных улиц, на Гороховую, Садовую, к Сенной. Там у прохожих много своего горя, своих страданий и тревог, и чужие печали мало их интересуют.

Короткий ноябрьский день быстро темнеет; фонари слабо горят среди мокрого тумана, что начинает подниматься с земли и заволакивать улицы. Ляля идет всё вперед, без всякой цели. Слезы ее обсохли; но сырость и дождь еще больше раздражают ее. Вдруг, среди тумана, вырисовывается перед нею лицо, столь поразительное, что Ляля невольно останавливается. Лицо это принадлежит мужчине средних лет, мещанину или рабочему, бедно одетому. Он стоит у окна магазина и жадно в него смотрит. Столько страстного внимания, столько отчаяния выражают черты его худого изнуренного лица, что, кажется, вся жизнь, вся судьба этого человека зависит от того, что виднеется ему в окне. Ляля тоже заглядывает туда, но ничего особенного в магазине не происходит. Он почти пуст; лишь двое рабочих стоят у прилавка и о чем-то говорят с приказчиком. Ляля оборачивается на поразившего ее человека. Они стоят теперь рядом у окна, близко друг к другу, но так поглощено его внимание, что он не замечает ни Ляли, ни ее вопросительного взгляда.

– Что это вы так смотрите? – вдруг нечаянно, помимо воли, вырывается у Ляли.

Человек оборачивается, глядит на нее, и, улыбнувшись доброй, почти детской улыбкой, отвечает, по-видимому ничуть не удивившись вопросу:

– А коробочники мы, барышня; коробки клеим и по лавкам продавать носим. Всем-то входить несподручно; вот, я тут и стою и жду товарищей.

Ляле всё сделалось ясно. Двое коробочников в магазине предлагали свой товар приказчику, а этот несчастный с замиранием сердца следил у окна за успехом их торговли. Как знать, может, они с утра ходят и безуспешно предлагают, а дома голодная семья, жена, дети… Ляля вынула кошелек, нашла в нем три рубля и протянула их коробочнику.

– Вот, возьмите – смутясь и краснея, проговорила она.

Коробочник нисколько не удивился. Он взял деньги, снял шапку и мерным, ровным голосом отвечал:

– Спасибо вам, добрая барышня, за вашу помощь!.. – и вдруг всё лицо его перекосилось, слезы хлынули из глаз и он отвернулся.

А Ляля бросилась от него бежать. Сердце ее разрывалось от восторга. Наконец-то, наконец совершилось то, о чем она всю жизнь мечтала.

Две человеческие души встретились и поняли друг друга.

Все преграды пали между ними: не было тут ни мужчины, ни женщины, ни бедного рабочего, ни богатой барышни; было лишь два человека, и Бог между ними. Они заглянули друг другу в сердце и не постыдились этого. «О, как это хорошо! Как чудесно! Какое счастье! Благодарю Тебя, Боже, что дал мне его!»

Ляля шла вперед и ликовала, но вдруг, новая мысль пришла ей на ум и остановила ее.

– Что ж это я? Дала три рубля и тем кончила? На долго ли их хватит, а там опять нищета и отчаяние. Скорей назад, разузнать о нем, спросить его адрес, пойти к нему.

Ляля в страхе спешит назад, но, увы, коробочников и след простыл. Тщетно ходит она у магазина, тщетно расспрашивает о них приказчика!

– И вот всегда, всегда так бывает! – с горестью восклицает бедная девушка, – столько у меня прекрасных мыслей, и никому-то пользы от них нет!

IV

Между тем Кевличу стало лучше. Несмотря на мрачные предсказания докторов, несмотря на их грустные покачивания головой, Кевлич медленными, но верными шагами шел к выздоровлению.

Ляля была счастлива безмерно. Самыми яркими красками рисовалось перед нею будущее. Она отлично понимала, что не может быть женою Кевлича, но это мало ее тревожило. Те юные годы, когда она мечтала о возможности братски жить с мужем, давно прошли. Ляля смутно сознавала, что это невозможно и что, выйдя замуж, ей придется во многом поступиться своими убеждениями. Но мысль о физическом браке была столь отвратительна, что она старалась не думать о ней и прогонять ее.

Таким образом мысль о том, что Кевлич – больной человек и не может жениться, не только не мешала ее любви, а, напротив, увеличивала ее. Мечтала же Ляля, главным образом, о «родстве душ».

– Наконец-то, наконец, – восторженно думала она, – я встретила человека, который откроет мне свою душу и расскажет всё, что у него на сердце. Я не останусь более одинока в этом мире. Мне будет кому рассказать свои сомнения, мечты и надежды. Я узнаю, наконец, что такое счастье!

Но пока Ляля берегла Кевлича, боялась сказать ему лишнее слово, взволновать его и помешать его выздоровлению.

– После, после! Когда он вполне выздоровеет, мы объяснимся и навеки поймем друг друга!

Но, увы, ее мечтам не суждено было сбыться!

Как-то раз Ляля, по своему обыкновению, приехала навестить Кевлича. Он уже вышел из больницы и жил у своих родных. Начался общий разговор и коснулся чьей-то свадьбы.

– Не понимаю я этой женитьбы, – сказал вдруг Кевлич, долго перед тем молчавший, – по-моему, если уж жениться, то или на хорошенькой, или же на хорошей хозяйке.

Молча, с широко раскрытыми глазами, слушала Ляля это неожиданное profession de foi[52].

– Как, и это всё, что он видит в женщине? Или хорошенькая наложница или услужливая экономка. А сердце, а душа, а ум? Боже мой, да они и за людей – то нас женщин, не признают! – В первый раз в жизни пришлось столкнуться бедной Ляле со всем цинизмом мужского взгляда на женщину, и он глубоко поразил ее.

– Ну, пусть бы кто-нибудь другой сказал эти слова, – с грустью думала она, – мало ли есть на свете несчастных мужчин, которые никогда не встречали на своем пути хороших честных женщин, но он-то, Кевлич, как смел так думать после всего, что дали ему женщины? Более чем кто-либо он имел случай оценить женское сердце и преданность, и верность, и заботливое внимание. И тем не менее он остался верен основным мужским принципам: «хорошенькая одалиска, или заботливая ключница».

Что-то оборвалось в Лялином сердце. Человек, столь высоко возведенный ею, скатился с пьедестала. С горьким чувством смотрела она на разбитые мечты и надежды свои. Ей хотелось бежать и никогда не видеть больше своего героя… но чувство долга взяло верх над отчаянием.

– Я не имею права бросать его теперь, – говорила она себе, – он еще болен, ему необходимы заботы и внимание.

И по-прежнему она навещала Кевлича, посылала ему книги, писала нежные, заботливые письма и только тогда, когда Кевлич совершенно поправился, и друзья с восторгом приняли его вновь в свое общество, Ляля про себя от всего сердца пожелала ему счастья и… оставила его.

Пусто стало на душе у бедной Ляли. Страшные мысли волновали ее. Точно занавес раздвинулся перед нею, и она увидела действительную жизнь во всей ее наготе и бедности.

Сомнения во всем, чему она до сих пор веровала, охватили ее.

– Да правда ли всё то, во что нас учат веровать с детства? – с отчаянием спрашивала себя Ляля. – Существует ли Бог, и будущая жизнь, и Святые, и Страшный Суд? Что если это всё мифы, которыми издавна привыкли утешать себя люди?

Человеческие души! Мы так много говорим и хлопочем о них, а между тем, кто их видел, и существовали ли они когда-нибудь? Что, если человек всего только животное, лишь несколько выше и развитее обезьяны? Что, если все мои мечты, отчаяние, горе – есть лишь последствия неправильной жизни? Как знать, счастье, быть может, у меня под рукою, стоит лишь отказаться от всех человеческих требований и превратиться в животное. Выбрать себе самца, наиболее красивого и сильного, удалиться с ним в берлогу и начать выводить там детенышей? И не лучше ли мне поспешить сделать это теперь же, пока я еще молода и могу произвести наибольшее количество детей? Может, единственное возможное на земле счастье находится в одной лишь животной жизни?

Так раздумывала Ляля, но тут произошел случай, который вновь опрокинул все ее мечты и соображения.

Несмотря на свои сомнения, Ляля по-прежнему, в силу привычки, ходила в церковь и усердно молилась. В посту, как всегда, она говела и пошла на исповедь. У нее так много накопилось в сердце сомнений и тревог, и так ей хотелось высказать их и услыхать слово утешения. Кто-то похвалил в ее присутствии священника N-ской церкви, рекомендуя его, как строгого исповедника, и она решила пойти к нему, вместо своего обычного духовника, который знал ее с детства и слишком уж по-детски, как казалось Ляле, исповедывал ее.

Придя на исповедь, она по своему обыкновению, не ожидая вопросов, стала говорить про то, что волновало ее: про свои сомнения в существовании Бога и будущей жизни, про свои думы относительно того, имеет ли человек душу, или же он просто животное. Священник молча слушал. Когда Ляля кончила, он строго сказал:

– Ну, всё это вздор. Вы мне лучше скажите, какие у вас отношение к мужчинам?

– К мужчинам? – удивилась Ляля, – что ж, у меня хорошие к ним отношения. Я, вообще, их очень люблю, даже, пожалуй, больше женщин, потому что они не так мелочны.

– Я вас не о том спрашиваю. Я спрашиваю о любовных отношениях.

– О любовных?! – И Ляля широко раскрыла глаза, – ведь я же вам сказала, батюшка, что – я девушка. Какие же у меня могут быть любовные отношения к мужчинам?

– Ну, положим, это ничему не мешает, – отвечал священник, – но если вы, действительно, их не знаете, то я вас поздравляю! Вы – счастливый человек. Нам, священникам, столько приходится видеть несчастных девушек и женщин, которые приходят к нам и плачут и молят спасти их, а мы меж тем знаем, что всякая помощь бесполезна, что страсть сильнее, и что всё равно падение их неизбежно.

Ляля в глубоком недоумении слушала священника. Вдруг блестящая мысль осенила ее: «Он ведь меня не знает; я же сегодня нарочно так скромно оделась. Не принимает ли он меня за какую-нибудь портниху, судомойку или горничную?» Она дала ему кончить и несколько обиженно отвечала:

– В том обществе, к которому я принадлежу, батюшка, таких случаев не бывает.

– Как не бывает? – в свою очередь удивился священник. – К какому же такому обществу вы принадлежите? Все люди одинаковы, что вверху, что внизу. Страсти везде одни и те же. Если же вы их не испытываете, то благодарите ежечасно Создателя, что он вас так особенно создал и избавил от ужасных страданий любви и страсти.

В страшном негодовании вышла Ляля из церкви. Она даже забыла помолиться перед иконами, как всегда делала после исповеди. Она шагала по темным улицам, не замечая холодного ветра, что забивался в ее расстегнутое пальто. Стыд и обида разрумянили ее. Она шла, громко говоря с собою и забывая про прохожих. Никогда еще не была Ляля в таком негодовании!

– А, так я феномен! А, так я особенно создана! Все женщины любят, и падение их неизбежно, только я одна не могу пасть? Ну, так я ж докажу, что я такая же, как все. Сегодня же или самое позднее завтра, я тоже «паду», a затем пойду к этому священнику и скажу ему: вы думали, что я – феномен, ну, так знайте же, что я тоже «пала».

«Только как же это сделать? – соображала Ляля, – кажется, в подобных случаях едут в маскарад и приглашают какого-нибудь мужчину ужинать в отдельном кабинете. Или, может, это он должен пригласить? Ну, да всё равно, – я там после разузнаю, кто кого приглашает. Беда только, что теперь пост и маскарадов нет. Как же быть? Всё равно, наверно есть такие дома, куда женщины ездят для падений. Я узнаю, я наведу справки и непременно туда поеду».

И яркое воображение Ляли пылко заработало, представляя ей, как она едет в подобный «дом» и что там с нею случится. Но при виде этой яркой картины ее охватило такое отвращение, что она невольно остановилась посреди тротуара.

«Боже мой! Да неужели же я действительно феномен? – с горечью восклицала бедная Ляля. – Каким же образом то чувство, которое неудержимо влечет всех женщин (сам священник об этом говорит, кому же и знать, как не ему?), во мне возбуждает лишь одно отвращение? Зачем же ты меня создал такою, о, Господи! Зачем же послал на землю? Какая цель в моем существовании?»

Стыд и унижение охватили Лялю. До сих пор, в глубине души, она считала себя выше других женщин; теперь же, увы, оказывается, что она – ниже их. Она – нравственный урод, она ненормальна, а, следовательно стоит ниже других здоровых людей. Это было новое, неиспытанное еще горькое чувство и больно кольнуло оно Лялю! «Уродец, – презрительно шептала она про себя, – в банку со спиртом тебя посадить и пожертвовать Академии Наук в назидание потомству!»

С этого времени Ляля перестала исповедываться. Последняя исповедь оставила по себе слишком тяжелое впечатление!

Как многим людям, ей надо было священника, стоящего на недосягаемой высоте и громящего оттуда ее пороки. В этот же раз она невольно чувствовала, что была чище душой своего духовника.

– Как знать, быть может, следующий священник, исповедуя меня, будет поздравлять и умиляться сердцем, что я не краду платков из карманов моих добрых знакомых, – с горечью думала Ляля.

V

Тетушка Ляли Радванович умерла, и она осталась одна на свете. У нее были лишь знакомые, но друзей не было, как не бывает их у людей сдержанных и целомудренных, никому своего внутреннего «я» не открывающих. Первое время после смерти тетки, Ляля как-то опешила, не зная, что предпринять и куда себя деть. Кто-то надоумил ее поехать за границу. Она выбрала Италию, где еще не была. Ее поездки за границу ограничивались до сих пор посещением немецких вод, куда врачи посылали лечиться ее тетку, a затем Nachkur’ами[53] в Швейцарии. В Германии Ляля отчаянно скучала, а, приехав в Швейцарию, немедленно простужалась и проводила свои дни в комнате. Всё это не оставило в ней доброго воспоминания и теперь, отправляясь в Италию, она ждала повторения прежних заграничных впечатлений.

Но с первых же шагов Ляля поняла, что Италия не похожа на остальную Европу, и что она близка и дорога ей, как Россия. Итальянская красота восхитила ее. Она бросилась осматривать музеи, руины, церкви и, странное дело, всё в этой чарующей природе говорило ей о Боге гораздо более, чем в темных и мрачных петербургских церквах. Новые, неведомые доселе мысли приходили ей на ум. Часто, сидя задумавшись на каких-нибудь развалинах, Ляля слышала голос, говоривший ей:

«Ты мучаешься одиночеством; ты считаешь себя выше людей; ты презираешь их, как вульгарных и пошлых существ, но так ли это? Права ли ты? Неужто вульгарен тот народ, что создал Христа? Ты отвечаешь, что Христос – Бог, а не человек. Пусть будет так. Но те люди, что с восторгом приняли его ученье, готовы были подвергаться гонениям и идти на смерть ради него, – что же, они тоже были вульгарны и пошлы? Психоз, говоришь ты, гипнотизм толпы. О, ваша наука всё умеет объяснить и принизить! Но отчего же тот же психоз так мало имеет власти над людьми, когда их зовут на разбой, грабежи и низость? Почему даже ту небольшую горсть людей, которая отвечает на этот призыв, могут увлечь, лишь обманув великими словами свободы, равенства и братства, а иначе и она не пойдет. И как скоро наступает разочарование! Как скоро спешат люди возвратиться к правде и порядку! Сравни, сколько лет продолжаются революции и сколько лет продолжается христианство. Так неужели вульгарны те люди, что столько веков сохранили Евангелие, как великий дар, которым они пока еще не умеют пользоваться, но который берегут, как великий завет на будущее время.

Ты удивляешься вульгарности и пошлости людской и считаешь себя выше их; но ведь это оттого, что ты знаешь свой ум и сердце. Другие же люди, которым они неизвестны, быть может, считают тебя такой же ничтожной и вульгарной. Они несправедливы к тебе, как и ты к ним. В том-то и горе, что человек из гордости, стыдливости, самолюбия глубоко затаивает в себе все лучшие свои чувства, поступки, мысли и стремления. Каждый старается быть как можно ординарнее, как можно больше походить на всех. Лишь мне не стыдятся они открывать свои души и я знаю, как прекрасны, как простодушны и наивны все эти пошлые на вид люди. Они приходят в церковь и плачут и горько жалуются мне друг на друга, и не знают что счастье в них самих. О, если бы они захотели наконец победить свою гордость и застенчивость, как бы быстро прекратились их страдания! Помнишь, как поражена ты была, почувствовав себя в минуту умиления близкой бедному, жалкому коробочнику. Так и тогда легко всем было бы стать братьями, и ничтожны и пусты показались бы им те якобы пропасти, что разделяют людей на классы и сословия.

Но не пришло еще время, и долго еще человечество будет страдать в слепоте своей. Ты не увидишь того дня, но верь, он наступит. Пока же страдай, ты не одна страдаешь. Вот ты любуешься на все эти картины, статуи, здания, а, знаешь ли, сколько слез и отчаяния легло в их создание? Оскорбленные, измученные люди выливали свое горе в великих творениях. Чтобы создать кроткое, невинное лицо мадонны, экстаз святого, поэму, повесть, роман, сколько нужно было пережить, перемучиться, переходить от отчаяния к надежде! От того-то и вечны великие творения искусства, что в основу их легло человеческое горе.

Не отказывайся же от своих убеждений потому лишь, что люди не оценили их. Есть другой суд и другая оценка, и верь, что ни одно твое доброе слово, ни один истинно-прекрасный поступок не будет забыт. За всё отплатится тебе сторицей. А пока живи, живи! Наслаждайся солнцем, голубым небом и горами. Ведь всё это для вас же создано, для вашего счастья, чтобы утешить и поддержать вас во дни уныния и сомнения».

Ляля пробыла в Италии год, и это было самое счастливое время в ее жизни. Она возвратилась в Петербург поздоровевшей и повеселевшей. Она не мучила себя больше вопросами, зачем жить, и какой смысл в жизни. Поздоровевший организм сам придумывал предлоги для дальнейшего существования.

– Что ж, если люди во мне не нуждаются, то я буду жить для самой себя, – думала она, – судьба дала мне независимость – стану ею наслаждаться. Буду читать, ходить в театр, путешествовать.

Увы, несмотря на свои годы, Ляля всё еще была наивна и не понимала, что характер свой переменить нельзя и что, несмотря на все благоразумные намерения и твердые решения, он всегда возьмет над ними верх. Ляля рождена была, чтобы болеть жалостью и должна была мучиться ею до могилы.

Но жалость ее приняла теперь новую форму. До сих пор Ляля жалела одних мужчин; к женщинам же относились с враждебностью и презрением. Но теперь глаза ее открылись, и какую бездну отчаяния и страдания увидала она перед собою! Бедные, бедные девушки, как горька их участь! Они растут с мечтами найти себе любимого человека, быть ему верной, преданной женой, и что встречают они в ответ? Недоверие, обиды, боязнь попасть в сети. Их любовь принимается с насмешкой, их законное желание иметь семью называется ловлей выгодного жениха. Не сделав ничего дурного, они испытывают незаслуженные унижения. Сердце их ожесточается; светлый образ мужа и друга тускнеет; его заменяет вражда и ненависть к мужчинам. Наиболее гордые остаются в девушках и влачат жалкое, бесцельное существование; другие, не выдержав одиночества, выходят за первого попавшегося, без любви, даже без уважения. Что ждет их в таком браке, и какое семейное счастье может существовать при этих условиях?

Иной раз Ляля, наблюдая какую-нибудь молоденькую девушку, только что начинающую выезжать в свет и милым, доверчивым взглядом смотрящую на мир, с ужасом рисовала себе ее дальнейшую судьбу. Она видела это свежее личико, покрытое преждевременными морщинами и светлые глазки измученными и полными тоски; и так страшно становилось Ляле, что она в отчаянии молилась:

«Избави ее от страдания, Господи! Лучше уж отдай ей мою долю счастья. Мое сердце так измучено и истерзано, что всё равно я уже не могу испытывать радость. Отдай же ей мою долю! Пошли ей теперь же, в ее юные годы, хорошего человека. Пусть она гордится им и считает его самым благородным существом в мире. Только при этих условиях и может существовать правильная семья. Не правда, Господи, что страдания необходимы. Страдание – уродливое ненормальное явление, и не должно существовать на свете. Пусть большинство людей будет счастливо и радостно, и тогда мы, несчастные, станем любоваться на них и примем свои страдания со смирением. Клянусь тебе в том, Господи!»

Ее жалость к девушкам приняла странную, несколько далее смешную форму. Ляля принялась их сватать, устраивая на своих вечерах встречи людей, которые, по ее мнению, могли подойти друг к другу. Она усердно хвалила своих приятельниц мужчинам, часто преувеличивая их достоинства, чтобы усилить впечатление. Она радовалась, когда ее подруги хорошели, и повсюду говорила об этом. Грустила, если замечала, что они старели и дурнели. Ее собственные морщины мало интересовали ее, но чужие огорчали чрезвычайно. Она волновалась, суетилась и смешила своих знакомых. Часто люди, видя ее хлопоты, с недоумением спрашивали Лялю:

– Да вам то что за дело, выйдут ли ваши подруги замуж; вы то о чем хлопочете?

– Как, о чем? О глупые, глупые люди! – возмущалась и негодовала Ляля, – как же они не понимают, что если бы мне удалось устроить несколько счастливых браков, то какое бы это было утешение в тяжелые минуты жизни! Разве не имела бы я тогда права сказать: прочь тоска! отойди, отчаяние! Неправда, что я бесцельно живу на свете. Вот там блаженствуют люди, и мне обязаны они своим счастьем. Без меня они, может быть, никогда бы и не встретились!

Жалость к девушкам мучила Лялю не только наяву, но и во сне. Ей снились страшные кошмары, и она просыпалась измученной и разбитой. Снилось ей, что она живет в каком-то монастыре или общежитии. Вдруг среди обитательниц появляются слухи, что какая-то девушка, находящаяся под стражей, приговорена к смертной казни. Ляля пугливо прислушивается. С ужасом узнает она, что эту приговоренную поведут перед казнью по всему монастырю, и она со всеми простится. Мрачно звонят колокола, торжественно льются звуки органа, слышится издали шум приближающейся толпы, и вот «она» показывается, окруженная стражей…

Ляля приглядывается к преступнице и видит перед собою испуганного ребенка, страшно потерявшегося и ничего не понимающего. Ляля пробует сказать ей несколько ласковых слов, но девушка не слушает ее. Она ничего не сознает и не слышит, и все силы ума ее направлены инстинктивно лишь на то, чтобы как можно дольше продлить свою жизнь. Ляля машинально следует за толпой. Вот вышли они на площадь, вдали виднеется эшафот… Преступница пугливо оглянулась и, видя, что никто не держит ее, бросается бежать. О, как засмеялась толпа! Ляля поняла, что они нарочно, для забавы, отпустили бежать бедную девушку. Со всех сторон ее настигают, окружают, и вот уж она бьется в их руках, как испуганная птичка. Ляля в негодовании кричит: «Оставьте ее, не мучьте!» Тоска разрывает ей сердце, и она просыпается вся в слезах.

– О, Боже! – в отчаянии молится Ляля, – зачем ты дал мне такой несчастный характер! Мало того, что я наяву тоскую за девушек, но и по ночам вижу несуществующие страдания, чтобы еще более растравить свое сердце! Зачем мне дана эта доля!

Время шло, а Леля всё не могла устроить ничьего счастья. Ни одна свадьба не удавалась ей, ни одну из своих приятельниц не могла она утешить или уберечь от горя. Тоска всё сильнее охватывала ее. Ляля полюбила заходить в церкви днем, часа в три, когда службы нет. Таинственно мерцали лампадки перед иконами, тихо шептались немногие посетители. Ляля становилась перед каким-нибудь, особенно чтимым, образом и молча наблюдала, как молились ему люди. С страстной мольбой, с горькими рыданиями кланялись они в землю, тихо шепча про себя и рассказывая Богу свое горе. Ляля с досадой смотрела на них.

– Ведь вы же сами нарисовали эти иконы; чего же покланяетесь им и ждете помощи? Смотрите, я живой человек, я создана Богом; мое сердце болит за вас. Отчего же не открываете вы своего горя мне и не даете вас утешить?

Но люди холодно смотрели на Лялю и проходили мимо. Так давно, столько уж столетий, человечество привыкло не доверять друг другу и прятать свои страдания, чтобы люди не осмеяли их злорадными словами. Лишь Богу несли они свои горести, лишь от Него ждали помощи. Если же не получали ее, то уходили в отчаянии и некуда им было больше обратиться…

А Ляля всё чего-то ждала. И вдруг бросалась на колени перед тем же образом и жарко молилась:

– Господи! сжалься надо мной! Дай мне кого-нибудь любить и жалеть. Я не могу жить с пустым сердцем. Господи, ты видишь мою душу! Ведь я же погибаю, погибаю!

Вампир

I

Как-то раз осенью я поехала на журфикс к знакомым. Было скучно и банально, как на всех, вообще, петербургских журфиксах. Молодежь толпилась в одном конце большой красной гостиной, смеялась и флиртовала. В другом конце тихо и чинно разговаривали старики. Не принадлежа уже по моим годам к первым и не подходя еще ко вторым, я заняла нейтральную позицию посреди гостиной, у окна, под сенью большой пальмы. Я люблю оставаться так одной и молча наблюдать. Прелюбопытные попадаются иногда типы!

На этот раз мое внимание привлекла красивая румяная дама с черными оживленными глазами, высокая, полная, величественная. Ей можно было бы дать лет тридцать пять, если бы не седые, как серебро, чудесные волосы, еще более оттенявшие ее южную красоту. Она казалась маркизою времен Louis XV[54]. Одета она была очень своеобразно, в глубоком трауре, с креповой наколкой на белых волосах и в длинном траурном вуале. Я видела такой костюм за границей на знатных вдовствующих леди.

Траурная дама завладела всеобщим вниманием и горячо о чем-то рассказывала. Я подвинулась послушать. Речь шла о какой-то несчастной матери, только что потерявшей единственного сына. Дама рассказывала о ее страданиях с жаром, картинно, волнуясь и заражая волнением других. У многих показались слезы; все, видимо, были растроганы.

– Верно она сама недавно потеряла ребенка, оттого так и волнуется, – сказала я знакомой, сидевшей рядом со мной.

– О, нет! Она носит траур по муже, который пятнадцать лет назад застрелился в припадке меланхолии. Это – Элен Корецкая. Вы разве ее никогда не встречали? Она несчастнейшая женщина в мире. После смерти мужа она всю себя посвятила воспитанию своих двух дочерей. И вообразите: старшая дочь второй год, как в сумасшедшем доме, а вторая здорова пока… но какая-то странная, что-то в роде истерички, и с дьявольским характером. Бедная мать, Бог знает, что от нее выносит. Да, вот она сидит среди молодежи, блондинка, в зеленом платье.

Я внимательно посмотрела на молодую Корецкую. Трудно было представить большого контраста с матерью; худенькая, бледная, маленькая, истощенная, с большими, несколько на выкате светло-серыми глазами, длинным тонким носом с горбинкой и белокурыми волосами. Бледно-зеленое, очень изящное платье еще более оттеняло ее прозрачную белизну и хрупкость. Она была недурна, красотой молодости и свежести, но, Боже, какой это был жалкий, петербургский, болотистый цветок!

Молодая Корецкая сидела молча, вытянув длинные, костлявые, полуобнаженные руки на коленях. Глаза ее смотрели без цели; видимо, она была в другом мире. Должно быть, мой пристальный взгляд разбудил ее; она внимательно посмотрела на меня, затем встала, подошла и принялась молча разглядывать пальму, под которой я сидела.

– Эта бедная пальма очень больна, – слабым звенящим голосом заговорила она, обращаясь ко мне. – Ей нужен свет и воздух, а ее спрятали за ширму, в золоченое кашпо. Ее дни сочтены; она погибнет, даже если бы ее вынести теперь на солнце.

Корецкая говорила о пальме, как о живом существе и так серьезно, что я невольно улыбнулась.

– Вы, должно быть, любите цветы, – сказала я ей.

– Цветы? О, да! – и такая прелестная добрая улыбка вдруг осветила ее бледное худое личико, что я невольно почувствовала к ней симпатию. Мы разговорились. Я тоже люблю цветы, и мы скоро сошлись на этой почве.

Я рассказала ей, как пробрела недавно дачу по Ириновской дороге, и каких трудов стоило мне развести цветник и огород на песчаной земле. Корецкая слушала внимательно, подробно расспрашивая про каждый цветок. Видимо, она хорошо знала нравы и обычаи растений.

– Какая вы счастливая, – сказала она, – как бы мне хотелось пожить на вашей даче! Мечта моей жизни, эго провести лето в деревне так, чтобы был свой сад, и я могла бы смотреть за цветами и ходить без шляпы.

– Какая скромная мечта, – засмеялась я, – кто же мешает вам привести ее в исполнение?

– О, нет! Это невозможно! – И лицо ее затуманилось. – Maman не может жить без заграницы. Мы всегда в мае туда уезжаем и лишь к ноябрю возвращаемся. Я не имею понятия о деревенской жизни. Я всё лето провожу по отелям и хожу в шляпке, вуале и перчатках.

Я вновь перевела разговор на цветы; девушка опять оживилась. Между тем m-me Корецкая давно уже перестала разговаривать и очень пристально и внимательно рассматривала нас в золотой лорнет. Заметив ее взгляд, дочь вдруг прервала разговор и, нахмурясь, отвернулась. М-те Корецкая поднялась и красивой эффектной походкой подошла к нам.

– О чем это вы разговариваете? – любезно обратилась она ко мне. – Вы так оживили мою Зику, я прямо ее не узнаю. Мы ведь страшные дикарки; ко всему миру относимся враждебно, ни с кем не хотим говорить.

Я сообщила ей сюжет нашей беседы.

– Опять цветы! – и ее красивое лицо омрачилось. – Как я ненавижу эти цветы! Из-за них она весь мир, родную мать готова забыть! Вообразите, на днях я лежала в жестокой инфлуэнце; жар, бред, сорок градусов. И в это время моя дочь занималась поливкою своих обожаемых растений!

– Ведь поливка берет всего десять минут времени, – хмурясь и не смотря на мать, сказала Зика.

– Душа моя, когда родная мать больна, то никакие посторонние интересы не должны существовать. Ведь когда ты лежишь больная, я весь мир для тебя забываю. Впрочем, разве можно сравнивать любовь матери с любовью дочери? Между ними пропасть! Только тот, кто был матерью и может ее понять. Вы – замужем? – обратилась она ко мне.

Я отвечала отрицательно.

– Ну, так вам эти чувства недоступны, – с легким презрением сказала Корецкая. – Прощайся, однако, Зика, нам пора домой, – и небрежно кивнув мне своей красивой головой, она направилась в переднюю. Зика крепко пожала мне руку; она даже наклонилась, чтобы меня поцеловать, но, видимо, не решилась, покраснела, смутилась и поспешила за матерью.

II

Прошел месяц. Раз, вечером, около двенадцати часов, я допивала чай, готовясь ложиться спать, как вдруг неожиданный звонок удивил меня. Кто мог прийти в такой поздний час? В передней начались переговоры; затем горничная просила меня выйти, говоря, что какая-то барышня желает меня на минуту видеть. Я вышла и, к большому моему изумлению, увидела перед собою Зику Корецкую. Она была чрезвычайно смущена и, запинаясь на каждом слове, даже заикаясь от волнения, заговорила:

– Простите… вы, верно, очень удивлены… помните, мы говорили с вами о цветах на вечере у П-х… вы мне показались такой доброй… пожалуйста, не удивляйтесь, но… можно мне переночевать у вас сегодня?

Я действительно была удивлена такой просьбой, но, посмотрев на ее бледное лицо, красные заплаканные глаза, дрожащие от волнения губы, поняла, что с бедной девочкой случилось что-то необычайное. Я обняла и крепко поцеловала ее, сказала, что очень рада видеть, что моя «комната для гостей» как раз свободна, так как приятельница, занимавшая ее, вчера уехала на юг; попросила раздеться и выпить со мною чаю, пока приготовят для нее постель. Зика ободрилась. Губки ее всё еще дрожали, на глаза набегали слезы, но, выпив чаю, она понемногу успокоилась, разговорилась и даже стала смеяться, глядя на забавные прыжки и шалости моего фокстерьера. Я провела ее в приготовленную для нее комнату.

– Как здесь хорошо, как уютно и мирно! Мне кажется, я здесь наверно усну. Я, вы знаете, уже три ночи не сплю, всё мучает бессонница.

– Вы, верно, чем-нибудь расстроены?

– Нет… так… разные обстоятельства…

Я принесла ей сахарной воды и пожелала доброй ночи. Зика мигом разделась и скоро в полуотворенную дверь я услышала ее ровное дыхание. «Бедная девочка! – подумала я, ложась спать, – как рано начались для тебя драмы!»

Прошло часа два. Вдруг резкий звонок и громкий повелительный голос разбудили меня. Я вскочила, наскоро оделась и бросилась в переднюю. Элен Корецкая в сильном волнении расспрашивала мою горничную.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась она ко мне, – как могло случиться, что моя дочь пришла к вам ночевать? Разве вы с ней знакомы?

Я объяснила, как было дело.

– Но, как же вы, сударыня, не сказали ей, что ее место в доме родной матери, а не у чужих? Вы должны были подумать о моем беспокойстве, о моем отчаяньи. Зика воспользовалась минутой, когда я лежала в сильной истерике, до которой она же меня и довела своими капризами и дьявольским характером. Мои служанки оттирали меня, и никто не видел, как Зика проскользнула в дверь. Я чуть с ума не сошла от ужаса; мы разослали во все стороны искать ее. Хорошо еще, что дежурный дворник слышал, куда она нанимала извозчика. Где она? Покажите мне мою дочь!

– Но ведь она теперь спит. Не лучше ли отложить объяснение до утра? Ее нервы успокоятся и ваши также.

– Вы меня удивляете, сударыня! Неужели вы думаете, что я способна заснуть в эту ночь? Мне необходимо видеть мою дочь, необходимо узнать, что происходит в ее сердце, какие причины побудили ее оставить дом родной матери. Вы не имеете права меня удерживать; не заставляйте меня обратиться за помощью полиции!

Ее громкий резкий голос разбудил Зику. Из-за дверей спальни послышался ее слабый голосок.

– Кто это? Неужели это опять maman? О, какие вы все жестокие! Я так сладко уснула, зачем вы меня разбудили!

– Зика, mon enfant![55] – бурно ворвалась в комнату m-me Корецкая, – что это значит, объясни мне! Как могла ты так безжалостно бросить родную мать?

– Maman, вы четыре дня подряд делаете мне сцены. Сжальтесь надо мною! Дайте мне хоть одну ночь провести покойно; мы завтра доссоримся!

И бедная девочка горько зарыдала.

– Успокойся, Бога ради, не устраивай сцен в чужом доме, не позорь меня. Я, родная мать, могу простить тебя, но чужие никогда тебя не поймут и осудят. И Бог жестоко накажет тебя за твою злобу к матери. Вспомни, как Он наказал твоего отца за его измены и бесчеловечное отношение ко мне, его верной и преданной жене. Вспомни, как Он наказал твою сварливую сестру. Берегись, как бы и с тобой того же не случилось. Покайся, пока есть время!

– Как вы странно представляете себе Бога, maman! Неужели Он только для того и существует, чтобы мстить за ваши обиды?

– Бог, моя милая, существует, чтобы защищать невинных и обиженных. Он видит, что я никогда, никому зла не делала, напротив, всем приносила себя в жертву. Когда умер твой отец, мне было всего тридцать лет. Я была красавица и могла выйти замуж за кого хотела…

– Зачем же вы не вышли?

– Потому что я не хотела дать моим детям злого отчима! Я решила посвятить себя вам, вашему воспитанию. Вы росли злыми, скверными, испорченными девчонками; вы мучили и терзали меня! Все знакомые, видя мои страдания, советовали мне поместить вас в институт…

– Отчего же вы не поместили?

– Потому что я жалела вас. Я не хотела лишать вас материнской ласки. Теперь ты сама знаешь, что доктора советуют мне жить зимою в Ницце, и однако я ради тебя живу в этом чухонском болоте и, не щадя сил и здоровья, вывожу тебя на твои глупые балы и собранья.

– Вы сами знаете, что эти балы мне не нужны. Они меня утомляют и усиливают мои мигрени.

– Но я не хочу, чтобы люди говорили, будто я приношу тебя в жертву своему здоровью! О, я знаю, тебе очень хотелось бы изобразить из себя несчастную страдалицу и возбуждать всеобщее сожаление. Но успокойся, это тебе не удастся. Я надорву свои силы, испорчу навек здоровье и всё же стану вывозить тебя, пока какой-нибудь идиот не освободит меня от твоего присутствия! Подумать только, что я теперь жила бы счастливой и довольной в моей прелестной Ницце, если бы ты не отказала Андрею Викторовичу. Такой чудесный человек, столько ума, такая превосходная партия!

– Вы сами знаете, почему я ему отказала.

– Из-за твоих отвратительных капризов, дрянная девчонка! Огорчить человека, который тебя так любил!

– Он не меня любил, а вас. Он не мне верил, а вам.

– Что, что, да как ты смеешь обвинять мать в таких гадостях!

– Вы отлично понимаете, о чем я говорю. Я ни в чем позорном вас не обвиняю.

– Этого еще не доставало! Я, моя милая, после мужа осталась молодой женщиной, и всё же ни единого пятна нет на моей репутации. Я не нынешняя барышня, я скабрезных книг не читаю.

– Золя – не скабрезный писатель.

– Как не скабрезный! Разве ты не помнишь, как его называют в Париже, в хорошем обществе: ce cochon de Zola![56]

– Вы для того и разбудили меня в три часа ночи, чтобы говорить со мною о Золя?

– Я не для того тебя разбудила! Не приписывай мне, пожалуйста, глупостей, не делай из меня дуру! Я пришла в страшном негодовании спросить тебя, как ты могла решиться на такой поступок. Убежать в чужой дом, бросить родную мать, которая всем тебе пожертвовала. Вспомни, когда вы были маленькими, я последнее от себя отнимала, чтобы только купить вам игрушек, нанять вам самых дорогих француженок и англичанок. Вспомни, как я до обмороков себя доводила, проводя ночи за шитьем ваших нарядов, чтобы вы лучше всех были одеты на детских праздниках! Вспомни…

И т. д., и т. д. Все те же бесконечные, бесплодные разговоры, которые, увы, так любят вести в русских семьях и которые приносят лишь пользу докторам нервных болезней, да аптекам. Я ушла в свою комнату и легла. «Бедная, бедная Зика! – думала я. – Никакой закон не мог запретить "родной матери" ворваться в комнату дочери в три часа утра и устроить ей сцену. Бедные, измученные девочки! Один Бог может вас защитить!»

Я засыпала и просыпалась, а сцена всё продолжалась. Резкий голос матери, ее патетические крики и рыдание и слабый звенящий голос Зики слышались из «комнаты для гостей». Наконец, на заре, я крепко уснула. Меня разбудили нечеловеческие вопли и визги, и вслед затем Корецкая вбежала ко мне в спальню.

– Ради Бога, помогите! С Зикой что-то недоброе творится! – с испугом говорила она.

Я поспешила за нею. Несчастная девушка лежала на полу в одной рубашке. Лицо ее посинело, глаза перекосились, на губах показалась пена. Она дико кричала, катаясь по полу, стуча головой о ножки стульев, сжимая и коверкая всё, что попадалось ей в руки. Это хрупкое существо обладало страшной силой, и понадобилось четыре человека, чтобы перенести ее на постель и удержать там. Она металась, рвалась и кусалась. Приглашенный доктор посмотрел на болезнь очень серьезно и, расспросив мать о предыдущих припадках, посоветовал немедленно отвести Зику в лечебницу одного своего знакомого на Васильевском острове.

– Но ведь это же сумасшедший дом? Одну дочь от меня уже отняли! Неужели и это последнее дитя мое возьмут от меня! – в отчаяньи ломала руки Корецкая.

– Да там не одни умалишенные; там лечат также и нервных больных. Вашей дочери необходим покой и тишина, иначе может кончиться плохо, особенно если уже был случай сумасшествия в семье.

Корецкой пришлось согласиться. Послали за каретой. Зику насильно одели и вынесли. Всё время она кричала диким голосом.

III

Прошло пять месяцев. Стоял май, жаркий и пыльный. Я собиралась на дачу и укладывалась. Накануне моего отъезда ко мне неожиданно пожаловала Элен Корецкая. Она очень похудела и постарела за это время и значительно понизила тон.

– Извините, что я до сих пор не поблагодарила вас за оказанное мне и моей дочери гостеприимство в ту ужасную декабрьскую ночь. Но я всё это время была так расстроена болезнью Зики, что ни у кого не могла бывать. Мне многое следует простить, милая Любовь Федоровна, за те страдания, что выпали на мою долю. На моих глазах застрелился обожаемый муж. Подумайте, какой ужас! Я этой картины забыть не могу, она и день и ночь у меня перед глазами. Потом сошла с ума моя старшая, моя лучшая дочь! Я даже не имею утешение навещать ее, разговаривать с нею, так как почему-то она при виде меня приходит в бешенство. Я только издали, крадучись, могу смотреть на нее в то время, когда она гуляет по саду. Я, родная мать, лишена возможности прижать к сердцу больное, несчастное дитя мое! Если бы вы были матерью, вы поняли бы мои страдания, дорогая Любовь Федоровна!

Корецкая заплакала. Я спросила о здоровьи Зики.

– Слава Богу, ей теперь лучше. Доктора соглашаются выпустить ее на днях из больницы. Но почему-то они настаивают, чтобы первые три месяца она провела у каких-нибудь знакомых, а не у меня. Я не понимаю нынешних странных методов лечения. Где может быть лучше для больной дочери, как не в доме родной матери? Но, конечно, я готова принести себя в жертву здоровью моей Зики. Эта не первая и, уж, конечно, не последняя моя жертва! И вот я хотела обратиться к вам с просьбою, милая Любовь Федоровна: Зика почему-то забрала себе в голову провести эти три месяца у вас на даче. Решительно не понимаю, откуда у ней появилась эта болезненная идея. Она, которая видела Сорренто, Капри, Ривьеру и вдруг мечтать о какой-то карельской деревне! Я никогда не бывала по Ириновской дороге, но предполагаю, что кроме песку да сосен там ничего нет. А Зика только о том и бредит, как она поедет к вам и будет сажать цветы. Я пришла узнать, захотите ли вы приютить у себя мою несчастную девочку на эти три месяца?

Я поспешила согласиться, и мы условились, что сестра милосердия, которая ухаживает теперь за Зикой, привезет ее ко мне через неделю.

* * *

Я ожидала увидеть бледную, изнуренную долгой болезнью девушку. К моему удивлению, ко мне навстречу из вагона выпрыгнула порозовевшая, даже слегка пополневшая, веселая и сияющая Зика.

– Вы меня не узнаете? О, я теперь стала толстая, толстая! Меня так хорошо кормили и лечили в больнице, что никто из знакомых меня не узнает. A где же ваша собачка? Отчего она не пришла меня встретить? А ваши цветы? Вы знаете, я с собою много новых семян привезла; теперь ведь еще не поздно сеять, не правда ли? О, как я рада, как я счастлива, что наконец с вами!

Зика пришла в восторг от моей дачи, сада и цветника. Она смеялась, бегала, играла с собакой, обнимала и целовала меня. Но вдруг веселье ее исчезало, и она шла в дальний угол сада и молча, часами сидела на скамейке в своей обычной позе, вытянув руки на коленях и бесцельно смотря перед собою. Я не тревожила ее, и ей это очень нравилось.

– Я так рада, милая Любовь Федоровна, что вы тоже, как и я, любите помолчать. Женщины вообще не умеют молчать: им всё бы говорить, хотя глупости, да говорить. Между тем эта бесконечная болтовня ужасно утомляет мозг. Я после иного дамского разговора чувствую себя совсем разбитой, и в голове делается пусто. Я ни одной целой мысли не могу собрать, всё какие-то обрывки; и ко сну меня клонит. А вот посидишь так, помолчишь и опять сил наберешься.

Мы мирно с нею зажили. Редко встречала я такое милое, кроткое существо, такую деликатную, слишком даже деликатную девушку. Она смотрела мне в глаза, стараясь угадать мои желания. В угоду мне она даже ела те кушанья, которые ей были противны. Это случайно открылось, и я ее побранила.

– Ну можно ли так жить, милая Зика! Зачем насиловать себя в угоду другим? Каждый человек имеет право на свои собственные вкусы и влеченья, и в пище, и в занятиях, и в образе жизни.

– Вот вы так говорите, a maman всегда упрекает меня, что я – деспот, что я всех окружающих хочу подчинить своей воле. Я очень старалась избавиться от этого недостатка, но мне никогда не удавалось.

Зика так серьезно говорила о своем деспотизме, что я не выдержала и расхохоталась.

– Ах вы, маленькая деточка! – сказала я, целуя ее. У Зики вдруг задрожали губки, и она заплакала.

– Если бы вы знали, милая Любовь Федоровна, как бы мне хотелось, чтобы меня когда-нибудь похвалили! Так тяжело чувствовать себя всегда виноватой, слышать одни упреки, одну критику, одно порицание! Помню, когда мы были маленькими, служанки оттирали maman после истерики и бранили нас, говорили, что мы, бесчувственные девчонки, в гроб вгоняем нашу мать. Мы с сестрой забивались тогда в угол и чувствовали себя преступницами. Затем, когда мы стали подрастать, maman ездила по знакомым, плакала, жаловалась им на нас, просила повлиять на наш ужасный характер. И тогда разные сердобольные дамы приезжали к нам и уговаривали быть добрыми и послушными и грозили, что Бог нас накажет за наше злое сердце. О, как тяжело было всё это слышать и считать себя гадкой и низкой!

– Но если вы не уживаетесь характерами с вашей матерью, то почему бы вам с нею не разойтись? Ведь вам 22 года; вы имеете право требовать себе отдельный паспорт.

– A чем же я жить буду? У меня ни денег нет, ни диплома, я получила домашнее образование. А главное, я жизни боюсь, людей боюсь, их холодности и неприязни. Даже теперь, когда я живу под защитой maman, всякая дерзость, невнимание, невежливость так ужасно заставляют меня страдать! О, если бы только люди знали, как тяжелы эти страдания, то они все сейчас же стали бы вежливы, добры и приветливы. Ведь вежливость – та же милостыня. Бедным подают милостыню деньгами, а богатым – добрым словом.

– Мне трудно понять, Зика, почему чужая невежливость может так сильно волновать вас. Когда люди меня обижают невниманием, то я очень жалею, что они так плохо воспитаны и забываю про них. Je hausseles épaules et j’abandonne les gens à leur bêtise[57], как говорится в одном романе.

– Да, это хорошо говорить тому, у кого нервы в порядке. А у меня нервы с детства расшатаны, и на меня всё болезненно действует. У нас когда-то была француженка m-elle Eugénie, которую мы очень любили, так она меня и сестру всегда называла mes pauvres petites sensitives![58] Впрочем, я думаю, что и мы были бы здоровыми девушками, если бы нам с детства укрепляли нервную систему, а нам, напротив, ее расшатывали. Недели не проходило без сцен, упреков, криков, истерик. И после каждой сцены мы с сестрой бледнели, худели и слабели, a maman, напротив, здоровела. Мы всегда замечали, что после слез и рыданий она розовела, губы ее краснели, глаза блестели, и она становилась такой доброй и ласковой, везла нас в театр, покупала конфект, заказывала новые платья. Я думаю, что эти сцены необходимы для ее здоровья, без них она зачахла бы и умерла. Ее и осуждать за это нельзя, такая уж верно у ней организация.

– Я думаю, ваша мать просто ненормальна.

– Я сама тоже думаю. Но вот, посмотрите, как странно устроен мир: maman ненормальна и живет на свободе; а мы с сестрой нормальны и всю жизнь проводим в сумасшедшем доме.

– Но если вы боитесь жить одной, то почему же вы не выходите замуж? Насколько я поняла из слов вашей матери, у вас был хороший жених, а вы ему отказали?

Зика густо покраснела.

– Я не могла иначе поступить! Уверяю вас, что не могла! О, если бы вы знали, что значила для меня эта мечта о будущем муже! Когда мне было тяжело, я всегда утешала себя мыслью, что, вот, Бог пошлет мне сильного и умного мужа, который всем скажет: я люблю мою маленькую жену, я верю в ее доброе сердце и никому в обиду ее не дам! Как сладко мне было об этом мечтать! Как это надежда меня успокаивала! Когда мы познакомились с Андреем Викторовичем, я тотчас подумала: вот он! Андрей Викторович был такой веселый, добрый, приветливый! Я с радостью приняла его предложение. Он стал ездить к нам каждый день, и тут maman совсем забрала его в руки. Она всё жаловалась ему на меня, плакала, просила повлиять на мой дурной характер. И Андрей Викторович поверил ей! Он стал читать мне нотации, учить, как я должна держать себя с матерью. О, как мне стыдно было за него! Он меня знал, говорил со мной и ничего-то, ничего в нашей жизни не понял!

Конечно, я отказала ему. Maman называет мой отказ капризом, а для меня он был ударом. Моя последняя надежда на счастье рушилась. Я поняла, что мужчины далеко не так сильны и умны, как я думала, и что их очень легко провести. Я ни за кого не могу выйти, так как maman всегда сумеет убедить моего мужа, что она – ангел, а я – дьявол. Дети у меня родятся, и тех maman восстановит против меня. Всё это будут новые, худшие страданья, а с меня и прежних довольно.

– Но отчего же вы не боролись, отчего не постарались открыть глаза вашему жениху?

– Эх, Любовь Федоровна, надо, чтобы человек сам понял, а если он сам ничего не видит, то никакими словами ему не объяснишь. Нет, мне о браке мечтать нечего. А вот, прежде, когда сестра была еще здорова, мы любили строить планы, как впоследствии, когда maman умрет, мы вместе уедем в провинцию, купим там маленький дом с большим садом и станем мирно доживать свой век. Главным же и первым правилом мы с сестрой положили никогда не ссориться. Люди обыкновенно думают, что это ничего: поссоришься, помиришься и всё пройдет. Но это не так, совсем не так просто. После каждой ссоры остается горькое чувство, оно растет, растет и, наконец, совместная жизнь делается невыносимой. Мы с сестрой решили, что будем усердно лечить свои нервы, пить бром, делать гимнастику, обливаться холодной водой. Если у человека расстроены нервы, то он обязан лечить их всеми средствами. Он не имеет права пользоваться своею болезнью, чтобы мучить окружающих. Это самое гнусное, самое постыдное из всех преступлений!

Зика разгорячилась и разволновалась. Я старалась ее успокоить.

– Скажите, милая Зика, неужели же у вас никогда не было приятельниц, подруг, к которым вы могли бы пойти отдохнуть душой и успокоить?

– Нет, не было. Я пробовала заводить друзей, но maman всегда вмешивалась и меня с ними ссорила. Она ужасно ревнивая; она не хочет, чтобы мы о ком-нибудь думали, кроме нее. Если мы привязывались к какой-нибудь прислуге, ее сейчас же выгоняли. Если мы любили нашу гувернантку, ей отказывали под каким-либо пустым предлогом. Maman даже к неодушевленным предметам нас ревнует. Например, прежде она очень любила цветы, и они всюду у нас стояли. Но когда я заинтересовалась растениями и стала их разводить, maman их возненавидела и не позволяет держать в комнате, говорит, что у нее от них болит голова. Прежде она очень любила музыку и целыми вечерами играла, а когда у сестры оказался музыкальный талант, то maman возненавидела рояль и жаловалась, что гаммы расстраивают ей нервы. Даже к книгам она меня ревнует и если замечает, что я начинаю увлекаться каким-нибудь автором, то нарочно бранит его и читает мне про него разные злые критики. Я чувствую, что вокруг меня пусто, мне некуда пойти, а между тем, как я всегда мечтала иметь друзей! Помните, тогда, у П-ских, вы посмотрели на меня таким добрым взглядом? Я вас сейчас же полюбила. Я узнала ваш адрес и всё гуляла возле вашего дома. Я думала: вот она выйдет, узнает меня, может быть, пригласит к себе. И тогда, в декабре, когда maman мучила меня упреками в течение четырех дней, я почувствовала, что схожу с ума и бросилась к вам под защиту.

– Ну, а родственники, Зика, есть же у вас какие-нибудь родственники?

– Со стороны maman – никого. Она в раннем детстве осталась круглой сиротою. Со стороны папа́ у нас много родственников, но мы никого не знаем, так как папа́ еще до нашего рождения со всеми ними разошелся. Он ведь женился на maman против желания своей матери. Maman была demoiselle de compagnie у бабушки, и так как она была красавица, то папа́ в нее влюбился. Бабушка слышать об этом браке не хотела и прокляла его. После его смерти она выразила желание нас с сестрой видеть, но maman отказалась нас к ней повести. Бабушка, впрочем, скоро умерла.

– Но если ваш отец так любил вашу мать, то как же он мог ей изменить?

Зика помолчала.

– Всё это неправда, – понизив голос и пугливо оглядываясь по сторонам, сказала она, – всё это одни фантазии maman. Папа́ только одну ее любил и никогда ей не изменял. Мы об этом узнали, когда уже подросли. У бабушки была горничная, которую папа́ взял к нам в няни, когда мы родились. Maman терпеть ее не могла и тотчас после смерти папа́ прогнала. Няня всё по святым местам путешествовала; раз как-то пришла она в Петербург, разыскала нас, подружилась с нашей прислугой и потихоньку, когда maman не было дома, приходила в нашу комнату. Она-то нам всю правду и сказала. Она говорит, что maman была очень ревнива и ревновала папа́ ко всем женщинам, ссорилась с ним и упрекала его. Папа́ долго терпел и молчал, но, наконец, не выдержал и после одной, особенно тяжелой сцены застрелился. На нас нянин рассказ произвел очень тяжелое впечатление. Я думаю, что он отчасти был причиной болезни сестры. Я же с тех пор стала с ужасом, почти с ненавистью смотреть на maman. Впрочем, ненавижу я ее больше во сне. Когда у меня бывают расстроены нервы, то я вижу один и тот же кошмар. Мне представляется, что я бью maman, рву и режу ее на куски. Я всегда в ужасе просыпаюсь, плачу и прошу прощения у Бога. Я боюсь, что Бог накажет меня за такие злые сны. Бог всегда будет на стороне maman, так как она сильна, а я – слабая. Что же! Так и следует! На что мы годимся, слабые, безвольные? Чем скорее мы умрем, тем лучше.

– Полно, Зика, как вам не совестно так говорить!

– Вы думаете, я боюсь смерти? О, нет, я смерть люблю. Я никогда не могла понять, почему люди представляют ее в виде скелета с косой. Я смерть, напротив, представляю себе в виде прекрасной доброй женщины, которая возьмет меня, прижмет к сердцу и успокоит. В долгие бессонные ночи я часто плачу и зову ее: «смерть, голубушка смерть, возьми, успокой меня». И я представляю себе, как я славно вытянусь в гробу и меня спрячут в землю, и я буду лежать и отдыхать. Никто не будет меня тревожить, никто не будет больше мучить, а если и начнут, то я их не услышу!

Так прожили мы с Зикой три недели. Она были весела и счастлива, и только ежедневные письма матери раздражали ее. Задолго до прихода почтальона она начинала волноваться, а получив письмо, тотчас уходила читать его в свою комнату. Она никогда не показывала мне этих писем, и я не спрашивала, только замечала, что у нее часто были заплаканы глаза после их чтения. Наконец, Зика призналась мне, что мать умоляет ее вернуться домой, обещая вместо заграницы взять дачу в окрестностях Петербурга и купить ей много цветов.

– Maman думает, что главное – цветы, – горько усмехаясь, говорила она, – a разве в одних цветах дело? О, ничего-то, ничего она не понимает!

Корецкая писала и мне. Она умоляла возвратить ей ее единственное дитя, говорила, что не может без нее жить; затем принялась язвить меня и кончила грязнейшими намеками. Я возмутилась и отвечала резким письмом. Через два дня я поняла свою ошибку. Корецкая написала дочери пламенное послание, говорила, что я смертельно оскорбила ее, что я враг ей на всю жизнь и спрашивала Зику, неужели она находит возможным продолжать жить под кровлей смертельного врага ее матери?

– Я не знаю, что вы написали maman, милая Любовь Федоровна, но я не верю, чтобы вы хотели ее оскорбить, – плача говорила мне бедная девочка, – всё это болезненная фантазия maman. Я ей пишу, как вы добры, как мило ко мне относитесь, и как мне полезно у вас жить.

Но было уже поздно. Письма и телеграммы сыпались на нас из Петербурга. Корецкая грозила полицией, судом, сенатом, министрами, чуть ли не вмешательством иностранных держав. Меня ее угрозы мало пугали, но на Зику действовали удручающе.

– Вы не знаете maman, – говорила она мне, – она такая смелая и энергичная, она ни перед каким скандалом не остановится. А потом ко всем знакомым поедет и сумеет привлечь их на свою сторону. Вас же, мою милую, люди и осудят. Нет, уж лучше ей уступить. Верно, ее здоровье ухудшилось, и, чтобы его восстановить, ей необходимо сделать мне несколько сцен. Что ж, я поеду, перенесу их как-нибудь, а потом, когда maman сделается добрее, я попрошу ее опять меня к вам отпустить.

Бедная Зика горько плакала, прощаясь со мною, и долго махала мне платком из вагона. Увы! Я более не видала ее. Через три месяца совместной с матерью жизни Зику пришлось отвести в больницу, но не в прежнюю, а в дом душевнобольных, где уже находилась ее сестра. Я ездила навестить Зику, но меня не пустили. Доктор печально покачал головой, когда я заговорила о ее выздоровлении.

Эмигрантка

Il n’y a qu’un héroisme au monde: c’est de voir le monde, tel qu’il est et – de l’aimer.

Romain Rolland[59]

I

15 октября 19…, в четвертом часу дня, в Риме, в саду Монте-Пинчьо[60], сидела немолодая уже девушка, Ирина Мстинская. В руках ее была книга, пришла она в парк с целью почитать на свежем воздухе, но, как всегда бывало с нею со времени приезда в Рим, не могла сосредоточить своего внимания на английском романе. Взор ее скользил по голубому осеннему небу, по чудесным южным соснам и пальмам, по статуям, белеющимся среди зелени, и постоянно возвращался к Вечному Городу, что расстилался перед нею, у подножия Монте-Пинчьо.

Ирина много путешествовала, много видала, но ни один еще город не производил на нее столь сильного впечатления. Она тщетно старалась определить эту власть Рима и, не находя объяснения, придумала свое собственное:

– Как знать – мечтала Ирина, – люди, быть может, никогда вполне не умирают, а остаются витать возле тех мест, где сильно жили и сильно страдали. Быть может, Рим полон тенями древних римлян, первых христиан, художников времен Возрождения и итальянцев прошлого столетия, что так доблестно погибали в борьбе за единство Италии. Все эти тени не могут оторваться от любимого города. Они по-прежнему владеют Римом, и мы, иностранцы, попадаем в плен к этим теням и не в силах отвести от них свои мысли.

Впрочем, впечатление Рима было не только сильное, но и успокоительное. Бродя по музеям, среди развалин, в церквах и катакомбах, Ирина чувствовала, как с каждым днем в душу ее вливался безмятежный покой, какой невольно ощущают люди, придя в монастырь. А этого монастырского покоя и тишины более всего жаждала измученная душа Ирины.

Пусть не думает, однако, читатель, что героиня моя перенесла большое несчастье или суровую болезнь. Напротив, судьба ее сложилась так, что многие недальновидные люди, плохо наблюдающие жизнь, весьма ей подчас завидовали.

По смерти родителей Ирина осталась на полной свободе с хорошими средствами, хорошим именем и хорошим положением в обществе. Она обладала прекрасным здоровьем, хотя родилась и всю жизнь прожила в Петербурге; была умна и хорошо образована. Чего бы, кажется, просить еще у Бога?

Но как-то повелось у нас на Руси, что никакие дары небес не идут русским людям на пользу. Чем объяснить это странное явление? Русским ли своеобразным характером или всеобщей неурядицей и беспорядочностью нашей жизни? Французы, в подобном же случае, в сказке «La Belle au bois dormant»[61] всю вину сваливают на злую фею, которую обошли приглашением на крестины. Думается мне, я немного ошибусь, если скажу, что в России роль злой феи исполняют сами родители новорожденного младенца. О, конечно, не нарочно, а лишь вследствие русской лени и отсутствия руководящей идеи при воспитании детей.

Ирина Мстинская рано потеряла мать и была воспитана отцом-ученым, всю жизнь проводившим в своей лаборатории. Он чуждался общества и принимал у себя лишь немногих товарищей, столь же ревностно, как и он, преданных науке. Маленькую Ирину он очень любил, холил и баловал, но как все, вообще, русские родители, мало интересовался ее душевной жизнью. Девочка росла одинокая, молчаливая и задумчивая. Книги заменяли ей подруг и детские игры. Читала она очень много, без разбора и руководства, и всю свою веру, цель и план жизни почерпнула из книг. Книга стала между нею и действительной жизнью и заслонила собою ту правду, которую не скажет человеку ни одно литературное произведение, как бы гениально оно ни было, и которую можно постичь лишь долголетними неустанными наблюдениями над людьми.

В книгах же нашла Ирина идеал любимого человека. Герой ее был чрезвычайно сложен. Он соединял в себе одновременно и стоицизм древних римлян, и романтизм средневековых рыцарей, и галантность пудреных маркизов, и благородство героев английских романов.

Пусть не смеется читатель! Ирина была неглупа, но молода и неопытна, совсем не знала жизни и искренно надеялась встретить на своем пути подобного фантастического героя. Печальнее всего было то, что Ирина вздумала искать его в кругу родных и знакомых своей матери, принадлежавшей по рождении к высшему петербургскому чиновничеству, т. е. в наименее поэтичном сословии русского общества.

Близость Двора, знати и богатства делает из молодых петербургских чиновников ранних карьеристов и невольно вовлекает их в погоню за почестями, за деньгами, за блестящими назначениями. Отдаленность же Петербурга от прочей России уничтожает в них основную идею всякой добросовестной службы – благо своей родины. Служба превращается в личную карьеру, и все средства кажутся хорошими для ее достижения. Еще в детстве, в училищах, они, слыша постоянные разговоры о повышениях и наградах, рано черствеют душой и делаются циниками. Жены их никакого доброго влияния на них не имеют, ибо, в большинстве случаев, вырастают в тех же чиновничьих семьях и ничего постыдного в карьеризме не видят; напротив, всячески поощряют и подталкивают своих мужей в погоне за выгодными местами. Но на свежего человека, каким была Ирина, весь цинизм чиновничьих разговоров и идеалов производил отвратительное впечатление. На карьеризм смотрела она с величайшим презрением и считала его мещанством, достойным лакеев. Отец ее, высоко ставивший свое дворянство, сумел внушить дочери, что уже в силу своего рождения потомственной дворянкой, она равна всем Роганам и Монморанси[62]. Она с пренебрежением смотрела на ордена, отличия, титулы и удивлялась, как могут люди увлекаться подобными игрушками. Денег у нее было достаточно для спокойной обеспеченной жизни, а роскошь ее не прельщала. Ирина была идеалистка и высшим благом жизни считала любовь, благородную и чистую.

Будь она англичанкой или американкой, Ирина не довольствовалась бы своим небольшим кружком знакомых, а отправилась бы отыскивать своего героя по всей России и даже заграницей. Но Ирина была русская девушка, а, следовательно, вялая и неподвижная, и не только не ездила в провинции, но и в Петербурге не в силах была поискать, не прячется ли ее рыцарь в других кругах столицы. Она лишь страдала, презирая те жалкие типы, что встречались ей в обществе, и упорно ждала человека, перед которым ей суждено было преклониться. Такому терпеливому ожиданию много способствовала особенность ее веры.

Ирина с ранних лет составила себе то собственное credo, которое большинству людей заменяет официально принятую в государстве религию, всегда плохо понимаемую. Основанием ее веры было, конечно, христианство, но с теми искривлениями и особенностями, которые оно принимает согласно различным душевным и умственным силам верующего.

Ирина верила, что хотя в мире постоянно идет борьба добра и зла, но добро несравненно сильнее и всегда побеждает зло. А потому, люди, желающие достичь счастья, должны лишь жить честно, правдиво, никого никогда не обижая. Тогда Бог пошлет им счастье и удачу во всех делах, и они будут блаженствовать безо всяких условий и хлопот для достижения этого блаженства. Ирина так глубоко, так твердо в это верила, что с изумлением смотрела, как люди добивались земных благ интригами, подлостями, обижая своих ближних.

– О, безумцы! – думала она, – неужели же не понимают они, что благополучие свое строят на песке, и что каждый бесчестный поступок их будет тем гнилым бревном, из-за которого должно рушиться впоследствии их счастье.

Ирина пробовала объяснить людям свою теорию и очень дивилась тому недоверию, с каким они относились к Божьей помощи, несравненно более надеясь на свои плутовства и хитрости. Как могли эти слепые кроты не видеть того, что для нее было ясно, как солнце? И Ирина жалела, что не обладает даром проповедника, чтобы спасти этих людей от напрасно потраченных сил на неверном пути.

Ирина зорко наблюдала за жизнью своих знакомых и, всякий раз, как постигала кого-нибудь удача, или же несчастье, старалась объяснить их тем или другим из предыдущих поступков. Боюсь, она часто себя обманывала и «притягивала факты за волоса», так хотелось ей доказать самой себе правильность своей теории. Она была искренно счастлива, видя, что добро награждается и, не будучи от природы жестоким человеком, ликовала, когда зло наказывалось. Правда, порою, под влиянием ученых книг, к которым Ирину с годами всё более и более влекло, она говорила себе, что люди злы, потому, лишь, что так создан их череп или спинной хребет и столь же невиновны в своей злобе, как невиновен тигр, что создан кровожадным. Что, в сущности, хорошим людям естественно и легко быть добрыми и напротив чрезвычайно трудно было бы делать бесчестные поступки. Что никакой борьбы добра и зла на свете не существует, а есть лишь здоровые, а следовательно, и честные натуры, равно, как другие рождаются душевнобольными, а, следовательно, жестокими и злыми. Но когда Ирина задумывалась над этим вопросом, то такой хаос, такой сумбур поднимался в ее бедной голове, что она спешила прогнать все эти научные доводы и вернуться назад к прежней вере, где всё было так правильно и ясно.

Над собою Ирина неустанно и тщательно работала. Не только не допускала она нечестных поступков, но строго преследовала в себе всякую дурную мысль, всякое чувство зависти или мщения. И, как всегда бывает, когда люди упорно и долго над чем-либо работают, действительно сделала себя честным человеком. Но чем лучше она становилась, тем труднее было ей примиряться с чужими слабостями. От любимого человека требовалось всё больше и больше благородства, и всё труднее становилось его найти. Ирина подвергала всех встречавшихся ей на пути мужчин столь строгому анализу, что ни один не мог выйти из него победителем.

Видя с какой завистью смотрит она на чужих детей, приятельницы Ирины уговаривали ее выйти замуж хоть и без любви, но лишь бы сделаться матерью и получить цель и радость жизни. Ирина с недоумением слушала их советы. Согласно ее идеям женщина имела право создать новую жизнь лишь в том случае, если встречала идеального человека, который передал бы ребенку свои прекрасные душевные качества. Идея, собственно, верная, но несколько трудно осуществимая. Природа такая фантазерка и капризница, что часто ребенок родится не в идеальных родителей, а в какого-нибудь злого и порочного прадедушку. Так что смирение и упование на милость Божию более уместны в подобных случаях, но их-то и нельзя было требовать от Ирины. Идеалистки, пламенно и горячо верующие в свои идеалы, сами себя ими гипнотизируют и попадают в рабство собственным идеям.

К тридцати годам Ирина, чтобы не мучить себя каждым новым седым волосом или испорченным зубом, решила, что она – старуха и что о любви ей нечего больше думать. Она оделась в черное платье и стала держать себя с мужчинами, как старая тетушка. Ирина мечтала теперь лишь о дружбе и искала возможности погреться у чужого очага.

Но подруги не верили ее искренности, отнюдь не считали ее такою старушкою, какою она себя воображала и боялись за своих мужей. С каждым годом Ирина чувствовала себя всё более одинокой и оставленной, а тут, как раз, разразилась Японская война.

Гордость Россией, ее могуществом, богатством и блестящей будущностью было одним из самых сильных наслаждений Ирины. Русские люди представлялись ей богатырями и рыцарями, всегда готовыми сражаться за правду и христианскую веру, за всех обиженных и гонимых. Когда началась Японская война, она с искренним удивлением спрашивала себя, как могли эти жалкие обезьяны объявить войну таким богатырям; даже жалела японцев за подобное безумие. Можно, поэтому, представить себе ее отчаянье, ее страданья при первых же наших неудачах! Никого из близких не было у Ирины на войне, но каждое наше поражение оплакивалось ею, как собственное несчастье. Поглощенная своим горем, она не придала значения ни Русской революции, ни новым реформам. Как все страстно верующие люди, Ирина бросилась в другую крайность – в презрение к России.

Все стало ей постылым в родной стране. Не верила она больше никому: ни народу, ни интеллигенции. Всё это были жальче трусы, ограниченные, ленивые, необразованные.

Ирина стала чаще ездить за границу. Там, наоборот, всё казалось ей прекрасным.

Она хвалила германского бауэра[63] за его трудолюбие, швейцарцев – за их порядок, французов – за гениальность. Прежде, пробыв за границею три месяца, Ирина чувствовала тоску по родине и, приезжая на границу, готова была обнять и расцеловать носильщика за его добродушное, славянское лицо. Теперь она возвращалась домой с досадой, бранила русские порядки, с отвращением смотрела на скучные бесконечные поля, что уныло мелькали перед окнами сонно движущегося поезда, на всю эту заснувшую природу и жизнь.

Презрение к России поддерживалось в ней теми бесчисленными обличительными статьями, что появились в газетах, вслед за свободою печати. Послушать их, всё в России было пропито, всё разворовано, всё обратилось в дикое первобытное состояние. Не объясняли они лишь, почему Россия давно уже не погибла от голода, почему бумаги наши стояли выше, чем до войны, и почему Европа по-прежнему считалась с мнением России. Но Ирине, как женщине, трудно было разобраться в правильности газетных обличений. Они отвечали ее пессимистическому настроению, и Ирина не верила в Россию, как не верила более в свое счастье.

Самым же тяжелым для Ирины стало поднимающееся в ней сомнение в правильности ее верований. Она считала, что пора бы было Богу наградить ее за честно прожитую жизнь, и страдала, не видя этой награды. Наблюдая судьбу других людей, Ирина могла себя обманывать, уверять, что если не было у них внешнего благополучия, то был зато душевный покой и довольство. Себя же обмануть было трудно: не только не имела Ирина счастья, но не дано ей было и спокойствия. Душа ее была изранена и измучена, погружена во тьму и отчаяние и не видела никакого исхода. Между тем, тут же на ее глазах, торжествовали и блаженствовали злые люди. Чем объяснить это? Неужели же ее credo было ошибочно, и она всю жизнь шла по неверному пути? Но признать это было бы для Ирины равносильно самоубийству, ибо не могла она примириться с миром, где торжествует одно лишь зло и обман.

Так тяжело стало Ирине в России, что она решила эмигрировать. Она собралась было переселиться в Англию, с которой была знакома по любимым ею английским романам; но, случайно, подвернулся «Rome» Золя[64], с великолепными описаниями римской жизни, и Ирину потянуло в Италию. Вот почему и находим мы ее в теплый осенний день в саду Монте-Пинчьо.

II

Сначала Рим не понравился Ирине. В ее воображении слишком ярко запечатлелся римский Форум и гордые римляне в тогах, бои гладиаторов, пышность римских императоров и роскошь папского двора. Почти с обидой смотрела она на многоэтажные дома, магазины, трамваи и прозаическую толпу в современной некрасивой одежде. Впрочем, то было лишь мимолетное разочарование. Как ни мрачно была настроена Ирина, но Рим победил и ее. Северянину трудно устоять против веселья и бодрости, которые возбуждает в нем южное солнце, столь редко им видимое.

Сначала средневековая часть города поглотила Ирину. Целыми днями бродила она по лабиринту узких грязных улиц, без тротуаров, где люди, лошади, ослы, трамваи и велосипедисты двигались общей массой посреди мостовой. Жутко и мрачно становилось у нее на душе при виде отвратительных домов, не жилищ, а, вернее, логовищ, в которых до сих пор живут римские бедняки. Каким контрастом представлялись ей рядом с этими логовищами соседние роскошные палаццо с чудесными дворами, с мраморной колоннадой и внутренними садиками, заросшими пальмами и апельсинными деревьями. Но и палаццо, несмотря на свою роскошь, давили ей сердце. Ирине вспоминалась вся жестокая и несправедливая жизнь Средних веков. Она понимала теперь эту жестокость: в этих мрачных переулках, в этих угрюмых дворцах, куда никогда не заглядывало солнце, нельзя было мыслить честно и правильно. Ясным стало для Ирины, почему человечество, покончив со средневековым режимом, тотчас после Французской революции, поспешило уйти из этого лабиринта кривых и смрадных переулков и придумало новый тип городов с широкими, залитыми солнцем, улицами.

Лишь одни пьяццы с их восхитительными фонтанами освещали и радовали эти мрачные кварталы. Здесь лучше всего можно было наблюдать римскую толпу, неприглядную, лишенную своих живописных национальных костюмов, но столь своеобразную, столь интересную!

Вот женщина, простоволосая, в одном платье, несмотря на холодный зимний день, присела у фонтана с ребенком на руках, черпая из раковины воду и совершая на открытом воздухе туалет своего бамбино. Напротив нее, на пороге чужого дома, отдыхает молодой столяр, поставив посреди улицы новый стол, что нес заказчику, и им загородив всем дорогу. Его нахмуренное, розовое, запачканное лицо так ясно говорит: «Эх, прошли хорошие времена! Где те бандиты, что скрывались в развалинах римской Кампаньи[65] и всегда с радостью принимали таких молодцов, как я, любящих веселую беззаботную жизнь и не чувствующих призвания к тяжелому труду!»

Его собратья по духу, веселые, молодые, здоровые лентяи шатались тут же по пьяцце с ящиком дрянных мозаичных украшений, ласково улыбаясь проходящим англичанкам и назойливо им предлагая: «Des mosaïques, madame! Très jolies et pas chères!»[66]

Вот проезжий веттурино[67] характерным наивным жестом поднял палец вверх и, пристально смотря на форестьера[68], дает ему этим понять, что готов вести его на край света. Прислонившись к колонне, стоит язва современного Рима – пожилой гид с лицом благородного отца, которому не повезло в жизни. Он весь укутан пестрым вязанным шарфом и, держа в руке массивную трость, поджидает возле исторического памятника свою жертву – наивного туриста. Мрачно смотрит он на толпу мальчишек, что с криком выбежали из соседнего переулка. Они якобы продают газеты; на самом же деле вечно дерутся, валяются в пыли, разбросав и запачкав только что вышедшие номера журналов. Их палкой разгоняет высокий сутуловатый старик, живописно задрапированный в широчайше серый суконный плащ с меховым воротником, содранным на память с верного барбоса, на днях скончавшегося в глубокой старости. Его неутешный хозяин идет на «festa»[69], на одну из торжественных кардинальских обеден, что совершаются почти ежедневно в той или другой из бесчисленных римских церквей. Из уважения к Святой, память которой он шел праздновать, старик заложил за свое грязнейшее, со дня рождения не мытое, ухо пучок красной гвоздики.

Но, вот, на пьяцце появляются бродячие музыканты. Один играет на трубе, другой на скрипке, третий, в изломанном цилиндре и порыжевшем пальто, поет шансонетки, жестикулирует и танцует. Мигом собирается вокруг толпа. В открытых окнах, отстраняя рукой вывешенные для просушки лохмотья, появляются черноволосые, черноглазые синьоры. Все хохочут, все кричат, все довольны. Это всё та же древне-римская толпа, живущая больше на улице, чем дома, и жадная до всяких зрелищ. Устройте завтра в Колизее бой гладиаторов, и они все туда побегут и столь же страстно станут аплодировать победителю, как аплодировали когда-то их предки.

Иногда на этих пьяццах устраиваются антикварные рынки.

В деревянных, наскоро сколоченных, лавках продаются старые рясы священников, подрясники, куски старых материй, вышивок, кружев, старинные броши, браслеты, веера, подсвечники в виде античных ламп, книги в пожелтевшем пергаменте, картины и статуэтки. Всё это раскупается нарасхват американками и англичанками, причем хитрые римляне их безбожно обманывают.

Раз, как-то, Ирина приценилась к куску пожелтевших кружев, да и не рада была. Продавец спросил сто лир и дважды обошел за Ириной всю пьяццу, постепенно понижая цену и подробно рассказывая ей все те печальные обстоятельства, которые заставляют его расстаться с кружевами.

«Он получил их в подарок от маркизы Абракадабра-Абракадабрини. Синьоре несомненно известен этот высоко аристократический дом? Его "мамма" была кормилицей маркезины, а он – Беппо, ее молочный брат. Этими драгоценными кружевами он надеялся поправить свои дела, но нищета, синьора, нищета – с пафосом говорил он, колотя себя в грудь – заставляет его расстаться с последней своей надеждой».

Он рад, по крайней мере, что эта фамильная драгоценность достанется столь симпатичной синьоре… «Осторожнее!» – заревел он, хватаясь за вожжи наезжавшего на них веттурино, – «Он счастлив, что мог оказать синьоре две услуги: во-первых, только что спас ее от смерти, так как веттурино наверно бы ее задавил; а во-вторых, продаст ей теперь за бесценок кружева, в которых синьора будет хороша, как королева!»

Наконец, спустил он цену со ста до двадцати лир. Ирина заплатила их, чтобы отделаться от своего назойливого спутника, хотя не только потеряла интерес к кружевам, но даже успела их возненавидеть. Вернувшись домой, она показала покупку хозяину своего пансиона. Тот жалостливо покачал головой, повертел пальцем перед носом, пощелкал языком и объявил, что «la pauvre signorina a été volée comme dans un bois[70]».

Ирине начало казаться, что старый средневековый город околдовал ее. Много раз, выходя из дому, давала она себе слово поехать в какой-нибудь музей или картинную галерею, но какая-то сила влекла ее в эти мрачные улицы с их смрадом, грязью и угаром от жаровней, на которых тут же, на открытом воздухе, римские бедняки готовили свой незатейливый обед. Быть может, Ирина чувствовала что-то общее между этими печальными кварталами и своей безотрадной жизнью.

Особенно влек ее к себе один угрюмый палаццо по соседству с Гетто, в самом мрачном и грязном месте. Страшное дело совершилось когда-то в этом дворце. Владелец его, знатный Ченчи, развратный старик, влюбился в собственную дочь от первого брака, Беатриче, и преследовал ее своей позорной любовью. Вся семья восстала против безумного старика и, под влиянием братьев и мачехи, дочь отравила отца.

Преступление открылось, Беатриче заключили в тюрьму, где она во всем созналась и была казнена[71].

Ирина услыхала, что в палаццо Барберини хранится знаменитый портрет Беатриче Ченчи, работы Гуидо Рени и поехала его посмотреть. Она ждала царственную красавицу, а, вместо нее увидела девочку, почти ребенка, столь ранней весны, что вряд ли любовь и страсть могли быть ей понятны. Художник изобразил ее в тюрьме, в белом платье и уборе арестантки. Ее щеки осунулись от бессонных ночей, прелестные глазки покраснели от слез, пухлые алые губки распухли, как распухают они у маленьких детей, когда те долго плачут.

Все ее трогательное личико так ясно говорило: «Да, я – преступница! Все говорят мне, что я должна смертью искупить свое преступление, уйти в холодную могилу из этого мира, столь мною любимого, от ясного солнышка, от птичек, от цветов. Что же делать! Я не в силах противиться! Но вы, которые будете жить вместо меня, не проклинайте бедную Беатриче! Любите, жалейте ее!»

Ирина плакала, глядя на эту замученную девочку и прятала лицо в вуаль, чтобы никто не видел ее волнения. Другие посетительницы палаццо Барберини тоже плакали и тоже стыдились своих слез. «Ты отомщена, маленькая Беатриче! – думала Ирина, – тысячи людей оплакивают твою злую судьбу и проклинают твоих палачей!»

Скоро Ирина стала известна в своем пансионе, как туристка, которая третий месяц живет в Риме, а Форума еще не видала. Англичанки, глубоко этим возмущенные, уговорили, умолили, почти насильно повезли туда Ирину. С того дня очарование средневекового города потеряло над нею силу, и она вся ушла в античный мир.

Стояли теплые солнечные дни. Колоссальные стены бывших дворцов и храмов, выстроенные, казалось, для великанов, ярко рисовались на голубом небе. Тишина была невозмутимая. Римский сезон еще не начался. Толпы англичан не спустились еще с высоты швейцарских гор и не приплыли из Египта. Ирина чувствовала себя как дома среди руин. Целыми днями бродила она по Форуму и Палатину, стараясь восстановить прежнюю жизнь, когда все эти развалины сверкали на солнце мраморными стенами; когда те огромные боги, что стоят теперь в музеях Ватикана, возвышались на своих пьедесталах, а толпа, увенчанная цветами, поклонялась им, приносила жертвы, курила фимиам. Какая-то была красивая, веселая, торжествующая жизнь! Почему она кончилась? Что могло погнать этих людей прочь с веселых холмов, вниз на нездоровые берега Тибра, в грязные темные переулки? И отчего теперь люди вновь уходят из этих переулков на горы, на солнце, на новую, более здоровую, жизнь?

И в первый раз пришла Ирине мысль, что мир, как и всякий человек, должен постепенно переходить все периоды жизни. Сначала ранние годы, первые неуверенные шаги, память столь слабая, что не может вспомнить даже вчерашнего дня. Затем после пятилетнего возраста веселое радостное детство, белые одежды, венки на головах, что так любят плести летом маленькие дети. Куклы, необходимые в этом возрасте, вылепленные из глины, камня, дерева, сначала примитивные и аляповатые, как у египтян, потом всё искуснее, достигающие своего апогея у греков. И как дети, слепив себе куклу, тотчас принимают ее всерьез, одаряют разными свойствами, так и древние греки и римляне ставят сделанных ими богов на пьедестал и называют их грозным Юпитером, страстной Венерой, плутишкой Амуром, мудрой Минервой, злыми Фуриями.

Они пляшут вокруг своих богов в беспечном веселии детства, они любят пышные процессии, пиры, бега колесниц, смертный бой гладиаторов, на который смотрят со смехом, ибо жалость им, как и всем детям, непонятна.

Но, вот, наступает отроческий возраст, и в детях просыпаются другие требования. Игры, веселье не интересуют их более. Они задумываются, бледнеют, худеют; им нужны страдания и слезы. Ирина припоминала, как семилетней девочкой вдруг захотела поститься все семь недель великого поста. Худенькая, бледненькая, она страшно ослабела и всё же, с неизвестно откуда появившейся силой, выдержала пост до конца.

Помнила Ирина также крестные ходы в маленьком провинциальном городке, где она с отцом проводила иногда лето[72]. В жару, духоту знойного июльского дня, среди облаков пыли, по отвратительной мостовой шла она четыре-пять часов подряд, сопровождая несомые иконы. Полумертвая от усталости возвращалась она домой, ложилась и не могла уснуть от религиозного волнения. Вспоминался ей и соседний с городом монастырь, куда она ездила на богомолье и где за всенощной простаивала всю ночь за молитвой, охваченная экстазом, не чувствуя утомления. Ее юная душа нуждалась в этих экстазах, постах и молитвах. Нуждалась также в легендах, и чем удивительнее, чем волшебнее были эти легенды, тем дороже становились ее воображению. Ум не хотел признавать логики и не нуждался в ней.

Не то ли самое случилось с миром в Средние века – этим периодом отрочества всего человечества? Христианство, вернее, обрядовая его сторона (ибо настоящий смысл его был не доступен этим детям), принято было людьми с восторгом, так как давало им то, чего требовало их развитие: экстаз, мученья, пытки, с наслаждением перенесенные, легенды, наивные и прекрасные. Человечество не хотело больше игр и кукол и с гневом разбивало статуи богов. Потом, в позднейшие времена, те же люди с нежностью, как милое, дорогое воспоминание детства, тщательно собирали обломки этих статуй и хранили их в своих музеях.

Так взрослый человек готов дать большие деньги за сломанную куклу, за потертую картинку, что забавляли его в детстве.

Как лепка есть достояние младенцев, так рисование – потребность отроческих лет. Сначала наивные рисунки – картины прерафаэлистов[73], где святые низшего ранга рисуются вдвое меньше святых высшего разряда. Или, как на картинах перуджинских художников[74] Младенец Иисус наивно изображается с тем коралловым украшением, какое в Италии народ одевает на шею детей, чтобы предохранить их от дурного глаза.

Затем всё улучшающееся искусство, почти в одно время достигающее своего апогея во всех европейских государствах. Картины великолепны, а всё же что-то детское, наивное, виднеется даже в произведениях великих мастеров. Наивно рисуют они картины из жизни Христа в средневековой обстановке. Наивно изображают какого-нибудь Папу во всем его католическом облачении и папской тиаре, с умилением стоящего на коленях перед Богородицей с Младенцем на руках. Их не смущает мысль, что если существует Римский Папа, то лишь потому, что Христос вырос, дал новое учение, а апостолы Его основали церковь и что, следовательно, сопоставление Римского Папы с Младенцем Иисусом представляет нелепость. Отроческий ум не смущается подобными несообразностями, и Микель-Анджело лепит свою знаменитую Pietà, дивную мраморную группу, где Богоматерь представлена моложе своего Сына.

Слабый еще отрок, не умея отомстить мучающим и оскорбляющим его людям, любит утешать себя мечтами, как небесная сила, Бог, ангелы Его, Архангел Михаил с мечом в руке придут к нему на помощь. Злые обидчики его станут гореть в аду, а он, обиженный и оскорбленный, получит награду в раю. Не будь у него этой мечты, этого утешения, слишком тяжела стала бы для него жизнь.

Но, вот, отрок подрастает и становится юношей. Он кончил школу. Мало дала она ему знаний, разве лишь самые элементарные сведения. За то она научила его логически размышлять, искать твердо – определенных законов, на основании которых существует мир. Эту логику он невольно начинает применять ко всему и, когда дело доходит до религии, сомнения охватывают его душу. Средневековые наивные легенды смущают его, и, в то же время, страх остаться без религии, в которой он был воспитан, преследует его. Наиболее спокойные и хладнокровные люди, пораздумав хорошенько, становятся убежденными атеистами. Не то бывает с другими, более горячими душами. Несчастный Толстой в старческом гневе разбивает и оскорбляет всё то, на чем основал свою жизнь, а, оскорбив, по-прежнему ходит в церковь, униженно молится среди нищих, бросается в монастырь и в отчаяньи умирает на большой дороге.

И сколько в наши дни таких же страдальцев! В слезах падают они на колена, простирают к небу руки и молят: «Боже! Соверши чудо, чтобы я мог вновь в Тебя уверовать! Ведь творил же Ты чудеса в первые времена христианства! Ведь множество людей только потому и уверовало в Тебя, что поражено было Твоим чудом. Почему же они были Тебе дороги, а я нет? Я люблю Тебя! Мне тяжело расстаться с Тобою! Соверши чудо, и я раб Твой на веки! Я во всё поверю, даже в то, что противно моему здравому смыслу. Только приди мне на помощь, заклинаю Тебя!»

Но чудес ныне не бывает, и смертельное отчаянье охватывает душу страдальца…

III

Пансион, в котором поселилась Ирина, был переполнен, как и все, вообще, римские пансионы, старыми девушками всех национальностей. Какой-то таинственный ветер гонит их со всех концов света в Вечный Город. Едут они, мечтая найти в нем мир и душевное спокойствие, и почти всегда его находят. Оно и не мудрено: Рим – не город, а живописное, позлащенное солнечными лучами заката, кладбище. На людей живых и деятельных Рим производит тяжелое впечатление; но людям, пропустившим жизнь мимо себя, это кладбище дорого и мило. Живя в других городах, эти отжившие люди чувствуют себя чуждыми лихорадочному движению вперед – оно их сердит и смущает. В Риме же нельзя думать ни о будущем, ни о настоящем. Мысли всё время витают в прошлом, и люди интересуются лишь теми, что давно истлели в своих могилах.

Ирина не любила старых дев. Что-то грустное, недоконченное, вечно чего-то ждущее, виделось ей в «христовых невестах». Она избегала их общества и сближалась лишь с замужними. Себя Ирина не признавала старой девой и предпочитала в шутку называться «старым холостяком». Почему-то это казалось ей изящнее.

Но, приглядевшись к пансионским обитательницам, Ирина с удивлением заметила, что римские старые барышни не похожи на других. У них были какие-то особенные, бодрые, радостные, порою, даже восторженные, лица. Подметила она также, что к 4–5 часам некоторые из них начинали волноваться, краснеть, старались принарядиться, скрасить свои скромные черные платья кружевным воротничком или же букетом свежих фиалок. Они заботливо хлопотали, каждая возле своего чайного столика, и с нетерпением поглядывали на входную дверь. Столь жданными гостями оказывались католические священники, строгие, величественные, перед которыми девушки, видимо, робели. Ирина поняла, что они – католички, по всей вероятности, новообращенные. Догадку ее подтвердила очень милая, пожилая англичанка из обедневшей знатной семьи, к которой Ирина сразу почувствовала большую симпатию. Lady Muriel рассказала ей, как в прошлом году, гостя у родных в Ирландии, случайно познакомилась с одним католическим священником, «замечательным человеком», и как рада теперь, что по его совету перешла в католичество.

– Я думала, – говорила она, – что жизнь для меня кончилась, а теперь вижу, что она лишь начинается, и что счастье впереди. Католическая религия такая теплая, такая нежная и утешительная!

После ее рассказа, Ирина с удвоенным вниманием стала приглядываться к патерам и их духовным дочерям. Особенно понравился ей старый Père Etienne, француз – доминиканец. Его мать была итальянка, и от нее он наследовал римский тип, – «лицо гордого патриция», думала Ирина. Как все римляне, Père Etienne был суров, даже мрачен, но когда смеялся, что случалось часто и всегда неожиданно, то лицо его делалось удивительно добрым, сердечным, почти детским.

Lady Muriel их познакомила, и с первого же разговора Ирину так повлекло к Père Etienne, что, неожиданно для самой себя, она доверила ему всю свою жизнь и все свои сомнения. Священник выслушал ее со вниманием, но с видимым неодобрением. Ирина почувствовала себя совсем маленькой, глупой девочкой, когда в ответ он принялся осмеивать ее веру, не православную, конечно, а ее собственную.

– Вы ее сами сочинили и ничего общего с христианством она не имеет. Вы, русские, все – революционеры. Ваши священники не учат вас самому главному: трепету и благоговению перед Богом, перед великой дивной Его мудростью и могуществом. Вы обращаетесь с Богом sans façon[75]. Вы заключаете с Ним условия и контракты, как с простым смертным. Вы недалеко ушли от ваших соотечественников-самоедов, которые то приносят оленей в жертву своим деревянным богам, то секут их, если боги не посылают им удачи. В сущности, вы, русские, переходя из православия в католичество, переходите на самом деле из язычества в христианство.

– И откуда вы взяли, – говорил он другой раз, – что Христос обещал своим последователям счастье в этой жизни? Напротив: Христос неоднократно повторяет: «Царство Мое не от мира сего». Да и как же мог бы Он царствовать среди жалких людей, что населяют этот мир, червей, гоняющихся за ничтожными житейскими радостями, не имеющих сил поднять свой взор в высоту? Появись Он вновь среди них, во всей Своей кротости и святости, разве поймут Его эти грубые люди? Не поймут, а лишь засмеют и если не поведут на Голгофу, то всё же с насмешкой отвернутся. Нет, Царство Христа лишь за гробом, в другом более совершенном мире. Его достигнут очистившиеся души, еще при жизни отказавшиеся от земных радостей и долгими размышлениями, постом и молитвою, возвысившиеся над животною, низменною стороною своей природы. Великое счастье, великое душевное наслаждение ждет их там и к нему, дочь моя, должны вы обращать свои надежды, от будущего мира ждать царства справедливости, а не от этого ничтожного мирка, из которого сумеют возвыситься и спастись лишь немногие.

Патер говорил восторженно; всё лицо его сияло. Он видел это блаженство, он твердо был в нем убежден. Слова его поразили Ирину. До сих пор она никогда не задумывалась о будущей жизни. Здравый смысл подсказывал ей: «К чему ломать себе голову над тем, чего никто не видел? Будет то, что должно быть – незачем любопытствовать заранее».

Теперь, слушая пламенные речи Père Etienne, Ирина невольно спрашивала себя: «Неужели он искренно верит в то, что говорит?» И в то же время она чувствовала, что эта пламенность уже начинает на нее действовать. Как и все люди нашего времени, Ирина интересовалась гипнотизмом и много раз, в минуту отчаянья, приходило ей на ум обратиться за помощью к какому-нибудь знаменитому гипнотизеру. Ее пугала лишь мысль отдать свою волю чужому человеку. Что если, излечив ее от мрачных идей, он затем сделает из нее преступницу, пошлет ее на убийство или воровство?

Теперь же, глядя на благородное лицо старого священника, Ирина поняла, что он поведет ее лишь по честному пути. О, если бы удалось ему вернуть ей ее прежнюю веру! Ведь убедил же он других бедных девушек! Ведь сияют же счастьем их бледные лица!

И Ирина ухватилась за Père Etienne, как утопающий хватается за соломинку. Так человек, страдающий неизлечимой болезнью, идет к знахарю, с волнением смотрит на его таинственные травы и на половину уже уверен, что именно в них заключается его выздоровление. Что до Père Etienne, то добрый старик с рвением и жаром принялся за спасение души Ирины и за устройство ее жизни.

– Вы глубоко ошибаетесь, – говорил он Ирине, – думая, что напрасно прожили жизнь и даром потеряли время. Напротив, вы чрезвычайно много приобрели. Из всех ваших терзаний вы вышли с чистым сердцем. Вы не пошли на сделки со своею совестью. Вы с грустью смотрели, как наказывается в этом мире добродетель и награждается порок, но вам не пришло в голову, как, увы, приходит столь многим, мысль: если грешным людям так выгодно и хорошо живется, примкну и я к ним! Вы устояли против этой соблазнительной идеи. Ваша душа была вам дороже всех мирских удач и блеска. Вы боролись со злыми и низкими мыслями и вышли победительницей из этой борьбы. Великое это счастье, дочь моя! Благодарите Бога, что послал вам столь твердую волю и чистое сердце. Это явный знак, что вы одна из избранных! Но вы не должны останавливаться на полпути. Отгоните от себя дух отчаянья и, отринув все мирские заботы, удалитесь от людей и посвятите себя отныне Богу. Вам необходимо, не теряя времени, поступить в монастырь.

– В монастырь?! – удивилась Ирина.

– Да, в монастырь. Вам нужна тишина и спокойствие. С вашей натурой жизнь всегда будет вас смущать. Вы не понимаете, что триумфы нечестивых временны, и что все они накануне своей гибели. Вы не в силах постигнуть этого. Вам следует разом отрезать их от себя, удалиться в тишину и заняться молитвою и чтением святых книг. Вот вы гордитесь именем христианки, а знаете ли вы Священное Писание? Много ли раз в жизни вы читали Евангелие? Будьте откровенны, сознайтесь!

Ирина со стыдом должна была признаться, что ни разу не прочла его целиком, а лишь ограничивалась изучением Св. Писания в школе, и затем слышала отрывки, читаемые в церкви.

– То-то, вот, и есть! Я так и предчувствовал! А, меж тем, лишь при тщательном изучении Евангелие делается ясным. Читайте Его, и дивный мир откроется перед вами. Эта Великая Книга заменит вам всё остальные. С каждым днем ваша прежняя тоска будет сменяться надеждой. Счастьем, восторгом наполнится сердце ваше. Вы испытали муки сомнения и знаете, как они тяжелы. Теперь вам предстоит узнать всё то блаженство, которое даст вера. Et Dieu viendra causer avec vous, ma fille. Vous serez une de Ses elues et Il vous honorera de Sa parole[76]. Вспомните избранных в Библии, которые удостаивались Божьего посещения и Божественных слов. Эти избранные никогда на земле не переводились.

– Но, как же это уйти из мира, уйти навсегда от людей? Ведь это страшно! – говорила в задумчивости Ирина.

– А что вам дали эти люди? Что вам дал этот мир? Можете ли вы припомнить хоть час счастья, минуту счастья, намек на счастье?

Ирина должна была сознаться, что и намека не было.

– Ну, вот, вы сами видите! Вы боитесь монастыря, а хотите знать, что вы давно уже монахиня.

– Как монахиня? – широко раскрыла глаза Ирина.

– Да так. Оглянитесь на свою жизнь: вы живете целомудренно, с мужчинами не имеете никаких сношений. Балы и театры вам давно надоели. Вы одеваетесь в темные цвета… Вы сами говорили мне на днях, что почти уже отказались от мяса и по совету докторов питаетесь, главным образом, растительной пищей. Любимых родных у вас нет… вы, даже, к своей родине относитесь с презрением. Что же может удерживать вас в мире?

– Я, право, не знаю… свобода, независимость…

– Да вы и в монастыре сохраните свободу думать, читать, наслаждаться природой, а большего вам и не нужно. Вот, если бы вы были влюблены и о ком-нибудь мечтали, то это было бы важным препятствием монастырской жизни и я первый ее бы вам отсоветовал. Но ведь этого нет, не правда ли? – и Père Etienne пытливо и зорко вглядывался в ее лицо.

– О, в этом случае вы можете быть вполне покойны, – засмеялась Ирина, – мужчины никогда не играли большой роли в моей жизни, а за последнее время я совсем перестала обращать на них внимание. К тому же у меня нет никакого темперамента.

– Вы, может быть, очень ошибаетесь! – вырвалось у Père Etienne и вырвалось нечаянно. Ему, видимо, стало досадно за свои слова, и он поспешил прибавить, что мало знает северные натуры.

– Но если мужская любовь вас не соблазняет, то это, конечно, благодеяние Божие и видимая милость Его к вам. Теперь-то и следует уйти в монастырь, пока никто вас не смущает. Поздняя любовь была бы для вас великой бедой. Чтобы быть счастливой в супружестве, следует вступать в брак в ранние годы, когда характер девушки не успел еще сложиться. Молодая жена, без критики подчиняется всем требованиям супружеской жизни и привыкает к ним. Она понимает характер своего мужа, подлаживается под него и находит свое счастье. Вы же, проведя всю свою молодость в холодно-вежливых отношениях к мужчинам, слишком от них отдалились, ничего не понимаете в их характере и ни они – вам, ни вы – им, счастья дать не можете. Будет лишь взаимное недоразумение и великие страдания. Молитесь, да минет вас чаша сия!

– О, уверяю вас, этот вопрос меня совсем не интересует! Меня несравненно больше тревожит отсутствие веры. Ну, как я пойду в монастырь, когда я в самое главное, быть может, не верю?

Père Etienne снисходительно улыбнулся.

– Вера, как и всё на свете, – отвечал он, – дается человеку не сразу, а долгим, упорным трудом. Исполняйте ваши монашеские обязанности, ходите в известные часы молиться в церковь, читайте святые книги и, мало-помалу, вера проникнет в ваше сердце.

– Позвольте! Как же это? Вы советуете мне молиться сначала машинально, почти не веря, – с недоумением спрашивала Ирина, – да ведь это кощунство, насмешка над религией?

– А дети разве не молятся сначала машинально? И однако это не мешает им впоследствии молиться сознательно. Так будет и с вами – вы этим не смущайтесь.

Père Etienne не торопил ее с решением, но мысль о монастыре запала Ирине в сердце.

– Да, – думала она, – Perè Etienne прав: в известные годы девушкам полезнее удалиться в монастырь. В мире всё раздражает и мучает их сердце. Волнуют их маленькие детки с их прелестными личиками; волнуют счастливые любовники, нежно друг на друга смотрящие. Волнует страстная музыка, поющая о любви, вся эта веселая светская жизнь, где для них нет уже места. В монастыре же, вдали от светских книг, газет, новостей, сплетен, нервы их мало-помалу успокаиваются, а правильная жизнь и спокойный сон излечивает их душевное расстройство.

Переход в католичество испугал бы ее прежде, но, прожив несколько месяцев в Риме, Ирина полюбила католическое духовенство. С первых же дней приезда стала она интересоваться учениками разных духовных коллегий, что на каждом шагу попадаются в Риме, в своих своеобразных костюмах: то ярко-красных, то лиловых, то черных с разноцветными поясами. Ирина любила наблюдать их интеллигентные лица, их пытливый внимательный взгляд.

Странно казалось ей сначала видеть этих будущих священников на Пинчьо в часы фешенебельной прогулки, рассматривающих нарядных дам в их элегантных колясках. Странно казалось встречаться с ними на fvie о’clock’ах и обедах в модных отелях. Но, раздумывая, она пришла к убеждению, что это новое для нее католическое воспитание священников вполне рационально. Чтобы влиять на светских людей, необходимо знать их мысли и идеалы, иметь их манеры, их воспитание и образование.

В свободное от занятий время ученики осматривают Рим, ходят по музеям и картинным галереям, умеют отличать одну школу живописи от другой, разбирают надписи и рисунки древних саркофагов. Духовные коллегии принадлежат разным государствам и среди этих англичан, немцев, поляков и французов много людей хорошего общества, знатных фамилий.

Ирина с горечью думала, что в одной лишь России религия оставлена на попечении жадных мужиков. Бурса, семинария всегда были в России синонимами грубости и вульгарности. Образование, умственное развитие этих будущих пастырей – ничтожно. Общественная жизнь им совсем не известна. Едва кончившего семинарию юношу спешат посвятить в священники и отправить в глушь, в деревню, где окружающие его дикие мужики учат пьянству своего юного пастыря. Но и те, которые попадают в большие города, не приносят пользы своим прихожанам, так далеки они от общественной жизни, так мало ее знают.

Они только раздражают свою паству нелепыми исповедями, дикими проповедями, бесцеремонным отношением к святыне. Храмы обращают они в мелочную лавочку и спешат извлечь из них как можно больше доходов. С горьким чувством вспоминала Ирина, как священник, давая после обедни целовать крест прихожанам, в то же время служил молебен чтимой иконе, повернувшись к ней спиной и лишь изредка отвечая на возгласы дьякона. Вспоминался еще более отвратительный молебен в провинциальном монастыре перед чудотворной иконой, где пьяный священник бранился с пьяным дьячком в промежуток между молитвами. Да и мало ли было таких случаев, что больно ранили ее сердце и подрывали уважение к православию. Как раз перед отъездом пришлось ей присутствовать на духовном собеседовании, устроенном в частном доме для молодых светских девушек. Они пришли в волнение; их юные личики были серьезны и внимательны. Сколько доброго мог бы посеять умный пастырь в такую минуту! Приглашенный священник, важный, заслуженный старик, взошел на кафедру и целый час говорил о том… как необходимо в посту употреблять в пищу лишь постное масло, и какой тяжкий грех совершают те, которые едят скоромное!

Ирина наблюдала наивные лица девушек, видела их сначала изумленными и недоумевающими, а затем, охваченными ярким румянцем негодования. Они пришли за куском хлеба и в ответ получили камень.

Ничего подобного не видала Ирина в римских церквах. Священник благоговейно служил у алтаря с помощью маленького служки. Роль же дьякона, дьячка и певчих исполняли сами прихожане. Сидя на стульях с молитвенниками в руках, они внимательно следили за службой, отвечали на возгласы священника и хором пели молитвы. Проповеди произносились искусными проповедниками обыкновенно вечером, вне службы, и всегда собирали большую взволнованную толпу слушателей.

В России Ирина привыкла смотреть на католическую церковь, как на нечто схоластическое, убивающее всякую свежую мысль и тормозящее культуру. В Риме туман этот рассеялся, и здравый смысл говорил ей, что католическая церковь все века своего существования была слугою прогресса. Римские Папы слыли знатоками искусства. Они собирали вокруг себя лучших художников, скульпторов, давали им заказы, всячески поощряли их. Они скупали и тщательно берегли старые книги и манускрипты, производили раскопки, хранили в Ватикане и Латеране[77] вырытые античные статуи.

Католические школы и коллегии дали образование многим талантливым людям. Даже знаменитый отрицатель христианства Ренан[78] – ученик католической школы. Католическое воспитание не убивает ум – напротив, дает свободу молодому пылкому воображению. Доселе, несмотря ни на какие гонения, монахи и монахини слывут на западе за лучших воспитателей. Они душу свою вкладывают в дело и, разумеется, получают в ответ любовь и уважение своих учеников.

Ирина вспоминала свое петербургское душевное одиночество, тоску и отчаянье. Ей не к кому было пойти, не у кого было попросить совета. И все ее знакомые были столь же одиноки и нравственно покинуты. В России Ирина считала естественными подобные холодные отношения между верующими и их духовными отцами, но теперь, в Риме, она узнала иное отношение.

Père Etienne, старый и больной человек (он страдал астмой и долго не мог отдышаться, поднявшись к ней во второй этаж), считал своим долгом навещать ее каждый день, утешать, разъяснять сомнения, поддерживать в ней бодрость. Ему дорога была ее душа, и он все силы свои употреблял, чтобы спасти ее и направить на верный путь.

Одно только смущало Ирину. В доме своего отца она привыкла видеть, как большинство ученых кончало обыкновенно атеизмом и снисходительно, как на детские забавы, смотрело на все религии.

Могли ли католические священники с их обширным образованием верить в наивные христианские легенды? Ей представлялось, что католическая церковь давно уже от них отказалась, но умная и дельная, поняла, что переход от старой к новой религии совершается веками. Пока же тысячи, миллионы людей нуждаются в утешении и душевном воспитании. Есть, конечно, люди добродетельные по природе и к каким бы крайним идеям они ни пришли, они всё же останутся честными и будут чувствовать глубокое физическое отвращение к пороку. Но много ли таких? Большинство людей так еще некультурно, что удержать их на добром пути можно лишь религией: страхом ада, надеждой на рай. И, вот, думалось Ирине, католическая церковь решила до времени притвориться верующей, не уступать ни одной легенды, ни одного догмата ради счастья людей, ради культуры, ради порядка. И Ирина оправдывала этот великодушный обман.

Ей захотелось видеть Папу[79]. Она сообщила о своем желании Père Etienne, но к ее удивлению он холодно отвечал, что это слишком большая для нее честь, и что он должен сначала убедиться в искренности ее веры.

– Но ведь я ничего особенного не прошу, – робко отвечала Ирина, – Его Святейшество почти каждую неделю принимает сотни англичанок и американок.

– Это – то и обидно! – вспыхнул старик, – все эти растакуэры[80] добиваются приема из праздного любопытства, чтобы сказать у себя на родине: я была в Риме, видела там Папу и аристократическую охоту на лисиц. То и другое очень интересно. Неужели же вы не понимаете, как нам, искренно верующим, всё это тяжело и оскорбительно!

Ирина была смущена и сконфужена. Но когда знакомые предложили ей билет на одно из папских торжеств, она не могла устоять перед искушением и потихоньку от Père Etienne отправилась в Ватикан.

IV

Ирина всю ночь не спала от волнения. Чуть свет поднялась она и начала одеваться в черное платье и черную кружевную вуаль – традиционный костюм всех пилигримок, жаждущих увидеть Папу.

Церемония была назначена в одиннадцать часов, но Ирина уже в десять подъезжала к Ватикану, надеясь быть одной из первых. Увы! Длинный ряд карет давно стоял перед Portone di Bronzo[81] и медленно двигался, высаживая дам в черных кружевах и мужчин во фраках. Все они, как и Ирина, рассчитывали приехать первыми и с разочарованием смотрели на густую толпу, поднимавшуюся по лестнице. В толпе этой преобладало не столько религиозное волнение, сколько любопытство. Много тут было американок и немок, явившихся посмотреть диковинное зрелище и похвастать им у себя на родине. Глаза их разбегались на папских швейцарцев в их пестрых средневековых костюмах ландскнехтов и на их оригинальные шляпы. Они точно с картины сорвались, равно как и папские служители в шелковых вишневых, затканных цветами, костюмах, чулках и башмаках с пряжками.

Ирина любила Ватикан, эту средневековую крепость со множеством домов, башен, дворов, кладбищ и садов. Любила его роскошные залы с дивными античными статуями и фресками. Часто думалось ей, что она видит перед собою настоящую роскошь, перед которой бледнеет и кажется мещанской роскошь нынешних дворцов с их банальными шелковыми стенами, коврами и картинами. Чудные ватиканские залы были расписаны Рафаэлем и Микель-Анджело. Украшением их служили порфировые саркофаги античной работы; мозаика, какую умели делать лишь в древности; мраморные, колоссальных размеров, вазы и чаши, найденные в раскопках терм и храмов. Нынешний век ничего не мог прибавить ко всем этим дивным сокровищам.

И теперь Ирина с восхищением рассматривала огромную, всю расписанную фресками Sala Clementina[82], куда постепенно, из разных дверей, стекалось то необычайное общество, которое можно встретить лишь в Ватикане. Иностранки, кутающиеся в меха, римские аристократки, презирающие этикет и явившиеся в элегантных черных туалетах, длинных белых перчатках и фамильных жемчугах. Прелаты, монсиньоры, монахини в белых накрахмаленных головных уборах, капуцины в сандалиях, опоясанные веревкой, девочки в белых платьях и кружевах, с локонами вокруг раскрасневшегося от волнения личика; офицеры папской гвардии, доминиканцы в белых суконных рясах, атташе различных посольств при Ватикане в шитых золотом мундирах – всё сливалось в общую нестройную массу. Но Ирине это-то разнородное общество и нравилось. Так и следовало быть во дворце Римского Папы, единственного владыки, который не признавал табели о рангах и не окружал себя, как китайской стеной, небольшой кучкой привилегированных классов, никакими особенными достоинствами не отличавшихся, а лишь усердно-отталкивающих от трона других, более их трудящихся на пользу родине, людей и этим искусственно создававших врагов своему государю.

Папа преследовал другую политику. Он был всем доступен без различий национальности, веры, общественного положения. Всех одинаково готов он был принять и благословить. Может быть, именно вследствие этой мудрой политики, он ни разу еще не подвергался покушениям на свою жизнь, несмотря на то, что Ватикан не содержит ни шпионов, ни тайной охраны. Таков двор, – думала Ирина, – должен был существовать у Константина Великого или Людовика Святого.

Церемония поднесения Папе благословенных свечей (dei ceri benedetti) должна была происходить в соседней Sala del Trono[83]. То была высокая узкая зала, вся расписанная фресками. В одном конце ее стоял под балдахином папский золоченый трон; в другом – большое художественное Распятие, поддерживаемое ангелом. По обеим сторонам прохода, охраняемого швейцарской стражей, тянулись длинные скамьи, на которые садились пилигримы, стараясь занять место поближе к трону. Лучшие места, впрочем, давно уже были захвачены священниками всех национальностей, явившимися с огромными полевыми биноклями и с твердым намерением не пропустить ничего из интересного зрелища. В полутемной от спущенных красных занавесей, скупо освещенной электричеством, зале царило волнение. Говорили вполголоса, кроме, разумеется, американок, крикливо и бесцеремонно сообщающих друг другу свои глупенькие впечатления. Какой-то француз с козлиной бородкой громко рассказывал знакомым про кабачок в Неаполе, где можно получить отличное вино и макароны. С наглостью ограниченного атеиста он смаковал подробности, очень довольный, что именно здесь, в Ватикане, об этом говорит.

Но были в толпе и восторженные лица, преимущественно у молодых девушек и молодых священников. Взволнованные, тяжело дыша, они не отрывали глаз от двери, у которой выстроилась папская гвардия.

Толпа, вдруг, зашевелилась, встала, сделала движение, чтобы опуститься на колена, но, впрочем, не опустилась. Окруженный своим Двором, Его Святейшество в белом платье и белой шапочке прошел к трону и, окинув взглядом собравшихся пилигримов, сел. Церемония началась.

Вдоль прохода, между скамьями, двигались попарно священники, держа в руках длинные восковые разрисованные свечи, прикрытые смешной шапочкой с бахромой. Подойдя к трону, они отдавали свечи свите, опускались на колена и целовали перстень Папы. Прекрасное лицо его сияло улыбкой, он каждому говорил несколько слов, иногда шептал на ухо и часто смеялся. То было лицо не Владыки, а доброго старца, давно понявшего, что все горести, все мечты и надежды кончаются быстро, что жизнь коротка, и ничего людям не дает особенно хорошего. Ему глубоко было жаль всех этих собравшихся пилигримов, наивно чего-то ждущих, волнующихся из-за пустяков, переживающих тяжелые минуты, и он хотел помочь им добрым словом, сердечным взглядом, любовью, которою светилось всё его прекрасное лицо. Ирине казалось, что в первый раз за много веков на папском престоле вновь появился истинно христианский пастырь, сродни тем, что строили церковь в первые века. Какой резкий контраст представляли окружающие его придворные! Они тоже улыбались пилигримам, но притворно и льстиво. Их хитрые лица были холодны и равнодушны. Для них эта церемония была одной из тех многочисленных комедий, что им приходится разыгрывать круглый год. Двое из этих придворных, еще молодые и красивые, видимо позировали перед римскими аристократками, среди которых имели, без сомнения, поклонниц.

Церемония длилась долго. Бесконечной процессией двигались свечи в руках священников. Всем было жарко, у всех раскраснелись лица. Придворные, окружавшие трон, более не улыбались: они устали и не скрывали своей усталости. Один лишь Папа по-прежнему светло и ласково смотрел на склонявшихся перед ним людей. Для него это была не церемония, а служба человечеству, и он с радостью ее нес.

Но, вот, прошли и последние свечи. Его Святейшество встал, благословил склонившуюся толпу и вышел. Все бросились к дверям. Возле Ирины осталась молоденькая француженка, о чем-то с жаром спорившая с матерью.

– Mais il t’a donné sa bénédiction, ma chère[84], – уговаривала ее мать, – он нас всех благословил; чего же ты еще хочешь?

Но девушка не утешалась и печально смотрела на дверь, за которой скрылся Папа.

Ирина понимала ее чувства: ей и самой было грустно при мысли, что никогда более не увидит она этой прекрасной христианской улыбки.

V

В тот же вечер Ирина объявила Père Etienne, что сомнения ее кончены, она делается монахиней и просит его указать ей подходящей монастырь.

– Монашеских орденов в Риме много, – отвечал, подумав, патер, – и все они преследуют разные цели. Есть сестры, что ходят за больными, есть монахини, что посвятили себя воспитанию детей. Вам же, по моему мнению, более всего подходит орден Soeurs Mauves[85]. Они ведут затворническую жизнь, много молятся и дежурят день и ночь перед St. Sacrement[86]. Вы можете ежедневно видеть их за вечерней в церкви Santa Petronilla на Via Gallia[87].

С сердечным трепетом отправилась Ирина в монастырь. Она страшилась первого впечатления всегда для нее решающего.

Церковь была почти пуста, когда она вошла. Лишь несколько стариков, да старух дремали на стульях в ожидании вечерни. По обычаю всех новых римских церквей, Santa Petronilla блистала живописью и позолотой. По обеим ее сторонам, на верху, находились ложи совсем театрального вида, светло-лиловые с белым-цвета монастыря. Церковь была разделена надвое высокой ажурной решеткой. Первая часть, ближе к входу, предназначалась для публики; вторая, у алтаря – для монахинь. Пока она была пуста и темна, и лишь на престоле мерцала лампада.

Ирина села в первом ряду, у самой решетки, и приготовилась изучать свою будущую жизнь. Долго ждала она, пока, наконец, ни раздался медленный унылый звон колоколов. Алтарь ярко осветился, и из дверей показалась процессия монахинь. Они шли попарно, одновременно опускались на колена перед алтарем, а, затем медленно, грациозной легкой походкой, расходились по своим местам. Одеты они были в белые одежды с длинным трэном[88], окаймленным широкой лиловой полосой. Белые вуали закрывали их лица и спускались грациозными складками на трэн. Вуали эти были так густы, что нельзя было определить лета монахинь. Белые нежные руки их придерживали золотой крест на груди. Они медленно опускались на свои места, откидывали вуали и, обратив взор к алтарю, замирали в изящной позе. Где-то, вдали, заиграл орган, и невидимый хор запел молитву, вернее, чудную итальянскую оперную арию…

Что-то забытое, давно когда-то испытанное, припомнилось, вдруг, Ирине. «Боже! Да ведь это весталки, ее любимые весталки, об исчезновении которых Ирина столь сожалела. Никогда, казалось ей, ни при каких реформах не вернут себе женщины того высокого положения, каким пользовались в античном Риме служительницы богини Весты. Всё склонялось перед ними; одним движением руки могли они помиловать осужденного на казнь. Весталки присутствовали на всех церемониях, играх и зрелищах, составляя лучшее украшение двора римских императоров. И, вот, теперь Ирина вновь находит их, правда менее могущественными, менее эффектными, но более таинственными и поэтичными.

Служба, меж тем, продолжалась. Церковь постепенно наполнялась народом: элегантными дамами, грязными рабочими, старушками, старичками, да детьми, приведенными богомольной няней. Все они подхватывали гимн и пели вместе с монахинями. Странно и трогательно звучали все эти старые, хриплые, неумелые голоса рядом с нежными голосами хора, льющимися сверху из лиловой ложи. Многие молящиеся плакали, стоя на коленах. Иногда пение прерывалось, одна из монахинь поднималась, раскрывала молитвенник и кротким мелодичным голосом читала молитвы. С волнением следила Ирина за этими будущими своими подругами. Они представлялись ей такими изящными, такими comme il faut[89]. Жизнь в их обществе обещала быть очаровательной. Ничто в их привычках и манерах не могло ее шокировать. Ирина с ужасом вспоминала тех русских монахинь, что бродят из города в город, собирая на построение храма, их грязные платья с высоко подобранным подолом, из-под которого виднеются рыжие мужицкие сапоги.

Но, вот, служба кончилась. Медленно, плавно расходились белые величавые фигуры Soeurs Mauves. Вместо них появились проворные толстенькие монашенки в черных коротких платьях с огромным лиловым бантом вместо пояса и маленькой белой вуалью. Они тушили свечи перебегая от одного канделябра к другому, не забывая благоговейно преклонять колена, проходя мимо алтаря. – «Прислужницы!» – подумала Ирина и ей стало приятно при мысли, что она и в монастыре останется барышней, привыкшей к услугам горничной. На миг она устыдилась своей мысли, но тут же себя оправдала: «Возможна ли грязная работа в этих длинных белоснежных туниках, белых башмаках и белых вуалях?»

Стоял теплый тихий вечер, когда Ирина вышла из церкви. В темно-голубом небе загорались звезды. Радостно дышала она южным воздухом и думала: «Слава Богу! наконец-то нашла я свое призвание. Что за беда, что я мало верю? Главное – это петь, читать молитвы и трогать сердца всех этих несчастных измученных людей, что приходят помолиться вместе с монахинями, искренно веруя в их чистоту и святость».

Все старые девушки тайно мучаются тем, что не занимают никакой должности в государстве. Мучилась этим и Ирина, и сладка была ей мысль, что она станет теперь полезной слугой человечеству. Мундир, столь любезный русскому сердцу, также пленял ее. Она мысленно примеряла живописный костюм весталки, давая себе слово выучиться плавно и грациозно двигаться, петь и мелодично читать молитвы.

С этого дня Ирина не пропустила ни одной вечерни на Via Gallia. Монахини были недоступны и посторонних внутрь монастыря не пускали. Эта таинственность еще более прельщала Ирину. Монастырь стоял на горе. За стенами его стройно возвышались роскошные пальмы и римские широкие сосны. Ирина старалась представить себе внутренний монастырский дворик с крытой верандой, стройные резные колонны, тихо журчащий фонтан, южную зелень и цветы. Представляла себе раннее утро, холодок, мерный звон колоколов, призывающих монахинь к заутрени. Видела очаровательный золотистый римский закат солнца, голубеющее небо, яркие звезды и Ave Maria…

Как поэтична казалась ей будущая монастырская жизнь, молитвы, méditations, экстаз на дежурстве перед St. Sacrement, чтение Евангелия, нежное пение, запах ладана… Однообразная жизнь в южном климате, похожая больше на сон, чем на жизнь. Затем смерть, а там, как знать, пробуждение в Новую Дивную Жизнь!..

Весь пансион интересовался призванием Ирины. Хотя ничего еще не было решено между нею и Père Etienne, всё оставалось в области мечтаний, но весь пансион отлично знал, в какой орден поступает Ирина и когда назначено ее пострижение. Находились между пансионерками столь сведущие, что называли даже портниху, которой было заказано монашеское платье новообращенной. Все они наблюдали за Ириной и показывали ее посещавшим их знакомым.

Раз, как-то, в 5 ч. дня, Ирина почтительно провожала Père Etienne до двери hall, где в то время на соломенных столиках, разбросанных между китайскими ширмами, под сенью запыленных пальм, происходил сложный процесс fvie o’clock tea. За одним из отдаленных от входа столиков сидела добродушная старушка, русская, и угощала чаем пришедшего навестить ее соотечественника, человека лет сорока, высокого роста, с красивым энергичным лицом, очень моложавого, несмотря на пробивающуюся седину в черных густых волосах. Старушка указала ему на Ирину и зашептала, наклоняясь к своему собеседнику. Тот с любопытством посмотрел на Ирину и, досадливо сморщив лоб, проговорил:

– Что это за мода появилась нынче у наших барынь? Не могут видеть рясы католического патера, чтобы тотчас же не изменить православию!

VI

Чудесная лунная январская ночь спустилась на землю. Рим нежился в голубом теплом воздухе. Всё приняло фантастический вид, и развалины не поражали более своей стариной рядом с современными постройками. И церкви, и дома, и улицы носили сказочный характер.

Но лучше всего было в Колизее, куда направилась в эту ночь Ирина. Как и все иностранки, она сочла долгом посмотреть его при луне. Но в первый раз ей пришлось поехать в обществе пансионских обитательниц, и их банальные восторги значительно охладили впечатление. На этот раз, соблазнившись дивной луной, она решила ехать одна и в тишине насладиться своеобразной красотой Колизея.

Судьба благоприятствовала Ирине. В огромном цирке где-то вдали бродили чуть заметными тенями туристы, но вблизи не было никого, кроме высокого господина, стоявшего у входа и любующегося грандиозным зрелищем. Ирина собралась было последовать его примеру и села на камень, как, вдруг, откуда-то из тени вынырнула фигура старого чичероне и с пафосом задекламировала, обращаясь к Ирине.

– Voiçi ce fameux Colisée, ce cirque épatant, où les malheureux chretiens…[90]

Ирина до того рассердилась, что закричала и даже замахнулась на него зонтиком. Чичероне опешил и с ворчанием пошел к выходу. Ирине стало стыдно. Она догнала бедного старика и хотела дать ему денег, но гордый римлянин не принял их. Проклиная Ирину, ее родных и друзей, желая сгореть в аду ее кормилице или любимой нянюшке, он с достоинством удалился.

Ирина оглянулась. Высокий господин внимательно наблюдал за сценой. Они посмотрели друг на друга и невольно расхохотались.

– Как вы хорошо сделали, что прогнали этого старого попугая! – заговорил незнакомец, подходя к Ирине. – Эти гиды портят иностранцам всю Италию. Я убежден, что туристы с охотой согласились бы платить налог в их пользу, лишь бы иметь возможность спокойно осматривать итальянские памятники. Я в бешенство прихожу, когда они с важным видом начинают декламировать мне те элементарные сведения, которые каждый из нас знал еще на школьной скамье.

Ирина с сочувствием слушала, но, вдруг, с удивлением сообразила, что незнакомец говорит с нею по-русски. Откуда он мог узнать, что она – русская?

Собеседник Ирины заметил ее удивление и улыбнулся.

– Я имел удовольствие видеть вас в вашем пансионе, – пояснил он, – когда приходил навестить Анну Сергеевну Бутурину.

– Вы знаете Анну Сергеевну? Какая она милая старушка, не правда ли!

– Очень милая. Я ведь ее с детства помню; еще мальчиком ездил к ней в гости. Однако, позвольте представиться: Сергей Гжатский, предводитель дворянства С-кой губернии.

Они заговорили о С-ке и нашли общих знакомых. Но разговор их скоро прервался. Чарующая прелесть ночи захватила обоих. Они поднялись по ступеням амфитеатра, сели на полуразрушенные каменные скамьи и замолкли, любуясь чудесной картиной. Голубые облака плыли над ними, заволакивая на миг луну. Высокие стены со своими огромными окнами выделялись, как гигантские кружева, на светлом небе. В отверстия каменных глыб заглядывали стройные кипарисы и римские сосны. Высоко, в третьем этаже, то мелькал, то пропадал факел в руках гида, водившего толпу англичан по всем коридорам и ярусам Колизея. Ирина пристально смотрела на мелькавший огонь и вдруг, мысли ее перенеслись в давно прошедшие времена, в первые века христианства…

…Также, как и теперь, светила теплая луна, также плыли облака и также кипарисы заглядывали в окна. Также мелькали факелы, но их было больше и двигались они не в ярусах, а по арене, то нагибаясь, то поднимаясь в руках римлян и римлянок в тогах и туниках. Сегодня днем состоялись обычные, столь любимые Римом, игры, и много христиан было брошено на съедение диким зверям. Оживленно болтая и делясь впечатлениями, праздничная толпа зрителей покинула цирк, спеша к друзьям на веселый ужин. Звери, насытившись, спали в своих клетках под землею. Ночь мирно спустилась над Римом, и с наступлением темноты появилась в цирке молчаливая толпа друзей и родных погибших сегодня христиан. За большие деньги купили они у сторожей Колизея право взять тела мучеников. Затаив рыданья, неслышно, как траурные тени, ходили они от одного мертвеца к другому, наклоняясь, освещая факелом тела и разыскивая дорогого им человека. Найдя его, с заглушенным криком падали на землю, и с ужасом вглядывались в застывшие лица замученных.

Вот, возле остатков белой туники, черных длинных волос и нежных девичьих рук присела старушка, богато, но безвкусно одетая с простонародными кроткими чертами лица. Качаясь на месте, жалобно, певуче, как поют плакальщицы на похоронах, рассказывала она свое горе старому спутнику, с сочувствием ее слушавшему.

…«Единственная она у нас была, ох, единственная, драгоценная и любимая. Много до нее рождалось у нас с мужем детей, да не дал их Юпитер вырастить! Рождались бедные младенчики худые, с большими головами. Доживут, бывало, до двух лет, пошатаются по двору на тоненьких ножках, да и умрут.

Лидия была у нас последняя. Родилась она такая слабенькая, такая худенькая, что и надежды никакой не было ее вырастить. К тому же минуло мне тогда сорок лет, а старику моему пошел шестой десяток: какие уж тут дети в эти годы! И, однако, смиловались боги над нашей сиротской старостью: стала у нас Лидия выправляться. Уж как любили то мы ее, как ласкали, как баловали! Отец души в ней не чаял и строго запретил ее наказывать. Впрочем, и наказывать то было не за что: росла она задумчивая, тихая, в своем уголку, подальше от других детей. И девушкой не любила подруг. «Никого мне, кроме вас, не надо» – говорила, бывало, она, ласково нас обнимая. Всё то она дома сидела, ни на какие праздники ее не вытащишь. Одна лишь страсть у нее была – весталки. Часто ходила на них любоваться, горько плакала, что она – не весталка, горячо молилась и носила цветы богине Весте. Боялись мы со стариком, что захочет Лидия остаться в девушках. Хотелось нам полюбоваться на внучат, да, к тому же, жалко было прекращать свое дело. Старик то мой – лучший в Риме ювелир. Знатные богатые люди у нас заказывают, и вещи наши всеми ценятся.

Подыскал муж себе хорошего зятя, тоже по ювелирному делу, да не смели мы сказать о том Лидии. Гордая она у нас выросла, на мужчин и смотреть не хотела. А хороша то как была! Бледная, что мрамор, личико худенькое, точеное, глаза большие серые, косы черные, тяжелые. Много юношей на нее заглядывалось, многие засылали свах, да ни о ком Лидия и слышать не хотела.

Вот тут то и появились на наше несчастье проклятые жиды. Прежде жили они себе тихо да смирно по ту сторону Тибра, а тут точно все взбесились. Стали они рассказывать, что у них, в Палестине, родился новый бог и всех приглашали в него поверить. Грязные они такие, всклокоченные, в лохмотьях, жестикулируют, горячатся, смешно и смотреть. Даром, что нищие, а горды, как императоры. Ну, конечно, старые люди над ними потешались; не менять же, в самом деле, на старости лет прежнюю веру на новую! Но молодежь стала прислушиваться, ходить на их сборища. Очень уж страстно жиды говорили, точно и в правду нового бога видели.

Пошла раз и наша Лидия; вернулась потрясенная. Обрадовались мы сначала, что охладела она к весталкам, да не долга была наша радость… Стала Лидия пропадать по целым дням и ночам. Всё с ними вместе ходила молиться, называла и себя христианкой. Затревожились мы со стариком, а тут, вдруг, начались гонения на христиан. Думали мы сначала, что гнать будут одних жидов и тому порадовались: очень уж мы их с мужем возненавидели. Но, вот, слышим, приказано хватать и прочих христиан. Жили мы в трепете, каждый день ожидая беды. Пробовали удерживать Лидию дома, да куда! И слышать о том не хотела. «Вместе молиться, вместе и умирать», говорила она.

Месяц тому назад пошла наша Лидия на тайное собрание, да домой и не вернулась. Узнали мы, что сидит она в тюрьме, подкупили сторожей и к ней проникли.

Выходит к нам такая восторженная, ликующая. «Радуйтесь, – говорит, – за меня: скоро Христа увижу и с Ним на веки останусь». – Плакали мы, молили ее отказаться от своих бредней, в ногах у нее с отцом валялись – ничего не помогло. Не раз и не два у нее были; сколько денег ушло на подкуп – страшно и вспомнить! А и то сказать: на что нам теперь наши богатства, когда некому их и передать!

Приходим мы к ней как-то, недели с две тому назад. Встречает нас бледная, заплаканная. Уводит в уголок, подальше от других заключенных, пугливо на них озирается и шепчет: «Нас приговорили к смертной казни, бросят в цирке зверям на съедение. Страшно мне, страшно!» говорит, а сама вся трясется и плачет. «Ни одной ночи я не сплю, всё вижу тигра, что на меня бросается и меня раздирает. Спасите меня! Я на всё теперь согласна. Только другим не говорите, а то станут меня христиане презирать и надо мной смеяться».

Поспешили мы, тут, со стариком к лучшему нашему заказчику, сенатору Клавдию Массиму. Целый день просидели у него в атриуме, ожидая, когда нас примет. Наконец, к вечеру, выходит сенатор, слушает нас и отвечает: «Ну, старики, сделаю для вас, что могу. Пусть только ваша дочь принесет жертву богам и публично проклянет свои заблуждения».

Ног под собою не слыша от радости, спешили мы с этой вестью к Лидии. Горе нам! За это время в тюрьме успел побывать их главный священник, зловещий проклятый старик! Какие бредни им говорил – того не знаю, а только вышла к нам Лидия сияющая, веселая, счастливая. – «Ничего мне больше не надо, – говорит, нас обнимая, – спасибо за все ваши хлопоты, но как бы сильна ни была ваша любовь, а всё же не в силах вы дать мне тех наслаждений, что уготованы для меня на небесах». Молили мы ее, плакали – всё напрасно. Лидия в ответ лишь смеялась, да нас целовала…

Побрели мы домой, и в ту же ночь отнялись у моего старика ноги. С тех пор он меня от себя и не отпускал. Сегодня поднялись мы с зарей и до заката, молча, не двигаясь, просидели вместе. Знаешь ли, понимаешь ли ты, безжалостная дочка, что мы сегодня выстрадали? Имела ли ты право покупать себе небесное блаженство такою ценой! О, злая ты, жестокая моя голубушка!

Когда стало закатываться солнце, старик дал мне денег и сказал: «Поди, принеси мне, что они нам от Лидии оставили». Пришла я сюда и, вот, только тунику ее разодранную нашла, да череп с косами, да руки ее милые, прелестные, с теми браслетами, что одел на них отец, когда Лидии минуло пятнадцать лет…

О боги, боги! На то ли мы ее растили, холили, чтобы отдать на погибель проклятым жидам! Звери они дикие, а не люди! Толкуют о кротости, о любви, а сами отнимают у несчастных стариков единственное их утешение, последнюю опору их старости. Да будут прокляты эти сумасшедшие мечтатели, безумные кривляки и палачи наших детей! – и старушка, рыдая, упала на черные косы бедной Лидии…

Недалеко от нее сидела в оцепенении юная красавица в роскошной, расшитой золотом, тунике. Она не сводила глаз с головы молодого еще, красивого римлянина. Слезы крупными каплями текли по ее прекрасному лицу, но она не замечала и не отирала их. Порою бросалась она на окровавленный труп, обнимала его своими смуглыми атласными руками и страстно целовала застывшие губы и густые золотистые усы.

– Что ты над собою сделал! – стонала она, – жестокий, милый, обожаемый мой муж! Как мог ты меня оставить, забыть любовь мою, забыть те наслаждения, что мы вместе делили. Неужели же мы, твои родные, твои друзья, так мало для тебя значили, что всех ты покинул ради нелепой мечты! Как мог ты, умный, воспитанный, знатный римлянин попасть под влияние вонючих презренных рабов! Они все с ума сошли на дикой мечте, на каком-то горячечном видении, и ты, ты мог им поверить, разделять их бред и безумие!

…О, что я стану теперь без тебя делать! Ты взял меня молодой, беспечной, невинной девочкой, ты научил меня блаженству любви, а теперь безжалостно бросил! Целые дни, целые ночи провожу я на нашем ложе, вспоминая твои страстные ласки и поцелуи; протягиваю руки, обнимаю твою подушку, ищу тебя, а тебя нет и никогда больше не будет. О, как ужасна, как невероятна эта мысль! Тысячи, миллионы людей родятся еще на земле, но точно такого, как ты, никогда уже не будет!

Кто посмел, кто дал себе право разбивать это драгоценнейшее произведение природы – человека!

Ты утешал меня, что душа твоя останется навеки, но что мне до твоей души! Я тело твое люблю, твои глаза, твои усы, оскал твоих зубов. Когда на улице я встречаю людей, тебя напоминающих, я вся краснею, и кровь приливает мне к сердцу. Твоя чарующая улыбка, твой смех сводил меня с ума!

…Теперь всё кончено. Никогда ты больше не улыбнешься, никогда не посмотришь на меня своими голубыми глазами. Завтра черви начнут есть эти уста, которые мне дороже всего на свете, и я не в силах защитить тебя от этого поругания. О, боги! Чем я пред вами провинилась, чтобы так безумно страдать!!

Отчего ты лучше не изменил мне, не ушел к другой? Больно, тяжело бы мне было, но всё же я знала бы, что ты – жив, и что я тебя увижу. Я бы украдкой приходила вечером, в темноте, посмотреть на тебя, полюбоваться и тем бы жила.

О, отчего мы не знаем будущего, отчего судьба нас об нем не предупреждает! Сколько времени я потеряла в болтовне с подругами, в прогулках, в покупках, меж тем, как могла бы на тебя глядеть, с тобою говорить, насладиться твоею любовью, твоими поцелуями.

…Взойдет луна, запоет соловей, но ты его более не услышишь! Встанет солнце, но лучи его не проникнут в твою холодную могилу. И без того жизнь так коротка, а ты сам, своею волей, лишил себя ее радостей.

…О, страшная бессмысленная жизнь! Мне холодно, холодно без тебя на свете! Всё бледно, всё тускло и уныло вокруг! Ничто не интересует, не радует меня больше. Одна! Отныне всегда одна на этой проклятой земле!..

И несчастная бессчетно целовала мертвеца, страстно его обнимала и билась головою о песок… Ирина ясно слышала все стоны, проклятия, крики, которые наполняли старый цирк. Слезы текли по ее щекам. Она забыла, где находится и вздрогнула, когда Гжатский, доселе молчавший и тоже не сводивший глаз с арены, вдруг резко к ней повернулся и сказал:

– Позвольте предложить вам нескромный вопрос: неужели правда, что вы решили изменить своей вере и перейти в католичество?

– В чем же здесь измена? – вспыхнула Ирина, – и католики и православные одинаково веруют в Евангелие, а это самое главное. Что до догматов, то их наверно придумали какие-нибудь кривые умы, хитрые византийские греки, которые ничего в Евангелии не поняли и всё свели к словесным распрям. Я еще в детстве с отвращением изучала историю вселенских соборов и признавала разумным одно лишь постановление VII собора о том, что вселенских соборов более не будет. Видимо, люди запутались в спорах, дошли до полного отчаянья и поняли, что чем больше они станут говорить, тем дальше уйдут от истины.

– Но если вы так презрительно относитесь к догматам и признаете лишь Евангелие, к чему же уходить из православия?

– Я ухожу из православия потому, что среди католического духовенства я встретила человека, глубоко верующего, который мною руководит, помогает мне разобраться в моих сомнениях и найти смысл жизни.

– Другими словами вы, как и все русские дамы, попали в лапки какому-нибудь ловкому иезуиту.

– Другими словами, вы, как и все русские мужчины, почерпнули свои сведения об иезуитах из романа «Вечный жид»[91].

– Да я этого романа и не читал. Я только ясно вижу, что вашему патеру нужны деньги для какого-нибудь монастыря, от того он и хочет вас туда упрятать.

– Вовсе нет. Père Etienne находит, что я буду счастливее в монастыре, чем в мире, и ничего не имеет против православного монастыря. Он еще на днях говорил: я описываю вам католические монастыри, потому что совсем не знаю условий русской монашеской жизни.

– Отчего же, в таком случае, вы не поступаете в русский монастырь?

– Потому что я-то слишком хорошо их знаю! Русский женский монастырь представляет собрание вульгарных мещанок, праздных, болтливых и сплетниц. Самый монастырь есть нелепость, ибо оставлен безо всякого присмотра и руководства. Да и кому наблюдать за ним? Синодальным чиновникам, что ли?

– А здесь, в католичестве, не то ли самое?

– Нет, не то. У католиков есть глава, есть высший надзор и руководство. Люди те же, да дисциплина другая. Монастырь имеет определенную цель – дать монахам возможность в тиши и покое спасти свою душу; и всё направлено к этой цели.

– Допустим, что всё это верно. Но какое же право имеете вы думать о спасении лишь своей собственной души?

– Как какое? Что за странный вопрос? – изумилась Ирина.

– Позвольте: Евангелие, которым вы, по-видимому, дорожите, учит нас, что все люди – братья и должны жить друг для друга. Кому же вы поможете, кого спасете, если спрячетесь в монастырь и углубитесь в спасение одной только своей души?

– Если бы я уходила в монастырь в двадцать лет, то ваши упреки были бы, пожалуй, справедливы. Но мне теперь сорок, я прожила долгую жизнь и убедилась, что никакой помощи не могу оказать людям. Наши взгляды на жизнь столь различны, что они никогда меня не поймут. Я же давно страдаю от их мещанства и грубости, и чем дальше идет время, тем более их презираю. Уйдя от людей в монастырь я, не видя их, понемногу успокоюсь и вновь полюблю человечество.

– Но неужели же среди знакомых вам мужчин вы не нашли ни одного достойного вашего внимания и любви?

Ирина горько улыбнулась.

– Русские мужчины не доросли до понимания хороших девушек. Они находятся еще в гаремном периоде, и им пока нужны самки грубые, развратные и вульгарные.

– Вы, я вижу, умеете говорить комплименты. Но если вы столь печального мнения о нашем интеллигентном обществе, то народ наш, простодушный и благородный, неужели не возбуждает в вас сочувствия? Неужели никогда не шевельнулось в вас желание ему помочь, его просветить?

– Не говорите мне об этих жалких трусах! – с негодованием отвечала Ирина, – только и сумели, что проиграть войну, да опозорить пред всем миром Россию.

– У вас, я замечаю, на всё оригинальные взгляды. Сотни, тысячи солдат на век себя искалечили, чтобы не пустить врага на родную землю и дать возможность всем праздным, вроде вас, людям сохранить свои капиталы. А вы, в благодарность, странствуя по чужим краям, позорите этих скромных героев. Позвольте вас поздравить – подобные чувства несомненно делают вам честь.

Ирина покраснела, но презрительно промолчала. Прошло несколько минут. Сверху спустилась партия англичан с проводником и факелами. Гжатский поднялся, сухо раскланялся с Ириной и присоединился к ним.

VII

Разошлись они, чувствуя, что наговорили друг другу много лишнего. Впрочем Ирина была почти рада, что удалось ей хоть раз в жизни высказать кому-нибудь из русских мужчин всё то презрение, которое они в ней возбуждали. Но, как часто бывает в подобных случаях, гнев ее излился на невинного: Сергей Гжатский не имел ничего общего со столь ненавистными ей петербургскими карьеристами.

Жизнь его сложилась своеобразно. Он родился в Петербурге, но трех лет был привезен в с-кую деревню и до семнадцати прожил в ней безвыездно. Мать его после неудачных вторых родов лишилась употребления ног и навеки потеряла здоровье. Доктора сослали ее в деревню, где и оставалась она до самой смерти. Глубоко оскорбленная тем, что муж не захотел пожертвовать ей своей блестящей служебной карьерой и лишь изредка навещал семью, Гжатская отвернулась от него и всю любовь свою обратила на сына. По ее желанию маленький Сережа воспитывался дома, сначала под надзором гувернанток, потом гувернеров. Мать имела на него огромное влияние. Умная, чуткая, с твердыми верованиями, она сумела воспитать сына по образу и подобию своему, что так редко удается петербургским родителям, занятым сложными столичными интересами. Сережа восторженно относился к больной матери и глубоко ее жалел. Он не любил отца и не мог ему простить равнодушия к жене.

По смерти матери Сергея отвезли в лицей, где, благодаря хорошей подготовке, он отлично учился. Но Петербург ему не понравился. Окончив курс, он, несмотря на уговоры отца, вернулся в с-кое имение, завещанное ему матерью. Он любил сельское хозяйство, понимал его и в короткое время значительно увеличил свои доходы. Затем увлекся общественной деятельностью, был выбран сначала уездным, потом губернским предводителем дворянства. Его очень любили и ценили в губернии за то, что был он человеком старого закала, высоко ставил свое дворянское звание и интересы с-ких дворян считал своими собственными.

Заветной мечтою Гжатского была большая помещичья семья, и, однако, он не женился. Виною этому был отчасти тот чистый образ, какой оставила в его воспоминании покойная мать и какой, сам того не подозревая, он искал в будущей жене; отчасти характер его, гордый и подозрительный. В Петербург он ездил редко, провинциальные же невесты слишком уж откровенно высказывали свой восторг перед его богатством и блестящим положением в губернском обществе.

Гжатский не любил заграницы и очень теперь досадовал, что после воспаления легких, схваченного осенью на охоте, доктора отправили его на целую зиму в Италию.

Несмотря на дерзости, какими они обменялись при первом знакомстве, Ирина понравилась Гжатскому и, встретив ее через несколько дней на Корсо, он подошел и дружески заговорил. Ирина так была тронута его незлопамятностью, что, желая загладить неприятное впечатление первой встречи, пригласила его бывать у себя. Гжатский пришел через два дня и по русскому провинциальному обычаю просидел три часа. Он рассказывал Ирине о своем имении, о с-ких помещиках и ужасался той стремительности, с которой они, напуганные недавней «революцией», продают дедовские имения, и переселяются в Петербург.

– Не говорю уже о том, что дети их наверно будут нищими, так как свободные деньги свои они мигом растеряют в разных сомнительных спекуляциях, до которых столь падок наивный черноземный помещик. Главная же беда в том, что дети их потеряют связь с землей, а по моему глубокому убеждению истинным патриотом можно быть лишь живя с детства в своем имении, со своим народом, со всеми детскими очаровательными, деревенскими воспоминаниями. До сих пор, когда я после долгого отсутствия подъезжаю к своей станции, сердце мое бьется, я с радостью, чуть не с умилением, смотрю на станционных сторожей, на кучера, на мою тройку. Всё мне мило и дорого: и лес, и поля, и крестьяне, что приветливо мне кланяются и любят меня с детства. Много значат светлые детские воспоминания, и горе тому, у кого их не было! Мне, вот кажется, что если бы у вас[92], Ирина Павловна, было воспоминание о какой-нибудь скромной сельской церкви, где бы вы молились девочкой, то не вздумалось бы вам изменять православию, не появилась бы у вас эта международная вера в Христа, которая никакого счастья дать вам не может.

С этого дня они подружились. Ирине полюбилось общество Гжатского, всегда веселого, умного и сердечного. Как ни дорога стала для нее Италия, как ни уважала она Père Etienne, Ирина рада была поговорить с русским человеком одного с нею круга и воспитания. Она и не подозревала, что для Гжатского явилась своего рода якорем спасения.

Бедный Гжатский изнывал, живя в Риме. Человек энергичный и деятельный, вечно занятой и своими и чужими делами, он теперь пропадал от безделья. Римские музеи и памятники ничего не говорили его сердцу. У него не было достаточно воображенья, чтобы населить их призраками былого, как то делала Ирина. Он попробовал было изучать Рим с Бедекером в руках, но скоро бросил это занятое, до того все церкви, руины и галереи показались ему однообразными.

– Кто видел одну – тот видел их всех, – откровенно признавался он знакомым.

Гжатский увлекся было охотой на лисиц, но в первый же раз попал под проливной дождь и так сильно простудился, что испуганный доктор запретил ему дальнейшие скачки под страхом скоротечной чахотки.

Целыми днями грустно скитался бедняга по Риму, всё браня, всё ненавидя, с отвращением наблюдая чуждый ему южный город. Раздражал его климат с вечным жарким удушливым сирокко, раздражала южная сухая растительность. Часто, сидя в саду виллы Боргезе, он закрывал глаза и представлял себе русскую зиму, снег на полях, сверкающий под голубым небом, румяное солнце, дымок из деревенской избы, скрип шагов по замерзшей дороге, морозный бодрящий воздух… Он открывал глаза и с досадой смотрел на широкие римские сосны, пыльную траву и кустарники.

– Что это за странное время года? – капризничал Гжатский, – не осень, потому что нет желтых листьев; не зима, потому что не холодно, не лето, потому что не жарко и не весна, потому что нет в воздухе чего-то живительного и возрождающего. Какое-то пятое время года, римское, дикое и бессмысленное!

Враждебно смотрел он на толпу гуляющих, и все они казались ему ряжеными. Вот идут черненькие итальянки в модных узких платьях, закутанные по горло в огромный меховой шарф, выставляя при этом из под короткой юбки ножки, обутые, как на бал, в ажурные шелковые чулки и нарядные открытые туфельки. Вот ведут на прогулку бэби в летнем пикейном пальто, пикейной шляпе и с огромным меховым воротником белой козы. А вот уже совсем дикие костюмы: два мальчика и девочка в одних матросках с голыми ногами и голыми шеями. При этом у девочки в руках огромная муфта, а у мальчиков котиковые шапки!

– Они слыхали, что зимой следует носить меха, но не знают, как это делается, а потому и вырядились шутами, – сердился Гжатский.

Тоска его переходила в отчаянье. Он собирался уже рискнуть здоровьем и вернуться в Россию, как вдруг встреча с Ириной дала новое направление его мыслям. Он без труда уверил себя, что Ирина – жертва иезуитов, что бедную девушку обманывают и что его обязанность, как соотечественника, прийти к ней на помощь и спасти ее. Со всей накопившейся в нем за это время энергией бросился он в борьбу с Père Etienne. Несмотря на просьбы Ирины, Гжатский наотрез отказался с ним знакомиться и называл его «католическим пройдохой». Он очень сердился, видя, как упорно отстаивала Ирина свою дружбу с Père Etienne, и пускал в ход всё свое красноречие, чтобы разочаровать Ирину в монастырской жизни.

– И что это за манера у всех монахов, – горячился Гжатский, – брать себе Христа в плен и уверять, что Его только в их церквах, да монастырях можно найти. Лгут они, отцы-пустынники! Не спорю, может быть в первые века христианства монастыри действительно представляли христианские оазисы среди языческой пустыни. Но то время давно прошло. Давно уже Христос ушел из монастырей и живет среди нас, в нашей науке, литературе, законодательстве. Пусть мы все ссоримся, пусть упрекаем друг друга в измене и предательстве, а всё же мы все идем вперед по христианскому пути. Каждый раз, что мы освобождаем рабов в Америке или крепостных в России, отменяем пытки и телесные наказания, провозглашаем свободу и братство, мы Христу служим, и Христос – среди нас. Пусть кричат, что христианство колеблется, отживает, должно дать дорогу иной религии. Смешно мне слушать эти дикие речи! Христианство – вечно, ибо Христос ничего необычайного не возвестил, а сказал лишь ясно и просто ту правду, что каждый человек смутно чувствует в сердце своем. Исчезнет не христианство, а лишь старые формы его. Христианство же из области мечтаний и легенд переходит мало-помалу в действительную жизнь, пока не воцарится окончательно на земле.

А монастыри ваши ни что иное, как опустевшие улья, из которых давно уже вылетел рой, и монахи – те ленивые пчелы, что сонно бродят и медленно умирают на старом месте. Неужели же и вы с вашим умом и сердцем хотите окончить жизнь среди этих заснувших, никому ненужных людей?

Ирина слушала в смущении. Оба они, и Père Etienne, и Гжатский, так страстно верили, так горячо убеждали. На чьей же стороне была правда?

– И что за дикая мысль – делаться монахиней! – возмущался Гжатский. – Мало, что ли, без вас монахинь в Риме? И без того заполонили весь город монастырями и никому покою не дают своими колоколами. Сколько в Риме больных женщин, слабых детей, которым так нужен сон, а эти полоумные девочки поднимают трезвон в пять часов утра. Им, видите, душу свою спасать надо! В России мы с нашими скромными монахами и понять не можем, как наглы эти европейские монашеские ордена и до какой к себе ненависти способны довести человека! Я понимаю теперь за что их изгнали из Франции и жалею, что того же не сделали в Италии. Посмотрите, во что они превратили Рим! Это не столица, а какое-то огромное кладбище. Я слышать не могу этот вечный унылый звон колоколов. Мне всё кажется, что они меня заживо погребают и служат мессы за упокой моей грешной души. Мне хочется крикнуть им: вы лжете! Я – жив! Я долго еще проживу и много еще сделаю!

В пылу борьбы Гжатский прибегал иногда к таким средствам, которые в другой раз и сам бы осудил. Так, однажды, явился он к Ирине возбужденный, лукаво усмехаясь.

– Вот вы всё ходите на Via Gallia, – заговорил он, едва успев с нею поздороваться, – а знаете ли вы, под какой кличкой известны в римском обществе ваши Soeurs Mauves?

– Кличкой? – удивилась Ирина, – я не знала, что монахиням можно давать клички.

– Их называют les Hetairas de Bon Dieu[93], – понизив голос, сообщил Гжатский.

Ирина рассердилась.

– Как вам не стыдно! – возмущалась она, – вы считаете себя джентльменом и находите возможным оскорблять этих прекрасных женщин, достойных величайшего уважения. Мало ли какую гадость может придумать нынешняя молодежь! В их глазах всякая женщина лишь гетера. Они и вообразить не в силах, что она может быть чем-нибудь иным. Но вам-то, вам, как не совестно повторять эти гадости?

– Ну, виноват, виноват, – извинялся сконфуженный Гжатский, – я не хотел вас оскорблять. Я хотел лишь сказать, как больно мне думать, что вас, мою соотечественницу, станут также клеймить этим позорным именем.

Но обиженная Ирина не слушала его извинений. Тотчас после ухода Гжатского (на этот раз весьма поспешного) она направилась в монастырь. Она шла с тем чувством, с каким люди спешат к друзьям, застигнутым бедой. Хотя Ирина не видала лица ни одной монахини, ни с одной из них не говорила, но за время ежедневных совместных молитв привыкла считать их своими друзьями. Ей хотелось своим присутствием выразить негодование перед нанесенной им праздными дрянными людьми обидой.

Вечерня подходила к концу, когда Ирина вошла в церковь. Народу на этот раз было немного. Хор пел ликующую молитву, монахини застыли, казалось, в дивном экстазе. Ирина долго-долго смотрела на них и, вдруг, поняла, что никто уже не может их обидеть. Они отделились от земли, она потеряла для них цену, и все их надежды и мечты принадлежали будущему миру. Так эмигрант первые дни своего путешествия на корабле всё еще думает и беспокоится о покинутой родине; но проходят недели, и он теряет к ней интерес. Он живет мечтою о том, что встретит в новой стране…

Père Etienne видел беспокойство и сомнения Ирины, но никогда не упоминал о Гжатском, хотя, конечно, ему была известна дружба, даже отчасти увлечение, Ирины ее новым знакомым. Умный сдержанный священник никогда открыто не опровергал его взгляды на католичество, которые невольно проглядывали теперь в словах и рассуждениях Ирины, а лишь пламеннее звал ее в монастырь. Когда он говорил, Ирине представлялась безмятежная старость, озаренная вечным солнцем, среди чудесной южной природы… но приходил Гжатский и, слушая его, не менее пламенные, речи, Ирине становилось стыдно, что она бросила свою родину, ту Россию, о которой Гжатский говорил с таким восторгом. Он старался примирить Ирину с русскими людьми и горько упрекал ее за то, что она так легкомысленно от них отвернулась.

– Вы выдумали себе каких-то фантастических героев и теперь сердитесь, что их не встретили на своем пути. Стыдитесь, Ирина Павловна! Люди – звери, чего же вы от них требуете? Давно ли они жили в пещерах и одевались в звериные шкуры? Они не ленились, усердно над собою работали и многого уже достигли. Не их вина, что потребуется еще тысячи веков, прежде чем человек окончательно победит в себе зверя и достигнет того идеала, что назначен ему Богом. Ваше счастье, если вы его в себе уже победили: но, простите, я в этом весьма сомневаюсь. Ваша жизнь еще не кончена, и зверь может пробудиться совсем для вас неожиданно.

Я, конечно, понимаю ваше отвращение к петербургским карьеристам. Я и сам до них не охотник. И всё же скажу, что честолюбие, особенно в России, не порок, а почти что добродетель. Мы, славяне, так вялы и ленивы, что, не имея честолюбия, превращаемся в Обломовых и это в лучшем случае. В худшем же возвращаемся к примитивному зверю. Посмотрели бы вы, какие типы водятся в провинции, в наших медвежьих углах!

Вы гордитесь, что вас не влечет ни к богатству, ни к почестям. А, знаете, Ирина Павловна, ведь это признак больной натуры! Мне всё мерещится, что ваши предки так сильно, так страстно жили, что оставили вам в наследство истощенный организм, и вы ничего уже не можете ни любить, ни желать. Я бы на вашем месте искусственно культивировал в себе какую-нибудь страсть, чтобы покрепче привязать себя к земле.

VIII

Père Etienne почувствовал, что борьба с Гжатским становится ему не по силам и решил призвать себе на помощь других. Он посоветовал Ирине посещать проповеди, которые произносились во всех главных римских церквах.

В первое же воскресенье Ирина отправилась в S. Luigi de’ Francesi[94], церковь, славившуюся своими проповедниками. Проповедь по римскому обыкновенно произносилась в 4 ч., около вечерен. Орган тихо играл, когда Ирина вошла в большой, роскошно отделанный мрамором и бронзою, храм. В Риме для итальянских проповедников устраивается обыкновенно широкая, крытая красным сукном кафедра, по которой в пылу и жару красноречия священник ходит, жестикулирует, то бросается в кресла, то встает. Подобные широкие кафедры весьма древнего происхождения: до сих пор еще на Форуме можно видеть их прототип, остатки ростры – трибуны, служившей во времена республики для произнесения речей народу.

Но французский проповедник не жестикулирует. Он взбирается по витой лестнице в небольшую круглую кафедру с балдахином вроде зонтика, отчего его маленькая фигура, одетая в белое, с черной пелериной, платье, приобретает несколько китайский вид. В то время, когда итальянец, в порыве страстного увлечения бьет себя в грудь и гремит на всю церковь, его собрат-француз ведет спокойную речь, стараясь поразить слушателя остроумием и тонкостью изложения.

На этот раз речь шла о почитании мучеников в первые времена христианства. То была скорее историческая лекция, чем проповедь. Проповедник в сжатом, мастерском изложении, сообщал факты, неизвестные еще Ирине, о катакомбах, о том почтении, которым окружались могилы первых мучеников христианства, почтении, вызвавшем даже появление «фальшивых мучеников», т. е. усопших, которых честолюбивые семьи их выдавали обманом за святых, пострадавших за христианскую веру. Фальсификация подобных «мучеников» приняла, по словам оратора, такие размеры, что пришлось тогда же, чуть ли не во втором столетии, устроить особую комиссию для проверки, так сказать, подлинности документов.

– Et comme un faux gentilhomme est exclu de l’armorial ainsi ces faux martyrs furent bannis du martyrologe[95], – остроумно, но не совсем кстати прибавил проповедник.

Ирина слушала с интересом, но внутренне недоумевала, какую душевную пользу могла оказать молящимся подобная научная, слегка насмешливая и презрительная к человечеству лекция. К тому же и продолжалась она минут тридцать, не более. Ирина поднялась было уходить, как вдруг алтарь ярко осветился, заиграл орган и с хор послышались дивные, чарующие голоса певчих. Подобное пение, страстное, романтическое, Ирина слышала лишь в опере. Никаких священных представлений оно в ней не возбудило; напротив, закрыв глаза и с наслаждением нежась в дивных звуках, льющихся с верху, Ирина видела перед собою когда-то любимого ею певца Баттистини[96] в его коронной роли рубинштейновского Демона[97]. Несчастный «дух изгнанья» блуждал в пустыне одинокий, измученный, безнадежно влюбленный.

– Всё горе, всё страдание этой жизни – в одиночестве, – страстно пел он с хор, – хотите быть счастливы – живите вдвоем, любите, ласкайте, утешайте друг друга. Главное, не упускайте время! Наслаждайтесь любовью, пока можете!

Глухое рыдание послышалось возле Ирины. То рыдал седой почтенный старичок, закрыв глаза рукою.

«Он плачет, потому что для него любить уже поздно», решила Ирина и с сожалением посмотрела на огорченного старичка.

Служба кончилась; большие двери отворились, и римский вечер, теплый и золотистый, ворвался в церковь. Ирина возвращалась домой, любуясь на голубое небо, на веселую праздничную толпу гуляющих. Где-то вдали играла военная музыка, слышался смех и шутки. Хорошенькие детки, разодетые, с голыми ножками, резвились, перегоняя родителей, с нежной лаской на них любующихся.

«Как хороша, как прекрасна жизнь!» думала Ирина, разнеженная пением. Но пройдя две улицы и поворотив к пьяцце Венеция, она, вдруг, в ужасе остановилась.

– Да разве о земной любви пели эти певцы! – горестно воскликнула она. – Разве подобные мысли должны были возбуждать их молитвы? Ай, как же это случилось? Как могла она так ошибиться!

Ирина была поражена, сконфужена и решила скрыть впечатление вечерни от Père Etienne. Но это не так легко было сделать. Строгий священник подверг ее суровому допросу, и Ирина во всем созналась. Père Etienne недовольно поморщился. Он хорошо знал этого печального демона, столь страстно поющего в пустыне. Старому священнику раза два пришлось уже столкнуться с ним в коридоре пансиона, входя к Ирине.

– Вы слишком впечатлительны, – строго заметил он ей, – и музыка вас раздражает. Вы лучше сделаете, если станете посещать conférences[98] монсиньора Берра в монастыре урсулинок.

Ирина повиновалась. В назначенный день она постучала в маленькую дверь монастыря на Via Flavia. Та быстро отворилась, сестра – привратница мельком взглянула на ее входной билет и проводила во двор со стройными готическими колонками. Ирина подивилась тишине этого двора. Рядом, всего в нескольких шагах, тянулась шумная крикливая улица, здесь же царило гробовое молчание. Она подняла кожаный передник, закрывающий зимою вход в римские церкви, и очутилась в холодном, сыром, но очень изящном храме, наполненном дамами, молодыми девушками и детьми. Мужчины сюда не допускались и лишь два аббата скромно притаились в уголку.

Монахини, верные своим традициям, не показывались. Откуда-то сверху слышался орган, и свежие, молодые голоса воспитанниц звонко, по-детски, пели молитвы.

– Ну, это пение меня в соблазн не введет, – усмехнулась Ирина.

После короткой вечерни на кафедру взошел монсиньор Берра, умный, красивый старик. На изящнейшем французском языке, на котором во Франции говорил когда-то двор, а теперь говорит, пожалуй, лишь одно духовенство, начал он conférence об Эсфири.

Ирина с удовольствием слушала тонкую, умную, слегка насмешливую, речь монсиньора, часто пересыпаемую тирадами из Расина, которого Берра чудесно декламировал, не упоминая, впрочем, его имени, а лишь называя Расина «le plus chrétien des poëtes»[99]. Но чем дальше шла conférence, тем всё знакомее становилось Ирине. Она напрягала ум, стараясь припомнить, где ее уже слышала и вдруг поняла.

За несколько дней перед тем Lady Muriel возила Ирину в великолепное палаццо N-ского посольства, чтобы показать ей его дивные гобелены. Одна из комнат была сплошь затянута «Историей Эсфири», вытканной по рисункам XVII столетия. То были не персы и не евреи, а французские маркизы и виконты, лишь на время снявшие пудру и парики и перерядившиеся ради забавы в персидские костюмы.

– Когда я смотрю на Эсфирь, – сказала Ирине остроумная дочь посла, показывавшая им гобелены, – то мне всегда кажется, что она долго и тщательно репетировала свой обморок – слишком уж он вышел у нее изящным.

И, вот, слушая теперь монсиньора Берра, Ирина испытывала то же впечатление «Костюмированной Эсфири». В его изложении эта пылкая примитивная еврейка превратилась в жеманницу Louis XV, в одну из тех многочисленных фавориток, что лукавством и кокетством отлично умели устраивать свои делишки и судьбу своих родственников и союзников.

В конце conférence монсиньор Берра оставил шутливый тон и стал серьезен. По поводу пламенной молитвы Эсфири он высказал мысль, что нынешние молитвы наши не получают ответа от того лишь, что они и холодны, и горды.

– Представьте себе, mesdames, – говорил он, – что к вам обратился бы нищий и гордо, как должное, потребовал бы милостыню. Разве вы бы не возмутились, разве не отвернулись бы от него в негодовании и не подали бы милостыню тому, кто униженно, плача, просил бы ему помочь? Молитесь же Богу как смиренные нищие с верою и надеждою получить просимое.

Ирина вернулась домой, пораженная этими словами. Да, она несомненно принадлежала к числу «гордых нищих». Она знала свои достоинства; она считала, что имеет право на награду и требовала ее от Бога. Что, если бы она изменила свои молитвы? И в порыве надежды Ирина бросилась на колена, плача, рыдая, моля:

– Господи! Я – смиренная нищая! Я отказываюсь от своих прав! Я жду от Тебя лишь милости! Пошли мне счастье, а если оно невозможно, то хоть спокойствие, то душевное равновесие, которого мне не хватает.

Ирина молилась страстно, обливаясь слезами, а в ответ рассудок ей шептал:

– Ведь ты сама понимаешь, что молишь о невозможном. Счастье имеет для тебя лишь одну форму – любовь, ту любовь, о которой ты мечтала всю жизнь. Но, подумай, возможна ли она в твои годы? Любовь создана природой, чтобы заставить людей рождать себе подобных. От того-то молодая девушка и одарена такой привлекательностью в мужских глазах. В твои же годы дети уже невозможны; вот почему красота отнята от тебя, и мужчины проходят мимо тебя равнодушно.

Ты просишь душевного спокойствия, но оно достигается тогда лишь, когда люди исполняют обязанности, возложенные на них природой. Ты рождена быть женою и матерью – где же твой муж, где твои дети, где твоя семья? Бог создал мир на основании строго логических законов и не может изменить их, как бы страстно ты Его о том не просила.

Ирина в отчаянии встала с колен. О, проклятая, беспощадная логика, убивающая всякую молитву, всякую надежду на чудо!

Время шло, а нервность Ирины всё увеличивалась. Проповеди, церковные службы, споры с Гжатским – всё сердило и волновало ее. Père Etienne с глубокой жалостью смотрел на бедную девушку, не зная, чем ее успокоить. Как-то раз он упомянул об известном монастыре в Ассизи и посоветовал Ирине съездить туда на богомолье. Ирина с восторгом ухватилась за эту мысль и, строго запретив консьержу пансиона сообщать кому бы то ни было свой новый адрес, на другой же день, не простясь с Гжатским, выехала из Рима.

IX

Приехав в Ассизи, Ирина тотчас же почувствовала себя спокойнее, чем была в Риме. Давно уже заметила она, что когда ей приходилось переезжать в горы, почти сейчас же, со второго, третьего дня, нервы ее успокаивались, тяжелые мысли на время удалялись. Она с наслаждением дышала свежим горным воздухом, и вновь казалось ей, что жизнь готовит впереди много хороших минут. Недаром старичок-доктор, к которому ей случалось обращаться в Париже, называл ее шутя: «la femme des montagnes»[100]. Как и многим нервным людям ей, может быть, не следовало спускаться с гор.

В Ассизи, к тому же, местность была очаровательна. С вершины горы, на которой расположился маленький город со своим знаменитым монастырем, открывался чудесный вид на необъятную равнину с рассыпавшимися по ней домами, церквами, деревнями и садами. Вдали ее окаймляли небольшие отроги Апеннинских гор.

Особенно поражала в этой долине, сверкавшей под ярким весенним небом, удивительная нежность красок, известная лишь тем, кто бывал весною в Умбрии или Тоскане. Горы плавали в голубом тумане, тени ложились синие. По бирюзовому небу тянулись нежные белые облака. Долина зеленела свежей травой, по которой пробивались местами первые маргаритки. В огородах фруктовые деревья стояли, осыпанные белым и розовым цветом. Такие пейзажи встречаются лишь на картинах старинных итальянских художников и им одним, кажется, была дана способность воспроизвести всю нежность, всю гармонию этих красок.

Ассизи сохранил до сих пор вид средневекового «борго»[101], каким, вероятно, был во времена св. Франциска. Вершину горы венчала старая разрушенная крепость, а от нее бежали во все стороны узкие, мощенные крупным камнем, улицы, освещенные по-старинному фонарем, висевшим на протянутом медном пруте. Никто, по-видимому, не жил в однообразных, серых, каменных домах с плотно закрытыми жалюзями; никто не ходил по скучным улицам и маленьким темным vicolo[102]. Одни лишь привязанные к стене ослы задумчиво стояли поперек дороги, изредка шевеля длинными ушами. Порой, откуда-нибудь из подвала слышался стук плотника, уныло певшего про неверную Фьяметту. Жизнь, казалось, остановилась в двенадцатом столетии, и с той поры всё погрузилось в волшебный сон. Даже многочисленные туристы не оживляют заснувшего города. Всё это, большей частью, монахини, монахи, польки – католички, да старые англичанки, приезжающие на поклонение могиле св. Франциска Ассизского.

Ирина принялась ревностно посещать святые места. Спускалась она в долину, в церковь S. Maria degli Angeli[103]. Когда-то здесь рос дремучий лес. Среди него, в IV столетии, какие-то монахи выстроили крошечную церковь, вокруг которой, частью в кельях, частью в гротах, ютилась братия. В этом-то маленьком скиту жил, молился и умер св. Франциск. Лишь впоследствии мощи его были перенесены и похоронены в новом великолепном монастыре францисканцев, похожем на крепость, ярко сверкавшую на солнце своими белыми стенами и крепостными сводами. Старый лес был вырублен, и маленькая трогательная церковь очутилась посреди огромного храма, выстроенного над нею. Монахи водили посетителей по монастырю, показывая келью, где скончался св. Франциск, грот, где спал, и маленький садик, где росли розы «без шипов», посланные Богом святому в виде особой к нему милости.

Ходила Ирина поклониться телу св. Клары, когда-то увлеченной проповедями Франциска, оставившей мир, семью и друзей, удалившейся в монастырь и основавшей орден «кларисс». Св. Клара также жила в маленьком скромном монастыре св. Дамиана и лишь по смерти была перенесена в новый монастырь, в величественный храм, где тело ее покоится в нише, в стеклянном гробу, в одеянии монахини с надвинутым на почерневшее лицо ее капюшоном.

Но интереснее всего показалась Ирине поездка в Карчери, далекий скит в горном ущелье, где спасался св. Франциск. Она с вечера заказала коляску, и в назначенный час Джузеппе, молодой красивый умбриец, лихо подкатил к крыльцу гостиницы, снимая шляпу и ласково улыбаясь Ирине. Ехать пришлось через весь город, почти всё время шагом, в гору, по узким крутым улицам. Переезд этот оказался своего рода триумфальным шествием молодого Джузеппе. Видимо он был в приятельских отношениях со всем городом. Все встречавшиеся им мужчины поворачивали назад и, оживленно разговаривая с Джузеппе, шли рядом с коляской, держась за ее крылья. Все они горячо его убеждали прийти зачем-то на пьяццу Нуова и всем давал он клятвенное обещание явиться на свиданье.

Наконец выехали они за старые крепостные ворота, и Джузеппе подкатил к небольшому домику, в окне которого мелькнуло хорошенькое смуглое личико. Он соскочил с козел и, предоставив Ирине загорать на ярком весеннем солнце, скрылся в домике. Джузеппе так долго не возвращался, что Ирина не на шутку рассердилась. Молодая лошадь с наслаждением лакомилась свежей травой и, видимо, не скучала.

Наконец появился ее хозяин, веселый, довольный и объявил Ирине, что быков сейчас приведут.

– Быков? – удивилась она. – Да зачем нам быки?

– А как же без них? Ведь мы же в гору едем. Одной лошади не свести – надо непременно впрячь двух быков.

Ирина с любопытством ждала оригинальную закладку. Минут через десять показалась пожилая женщина, вероятно мать хорошенькой смуглянки, ведя за веревку двух огромных быков, прекрасного серого цвета с большими рогами и с удивительно смиренным видом. Женщина поставила их впереди лошади и принялась привязывать к коляске. Джузеппе помогал больше советами, игриво переглядываясь с хорошенькой дочкой, весело припрыгивающей возле него на одной ноге; другая была ранена и обвязана белой тряпкой.

Наконец процессия тронулась в путь. Дорога оказалась действительно ужасной – горная узкая тропа, по которой ни один человек в здравом уме не решился бы ехать в коляске. Но чего не совершит итальянец, когда дело коснется возможности получить несколько лишних лир?

Впереди шла женщина, надвинув на лоб платок, и вела быков. Она напоминала русскую крестьянку своим покорным видом. Даже неряшлива была она, как русская баба: тоненькие бечевки, принесенные ею, беспрестанно рвались, быки путались в упавших веревках, Джузеппе соскакивал с козел и горько упрекал бедную женщину.

Быков, наконец, отпрягли. Обрадованная лошадь быстро понесла в гору по более широкой и отлогой дороге. Ирина решила, что ее мытарствам пришел конец, как, вдруг, на повороте появился крестьянин, поджидавший их с двумя другими быками, на этот раз белого цвета. Началась прежняя история. Дорога становилась всё хуже, всё опаснее. Ирина не знала, что ей делать: пугаться ли или любоваться дивным видом, что открывался перед нею. Весь Ассизи со своими каменными стенами и башнями рисовался внизу, как сказочная крепость на фоне голубых гор. Со всех сторон окружала его серая безжизненная зелень оливковых деревьев. Изредка поднимались среди них темным пятном кипарисы, и ярко и сочно зеленела молодая трава. Всё это было так свежо, так нежно, так поэтично, точно сорвалось с картины Боттичелли.

Наконец быки повернули в ущелье, и холодный ветер задул им навстречу. Ирина вышла из коляски у монастырских ворот и пошла по дороге между двумя каменными стенами. Лесная тишина охватила ее. Солнце ласково грело старые деревья, стоящие еще без листьев. Птицы весело щебетали. Ущелье постепенно суживалось и, наконец, старые ворота с навесом перегородили дорогу. Ирина позвонила в колокол. Ветхий привратник, с трудом передвигая больные ноги, впустил ее на крошечный дворик с каменным колодцем и передал Ирину молодому францисканцу, который только что начал давать объяснения англичанке, пришедшей пешком из Ассизи.

Крошечный скит был расположен частью в гротах, частью в маленьких комнатах, выбитых в горе. Помещения, коридоры, лесенки, двери были так малы и низки, что всё время приходилось идти согнувшись. Здесь, в XII столетии, жил временами св. Франциск и «la sua compania», затем св. Бернард из Сиены[104] и много других подвижников. Тихий поэтичный скит привлекал их своими святыми воспоминаниями. Ревниво хранили они те немногие предметы, что остались от св. Франциска: крошечную узенькую подушку-валик, ящичек со Св. Дарами и крест.

Молодой францисканец усердно объяснял посетительницам устройство и расположение скита. Показывал он всё то, что обыкновенно показывают в монастырях: старый почерневший образ, по преданию разговаривавший с какою-то монахиней. Распятие, резанное из дерева и особенно чтимое. (Понизив голос, монах сообщил, что один кардинал перенес было его в Рим, в богатую свою капеллу; но в первую же ночь Распятие исчезло и вновь объявилось на старом месте.) Обрыв, куда св. Франциск сбросил мучившего его дьявола; дьявол разбился о камни и более в скиту не появлялся. Горный поток, что шумом своим докучал святому, и которому он велел на веки замолчать.

Особенно тронула Ирину маленькая площадка среди леса, где, по преданию, св. Франциск проповедывал птицам слово Божие. Как хороша, как поэтична показалась ей эта легенда! Удалившись от людей, которые в гордости своей воображают себя особыми существами, ничего общего не имеющими с животными, и наивно думают, будто бы созданы из особого материала и особенным способом, св. Франциск смирился перед величием Божиим и понял, что птицы – милые дорогие сестры его. В минуту умиления захотелось ему поделиться с ними восторгом, наполнявшим его душу. И птички понимали этот восторг и радостно щебетали в ответ. Человек не создан для одиночества, и как только отшельник удалялся от людей в пустыню, то с того и начинал спасение души своей, что обзаводился друзьями в виде прирученных птиц или зверей.

Осмотрев все достопримечательности Ассизи, Ирина лишь изредка выходила на прогулку. Большую же часть времени она проводила на маленькой террасе отеля, любуясь на прелестный вид, расстилавшийся перед нею. С каждым днем она всё более привязывалась к равнине. Как та была разнообразна, как хороша! Утром в семь часов, Ирина открывала окно, и холод врывался в ее комнату. Вся долина, казалось, спала, закутанная утренним туманом. В полдень вся млела она, залитая ярким весенним светом. В пять часов огромным торжествующим шаром закатывалось солнце, небо сразу бледнело, и синие тени далеко протягивались по долине. Еще лучше была она ночью, когда яркие звезды дрожали как бриллианты в темном небе, а молодая луна светила так далеко, так холодно и равнодушно, как светит она лишь на севере, да в горах. По всей равнине горели огоньки; ярким снопом светилась соседняя Перуджия. Белые дороги таинственно змеились среди темных полей. Тишина стояла поразительная; лишь изредка слышался лай далекой собаки, да стук пробегавшего внизу ночного поезда.

Весеннее утомление охватило Ирину. Она так много пережила за последнее время, испытала столько новых впечатлений, что ум ее требовал отдыха. Ей ни о чем не хотелось думать. Мысли лениво двигались, сменяя одна другую. Ирине так хорошо, так уютно было на маленькой террасе, заставленной пальмами и цветами. Никуда не тянуло ее, хотелось лишь отдыхать, лежа в покойном соломенном кресле и любоваться природой.

О Гжатском Ирина вспоминала часто, но всегда неохотно, даже с неудовольствием.

«К чему встретился ей этот человек! – думала она с досадой. – Без него всё шло так хорошо: она поступила бы в монастырь и, как знать, нашла бы там свое счастье. Стоило ли обращать внимание на слова человека, от скуки занявшегося ею? Скоро он уедет к себе в Россию, где у него так много интересных дел и знакомых, а об Ирине и не вспомнит. Не лучше ли будет ей подождать здесь его отъезда из Рима и лишь тогда покинуть Ассизи?»

Приняв это решение, Ирина написала Père Etienne, что горный воздух прекрасно на нее действует и она возвратится в Рим лишь к Пасхе. Опустив письмо в ящик, Ирина успокоилась и вышла на обычную свою вечернюю прогулку. Какова же была ее досада, когда, вернувшись в отель, она нашла в сенях Гжатского, только что приехавшего с вокзала и усердно о чем-то расспрашивавшего хозяина гостиницы. Такое откровенное неудовольствие выразило ее покрасневшее лицо, что Гжатского покоробило.

– Вот неожиданная встреча! – заговорил он, очень неискусно притворяясь изумленным, – а я слышал, что вы постриглись в одном из римских монастырей.

– Пока еще нет, – улыбнулась Ирина, – в ожидании этого события лечусь горным воздухом.

– Воздух здесь действительно прекрасный, – поспешил согласиться Сергей Григорьевич, очень довольный, что Ирина смеется, – и виды какие чудесные! Я и не ожидал их встретить в Апеннинах.

Ирина взялась показать Гжатскому все достопримечательности Ассизи. Сергей Григорьевич всё хвалил, всем восхищался, почтительно относился к монаху, водившему их по святым местам, и накупил кучу разных католических сувениров.

– Знаете ли, чем я теперь развлекаюсь в Риме? – сказал он Ирине за обедом. – Хожу по церквам и наблюдаю уроки катехизиса. Преинтересное, уверяю вас, зрелище! С одной стороны храма вокруг монахини сидят девочки; с другой, вокруг молодого патера, группируются кружком на стульях мальчики, и тот их по очереди спрашивает. Если бы вы видели, какие у них прелестные личики! Эти итальянцы, что так противны, когда вырастают, в восемь-десять лет сорвались прямо с картин Рафаэля. Разумеется, в катехизисе они пока ничего не понимают. Какой уже тут катехизис, когда у мальчиков ножки сами собою бегут, так что их и не удержишь! Большая часть уроков проходит в том, что патер уговаривает своих учеников смирно сидеть, не качаться на стульях, не вскакивать с места, не бегать по церкви, не драться с соседями.

Хороши также разговоры мальчуганов с учителем. Помню, раз, спрашивает он одного такого амурчика, сколько таинств или чего-то другого, только надо было ответить: «пять». Мальчуган с минуту подумал, плутовская улыбка расползлась по его рожице, он растопырил все свои пальчики на правой руке и, молча, с торжествующим видом, поднес их к носу патера! Вы думаете, тот обиделся за непочтительность? Ничуть не бывало! Он и сам итальянец, и катехизис преподает больше жестами, чем словами.

Ах, забавный народ! Смотрю я на них, любуюсь, и так больно мне делается, что нет у меня такого же сынишки!

– Отчего же вы не женитесь, если так уж мечтаете о детях?

– Да, женись! Не так-то это легко! Вот, расскажу вам мой разговор по этому поводу с двоюродным племянником Сережей, моим крестником и вероятным наследником. Друзья мы с ним необычайные. Когда я приезжаю гостить к кузине в деревню, Сережа от меня не отходит, и какие разговоры мы с ним ведем, если бы вы только слышали! Умишко у него, как у всех мальчиков его лет, прямой, логичный и беспощадный. Вот, как-то объявляет мне Сережа, что, как только вырастет, то сейчас же женится для того, чтобы иметь маленьких деток, которых он очень любит. «Одно беда, – прибавил он, да так серьезно! – придется всё время с женою жить: никуда от нее не уйдешь!» И так хорошо он это сказал, что я тут же его расцеловал. Хоть мне и сорок лет, а Сереже всего восемь, но он великолепно мне объяснил, почему именно я не женюсь.

– Бедная жена! – усмехнулась Ирина.

Гжатский уехал на следующий день. Уже садясь в коляску, он, вдруг, обернулся к провожавшей его Ирине и сказал:

– Совсем было забыл: я ведь подарок вам из Рима привез. Вот, извольте получить – он вынул из кармана и протянул ей книгу.

– Что это? – с недоуменьем спросила Ирина.

– А это «Жизнь и деятельность св. Амульфии[105]». Она, как и вы, по призванию поступила в монастырь. Я подумал, что вам, как будущей монахине, полезно будет узнать ее монастырскую жизнь.

Ирина с недоверием приняла подарок. Как-то подозрителен показался он ей, тем более, что Гжатский упорно смотрел в сторону, и усы его дрожали от улыбки.

Ирина пошла на террасу и долго смотрела, как спускалась с горы коляска Сергея Григорьевича, поднимая за собой густую белую пыль. Подозрение, что Гжатский приезжал в Ассизи исключительно с целью вручить ей книгу, всё более в ней утверждалось. С большим интересом принялась она за чтение.

X

Святая Амульфия родилась в семнадцатом веке, в семье маленьких французских буржуа, почти крестьян, небогатых и малообразованных.

С детства почувствовала она влечение к монашеской жизни. Родные пытались отговорить ее, выдать замуж, но св. Амульфия ко всем мужчинам чувствовала отвращение, и мысль о браке приводила ее в содрогание. Долго не могла она поступить в избранный ею орден, не имея необходимого «приданого», без которого в католические монастыри никого не принимают. Наконец, после смерти родителей, состояние было разделено между детьми, св. Амульфия внесла свою долю в монастырь и была принята в качестве послушницы.

С первых же дней она поражает всех монахинь своим смирением и горячими молитвами. Мало того: ночью, в своей келье, бьет она себя веревкой, втыкает иголки в пальцы, покрывает себя ранами. Как всегда, вслед за истязаниями начинаются видения. Христос является ей, и св. Амульфия говорит с Ним, как с Небесным Женихом своим. В видениях Христос ревнует ее ко всем и грозно приказывает прекратить дружбу с кроткой, милой, молоденькой монахиней, с которой св. Амульфия подружилась по вступлении в монастырь. Небесный Жених грозит своей невесте: «Si elle ne se retirait des créatures, il saurait se retirer d’elle»[106], и святая покоряется Его воле и отвертывается от бедной подруги своей.

Эти видения были известны всему монастырю, но никого не смущали. Прочие монахини тоже разговаривали с Богом и часто и по удивительно ничтожным поводам. Так, одна монахиня чувствовала непреодолимое отвращение к сыру, который, в виде послушания, приказывала ей есть настоятельница. Вся в слезах шла монахиня в церковь, бросалась на колена перед Распятием и пять часов подряд с рыданиями молила послать ей силы… съесть кусочек сыру. Наконец услышала она глас, повелевавший ей пойти в трапезную и попробовать еще раз. Монахиня послушалась и, хоть с отвращением, но съела сыр.

Впрочем не только Бог, но и сатана принимал большое участие в жизни монахинь. Так одна рассеянная послушница упала с лестницы, но не ушиблась. Вот как рассказывала она об этом событии: «Сатана толкнул меня сверху, но внизу ждал меня Ангел-Хранитель и подхватил на руки».

Во всем монастыре одна лишь монахиня не имела видений. То была заведующая монастырским лазаретом сестра Жанна, деятельная, стремительная, горячая, вся преданная деревенским больным, приносимым в лазарет. Биограф св. Амульфии очень сурово о ней отзывался: «Elle épuisait tellement sa charité en faveur des malades, qu’elle servait, – писал он, – qu’il lui en restait très peu pour les soeurs, qui lui étaient subordonnées dans ce ministère»[107].

Получив в качестве помощницы св. Амульфию, сестра Жанна преследует и бранит ее за неловкость. Как оказывалось, св. Амульфия, целыми часами говорившая то с Богом, то с сатаной, стала так рассеянна, что не в силах была поднести больным ложку лекарства или чашку бульона, не разлив их предварительно на постель.

Наконец св. Амульфию посвящают в монахини, и с той поры она называет Христа Son Epoux Céleste[108]. Видения продолжаются, и разговоры делаются столь необычайны, что, иной раз, Ирина, неожиданно для самой себя, принималась громко хохотать. Впрочем, тотчас же вслед за смехом упрекала себя и с ужасом думала: «Что же это я делаю, Господи! Ведь она же была святая».

С каждой страницей смущение охватывало Ирину. Что если среди Soeurs Mauves найдутся такие же святые? Что если, Боже упаси, она сама станет святой? Ирина пробовала утешать себя тем, что дело происходило в XVII столетии, во времена невежества и темноты, но тут же вспоминала, что то был век Корнеля, Расина, Мольера, остроумной m-me de Sévigné[109] – золотой век французской литературы. К тому же весь строй католического монастыря удивил ее. Ирина воображала его в виде убежища женщин, разочарованных в свете, ищущих тихого пристанища, где бы в молитве и чтении святых книг могли они окончить свою жизнь. Отношения монахинь друг к другу Ирина представляла себе дружественными и вежливыми, в роде отношений благовоспитанных людей, живущих в одном и том же отеле и ежедневно встречающихся за обедом. На деле оказывался суровый устав, где Ирине придется подчиняться настоятельнице, женщине, быть может, ограниченной и мелочной, которая станет, в виде подвига добродетели, заставлять ее есть противные ее организму кушанья или поручить ей занятия, несвойственные ее характеру.

Ирина ужаснулась своему легкомыслию. Ничего порядком не разузнав, намечтав себе поэтическое существование, она чуть было не лишила себя свободы, которой до сих пор пользовалась. Что, если она испугается, увидав вблизи этот чуждый ей мир, захочет бежать, а возврата уже не будет?

Ирине припомнились все россказни о том, как в католических монастырях умеют прятать ненужных жен, лишних дочерей, так что их более и не найдешь. Ирины, к тому же, и искать было некому, до того одинока была она на свете. Храбрая доселе девушка в первый раз в жизни почувствовала страх, и мысль о Гжатском, как о покровителе, пришла ей в голову.

«Да, этот человек в обиду не даст, – думала она, – хоть со дна моря да достанет своих друзей».

Ирина бросила взволновавшую ее книгу, но беспокойство не проходило. Ассизи потеряло в ее глазах свое очарование, и она воспользовалась наступившей дурной погодой, чтобы ускорить свой отъезд.

XI

Вернувшись в Рим, Ирина немедленно послала за Гжатским.

– Как не совестно было вам, – упрекала она его, – привозить мне эту ужасную книгу! Что у вас была за цель? Какую пользу могла она мне принести?

– Я хотел открыть вам глаза на монастырскую жизнь. До сих пор вы видели лишь наружную, так сказать, декоративную, сторону монастыря. Вот я и решил показать вам, что скрывается за очаровательным фасадом.

– Но ведь св. Амульфия жила в XVII веке. С той поры взгляды могли измениться, – слабо протестовала Ирина.

– Только не в монастырях! Там ничего не могло измениться, потому что сама монастырская жизнь не нормальна. Люди созданы жить в мире, вместе работать, вместе веселиться, наслаждаться всем, что может дать им жизнь. Только при этих условиях и могут они сохранить свое душевное равновесие. Стоит им уйти из мира, уединиться с какою-нибудь idée fixe, в роде спасения своей собственной души, чтобы равновесие это было нарушено. Тотчас же начинаются галлюцинации, видения, дьявольские искушения, столь обычные в монастырях. Если теперь во Франции и закрывают монастыри, то делают это не масоны, как принято говорить, а закрывает их наука, во Франции всегда идущая впереди, всегда говорящая последнее слово. Несомненно, что в свое время монастыри принесли человечеству большую пользу. За исключением тех сравнительно редких случаев, когда заточали в монастырь насильно или искусно соблазнив неопытные души и этим губили здоровые натуры, в монастырь шли, главным образом, люди, чувствующие влечение к монашеской жизни, другими словами, не совсем нормальные. Монастыри оказывали огромную услугу обществу, удерживая в своих стенах эротичек, истеричек, всякого рода маньяков, которые несомненно принесли бы вред людям, оставаясь в миру. Вредили они иногда уже будучи постриженными, лишь только по ошибке попадала в их руки власть. Стоить припомнить испанскую инквизицию со всеми ее утонченными пытками, в которых эти больные люди давали выход своему жестокому сладострастью.

В монастырях этих больных не только держали, но еще и лечили. Наука говорит, что тишина, спокойная правильная жизнь вдали от раздражающих житейских впечатлений отлично действует на душевнобольных. Монастыри, к тому же, основывались в большинстве случаев в прекрасной здоровой местности. Почти все нынешние германские и швейцарские санатории и люфткурорты[110] построены на развалинах бывших монастырей или вблизи их. Основатели монастырей знали, какого рода субъекты населят их, и что именно им потребуется. Повторяю: монастыри сослужили человечеству великую службу, заменяя дома душевнобольных и санатории, о которых в старину не имели понятия. Теперь же, когда они появились, монастыри более не нужны и их закрывают.

Если в России их не уничтожили и долго еще не уничтожат, то главное потому, что монастыри заменяют простому народу наши поездки за границу. Людям, вообще, необходима перемена; северному же обитателю с его унылым холодным климатом она особенно нужна. Англичане давно это поняли и для поддержки энергии и здоровья каждый год путешествуют. Куда бы девался русский крестьянин или его несчастная баба, если бы не существовала возможность уходить от времени до времени на богомолье? Новые места, новые встречи, новые люди – всё это успокаивает больные нервы, поднимает дух, укрепляет тело. Монастыри знают это и охотно принимают и кормят богомольцев.

Гостеприимством особенно отличается Валаамский монастырь. Глупый Петербург и не подозревает, как много он обязан Валааму своим душевным здоровьем. В то время, когда разные благотворительные общества только начинают филантропические пикники и поездки, валаамская братия давным-давно завела собственные пароходы и скромно, не крича и себя не рекламируя, перевозит богомольцев за ничтожную, всем доступную, плату на Валаам.

Там монахи ласково и равно всех встречают, кормят немудренными кушаньями, катают по островам на лодках и катерах. Сколько очаровательных впечатлений вынесли петербургские бедняки из этих поездок летом, когда вся северная природа ликует! Иной несчастный подросток, живя круглый год в петербургских подвалах, и не узнал бы без валаамского монастыря, как прекрасен мир Божий! Честь и слава валаамской скромной братии! Они истинные христиане, ибо делятся с другими тем, что Бог создал лучшего: дивной природой!

Русские монастыри оказывают также большую услугу народу своим прекрасным пением. Потребность музыки не составляет привилегии развитых классов общества, как многие ошибочно думают. Умные, образованные люди часто совсем не слышат музыки, в то время, как безграмотный сиделец, бедный чернорабочий ее понимает и ею наслаждается. Сходите в большой собор Александро-Невской лавры в день Рождества или Пасхи. Нигде, ни на каких концертах, вы не увидите таких сияющих счастливых людей. Два-три часа подряд стоят они, забыв всё на свете и нежась в чудесных звуках.

В каждой бедной и малокультурной стране монастыри дают народу ту тишину, музыку и поэзию, в которой нуждается его душа. Лишь тогда, когда народ богатеет, сам себя образовывает и развлекает, исчезает потребность в монастырях. Наивные люди видят в их исчезновении падение христианства, забывая, что монастыри существовали задолго до рождения Христа и в Индии, и в Китае. Не христианство выдумало их, а существовавшие уже в то время монастыри приспособили себя к христианству. Собственно же они совершенно чужды христианским идеалам, ибо учение Христово прежде всего учение деятельное. Несравненно более подходят к Евангелию религиозные трудовые общины с больницами, школами и приютами, что открываются теперь вместо прежних монастырей. Появление их вполне понятно. Кроме душевнобольных в монастыри шли также люди здоровые, обладающие «высшим душевным здоровьем», если можно так выразиться, которые чужое счастье, чужие интересы ставят выше своих. Подобные монахи и монахини не довольствовались постом и молитвою, а тотчас же придумывали себе занятие. Одни основывали школы и коллегии, другие ухаживали за больными, третьи уезжали миссионерами в дальние страны. В сущности они лишь носили монашеское платье, на самом же деле по-прежнему жили с людьми, любя и помогая им, разделяя их интересы и горести. Вот эта-то здоровая часть монашества теперь, по закрытии прежних монастырей, и спешит основать новые, но, уже, на других началах. Общины эти появились и в России, и дай Бог им успеха! Но в подобную общину таких людей, как вы, Ирина Павловна, никогда не потянет.

– Почему?

– Да потому, что вы – больной человек, и прежние монастыри, мистические и созерцательные, живущие между небом и землею, кажутся вам несравненно симпатичнее и привлекательнее.

– Чем же я больна? – недоверчиво улыбаясь, спросила Ирина горячившегося Гжатского.

– Вы больны отвращением к действительной жизни, презрением к живым людям. Такая болезнь поражает обыкновенно детей и внуков писателей, ученых, художников, актеров, отчасти чиновников, из тех, что всю жизнь имели дело с одними бумагами. Чрезмерная работа ума в ущерб физической жизни не проходит даром, и за нее платятся потомки. Их всегда тянет к воображаемой фантастической жизни. Действительная жизнь кажется им скучной и бесцветной. Едва выйдя из детства они, как древний Израиль, вступают в борьбу с Богом. Они отказываются принять созданных Им людей со всеми их пороками и недостатками. Они сочиняют своих собственных фантастических героев и требуют, чтобы Бог их оживил. Этим презрением к природным свойствам человека отличаются в особенности женщины. Редкая девушка, выходя замуж, не мечтает переделать мужа на свой лад. Страстного человека хочет она обратить в монаха; мрачного, любящего уединение мужа собирается сделать блестящим светским кавалером; натуру жизнерадостную и общительную силится запереть в узкий круг мелких семейных интересов. И ведь ни минуты не сомневается, несчастная, в возможности успеха!

«Стоит только, – думает она, – хорошенько пристать к мужу, да почаще ему надоедать, и всё будет по-моему».

Иная в подобной переделке мужа на свой лад губит свое счастье, но до конца жизни не понимает своей ошибки. Разумеется, это забавное свойство многих жен доказывает лишь то глубокое невежество, в котором до сих пор пребывают женщины, несмотря на внешнюю, часто блестящую, их литературную начитанность. Будь они образованнее, то поняли бы, что Бог ради их удовольствия не может изменить раз созданного человека. Несмотря на всю простоту этой мысли, немногие женщины способны ее понять. Большинство спешит уйти от жизненной прозы в оперы, романы, мечты и тем еще более отдаляются от людей. Инстинктивно чувствуют они, что рождены для счастья и мучаются, не умея его найти. Время идет, и наступает «разочарование в людях», вернее, разочарование в том, что живые люди не походят на тех фантошей[111], что выдумала их фантазия. Начинается ропот на Бога и споры с Ним.

– Пошли мне такого человека, какого мне хочется – молят они искренно, часто с горьким плачем – и тогда я буду счастлива, поверю в Твое могущество и благословлю Тебя. Я презираю тех низких и порочных людей, которыми Ты меня окружил, и я страдаю от этого презрения. Я жажду преклониться перед существом высшим, перед человеком, у которого были бы одни добродетели и на которого я всю остальную жизнь мою могла бы смотреть с благоговением.

Что может ответить Бог на подобные, повторяю, искренние, глубоко выстраданные молитвы? Они остаются без ответа, и мало-помалу ропот сменяется неверием.

– Если бы Ты существовал, – с горечью думают несчастные, – то обратил бы внимание на мои страданья. Если молчишь, то, значит, Тебя нет!

В результате загубленная жизнь без счастья для себя, без пользы для других.

Лечить таких больных следует с детства. Надо искусственно воспитывать в них интерес к жизни. Запретить романы и оперы, учить их естественной истории и медицине, заставлять их работать в больницах, победить в них отвращение к физической жизни человека, которое у всех мечтателей особенно сильно развито. Необходимо заставлять их наблюдать окружающих людей, записывать свои наблюдения, делать из них логические выводы о дальнейшей судьбе этих лиц. Словом, чтобы удержать подобных больных на земле, надо суметь убедить их в том, что в мире нет ничего интереснее человеческой души. Лишь тогда, когда наблюдения сделаются их привычкой, их потребностью, поймут они смысл жизни. Не презрение к людям, а глубокая жалость наполнит их сердце. Да и возможно ли, в самом деле, смотреть без сожаления на этих несчастных, страдающих глубокими нравственными болезнями. Злоба, жадность, зависть, сладострастие, жестокость – всё это душевные недуги, ожидающие своего доктора и своего лекарства.

– Это – грехи, а не болезни. Вы проповедуете какое-то новое учение.

– Это оно только вам кажется новым, на самом же деле оно старо, как мир. Еще Шекспир гениально описывал нам в «Отелло», как человек заболевает ревностью; в «Гамлете» рисовал душу, парализованную чрезмерным самоанализом. Прочтите монолог пушкинского «Скупого рыцаря» и вы согласитесь, что это монолог безумного[112]. Сравните его со «Скупым» Мольера и вы увидите, что оба гения подметили одну и ту же характерную черту скупых – ненависть к своим детям. Спросите докторов, и они скажут вам, что почти все душевнобольные теряют способность любить и интересоваться близкими им людьми, иногда даже чувствуют к ним вражду.

Да и не один Шекспир, не один Пушкин, не один Мольер, а вся наука, вся литература за несколько веков подготовляет нас к этому «новому», как вы его называете, учению. В душе мы давно уже его приняли и с ним согласились. Мы только громко не хотим его признать, ибо оно разрушает все наши законы, все наши религии, весь тот древний склад жизни, которым мы живем. Мы до сих пор не вышли еще из средневековых идеалов. Нам жаль расстаться с адом, который мы также живо представляем себе, как и Данте; с тем раем, который в нашем воображении столь же бесцветен и скучен, как и дантовский. Но время идет, и мы заканчиваем собою Средние века. Новый мир начнется тогда, когда люди осмелятся, наконец, провозгласить, что нет ни грешников, ни праведников, а лишь больные и здоровые люди. Что здоровый человек найдет рай и на земле, а больной живет в таком аду, какой не приснится самому пылкому воображению. Только тогда поймем мы Евангелие. Всё это время, все эти девятнадцать веков, мы совсем его не понимали, а лишь хранили, чувствуя, что оно нам со временем понадобится. Нам ясна станет любовь Христа к «грешникам». Мы и сами будем жалеть этих больных. Ведь не приходит же нам на мысль ненавидеть сумасшедших, сердиться на них или же наказывать их. Так же станем мы относиться ко всем злым, сладострастным, завистливым людям, глубоко их жалея за тяжелые недуги. Учение Христа, столь трудно раньше выполнимое, станет легко и понятно.

– Позвольте, а как же убийцы? Их тоже прикажете пожалеть и умиляться их душевным страданьям?

– Прикажу. Убийцы – наиболее тяжелые из всех душевнобольных и заслуживают особенного внимания. Не знаю, как вы, а я с величайшим интересом читаю отчеты о смертных казнях. Во Франции всякого приговоренного тотчас осаждает туча репортеров. В мельчайших подробностях сообщают они публике, что́ убийца съел, сколько выпил, как спал, что сказал. В этой погоне за лишней строчкой часто дают они драгоценные факты. Вот, на днях, читал я, как в одном провинциальном городке гильотинировали отцеубийцу. Зарезал он старика отца чрезвычайно хладнокровно, чтобы поскорее получить после него маленькое наследство. Попался очень скоро, как и вообще попадаются эти больные люди. Сидя в тюрьме, поражал всех своим глубоким равнодушием к убитому отцу, да и к собственной судьбе. Приговор его на минуту ошеломил, но тотчас же он наивно и доверчиво сообщил своим сторожам, что надеется сохранить бодрый вид на эшафоте, лишь бы ему перед выходом дали выпить белого вина и черного кофе. Это желание показать себя перед другими молодцом – одно из примитивнейших людских чувств. Чем ниже развитие человека, тем больше ценит он похвалу соседа. У натур высших интерес к общественному мнению всегда понижается, а иногда и совсем пропадает.

Желание убийцы исполняется. Выпив вина и кофе, выходит он из тюрьмы молодцом в сопровождении священника, который ни на минуту его не покидает. Взойдя на эшафот, убийца обращается с речью к собравшемуся народу, уверяет его, что раскаивается в совершенном им тяжком преступлении и жертвует полученное наследство на добрые дела. Всё это – фразы, внушенные ему священником для назидания публики. Преступник повторяет их, как попугай, всё ради того же общественного мнения. В душе он никакого раскаянья не чувствует, иначе, конечно, не выказал бы раньше того равнодушия к отцу, которое так изумляло его тюремщиков.

Комедия, наконец, кончается. Убийца, довольный своей благородной позой, повертывается, видит нож гильотины, и в нем просыпается зверь. Он рвется, кусается, кричит и борется; он дорого продает свою жизнь. Четыре других зверя накидываются на него и тащат под нож. Народ сумрачно наблюдает отвратительную сцену и молча расходится.

«Народ, – пишет наивно репортер, – присутствовал при торжестве правосудия, но вместо радости испытывал тяжелое чувство неудовлетворенности».

Еще бы же нет! Какие законы не изобретайте, какие религии не придумывайте, инстинкт человека и был, и будет единственным верным законом и религией. Инстинкт подсказывает ему, что он совершил ошибку. Человек не понимает, в чем именно ошибка, но мучается ею.

Тот же инстинкт заставляет людей делать многое, заведомо противное их убеждениям. Помню, повезли меня как-то осматривать новую, по последнему слову науки выстроенную, каторжную тюрьму, в которую еще не перевели арестантов. Строитель с гордостью водил меня по огромным светлым палатам с превосходной вентиляцией, показывал гигиеничные койки и умывальники, роскошную баню, кухню со всеми новейшими приспособлениями. Правительство выстроило преступникам эту великолепную санаторию вероятно в награду за совершенные ими преступления. Предоставив добродетельному мужичку голодать и холодать вволю, оно на взятые от него деньги давало преступникам теплую казенную квартиру, сытный стол, освещение и платье. В ответ на мое недоумение тюремный инспектор объяснил мне, что наказание заключается в лишении свободы. Хорошо объяснение! Свобода дорога тому, кто может ею воспользоваться. На что она всем этим жалким парням, что водку, да махорку считают высшим благом жизни? И то и другое могут они получить в тюрьме да вдобавок еще разудалое, развеселое общество. Подобные тюрьмы представляют насмешку над правосудием, глумление над здравым смыслом. Всё это могли бы вы сказать правительству и… были бы неправы. В том-то и дело, что человек отказывается еще признать новое учение, с презрением от него отмахивается и в то же время инстинктивно строит уже не тюрьмы, а санатории. Как всегда, инстинкт видит дальше, чем ум.

Недалеко то время, когда тюремные надзиратели (которые находятся в этих санаториях лишь по недоразумению и нечаянно перевезены из старых тюрем вместе с ветхими остатками прежнего инвентаря) будут заменены докторами. Тогда-то и начнется настоящее оздоровление общества, а не одна лишь наивная изоляция острых заболеваний или же уничтожение больных людей, как бешеных собак.

– Но разве возможно подобное лечение? Ведь это же мечта!

– Почему мечта? Многое уже сделано, хотя медицина едва лишь выходит из пеленок. В будущем несомненно предстоят великие открытия, следует только дать возможность и средства для опытов. И теперь уже они повсеместно делаются. Вот, на днях, читал я в газетах, как известный итальянский профессор, директор гинекологического института, объявил на конгрессе, что по его наблюдениям все женщины-преступницы страдают тяжкими женскими болезнями и предлагал вместо тюрем помещать их на лечение в гинекологические лечебницы. Вы только сообразите, как нелепо выходит, что женщину казнят или заключают навеки в тюрьму, лишь потому, что она нуждается в операции. Еще нелепее думать, что в будущей жизни она будет гореть в вечном огне, потому только, что при рождении ею детей присутствовала неумелая акушерка.

Да и сколько таких случаев встречается нам на каждом шагу! Помню, одна родственница признавалась мне, что в молодости страдала обидчивостью. Ей казалось, что все над нею смеются, все ее не любят и хотят оскорбить. Страдания ее были ужасны и чуть не довели ее до ненависти к человечеству. К счастью, она напала на хорошего доктора, который значительно поправил ее нервы. Одновременно с этим улучшением исчезла столь мучившая ее обидчивость. Теперь, когда она чувствует приступ обиды, то посылает в аптеку за бромом и вновь выздоравливает.

– Вы шутите, Сергей Григорьевич!

– Ничуть! Мы сами могли бы помочь докторам, если бы захотели над собою наблюдать. Как люди, заболевая, тщательно примечают все признаки своего физического расстройства, стараясь определить какой из их органов болен, и соответственно с этим ищут полезных им вод и лекарств, так, впоследствии, люди будут также тщательно изучать свои душевные недуги и лечить зависть, злобу, жадность, как теперь лечат печень или почки…

Вы смеетесь, Ирина Павловна! Но мало ли новых взглядов кажутся нам странными, а через пятьдесят-сто лет делаются обыденными. Мы лишь временно забыли старинное мудрое «познай самого себя»[113], а захотели бы его вспомнить, то и сами бы могли себя вылечить: в каждом человеке заключается огромная сила самооздоровления. Ведь наши христианские исповеди, то что католики называют examins de conscience[114] – не что иное, как наблюдения над самим собою. В прежние времена люди причащались, а следовательно и исповедывались, каждое воскресение. Раз в неделю вменялось им в обязанность критически взглянуть на свои поступки, решить, какие из них грешные (другими словами ненормальные), мало того: посоветоваться относительно их со своим духовником, человеком, выбранным всей церковью из наиболее уважаемых и добродетельных людей (т. е. наиболее здоровым человеком во всей христианской общине). Несчастье всех великих постановлений в том, что мудрый и полезный человечеству акт, установленный гениальными людьми, попадает затем в руки бездарностей, не понимающих его истинного смысла и обращающих его в машинальный обряд, от которого воротит всякого искреннего человека.

Наблюдения над самим собою значительно облегчило бы нам жизнь и многое бы в ней разъяснило. Вот, например, вы, Ирина Павловна, искренно убеждены, что не вышли замуж от того лишь, что не встретили на своем пути достойного вас человека. На самом же деле причина была другая. Вы просто чувствовали отвращение к реальностям брака: сожительству с мужем, рождению детей, кормлению и няньчанью их. Как всем мечтательницам вам была противна эта проза и вы, почувствовав к кому-нибудь влечение, спешили найти предлог, чтобы не идти за него замуж. Вы искали в нем одни недостатки, раздували их, придумывали их и всячески старались уверить себя, что он вас не достоин.

К тому же брак был бы слишком резким изменением всей вашей жизни, а вам, как больному человеку, всякая, даже маленькая, перемена тяжела. Каждое пустое решение стоит вам многих кошмаров, сопровождается биением сердца, слезами, расстройством нервов. Такие люди, как вы, соглашаются терпеть недостатки своей квартиры, лишь бы ее не менять; выносят тиранию слуг, не имея сил отыскать других. Любопытно, что отвлеченные теоретические решения необычайно легко такими людьми принимаются. Найти, например, дачу и в нее переехать страшно трудно, но эмигрировать очень легко. Стоит лишь прочесть красивое описание Рима и, прощай Россия! Ты мне больше не нужна, я еду в Италию и делаюсь итальянкой!

– Полноте, Сергей Григорьевич! Ведь это всё шарж и говорится для красного словца. Уверяю вас, что я всю жизнь мечтала о замужестве. Если бы вы знали, какие трогательные сцены семейного счастья я себе представляла! Это было всегда моим любимым наслаждением.

– Охотно верю. Мечтать мы великолепно умеем. В мечтах мы всегда необычайно деятельны: переплываем океаны, основываем колонии, вводим идеальное управление и умираем королем или, по меньшей мере, президентом республики. В действительной жизни мы стонем, мы несчастны, когда нам приходится ехать в банк и хлопотать о получении процентов с капитала, приобретенного нашими более энергичными предками.

– Всё это неправда! Всё это насмешка!

– Хотите я вам докажу свои слова примером?

– Ну, докажите.

– Вы меня считаете карьеристом?

– Конечно, нет! Какой же вы карьерист!

– Значит, в вашем мнении я – честный человек и достоин уважения?

– Ну, да, разумеется.

– В таком случае, чтобы вы сказали, если бы я предложил вам быть моей женою?

– Что вы, Сергей Григорьевич! Я слишком стара для брака.

– Ну, вот, я вас и поймал! Как дело зашло о свадьбе, у вас сейчас же нашлась отговорка.

– Но ведь это же правда! Если вы хотите жениться, то вам следует выбрать молодую девушку, у которой могли бы быть дети.

– А вы почему знаете, что у вас их не будет? Уж будто вам так хорошо известны все декреты небесной канцелярии? Скажите лучше, что вам противна мысль о браке. Это будет вернее.

XII

Разговор этот смутил Ирину. Она старалась уверить себя, что это шарж, насмешка, шутка, и всё же в словах Гжатского она почувствовала правду. Ирина стала припоминать свое прошлое и в первый раз решилась посмотреть на себя со стороны.

Жизнь, действительно, не требовала до сих пор от нее большой деятельности и решимости. Всё шло как то само собою. Она много лет прожила на той же квартире, где умер ее отец и к которой она привыкла. Прислуга служила подолгу, а когда отходила, то тотчас же кто-нибудь из соседей рекомендовал другую, и Глаша заменяла Машу, так что Ирина почти и не замечала перемены. Когда бывали у нее вечера, она ехала в ресторан заказывать ужин, и француз-метрдотель всегда прекрасно знал, что могло понравиться ее гостям.

– Rapportez vous en à moi, Mademoiselle, – внушительно говорил он Ирине, – et vos invités n’auront pas lieu de se plaindre[115].

Также хорошо знала, что именно следует ей носить француженка-портниха. Ирина вполне доверяла ее вкусу. К тому же ей и некогда было обдумывать свой туалет. Всякий раз, когда ей приходилось заказывать себе новое платье, Ирина тотчас же, по ассоциации идей, начинала мечтать о том приданом, которое она сделает своей дочери, когда станет выдавать ее замуж. Ирина тщательно обдумывала фасон, цвет и материал платьев, шляп и мехов; и это будущее приданое будущей дочери поглощало столько времени, что его не хватало на обдумыванье своего собственного туалета.

Наибольшую энергию Ирине приходилось проявлять, путешествуя заграницей. Но и там всё устраивалось как-то помимо ее. Приехав в чужой город, Ирина только что собиралась обдумать, где ей остановиться, как энергичный носильщик подхватывал ее вещи, передавал их не менее энергичному коммисионеру из гостиницы, и Ирину мигом водворяли в каком-нибудь отеле. Часто думала она, сколько на свете добрых людей, хлопочущих о том, чтобы она хорошо была одета, причесана, вкусно накормлена и уютно помещена. Деньги, которые у нее за это спрашивали, казались ей ничтожными в сравнении со всеми их стараниями.

Одно время Ирина стала даже задумываться. Часто, сидя в театре, она спрашивала себя, правильно ли, что актеры играют, поют, танцуют для ее увеселения; извозчики мерзнут около театра, чтобы отвести ее домой; швейцар встает ночью открывать ей дверь; она же, Ирина, ничего не делает, а лишь расплачивается деньгами, полученными ею от отца. Возможно ли подобное устройство общества, чтобы на одного лентяя работали все остальные люди? Вопрос этот стал не на шутку тревожить Ирину, но как раз в это время ей предложили сделаться членом Общества снабжения детским приданым бедных рожениц города Петербурга. Ирине понравилась цель этого Общества, и она взяла на себя вязание детских одеял.

Из всех рукоделий вязание требует наименьшего внимания. Можно машинально связать одеяло, совсем не заметив, как это случилось. И, вот, Ирина вязала долгими зимними вечерами, а мысли ее неслись вихрем, и одна фантазия сменяла другую. Она реорганизовала русскую армию и флот; придумывала училища нового типа, из которых выходили бы деятельные энергичные люди; перестраивала заново Петербург; проводила новые железные дороги и прорывала канал, соединяющей все русские моря.

А одеяла, тем временем, всё увеличивались в числе, пока, наконец, Ирина с гордостью и душевным довольством отсылала их в Общество. Она утешала себя мыслью, что если рабочие вырабатывают на петербургских фабриках нужные для нее продукты, то она, в свою очередь, вяжет одеяла для их детей. Справедливость таким образом была удовлетворена, и равновесие установлено.

Правда, в задачи Общества входило также посещение больных рожениц, но от этого Ирина решительно отказалась. Она со страхом думала, что, пожалуй, попадет к какой-нибудь бедной женщине в момент ее родов, услышит ее стоны, увидит ее красного, сморщенного и мокрого ребенка. К тому же Ирина нетвердо знала, как именно всё это происходит. Она питала непреодолимое отвращение к анатомии и никогда не могла заставить себя взглянуть на анатомические рисунки. Она предпочитала связать десять лишних одеял, чем увидеть одного из тех младенцев, для которых они вязались.

Ирина вспоминала также, как любила спасаться от действительной жизни в волшебный мир романов и поэм. Как понятны, как симпатичны были ей книжные люди! Все они имели твердую, ясно определенную цель в жизни и неуклонно к ней стремились. Все они были полны благородства и великодушия. Вся жизнь их была так ярка, и красива. Как интересно, как весело было в их обществе Ирине! Они то заставляли ее плакать и страдать, то смеяться над остроумными шутками и словами.

Рядом с ними как бледны и скучны казались Ирине живые люди! Никто из них не знал, зачем явился на землю и что ему следует на ней делать. Никаких определенных планов у них не было. Характеры и поступки их отличались изумительной нелогичностью. Зачем-то они женились, глупо, нелепо, выбирая наименее подходящую себе девушку. Зачем-то производили на свет детей и тотчас начинали на них жаловаться, упрекать их за те недостатки, которые сами же передали им по наследству. Если же случалось им терять одного из этих, столь мучающих их детей, то они приходили в отчаянье и посылали Богу проклятья. Могла ли Ирина уважать этих безголовых людей? Вот если бы ей встретился князь Андрей из «Войны и мира», то как бы горячо она его полюбила! А какими друзьями стали бы они с пушкинской Татьяной, как поняли бы друг друга и сколько нашлось бы у них общего! Ирина ни мало не шутила, уверяя знакомых, что из всех современных мужчин ей более всего нравится Шерлок Холмс.

Вспоминая всё это, Ирина с ужасом думала, что Гжатский прав, что она действительно никогда не жила, а лишь мечтала и, мечтая, пропустила мимо себя свою молодость. Но если теперь она поняла свою болезнь, то может ли вылечиться, может ли вернуться к действительной жизни? Может ли отказаться от своего презрительного взгляда на людей, полюбить их, несмотря на их пороки, жить с ними вместе, разделяя их радости и горе. Или уже слишком поздно? Не от того ли так усердно зовет ее в монастырь Père Etienne? Умный священник тоже, может быть, считает ее больною и заманивает в монастырь, как хитростью и ласкою заманивают сумасшедших в лечебницы? И обидно и страшно становилось Ирине при этой мысли…

А Гжатский, сделав ей в шутку предложение, отлично зная, что Ирина не согласится, теперь, когда предложение было сделано и отвергнуто, стал серьезно думать о браке с Ириной. Последние годы он совсем охладел к прежним мечтам своим о женитьбе. Но пролежав осенью два месяца в деревне, вдали от друзей, под присмотром старого, преданного, но неловкого и неумелого слуги, Гжатский много раз с грустью думал, как неудачно сложилась его жизнь и какую одинокую, холодную старость он себе готовит. Наивность и мечтательность Ирины нравились ему. Гжатский хоть и уверял ее, что равнодушие к богатству и почестям – болезненная черта, но эта-то «болезнь» в Ирине его и привлекла. Своей душевной чистотою она напоминала ему покойную мать, хоть и были они совсем разными людьми: одна глубоко и страстно верующая, другая давно растерявшая все свои идеалы.

Он воспользовался впечатлением, произведенном на Ирину «Жизнью и деятельностью св. Амульфии» и, как последствии этого впечатления, некоторым отвращением к монастырям, чтобы уговорить ее выйти из своего затворничества и посмотреть римское общество. Сезон, как раз, был в полном разгаре. Тучи англичан и американцев осаждали отели, где их безбожно обирали. Театр Costanzi[116] выписывал одну знаменитую певицу за другой, а римские дома соперничали между собою блеском приемов. С Албанских гор спустились крестьянки с детьми, наряженными в национальные костюмы, и атаковали форестьеров, навязывая им цветы. Старый Рим, казалось, помолодел и грелся под жарким весенним солнцем.

Гжатский повез Ирину на Concorso Ippico[117], устроенное Обществом охоты на лисиц. Охота эта, весьма аристократическая, привлекает в Рим множество иностранцев и составляет особенность его зимнего сезона. Прекрасные дороги, перерезывающие всю римскую Кампанью, чудесные виды, свежий воздух, лихая езда, флёрт с элегантными амазонками – всё это нравится и веселит. Что же до римских лисиц, то они не терпят больших обид от аристократических охотников.

– Le renard est un vieux romain, – признаются наиболее откровенные из спортсменов, – il connait bien mieux que les chasseurs tous les replis de la Campagne romaine et se laisse rarement prendre[118].

В отчетах же «Roman High Life»[119] про всякую охоту почти неизменно пишется:

«La journée de chasse fut superbe. Dès le début on leva un renard, mais la bête se déroba et réussit à se terrer…»[120]

Злые языки уверяют, что лисица эта механическая и заводится перед каждой охотой. Но мало ли чего не придумают злые языки! Охотники не унывали и в видах поощрения спорта устроили Concorso Ippico.

Приехав в Tor di Fiorenza[121], Ирина увидела совсем особенную, непривычную ей обстановку. Concorso происходило в лощине, между небольшими холмами. Препятствия были расставлены не только в долине, но и по горам. Наездники то спускались, то поднимались по пригоркам. Особенно труден был предпоследний барьер, поставленный высоко на горе, после которого шел крутой спуск в лощину. Иной наездник брал это препятствие головой вперед, при чем лошадь его перепрыгивала одна и отбежав в сторону, мирно принималась щипать свежую траву, в то время, как солдаты, охранявшие барьеры, подбирали лихого спортсмена и старались определить, что от него осталось.

Никаких мест для публики не было. Все рассыпались по пригорку; кто стоял, кто сидел на привезенном складном табурете, кто, устав, садился на мокрую землю. Иногда публика так близко надвигалась к барьерам, что мешала состязающимся. Тогда один из судей подъезжал верхом к толпе, прося ее отступить. Дети, неизвестно зачем сюда привезенные, поспешили устроить свои собственные состязания и прыгали, смеясь, с горы. Родители, особенно отцы, с волнением за ними следили. Римлянин – нежный отец и не стыдится своей любви к детям. Впрочем, римлян здесь было сравнительно мало. Все нации собрались в этой лощине. Одинаково воспитанные, одинаково одетые, они отличались друг от друга лишь тем акцентом, с которым говорили на господствующем в римском обществе французском языке. Ирина загляделась на всю эту картину. Стоял тихий серенький день, каких так много бывает в Риме. Вдали синели Сабинские горы. Вся лощина после недавнего дождя покрылась свежей зеленой травой и первыми полевыми цветами. Шел сильный запах сырой земли и чего-то еще особенного, весеннего. О наступающей весне говорила также покрытая белым цветом вишня, странно выделявшаяся на фоне темных итальянских сосен. Вокруг Ирины смеялась и шутила нарядная толпа; вдали виднелись на лошадях спортсмены и амазонки, с нетерпением ожидавшие своей очереди. Чужды казались Ирине и веселые красивые мужчины, и элегантные, тщательно подкрашенные, дамы, пользующиеся спортом, чтобы лишний раз повидаться с любимым человеком. Ничего общего не было между этими жизнерадостными людьми и ею – «бывшей монахиней», как она с горечью себя называла.

XIII

Но мало-помалу Ирина втягивалась в веселую итальянскую жизнь. Итальянское общество – одно из самых очаровательных и интересных в мире. Нельзя не любить этих милых людей, веселых, симпатичных, остроумных. Какая разница между их жизнерадостными вечерами и тоскливыми петербургскими собраниями! Нигде не встречала Ирина тех мрачных молчаливых фигур, что блуждают по петербургским гостиным в ожидании ужина. Их нет в Риме, как нет и самого ужина. На самых блестящих приемах устраивается один лишь чайный буфет с мороженым, вином и прохладительными напитками. Но и к нему многие не подходят, а предпочитают, вернувшись домой, выпить стакан свежей воды, которой римляне гордятся, пожалуй, более, чем Колизеем и Форумом. Они приезжают на вечера не для того, чтобы пить и есть, а ради разговора, блестящего и остроумного, ради флёрта и смеха.

Почти на каждом вечере бывает музыка и декламация. Декламируют все: и поэты, и поэтессы, и простые смертные. Итальянский язык в римском произношении – сама музыка, и декламация доставляет наслаждение даже тем, кто не понимает содержания.

Декламация бывает разнообразная. Вот поднимается старый поэт, просит погасить часть электричества, становится в эффектную позу и начинает театрально понижать и повышать голос, скорее петь, чем говорить. Его слушают со вниманием, но молодежь презрительно улыбается. «Старая манера!» – говорят они.

За ним выступает представительница «новой» манеры, молодая поэтесса северной Италии, гостящая в Риме. Одетая в декадентский зеленый костюм, очень к ней идущий, с декадентскими угловатыми жестами, начинает она декламировать свои стихи, просто, без пения. Простота эта изученная, и местами переходит в манерность. Но молодежь довольна, особенно мужчины, с нескрываемым восхищением смотрящие на красивую поэтессу.

Но, вот, на средину гостиной выходит любительница, молодая девушка, дочь римского префекта и декламирует стихи д’Аннунцио[122]. То не старая и не новая манера, а пылкая итальянская душа, и декламация ее, простая и сердечная, вызывает бурю аплодисментов.

Еще внимательнее слушают итальянцы пение и игру на рояле. Никто не говорит, все млеют и тают и наслаждаются всем своим существом. Певцов, певиц, пианистов – множество. Никто не жеманится, не заставляет себя просить; напротив, всякий горит желанием показать свой талант. Они сами наслаждаются своим искусством и, наэлектризованные почти религиозным вниманием слушателей, поют превосходно, как не могли бы петь на холодном севере.

Искусство, преклонение перед красотою – единственная религия римлян, «Искусство для искусства» – говорят они и смеются над «идейной» литературой.

– Каждый раз, когда мы хотим изобразить душевную борьбу человека, религиозные страдания, любовь к ближнему, критика поднимает нас на смех и говорит, что мы подражаем русским писателям, – жаловалась Ирине известная итальянская романистка[123].

Сказать римскому писателю, что произведение его проникнуто христианским духом – значит глубоко его оскорбить. Он добивается лишь одного: чтобы стихи или проза его напоминали античное искусство. Истинный римлянин глубоко презирает христианство, и в его глазах оно по-прежнему вера гнусных рабов, а не благородного человека. Римлянин – язычник и гордится этим. Девятнадцать веков прошли для него незаметно. Рим с его античными развалинами и древними славными воспоминаниями крепко держит его в своих оковах. На севере Италии возможны другие веянья, другие идеи, но Рим был и вечно останется языческим.

Этим отчасти и объясняется то сильное впечатление, которое он производит на некоторых иностранцев. В мире до сих пор немало язычников, и жизнь в христианских странах им тяжела. Принимая участие в разговорах о любви к человечеству, о работе на пользу ближнего и т. п., они невольно считают себя лгунами и, как порядочные люди, тяготятся обманом. Попав в Рим, который откровенно признает себя язычником и не стыдится этого, они чувствуют себя, как рыбы в воде и часто на веки в нем поселяются.

Комичнее всего то, что весь этот языческий мир живет и воспитывается в тени папского престола. Но Папа никогда и не был в глазах римлян христианским первосвященником. Для них он по-прежнему остается Верховным Жрецом, Pontifex Maximus, и они желают, чтобы и все смотрели на него их глазами. Всякого религиозно-настроенного иностранца римляне спешат разочаровать и осмеять всё то, чему он поклоняется. Если иностранец возвращается растроганный после молитвы над гробницей св. Петра, они торопятся сообщить ему, что, согласно историческим данным, апостол Петр никогда и не бывал в Риме и неизвестно, где покоится. Что же до апостола Павла и других христианских мучеников, то прах их был вынут и развеян еще во время нашествия варваров, и ничего не осталось от них в Риме.

Римляне острят по поводу чудотворных икон своих, смеются над чудесами, рассказывают скабрезные анекдоты про кардиналов, священников, монахов и в смешном виде выставляют их на сцене. Недаром многие набожные пилигримы теряли свою веру в Риме.

Одно из глубоко-языческих верований, сохранившихся в римском обществе, составляет боязнь жетаторов[124] или как произносят римляне: «иетаторов». Живя в России, Ирина думала, что иетаторов боится лишь невежественный неаполитанский народ. Каково же было ее удивление, когда эту боязнь пришлось ей встретить в римском образованном обществе!

Каждый раз, когда человек забывает кому-нибудь при встрече поклониться или не приглашает его на свой вечер, или, вообще, чем-нибудь обижает, обиженный мстит, объявляя его «иетатором», и общество немедленно со страхом от него отвертывается. На вечерах (если находится храбрый человек, чтобы его к себе пригласить) бедный иетатор остается в одиночестве. Все избегают его, все боятся посмотреть на него, а, главное, Боже упаси, сесть рядом с ним. Никто к нему не ездит, никто о нем не говорит, ибо даже упоминание имени иетатора может принести несчастье.

Только очень большое богатство и знатность могут спасти от обвинения в иетаторстве.

Печально то, что иетатор заражает своим злым влиянием жену и детей, и все с испугом от них бегут. Ирине случилось присутствовать на одном завтраке, на который нечаянно была приглашена жена подобного иетатора. Две дамы, сидевшие недалеко от нее, в тот же день заболели; одна – обычным ей расстройством печени, другая – простудой, выехав слишком рано после тяжкой инфлуэнцы.

Обе болезни легко объяснялись и, тем не менее, были немедленно приписаны бедной женщине, которую с тех пор перестали принимать.

Ирину удивляло, что это нелепое суеверие разделяли не одни лишь римляне, а и большинство иностранцев. Приехав в Рим, они тотчас им заражались и выздоравливали, лишь выехав из Вечного Города. Объяснить эту странность возможно тем сильным, для многих почти невыносимым впечатлением, которое производит Рим. Живя в современных больших городах, люди всё время остаются в двадцатом столетии. Приехав в Рим, они принуждены жить зараз в ярко и сильно очерченном античном мире с его развалинами, с его дивными произведениями искусства; в не менее ярком средневековом мире Ватикана, церквей, монастырей и старинных палаццо; и, наконец, в современном ультра-модном мире. Все эти миры сплелись вместе и в течение одного и того же дня приходится переходить от одного к другому. Человеческий ум не в силах совместить все эти столь различные эпохи. Человек на время теряет здравый смысл и готов верить самым невероятным глупостям.

Другую языческую черту римлян составляет страстная любовь к своему городу. Приехавшему в первый раз иностранцу все задают один и тот же вопрос; нравится ли ему Рим? Горе наивному форестьеру, который отвечает отрицательно! Каким гневом сверкают черные глаза обиженных римлян! С каким презрением смотрят они на простака! Напрасно спешит он поправить свою ошибку, наивно сообщить, что ему за то очень нравится Флоренция или Венеция. Какое дело римлянам до этих городов? Несмотря на внешнее объединение, Италия по-прежнему состоит из множества отдельных государств. Любовью к Венеции или Неаполю можно только обидеть римлянина. Иностранец тщетно старается объяснить ему, что нельзя любить город, которому не хватает главного – гармонии; где на огромном пространстве разбросаны памятники самых разнообразных эпох и архитектур; где новые здания, воздвигаемые правительством способны довести человека до конвульсий, до того безжалостно режут они глаз своей белизной и новизной на фоне желтого старого города. Напрасно говорит иностранец, что ему, имеющему у себя широкие светлые проспекты, противны эти узкие извилистые коридоры, мрачные и сырые, где лишь подняв голову, можно увидеть полосу голубого неба. Что людям, привыкшим к чистым, тщательно политым улицам, отвратительна та желтая, густая и липкая пыль, что поднимается в Риме при малейшем дуновении ветра.

Римлянин мрачно всё это выслушивает, но упорно отказывается видеть недостатки своего кумира. Его не утешают уверения иностранцев, что Рим – оригинальнейший в мире город, и что каждый образованный человек обязан его посетить. Римлянин требует любви к Cara Roma[125], этой обожаемой красавице, за которую он готов умереть. И, слушая римлян, Ирина завидовала этой страстной любви, заставляющей народ пить перед отъездом воду из знаменитого фонтана Треви и бросать в него деньги, чтобы вернуться назад в Рим. Одна лишь в мире нация создала такое поэтическое поверие!

Благодаря своему язычеству римлянин – нежнейший отец и почтительнейший сын. Не понимая христианской любви к человечеству, смеясь над нею как над нелепостью, он всю любовь своего горячего сердца отдает семье. По праздникам всюду встречаются отцы, ведущие за руку своих крошечных, разряженных детей, угощающие их в кафе шоколадом и пирожками и ласково с ними разговаривающие. Или молодые супруги, гуляющие в сопровождении няни, которая с важностью держит на подушке трехнедельного, закутанного в кружева, младенца. Его не прячут подальше с глаз, в задние комнаты, как то делают в других странах. Младенец с момента рождения получает свои права и в торжественные дни принимает гостей на руках кормилицы.

Но если римляне любят и уважают своих детей, то никогда перед ними не унижаются, никогда не делаются их рабами. Римляне преклоняются перед своими родителями, видя в них главных представителей своего рода. В Риме немало стариков отцов и матерей, которые живут в палаццо, ездят в собственных экипажах или автомобилях, в то время как дети их ютятся в маленьких квартирах и ходят пешком.

Никому не придет в голову обирать стариков родителей ради себя или своих детей, что, увы, не редко происходит в России. На этой любви к роду, в семье, выросла и окрепла вся латинская цивилизация. В северных странах, получивших свою цивилизацию через христианство, любовь эта не так сильна. Христианство не поощряет узких семейных интересов, напротив, требует, чтобы человек видел во всех людях своих братьев и сестер. Римляне остаются глухи к этим требованиям. Они сохранили свой древний латинский характер. Всякому, побывавшему в римских музеях, это становится ясным, до того похожи античные бюсты и статуи на современных своих потомков.

Римлянин остался верен языческой страсти к блеску, роскоши, великолепию. Нигде нельзя встретить столько собственных экипажей, как в Риме. Уважающий себя римлянин не может идти пешком. Ему необходим экипаж, чтобы проехаться по Корсо, показаться в час фешенебельной прогулки на Пинчьо. Они щеголяют не изяществом закладки, а красными и желтыми колесами, бубенчиками и ярко одетыми грумами. В глубоких колясках катаются римлянки в огромных шляпах с перьями, прикрытые вместо традиционного пледа, целым тигром или медведем, лапы которого свешиваются на колеса.

Цены в театре Costanzi убийственные. Ложа стоит 200 лир и, тем не менее, опера всегда полна. В театр являются во фраках, в роскошных бальных нарядах и бриллиантах.

Та же южная любовь к блеску замечается в женских туалетах. Римлянки не одеваются, а костюмируются в яркие пунцовые, желтые, зеленые платья, золотые шапочки, золотые змеи. Почти на всех можно видеть ожерелья, гребни, запястья – подражания античной работе, которыми славятся римские ювелиры. Подобная манера одеваться была бы смешна на севере, но удивительно идет римским красавицам.

Но несмотря на язычество, римское общество всё же принадлежит к тесной и дружной европейской семье, от которой Россию отделяет не одна пограничная линия, а целые века культуры. Ирина наблюдала, как одна иностранная писательница, приехавшая в Рим с целью написать повесть из римской жизни, встретила сочувствие и внимание во всех римских кругах. Все хотели помочь ей, открывали закрытые двери, устраивали встречи с интересующими ее людьми. Никто не спрашивал, есть ли у нее талант, и будет ли ее книга переведена на итальянский язык. Она выразила желание работать, и этого было достаточно, чтобы римляне оказали ей помощь.

Точно также помогали они составлять библиотеку американцу, известному в Европе под именем «Короля книги». Американец этот представляет курьезнейший тип Нового Света. Никто не знает, где он жил и чем занимался в молодости. Он, так сказать, родился сорока лет, когда, составив себе состояние, переплыл океан и, явившись в Париж, объявил, что хочет иметь библиотеку из произведений современных писателей с тем, чтобы на каждой книге была не только подпись автора, но также его объяснение, что именно хотел он выразить в своем сочинении.

Забавнее всего было то, что предприимчивый янки был глубоко невежествен, никогда ничего не читал и не знал всему миру известных имен. Мало того: был чрезвычайно бестактен, как и большинство его соотечественников. Но с американской настойчивостью он ко всем обращался, всем надоедал и, действительно, успел собрать очень интересную библиотеку. Она должна была на веки остаться в Америке и тем не менее, когда он явился в Рим, все принялись составлять списки итальянских писателей и устраивать ему литературные знакомства.

Наблюдая эту дружескую помощь, Ирина невольно вспоминала свою родину. Увы! Там дело происходило иначе. За исключением небольшого кружка европейски образованных людей, прочие представляют из себя ленивых и невежественных медведей, которые всю жизнь лежат в своих норах, сосут свою собственную лапу, изредка поплевывая в сторону правительства, и горе тому, кто захочет выйти из разлюбезного национального ничегонеделания, осмеливается иметь свою идею и выражает желание над нею работать. Какой вой поднимается во всех норах! «Как! – воют медведи. – Отказаться от праздности, уныния, от российского вековечного нытья! О, измена! О, предательство! Освистать его! Провалить его!»

Умная Европа давно поняла, что всякая, даже микроскопическая работа, соединенная с другими такими же работами, дает в результате огромный труд, полезный всему миру. Увы! Много пройдет еще времени прежде, чем глупым русским медведям станет понятна столь простая мысль.

Особенно нравились Ирине итальянки. Эти милые женщины не знают ни капризов, ни нервов. Они любезны и приветливы, легко дружатся и готовы помочь всякой иностранке. Никогда не встречала Ирина на римских вечерах тех тревожных лиц, какие приходилось ей наблюдать у петербургских девушек.

– Найду ли я любимого человека, буду ли иметь семью, достанется ли на мою долю счастье? – спрашивают их бледные, печальные лица.

Итальянская девушка весела и бодра. Она радуется солнцу, цветам, своей собственной весне. Ей нечего бояться за свою судьбу: всякому итальянцу любовь необходима, как воздух, и без нее он не может жить. Это не несчастный петербуржец, который тщетно старается выжать хоть каплю любви из своего ледяного сердца, да так и умирает, не узнав, что это такое.

Ирина дивилась своему увлечению итальянским обществом. Она, славянка, другого языка, других верований, чувствовала себя в нем, как дома. Ирина вспоминала, как раздражали ее петербургские вечера, и с каким горьким чувством неудовлетворенности она с них возвращалась. Здесь, на этих чувственных собраниях, среди страстной музыки, пения, декламации, Ирина наслаждалась всем своим существом. Она радостно дышала, выходя на теплый ночной воздух, и испытывала то довольство и разнеженность, какое испытывает усталый путник после теплой душистой ванны. «Чем объяснить это?» – с удивлением спрашивала себя Ирина. Увы! Как большинство людей, Ирина не понимала себя. Она и не подозревала, что давно, с самого своего детства, была лишь язычницей. Но если язычество римлян объяснялось наследственностью, упорным долголетним преклонением перед античным миром, как перед высшей культурой, то в Ирине, выросшей в других условиях, язычество было болезненным явлением. Как люди, больные прогрессивным параличом, постепенно возвращаются к примитивному зверю, так всякий душевнобольной человек не только не может прогрессировать, но не в силах даже удержаться на одном уровне со своими современниками: он неизбежно возвращается назад к предыдущей цивилизации.

XIV

Из всех римских домов Ирине более всего нравился дом графа Примоли[126], который во время сезона принимал на своей вилле весь космополитический Рим. Граф Примоли был итальянцем лишь наполовину. По матери, принцессе Бонапарт, он принадлежал Франции, чем очень гордился. То была оригинальная смесь французского остроумия с итальянской жизнерадостностью и гостеприимством. Кто только не бывал на его средах и субботах! Дипломатический мир, известные итальянские писатели, французские журналисты и художники, знаменитые певцы и певицы, индейские магараджи, американские миллионеры, русские, шведы, англичане. Римляне высшего круга охотно к нему ездили, хоть и порицали за космополитизм. Но граф Примоли их порицанием не смущался: он отлично понимал, какую услугу оказывает обществу.

Мрачные тупицы видят обыкновенно в вечерах и выездах лишь фривольное развлечение, нужное, может быть, для молодежи, но неприличное для взрослых. На самом деле вечера, рауты необходимы человечеству и способствуют его душевному оздоровлению. Человек, ведущий уединенный, затворнический образ жизни, теряет экилибр[127], если позволено будет так выразиться. Он перестает правильно понимать жизнь, преувеличивает и искажает события, смотрит на них слишком трагически и склонен из мухи делать слона.

Достаточно ему выйти из своего уединения, встретиться с другими людьми, поговорить, посмеяться, чтобы душевное равновесие его восстановилось, и слон вновь обратился в муху. К тому же, чем разнообразнее люди, которых он встречает и наблюдает, тем ум его расширяется и крепнет. Люди, вращающиеся исключительно в своем кругу, будь то круг аристократический или мещанский, неизменно глупеют и выдыхаются. Вот почему гостеприимные хозяева, много и охотно у себя принимающие, оказывают огромную услугу обществу, хотя люди, по своей близорукости, часто недостаточно ее ценят.

Иметь салон далеко не так легко, как обыкновенно думают. Недостаточно быть богатым и приглашать к себе много народу – надо еще уметь принять своих гостей. Для этого необходимы два условия: во-первых, знатное происхождение, так как лишь несколько поколений богатых родовитых людей, много у себя принимавших, могут выработать хорошего хозяина дома. Всякий, кто бывал у новых богачей, чувствовал себя как в ресторане. Хозяева не умели встретить своих приглашенных, ни познакомить, ни соединить их. И гости ели, пили, смотрели приготовленные им увеселения и разъезжались, часто забыв проститься с хозяевами.

Кроме знатного происхождения необходима также искренняя, неподдельная любовь к человечеству. Граф Примоли обладал обоими этими качествами. Он был истинный grand seigneur[128] и умел принять своих приглашенных так, что они тотчас чувствовали себя, как дома. Он искренно их любил и желал доставить удовольствие. Его приветливость и радушие во многих вульгарных людях встречали насмешку и критику. Прими он их свысока или забудь пригласить к себе, они тотчас бы почувствовали к нему уважение. Но истинно порядочные люди ценили его доброе сердце и не обращали внимания на те глупые анекдоты, что ходили про него в Риме.

Как всякий хороший хозяин, граф Примоли любил свою красивую виллу и заботился об ее украшении.

– Je veux que ma maison ne ressemble à nulle autre[129], – говорил он знакомым. То была трудная задача, ибо в наше время почти невозможно придумать что-либо оригинальное. Благодаря железным дорогам, пароходам, газетам и журналам, жизнь становится всё однообразнее и банальнее. Почти весь мир живет, ест и одевается одинаково. Жительница Гренландии одновременно с парижанкой получает модные наряды. Каннибал Центральной Африки, подражая английскому лорду, одевает смокинг, садясь за стол, чтобы съесть зажаренного соседа; пекинский аристократический салон меблируется одинаково с мадридским. Обеды, вечера, балы всюду одни и те же, и люди машинально переезжают с одного на другой, не замечая никакой разницы.

И однако граф Примоли сумел достичь своей цели, и вечера его ярко врезывались в память.

Уже подъезжая к его вилле, становилось весело на душе[130]. Небольшой двор, прикрытый полотняным навесом, был устлан ковром и украшен куртиной цветов, среди которых возвышался герб Бонапартов. Величественный швейцар с перевязью и булавою театрально приветствовал гостей. В небольшом вестибюле, по обеим сторонам прохода, стояли шеренгою слуги в раззолоченных длинных кафтанах, белых чулках и башмаках – в старинных французских ливреях, какие теперь редко встречаются.

В обществе уверяли, что то были старинные ливреи семьи Бонапартов и с негодованием говорили, что их место в витринах музея, а не на плечах итальянских слуг. Возможно, что они были правы, но несомненно также, что ливреи эти были гораздо эффектнее на плечах лакеев, чем под стеклом и лучше запоминались. Приглашенные гости невольно чувствовали, что повседневная, надоевшая им жизнь осталась за дверями. Они входили в сказку и настроение их мигом менялось. Точно дети, в ожидании елки и елочных сюрпризов шли они дальше, мимо старинных бархатных и парчовых портшезов, мимо огромного дивана, покрытого мехами и украшенного масками греческих трагедий, вверх по лестнице, перила которой были завалены самыми разнообразными материями, всех цветов и оттенков, а стены затянуты китайскими вышивками и веерами из павлиньих перьев.

Наверху изящные гостиные с розовыми портьерами и золоченой мебелью были превращены в интереснейший музей наполеоновских сувениров. Граф Примоли чтил своего великого grand – oncle[131], Наполеона I и усердно хранил все его вещи, равно как и предметы, принадлежавшие семье Бонапартов. Всюду, в витринах, были разложены маски и миниатюры великого императора, старинные фамильные драгоценности, алмазные гребни, веера, пожелтевшие кружева, табакерки, письма, печати и силуэты. На видном месте, в длинной витрине, ярко освещенной электричеством, хранились платья обоих жен Наполеона: зеленое бархатное, шитое золотом, принадлежавшее Жозефине, и белое кружевное на розовом чехле платье Марии-Луизы с их веерами и атласными башмачками. По стенам, на этажерках, виднелись фотографии современных членов наполеоновской семьи с их надписями.

Особенно поражало в этой вилле обилие цветов. Чудесные группы азалий самых разнообразных оттенков: белых, розовых, алых были разбросаны среди мебели. Гирлянды свежей сирени перекидывались от одной люстры к другой. Гиацинты, розы, фиалки окружали витрины, поднимались на этажерки, обвивали зеркала.

– Quella fantasmagoria dei fiori[132], – насмешливо говорили, входя, римские принчипессы и контессы[133]. Замечательно, что римлянки, у которых цветы растут круглый год на открытом воздухе, совсем их не любят и если украшают ими слегка свои салоны в дни приемов, то лишь уступая моде, введенной иностранками. Но граф Примоли был большой любитель цветов и заполнял ими свою виллу так, что душно становилось от их сладкого запаха. Чем-то старинным итальянским, пирами времен Возрождения, веяло от этих цветов и гирлянд.

– Quand je vais chez le comte Primoli, – говорила одна иностранка, – j’ai toujours envie de parler en vers et de demander un sorbet aux domestiques[134], – и многие разделяли ее настроение.

В толпе, собравшейся на вечер, преобладал по обыкновению космополитический элемент. Китайский посланник вчера лишь обрезавший косу, сбросивший цветной халат и уже носивший свой фрак с шиком настоящего лондонского клёбмена. Американский посланник, резко отличавшийся своим изяществом от своих вульгарных и невоспитанных соотечественников. Члены всех посольств с женами, явившимися на вечер по римскому обыкновению в роскошных парижских открытых туалетах, некоторые в бриллиантовых и изумрудных тиарах. Все западные женщины считают себя царицами и не прочь при случае украситься коронами, приличествующими их высокому рангу.

Но лучше всех была русская певица Л-ская, гастролирующая в театре Costanzi и приехавшая на вечер в великолепном туалете и в чудесных жемчугах[135]. Она объявила, что никогда не поет на частных вечерах, но когда прибрел старичок Carolus Duran[136], знаменитый французский художник, встреченный восторженными возгласами: «Commentallez – vous, cher Maître? Quel bonheur de vous voir!»[137] и, по обыкновенно всех художников, тотчас заинтересовался русской красавицей, скромно, с достоинством, себя державшей, Л-ская, узнав, что он редко бывает в театре и ее не слыхал, выразила готовность для него спеть. Всем стало понятно ее желание, такую всеобщую симпатию возбуждал к себе этот милый старик, с его бедными, покрасневшими от неустанной работы глазами. Он олицетворял собою то лучшее, что есть теперь во Франции – трудолюбивую демократию с твердыми принципами, с твердой верой в Бога и конечное торжество добра.

Как во всех римских домах тотчас нашелся прекрасный тенор и отличный аккомпаниатор. Они на время исчезли с Л-ской, чтобы спеться, затем вернулись, и все гости столпились в главной гостиной, слушая их чудесное исполнение.

Л-ская пела Травиату, Тоску и, наконец, русские мелодии.

Все были в восторге. С чуткостью и любезностью иностранцев гости поздравляли не одну Л-скую, а и всех славян, находившихся на вечере. В первый раз в жизни Ирина поняла, что можно гордиться чужим успехом. Не менее ее был доволен болгарский посланник.

– Что, в самом деле, – говорил он Ирине на прекрасном русском языке, – эти иностранцы воображают, что мы, славяне, сальные свечи у себя на родине едим! Пусть же знают, каковы наши песни, наши певцы, наш славянский гений!

И странно и любо казалось Ирине, что для болгарина русский гений, русская певица были «нашим» гением, «нашей» певицей.

Слушая Л-скую, Ирина в то же время наблюдала публику и подметила много завистливых женских взглядов, устремленных на певицу. «Зачем ей всё дано? – читалось на некоторых лицах, – и красота, и голос, и роскошные туалеты, и драгоценности?»

Ирине хотелось сказать им в утешение, что всякая певица, всякая актриса, каждый, вообще, талант, кроме богатства и аплодисментов обречен еще судьбою на страшные душевные страданья. Нельзя хорошо петь, хорошо играть, хорошо писать, не пережив мучительных минут. Каждому истинному таланту знакома тоска, когда с безумной болью в сердце кричат они Богу: «за что Ты ополчился на меня, что я Тебе сделал, чтобы так мучиться?» И в мгновение наибольшего страдания, занавес вдруг разрывается перед ними, истина сверкает, и они понимают, что Бог посылает им душевные муки не для того, чтобы их обидеть, но чтобы усилить, укрепить их талант и с помощью его поражать сердца людей и воспитывать их. И раз сознав это, талантливые люди преклоняются перед Божией волей. Безропотно, мужественно переносят они посылаемую им тоску и равнодушно принимают свой успех, ибо понимают, что личная слава их – вопрос второстепенный и не в нем заключается цель их деятельности.

Ирина думала, что не только для артистов, писателей, художников, но и для всякого сознательно живущего человека наступает минута, когда природа спрашивает его: хочешь ты свои личные интересы поставить на второй план и помогать мне в моей работе над человечеством? И, сообразно ответу, посылает им душевную бодрость, спокойную старость, твердую веру в Бога и в справедливость путей Его. Или, в случае отказа равнодушно отметает людей, как сорную траву, и тогда такое отчаяние охватывает их, что единственный выход из него – самоубийство…

Ирина с ужасом думала, что и для нее может наступить такая минута, и страшно становилось ей при мысли, какой ответ она даст природе…

XV

– Поедемте сегодня в палаццо М.[138], – предложил Гжатский Ирине в одно солнечное утро, в середине марта, – сегодня там праздник и очень любопытный. Кроме Рима его, пожалуй, нигде не увидишь.

Они поехали в старый квартал Рима, где находятся почти все дворцы римской аристократии. Палаццо М. не отличается наружной красотой. Построен он как-то полукругом, что прежде, когда улица была узка и извилиста, казалось вполне естественным, но теперь на расширенном прямом Корсо имело несколько странный вид.

Когда-то, в Средние века, св. Филипп де Нери[139] сотворил чудо в этом дворце: воскресил одного из детей рода М. Легенда очень трогательно об этом повествует.

Святой Филипп вошел в комнату, когда маленький Паоло М. только что скончался. Родители безумно рыдали над телом своего дорогого мальчика. Филипп де Нери, тронутый их скорбью, приказал маленькому мертвецу «Встань!» и тотчас Паоло воскрес. Посмотрев на родителей, он с укором сказал им: «Зачем вернули вы меня на землю? Я так был там счастлив!» Пораженные его словами, родители стали молить св. Филиппа вновь умертвить Паоло, и он мановением руки отпустил молодую безгрешную душу в более светлый и счастливый мир…

Чудо совершилось 16 марта, и с тех пор в этот день верхний этаж палаццо с часовней, в которой хранятся реликвии св. Филиппа, открыт для всего Рима[140]. Непрерывным потоком спускаются и поднимаются по лестнице бедняки соседних кварталов со своими маленькими детьми, монахи, монахини и неизбежные туристы с бедекером в руках. Вход палаццо украшен по случаю праздника яркими драпировками и позументами. В дверях стоит раззолоченный швейцар с перевязью и булавою в руках. Красивый двор переполнен народом. Сверху, из третьего этажа, в маленькие окошки выглядывают головы любопытных.

Комнаты, предшествующие капелле, низки, с деревянными потолками, узенькими темными стеклами и старинной средневековой мебелью. Маленькая капелла ярко освещена. Одна за другой опускаются женщины на колена и долго, горячо молятся. Это детский праздник и всякой матери особенно дорог. Монахи и монахини рассказывают столпившимся вокруг них богомольцам легенду во всех ее подробностях. Народ слушает набожно, умиленно вздыхая; туристы – внимательно, насмешливо улыбаясь.

В этот же день, в парадных комнатах палаццо, князья М. принимают от четырех до семи своих знакомых. Это одна из старейших римских фамилий, ведущая свой род от древних римлян. Как все старые семьи Рима, князья М. принадлежат к «monde noir»[141], т. е. преклоняются перед Ватиканом.

Ирина с большим интересом осматривала огромную, в два света переднюю, с дивными потолками, античными статуями и красным балдахином у одной из стен. Иметь такой балдахин могут лишь древнейшие семьи Рима. Под ним стоит кресло Папы, который нередко навещал знатных римлян, когда еще не был узником[142]. На перила, окружающие возвышение, лакеи в каких-то необычайных ливреях, голубых с земляничным, раскладывали пальто приезжавших гостей. Дворецкий в черном фраке с цепью предлагал им расписаться в книге.

За передней тянулся ряд комнат с чудесными гобеленами, «gli arazzi»[143], как их называют итальянцы, с портшезом – экипажем прабабушек, картинами, статуями и такими древними вещами, какие давно уже исчезли из продажи. Так заинтересовала Ирину вырезанная из дерева и раскрашенная фигура девочки, служащая экраном.

Гости собрались в главной гостиной, огромной, в два света, комнате, с деревянным потолком XV столетия, когда архитектура не знала еще нынешних гладких потолков, а лишь тщательно расписывала и украшала бревна и стропила. Стены были затянуты красным шелком и покрыты картинами старинных мастеров. Портьеры из тяжелого красного бархата с позументами, мебель золоченая, массивная. Посреди залы, затянутой красным сукном, лежали шкуры белых медведей. То были единственные соотечественники, которых Ирина встретила на приеме.

Вся семья М. была в сборе. Бабушка, дедушка, внук, красивый пятнадцатилетий мальчик в курточке одной из коллегий и даже восьмимесячный бамбино в белом кружевном платьице, важно восседающий на коленях своей кормилицы, одетой в традиционный костюм албанских крестьянок[144]: красный суконный корсаж с позументами и головной убор из красных лент, приколотый к волосам большими золотыми шпильками.

Маленький принчипе[145] веселился, казалось, более всех. Он усердно теребил за усы всех наклонявшихся к нему мужчин, сдергивал вуали с дам, бойко поглядывая вокруг пытливыми серыми глазками. И, Боже, с какою нежностью смотрела вся семья на этого последнего члена своего древнего рода!

Как весь этот праздник был патриархален и аристократичен тем старинным, истинным аристократизмом, когда дворяне любили народ и дружили с ним, открывая перед ним двери своего дворца в дни семейных торжеств. Так было во всех странах и лишь с появлением среднего сословия, неуверенного в себе, без твердой почвы под ногами, тянущегося за аристократией и с отвращением отталкивающего от себя низшие слои, из которых только что вышел, появилась пропасть между классами, глубоко противная христианскому духу и здравому смыслу.

В углу гостиной был накрыт чайный буфет, где по римскому обычаю гостям предлагали чай, шоколад и мороженое. Итальянцы, выпив чашку горячего чая или шоколада, тотчас принимаются за мороженое и, ничего, не умирают. Они лишь старательно обходили огромный камин, где по случаю торжества горел огонь, хотя в Риме стояла уже жара.

Ирина села в уголку и, молча, с наслаждением наблюдала красивое своеобразное зрелище. Она вспоминала, как в Петербурге стариной считались вещи времен Екатерины II или Александра I. В этом доме, сохранившем меблировку XV столетия, подобная «старина» могла считаться почти что style moderne[146]. В первый раз почувствовала Ирина, как молода, как нова еще ее родина. Гордая девушка, считавшая себя равной всем русским фамилиям, невольно присмирела, вспоминая, что предки князей М. когда-то в тогах ходили по Форуму, принимали участие в управлении государством, имели литературу, искусства, давали свои законы всему миру. Ирина старалась припомнить, чем была тогда Россия: дикие скифы в звериных шкурах, кочевые орды, блуждающие со своими стадами по необъятному пространству, в дремучих лесах, в невылазных болотах…

Ее мечты прервал старый князь, заметивший, что она одна, и с древним чувством гостеприимства подошедший ее занять. Ирина заговорила о легенде, о св. Филиппе и наивно прибавила, что вероятно верхние средневековые комнаты и капелла отворяются лишь раз в год. Князь с удивлением на нее посмотрел.

– Но мы сами, вся наша семья, живем в этих комнатах, – отвечал он, – что до капеллы, то священник ежедневно совершает в ней богослужение.

Ирина смутилась и, в то же время какое-то своеобразное чувство зависти охватило ее.

«Как счастливы эти люди, – подумала она, – что столько веков живут в том же городе, в том же доме, окруженные тенями предков, старыми традициями и легендами. Они действительно живут, а не маскируются в чужие костюмы, верования, обычаи, как то делают все эмигранты, бесчисленные американцы, русские, поляки, всю жизнь странствующие по белу свету, в погоне за новыми впечатлениями».

Вспомнилась Ирине одна из ее приятельниц, страдавшая манией сниматься в национальных костюмах тех стран, где она бывала. Целая полочка в петербургской гостиной Ирины была покрыта рамками, из которых выглядывало кругленькое, чисто – славянское личико то в феске крымских татар, то в испанской мантилье, то в костюме неаполитанской рыбачки. Не было ли и ее, Ирины, стремление в католический монастырь лишь желанием переодеться в живописный костюм?

Эти мысли напомнили ей о Père Etienne, и Ирина, вернувшись домой, написала ему, прося ее навестить. За последнее время они редко виделись. Père Etienne понял, что в Ассизи что-то изменилось в мыслях Ирины, но сколько ее не расспрашивал, ничего не мог добиться. Видя, что она увлеклась римским обществом, он перестал навещать ее ежедневно, хотя эти посещения вошли в привычку, и ему их недоставало. Как все истинные пастыри, он привязывался к своим духовным чадам и горячо их любил. Добрый старик утешал себя мыслью, что он ошибся в монашеском призвании Ирины, и что она будет счастливее, выйдя замуж за своего соотечественника. Но что-то в сердце его отказывалось поверить в матримониальное счастье Ирины. Никто так хорошо не знает человеческую душу, как умный священник. Слишком много приходится ему выслушивать откровенных исповедей. Слишком обнажена бывает перед ним человеческая совесть.

Получив призыв Ирины, он тотчас поспешил к ней, и они вдвоем провели чудесный вечер. О монастыре в улице Gallia речи более не заходило. Говорили о Филиппе де Нери, о его жизни и учениках, о чудесах и молитве.

На другой день Ирина поднялась умиленная, серьезная и отказалась от какого-то раута, на который собирался повезти ее Гжатский. Тот понял свою ошибку и, как опытный стратег, поспешил произвести диверсию. Он на время исчез, о чем-то хлопотал, куда-то ездил и через три дня объявил Ирине, что кардинал R. назначил ей аудиенцию в 7 часов вечера.

– Мне! – изумилась Ирина. – Да зачем мне к нему идти?

– Отчего же не познакомиться с кардиналом, если он так добр, что соглашается вас принять? Раз вы решили перейти в католичество, вам следует иметь понятие о всем католическом духовенстве, а не ограничиваться одним допотопным Père Etienne. В Риме много просвещенных умных людей, а не одни лишь дикие фанатики.

XVI

Ирине пришлось согласиться, и к семи часам вечера она была у кардинала. Хоть совесть и упрекала ее, что она является беспокоить занятого важными делами человека, но любопытство ее было задето: слишком уж много она слышала о кардинале.

Кардинал R.[147] – один из самых выдающихся в Риме. Его называют «le pape manqué»[148], потому что на последнем конклаве он получил большинство голосов. Но его симпатии к Франции помешали ему в глазах других наций, и в ответ на его избрание посол Австро-Венгрии объявил «VETO» австрийского императора. Изумленные кардиналы, совсем забывшие про это старинное право австрийской короны, должны были ему подчиниться, и Папой был избран следующий кандидат – Сарто[149]. Характерно, что Пий X так сердился на свое избрание, что, сделавшись против воли Папой, первым же своим указом уничтожил навсегда австрийское «VETO».

Вспоминая весь этот эпизод, Ирина чувствовала уважение к человеку, столь ярко и откровенно высказывавшему свои симпатии, хотя бы это и стоило ему высокого положения. Как-то мало походила эта откровенность на ту традиционную хитрость и лукавство католического духовенства, о которой так много приходилось слышать Ирине в России.

Кардинал жил в Ватикане, в отдельном небольшом доме. Ирину поразило, до чего все эти ватиканские дворы и дома были похожи на русские монастырские дворы и архиерейские дома. Каким-то холодом, скукой, застывшей, неподвижной жизнью веяло от них. Да и приемная, в которую старый слуга ввел Ирину, удивительно напоминала архиерейские комнаты в одной из русских лавр. Та же неуклюжая мебель, деревянная, крытая красным бархатом, те же картины духовного содержания по стенам. Не хватало лишь типичной полотняной «дорожки», что бежит через покои архиерейского помещения, да гарусных подушек с фантастическими собачками и цветами, вышитыми архиерейскими почитательницами.

Через приемную раза два пробежал молодой секретарь кардинала, мельком, но зорко вглядываясь в Ирину. Наконец он не выдержал и подошел к ней.

– Voudriez – vous me dire, Mademoiselle, – очаровательно улыбаясь, проговорил он, – le motif pour lequel vous desirez voir Son Eminence?[150]

Ирина не знала, что ответить. Не могла же она в самом деле сказать, что пришла к кардиналу по желанию своего неугомонного друга.

– J’ai entendu parler de la sympathie que Son Eminence éprouve pour les Russes[151], – с трудом придумала она предлог.

– Oh, oui! Oh, oui! – закивал головою секретарь, – les sympathies de Son Eminence pour la Russie sont bien connues. Cependant, Mademoiselle il me semble, que vous devez avoir une raison plus… plus…[152]

Секретарь, видимо, затруднялся подыскать подходящее выражение. Видя с каким интересом смотрит он на ее огромную модную муфту, Ирина, вдруг, вспомнила покушение на жизнь высокой особы, только на днях взволновавшее весь Рим[153].

– Я понимаю ваше беспокойство – сказала она секретарю, – теперь так много появилось посетительниц, что являются на аудиенцию с бомбой в муфте – и с этими словами Ирина, как бы нечаянно поднесла муфту к глазам секретаря. Тот быстро и зорко заглянул в нее и успокоился.

– Oh! Certes Son Eminence sera très satisfaite de vous voir, Mademoiselle. Veuillez attendre quelques instants au salon; Son Eminence ne tardera pas à rentrer[154].

Приемная, тем временем, наполнялась. Вошел старый монсиньор. Ирина поклонилась ему, но к ее удивлению, он не только не отвечал ей поклоном, но даже не посмотрел в ее сторону. Вошел другой священник – та же история. Вошли три капуцина и, стараясь смотреть куда угодно, кроме Ирины, уселись вдоль стен приемной. Это всеобщее к ней недоброжелательство рассердило гордую и обидчивую девушку.

«Что она прокаженная, что ли? Или уж так безобразна, что и смотреть на нее противно?» – с досадой думала она. Вдруг игривая мысль мелькнула в ее голове. Ирина так давно перестала считать себя женщиной, что мысль быть для кого-нибудь искушением заставила ее громко и неожиданно для себя расхохотаться. Монахи насупились, а Ирина поспешила спрятать свое смеющееся лицо в муфту, столь напугавшую молодого секретаря.

В это время с шумом и криком ворвались в комнату две старые английские мисс, худые, желтые, с седеющими жидкими волосами под огромными модными шляпами. Оживленно болтая, сели они как раз против капуцинов, отняв у них таким образом единственную стену, на которую они могли смотреть, не боясь потерять свою душевную чистоту.

Что было делать бедным монахам? Дьявол ополчился на них в этот вечер, и страшное искушение ждало их во всех углах кардинальской приемной. Как по команде опустили они глаза в землю и застыли в этой позе.

Ирину позвали к кардиналу.

Она прошла через слабо освещенную вторую приемную в гостиную, несколько уютнее меблированную, с картинами и цветами. Кардинал стоял у письменного стола не в красном одеянии, как наивно ожидала Ирина, а в черном с красной выпушкой. Довольно потертая красная шапочка лежала рядом на столе. Кардинал молча смотрел на Ирину, и глубокое недоумение виднелось в его умных глазах. Ирина твердыми шагами подошла к нему, поцеловала перстень с мощами на левой руке кардинала и объявила, что очень благодарна за честь, которую Son Eminence оказал ей, удостоив ее приема. Кардинал улыбнулся. Светский человек проснулся в нем и, усадив Ирину на маленький диван, он принялся расспрашивать ее о России. В его вопросах замечалось отличное знание русских церковных дел. Особенно интересовался он некоторыми священниками, только что сосланными Синодом на послушание в дальние монастыри.

– Mais enfin, que veulent – ils? Que demandent – ils? Quel est le but de leur révolte?[155] – допрашивал кардинал.

– Мне кажется, – простодушно отвечала Ирина, – что они добиваются созыва собора, с тем чтобы восстановить патриаршество.

Тень пробежала по лицу кардинала. Он нахмурился.

– Этого вам вовсе не нужно, – быстро проговорил он, – это лишнее, совсем лишнее, – и он поспешил перейти к Риму, расспрашивая Ирину, где она была и понравились ли ей римские катакомбы.

– Нет, – отвечала она, – мне больше нравятся русские.

– Да, знаю, в Киеве. Но ведь они относятся лишь к IX веку, а здесь, в Риме, подумайте, похоронены мученики первых времен христианства, – с восторгом говорил кардинал.

Ирина спросила, где покоятся мощи апостола Андрея.

– Андрея? – призадумался на миг кардинал, – глава хранится в храме св. Петра, а частицы мощей в разных церквах[156].

– Я потому спрашиваю, – пояснила Ирина в ответ на несколько недоумевающий взгляд кардинала, – что апостол Андрей нам, русским, особенно дорог тем, что первый проповедал нам христианство.

– Как же, знаю! Апостол Андрей, брат апостола Петра, – с тонкою улыбкой отвечал кардинал, как бы подчеркивая, что Рим и Россия получили христианство от двух родных братьев.

– Ну, а какие же церкви вы видали в Риме?

Ирина назвала несколько известных храмов.

– А были вы в церкви св. Цецилии?[157] – как-то робко спросил кардинал – Нет? – И разочарование послышалось в его голосе. – Непременно ее посетите. Это моя церковь. Там есть очень интересное подземелье.

Какая-то умиленная улыбка вдруг осветила лицо этого пожилого и серьезного человека. Как потом узнала Ирина, кардинал R. все свои доходы отдавал на реставрацию, украшение и содержание церкви св. Цецилии. На другой же день Ирина поехала ее посмотреть. Старинный храм блистал чистотою и свежестью. Электрические лампады горели перед мраморной статуей св. Цецилии. Всюду перед ее изображением стояли цветы. Ирина спустилась в подземелье, где находится гробница Святой и была очарована прелестной новой часовней с тоненькими стройными колонками, с великолепной, в византийском стиле, мозаикой. Так украшают и холят гробницу родной, нежно любимой дочери. Лишь увидав церковь, Ирина поняла истинный характер кардинала R. В этом серьезном человеке скрывалась нежная, любящая душа, способная, за неимением семьи, горячо привязаться к поэтической тени, поразившему чистому образу, к чьей-нибудь светлой памяти…

Гжатский остался очень доволен впечатлением, произведенным на Ирину кардиналом R., и объявил, что ей теперь следует посетить монсиньора Лефрен[158], о котором в ту зиму говорил весь Рим.

Монсиньор Лефрен, умный и ученый француз, написал историю христианской церкви. Книга была напечатана, пущена в продажу, многими прочтена, как вдруг отцы-иезуиты, которые давно уже присвоили себе право ревниво оберегать чистоту католической религии, объявили книгу опасной.

«В ней нет ничего противного догматам Католической церкви, – писали они, – но весь дух, весь тон сочинения оскорбителен и вреден для верующих».

По их настоянию книга была mise à l’Index[159], а сам Лефрен должен был faire amende honorable[160]. Разумеется, чересчур усердные отцы-иезуиты несравненно более напортили церкви, чем мог это сделать бедный монсиньор. Мало кто в обществе дал себе труд прочесть его книгу, но все разом заговорили, что Лефрен в своем сочинении дошел до того взгляда на Христа, за который Толстой был изгнан из лона Православной церкви и что, следовательно, ересь закралась и в католичество. Люди верующие говорили о Лефрене с негодованием и требовали, чтобы он совсем ушел из священства; атеисты же потирали в восторге руки и радовались, что их полку прибыло. На самом деле всё это недоразумение произошло лишь вследствие насмешливого ума монсиньора Лефрен. Такие умы встречаются сравнительно редко и представляют истинный и глубоко полезный обществу талант. Остроумное, насмешливое слово может внезапно и ярко указать человеку комизм и уродливость того или другого из его увлечений и помочь ему вернуться к более здравому взгляду на жизнь. Тысячи людей обязаны подобным острым словам изменением к лучшему своей деятельности; но, странное дело, люди, столь высоко ставящие литературный талант, с большим презрением относятся к уму сатирическому, а, подчас, откровенно его ненавидят. Они готовы, пожалуй, простить его сатирику-фельетонисту, но беда, если такой ум достанется например, священнику. Никто не хочет понять, что природа, оделяя людей талантом, не может предвидеть, какой мундир придется им носить в течение жизни.

Остроумные слова монсиньора Лефрена ходили по всему Риму и некоторые (как говорили сведущие люди) стоили ему кардинальской шляпы. Вряд ли, впрочем, насмешливый монсиньор гонялся за этой шляпой. Истинно талантливые люди свой талант, этот великий дар Божий, ценят выше всего на свете, и остроумное выражение доставляет им первым такое же высокое наслаждение, как удавшийся роман писателю. Да, в сущности, то и другое стоит на одинаковой высоте. Но несомненно, что людское недоброжелательство, враги, которых у таких талантов всегда много, а главное, людское непонимание и непризнание их гения, должно глубоко их печалить. Характерно, что почти все эти злые на язык люди в частной своей жизни отличаются особенной деликатностью.

Монсиньор занимал второй этаж одного из лучших римских палаццо. Прекрасные старинные потолки и стены, красивая мебель, обилие солнца – всё это указывало скорее на жилище философа и ученого, чем священника. Рядом с комнатами шла крытая терраса, заставленная тропическими растениями, среди которых гуляли прирученные голуби. Ирина любила голубей и засмотрелась на них. За этим занятием застал ее монсиньор Лефрен, пожилой француз с умным насмешливым лицом и добрыми проницательными глазами.

– Я любуюсь на ваших птиц, монсиньор, – сказала ему, здороваясь, Ирина.

– Да? А Тибр мой вы видели? Посмотрите, как он отсюда хорош, – и с этими словами монсиньор подвел Ирину к окну и указал на желтый, мутный Тибр, глубоко противный сердцу Ирины, привыкшей к русским синим и прозрачным рекам.

Разговор начался с православия и, по обыкновению высшего католического духовенства, Лефрен выказал отличное знание духовных дел России, в которой у него оказалось к тому же много личных друзей. Ирина нарочно заговорила о соборе и опять, как у кардинала R., по лицу монсиньора пробежала тень.

– Да зачем вам этот собор? – спросил он Ирину.

– Как зачем? Один из лучших наших писателей сказал, что Православная церковь со времен Петра находится в параличе. Ну вот, с избранием патриарха она, может быть, выздоровет и скажет новое слово.

Монсиньор покачал головой.

– Oh, la nouvelle vérité ne sortira jamais de l’eglise[161], – убежденно сказал он.

Ирина опешила.

– То есть, как же это? – с изумлением спросила она.

– Comment voulez – vous qu’un prêtre émette une idée nouvelle quand la coupole de St. Pierre pèse sur ses épaules?[162]

– Но у нас, русских, нет св. Петра, – с улыбкой заметила Ирина.

– Eh bien! Vous avez la coupole de Moscou! Dans chaque religion toujours une coupole quelconque pesera sur le prêtre et lui fermera la bouche[163], – и глубокая грусть послышалась в словах бедного Лефрена.

– Пусть так. Но всё же собор и его постановления улучшат образование православного духовенства, научат его теплее относиться к своей пастве, – говорила Ирина, и в свою очередь грусть и личная обида зазвучали в ее словах.

– Я уже слышал те же жалобы от вашего покойного философа, Владимира Соловьева, – отвечал монсиньор, – он, даже, по этому поводу сообщил мне очень характерную легенду.

И, улыбаясь своей тонкой улыбкой, Лефрен рассказал легенду о св. Николае, якобы русского происхождения.

«Св. Николай в сопровождении преп. Касьяна спустился однажды из рая на землю и, идя по большой дороге, заметил бедного мужика, тщетно надрывавшего свои силы, чтобы вывести повозку и лошадь, застрявших в грязи.

– Поможем ему – сказал милостивый Николай преп. Касьяну.

– Это немыслимо! – с негодованием отвечал преп. Касьян, – мы можем запачкать наши белые одежды.

Но св. Николай его не послушал и принялся помогать бедному мужику. Лошадь и повозка были выведены на сухую дорогу, но несколько капель грязи попало на белоснежную одежду святого.

Когда Бог узнал о случившемся, то произнес Свой суд и решил, что отныне память св. Николая будет праздноваться два раза в год, а память преп. Касьяна лишь раз в три года (как известно, Касьянов день приходится на 29 февраля)».

– Владимир Соловьев – прибавил монсиньор, рассказав легенду с тем блягёрством[164], с которым все французы говорят обыкновенно о Bon Dieu[165], и которое немыслимо на русском языке – объяснял эту легенду так: св. Николай олицетворяет собою Католическую церковь, всегда горячо относившуюся к своей пастве и не боявшуюся спускаться в грязь, если этим можно было спасти грешника. Преподобный же Касьян – церковь православная, холодная и величавая, равнодушная к людям, желающая лишь сберечь свое внешнее благолепие.

Разговорившись, Ирина почувствовала доверие к монсиньору и, как всегда в подобных случаях, поведала ему свое credo, то самое, что когда-то осмеял Père Etienne. Лефрен выслушал ее со своей обычной, слегка насмешливой, улыбкой и спокойно отвечал:

– Ваша вера вовсе не христианская, а библейская, существовавшая в глубокой древности, и с которой мы, христиане, покончили девятнадцать веков тому назад.

Ирина покраснела.

«Что они сговорились, что ли, – подумала она, – Père Etienne называет мою веру самоедской, а этот – библейской».

– Истинные христиане, – пояснял Лефрен, видя смущение Ирины, – никогда не ждут награды и справедливости на земле, так как отлично понимают, что она возможна лишь за гробом. Библейским же евреям, как язычникам, понятие о будущем мире было недоступно, вот отчего в книге Иова они после всех перенесенных Иовом страданий заставляют Бога в видах справедливости вылечить его от проказы и послать ему новое богатство, новых детей, новую жену… впрочем, нет: жена у него осталась прежняя, старая, и вот это-то именно обстоятельство и заставляет меня думать, что Иов далеко не был так счастлив, как уверяет нас Библия.

Вечером, рассказывая Гжатскому свое посещение Лефрена, Ирина упомянула о той тени, что пробежала по лицу и монсиньора и кардинала при упоминании о «соборе».

– Что же тут удивительного, – отвечал Гжатский, – католики отлично понимают, что всякое тело, оставшись без головы, разлагается, загнивает, приходит в мерзость и запустение. Они предвидят то время, когда Россия, чтобы спасти свою религию, должна будет выбрать себе главу и надеются предложить тогда православным папскую верховную власть. Избрание патриарха было бы большим ударом для всех католических надежд и отдалило бы на неопределенное время слияние обоих церквей. Говорю «отдалило бы», потому что все католики твердо убеждены в неизбежном их конечном соединении.

– Вот этого-то я и не понимаю. Чем дальше я живу в Риме, тем более прихожу к убеждению, что обе церкви никогда и не разъединялись. Догматами интересуются одни богословы; простые же смертные, и православные, и католики, веруют в одни и те же предания и легенды, чтят одинаково святых и мучеников, слушают те же молитвы, то же Евангелие, то же богослужение. Даже поразительно, что обе церкви, так давно прервавшие между собою сношения, в то же время так удивительно походят друг на друга. Русские богомольцы, что приезжают в Бари поклониться мощам Николая Чудотворца, едут оттуда в Рим на гробницы Петра и Павла и чувствуют себя как дома в здешних храмах. Чего же мечтать о соединении, если обе церкви никогда и не разъединялись?

– А политическое значение вы забыли? Россия растет не по дням, а по часам, и с каждым годом могущество ее увеличивается. Поддержка России может весьма скоро понадобиться Римскому Папе. При распространяющемся повсюду атеизме и масонстве, Ватикан с его сокровищами может в один прекрасный день быть объявлен Национальным музеем. Папе же будет предложен для житья какой-нибудь заштатный монастырь в Апеннинах. Католические страны ограничатся в подобном случае тем же, чем ограничились и при взятии Рима, то есть посылкой депутации с выражением соболезнованья. Вот тогда-то Папа, как старый король Лир, с негодованием отвернется от своих старших гордых дочерей, Регины и Гонерильи, которых он так любил, которым столько уделял внимания, и вспомнит о далекой Корделии, меньше всего от него получившей, но которую, тем не менее, он никогда не переставал считать своей дочерью. Несомненно, что в Ватикане существуют надежды на Северную Корделию и, как знать, может быть и не без некоторого основания. Во всяком случае Папа, униженный и обиженный, покажется русскому народу несравненно симпатичнее, чем торжествующий и пышный.

XVII

Между тем началась католическая Страстная неделя, на этот раз одновременно с православной, и Ирина на несколько дней разошлась с Гжатским. Тот говел и усердно посещал русскую церковь[166]; Ирина же не пропускала ни одной из католических церемоний.

Стояла холодная, ветреная погода, внезапно сменившая жаркую весну. От нее ли или от утомительного стояния (в больших римских храмах стульев нет), но Ирина чувствовала себя как-то особенно нервной и возбужденной. Почти с усилием поехала она в четверг в собор св. Петра, чтобы видеть церемонию омовения главного престола.

Огромный храм был наполнен народом, но богослужение слышала лишь небольшая толпа, стоявшая вблизи алтаря. Впрочем, никакого богослужения в сущности и не было. Кардинал сидел в своем кресле; кругом, на скамьях и табуретах, разместился многочисленный штат ватиканского духовенства. Заунывно пели они, чередуясь с хором, и это пение, бесконечное, монотонное, раздражало нервы. На улице давно уже стемнело, и храм осветился электричеством. Утомленная, измученная толпа теснилась у деревянного барьера, отгораживавшего проход для процессии. Всем было жарко, душно и тесно. Все проголодались. Раздраженные англичанки ссорились со своими соседями-итальянцами, бесцеремонно их толкавшими. С язвительной улыбкой говорили они друг другу, как мало джентльменов в Риме, в особенности в этом храме. Мало кто молился: большинство приехало посмотреть интересное, лишь раз в год совершающееся зрелище. Хорошенькие американки явились в сопровождении своих флёртов и откровенно хохотали и кокетничали.

Наконец, после трехчасовых респонсев, ламентаций[167] и мизерере[168], показалась процессия, с таким интересом ожидаемая. Впереди шли молодые служители в кружевных передниках, за ними священники, старые, толстые, своими бритыми лицами напоминающие старух, в широких лиловых одеждах и в серых из белки меховых пелеринах, подбитых лиловым же шелком. Все они несли в руках на палке губку для омовения престола. Сзади всех шел кардинал в длинной красной мантии, шлейф которой нес особенный служитель, porte – queue[169], как его называют. В руках у кардинала тоже была огромная губка.

Процессия поднялась по ступеням престола, с которого сняты были все покрывала, и стала омывать его. Запах вина разлился по церкви. Вслед за омовением процессия торжественно обошла главный престол. В то же время раздался шум трещоток для обозначения того смущения и сотрясения природы, которое произошло вслед за смертью Христа.

Ирина со вниманием следила за церемонией. Какое-то странное чувство негодования поднималось в ее душе. У себя, на родине, она всегда с умилением присутствовала на богослужениях Страстной недели. Но эти новые, непривычные ей церемонии, на чужом языке, в чужих костюмах поразили ее своим язычеством. Правда и то, что она была утомлена трехчасовым стоянием в духоте и жаре, а, следовательно, наклонна к критике. Почти с ненавистью смотрела она на величественные своды, на колоссальные статуи и мраморные колонны.

– И это называется христианством? – думала она, – э, полно! Это то же самое язычество, те же самые римские авгуры, что продолжают служение своим античным богам. Они не в силах были понять дух Христова учения и поспешили похоронить его под мраморными храмами, роскошными одеждами, языческими церемониями.

– На вашем месте я и не так бы еще поступила, – злорадствовала Ирина, – я бы уничтожила все Евангелия в мире, оставив лишь один экземпляр. Его бы я вложила в золотой, осыпанный драгоценностями ларец и похоронила бы глубоко под землею, запретив доставать его под страхом смертной казни. А над ним выстроила бы дивный золоченый храм, и в храме этом день и ночь совершала бы блестящие службы и роскошные процессии. Вот тогда бы вы были вполне логичны в вашем христианстве.

Но вы не посмели этого сделать! Вы смутно понимали, что когда-нибудь мир вырастет, возмутится против вас, с гневом разрушит ваши храмы, разорвет ваши одежды и оставит одно Евангелие, единственное, что нужно человеку. И будут тогда собираться «двое или трое во имя Его», читать, толковать друг другу Великую книгу и «Он будет среди них».

Так сердилась и мечтала разгневанная Ирина. Перед нею стояла молодая буржуазная чета итальянцев. Молодой муж держал за руку трехлетнюю девочку, молодая мать – сверток с новорожденным, крепко спавшим младенцем. Должно быть шум трещоток разбудил его. Сверточек вдруг зашевелился, крохотная ручка высунулась из пеленок и затеребила материнскую грудь. Раздался слабый писк. Мать тотчас отошла в сторону, села у подножия мраморной колонны и принялась кормить младенца.

Ирина с глубоким интересом следила за этой сценой. Странно, в этом языческом (как казалось ей) храме, среди этой языческой толпы одна лишь эта мать с ребенком показалась ей христианкой. Отчего, почему? – с недоумением спрашивала себя Ирина и вдруг догадалась.

– Вот оно – чудо! – восторженно думала она, – новая загорающаяся жизнь, новый человек, неизвестно откуда являющийся в этот мир! Что вы спорите о том, свершились или нет в Палестине девятнадцать веков тому назад особенные чудеса, которые будто бы вам необходимы, чтобы верить в Бога. Безумцы вы! И теперь, сейчас, сию минуту вы окружены дивными чудесами. Рождение, смерть, восход солнца, весна, зима – разве это не великие чудеса? Вы лишь забыли про них, потому что видите их ежедневно. В глупеньком самомнении своем вы говорите, что всё это вполне естественно, что наука давно уже всё разъяснила, и забываете, что наука ваша только отметила существование этих чудес, а тайна их принадлежит по-прежнему Великому Повелителю всего мира, в которого вам так трудно поверить!

В волнении вышла Ирина из собора и, забыв взять извозчика, через весь город пошла домой. Резкий холодный ветер дул ей навстречу, но она его не замечала. Крупные слезы катились по ее щекам. Она громко говорила, жестикулировала и обращала на себя внимание прохожих. В ней рыдала и бушевала душа язычницы, прошедшей мимо христианства. На один лишь миг, быть может, именно под влиянием тех самых религиозных церемоний, против которых скрежетала Ирина, поняла она, какое великое сокровище потеряла. Могла быть чудная, полная смысла и гармонии жизнь, а вместо нее выпали на ее долю одни лишь страдания, ненужные, бессмысленные, страшные! Кто-то должен был научить ее христианству, кому-то поручена была Христом ее душа и кто-то не выполнил порученного ему дела!

И Ирина проклинала этих ленивых, лукавых рабов, проклинала с отчаяньем, ибо тайный голос говорил ей, что судьба ее решена, и исправить ее уже поздно…

XVIII

На следующий день Ирина поднялась разбитая и несчастная. Ей страшно показалось оставаться одной со своими мыслями, и она написала Гжатскому, прося повести ее на Аппиеву дорогу. Гжатский выходил из отеля, чтобы ехать в русскую церковь на вынос Плащаницы, когда ему подали письмо Ирины. По его тону он понял, что с бедной девушкой что-то случилось, и тотчас к ней поехал. Не задавая никаких вопросов, стараясь не смотреть на ее заплаканные глаза и дрожащие губы, он повез Ирину мимо Колизея и Терм Каракала к Porta S. Sebastiano[170].

День стоял серенький. Желтая густая римская пыль улеглась после недавнего дождя. Ветер, свирепствовавший накануне, упал, и ни один листок не шевелился на деревьях. По обеим сторонам Via Appia Antica поднимались высокие каменные заборы, скрывающие вид на Кампанью. Но, вот, миновали они могилу Cecilia Metella[171] и выехали на простор. Впереди тянулась узкая старинная дорога, местами еще мощенная по античному широкими плоскими камнями. Дорога шла прямо, как стрела, вплоть до Альбано, и также прямо поднималась в гору, не делая нынешних горных зигзагов. Такую наивно-прямую дорогу мог провести лишь ребенок, каким и был древний римлянин.

По обеим сторонам Аппиевой дороги стояли памятники самых разнообразных форм: то круглые, то конусообразные, то пирамидой, то такого необычайного рисунка, что и названия не подыщешь. На памятниках кое-где уцелели барельефы и надписи. Порою упавшие статуи, без рук и без головы, выглядывали среди кустов. Изредка памятники осенялись высокими кипарисами и римскими соснами, но зелени вообще было мало, кроме высокой свежей травы, в которой мелькали лиловые, желтые цветы и краснели маки. Вдали голубели Альбанские горы. Слева грациозно вырисовывались на сине-сером небе остатки акведуков.

Ирина молча смотрела на всю эту весеннюю прелесть. Давно уже не выезжала она из каменных стен Рима! Какая-то безумная потребность счастья поднималась в ней в этот серенький весенний день.

«Не может человек вечно тосковать, плакать, проклинать жизнь, – думала она, – он имеет когда-нибудь право и на счастье. Кто посмел обречь меня на вечную тоску? Я требую свою долю радостей! Хочу их, хочу, хочу!»

Ирина страстно повторяла про себя это слово, и ей казалось, что судьба пошлет ей счастье, именно потому, что она с такою страстью его требует.

«Не могу больше ждать, – казалось, говорила она кому-то, – мне надо счастья сейчас, сегодня. Я не верю более в завтрашний день».

А Гжатский тоже молчал и думал. Он сидел в углу коляски, сдвинув назад шляпу, и чему-то нежно улыбался.

– Как славно! – обратился он к Ирине. – Не правда ли, как Кампанья напоминает русскую деревню? То же необозримое пространство, те же луга, даже весна такая же скромная, вовсе не южная и не роскошная. Вряд ли моя С-кая губерния отстала от нее более чем на месяц.

Они вышли из коляски и взобрались на зеленый курган полюбоваться видом на Кампанью. Вид был действительно хорош, но еще лучше была тишина, охватившая их после шумного города. Лишь какая-то птичка нежно и таинственно ворковала в траве, да вдали чуть слышно блеяли овцы, целыми стадами скитающиеся по Кампаньи.

На возвратном пути они заехали пить чай в Castello dei Cesari[172], оригинальный загородный ресторан, устроенный в старинной башне. Они поместились у окна, в большой зале с деревянным потолком, кирпичным полом, старинными круглыми деревянными люстрами и огромными античными кувшинами, наполненными цветами.

Из окна открывался чудесный вид на Палатин с его гигантскими развалинами. К вечеру прояснело, и солнце, закатываясь, обливало золотистыми лучами и развалины, и росшую среди них сирень, и фруктовые деревья, осыпанные розовым и белым цветом.

Весна ли, сходство ли Кампаньи с Россией растрогали Гжатского, но только он вдруг заговорил о своей матери, об этой святая святых своей души, которую ревниво берег про себя. Облокотясь на стол, он рассказывал Ирине о своем детстве, о деревне, о житье с покойной матерью.

…Как она меня любила, как гордилась мною, с каким восторгом на меня смотрела! Она и воспитывала меня одной лишь этой страстной любовью. Когда гувернеры на меня жаловались, maman призывала меня, повторяла их слова и прибавляла:

– Я не могу поверить, чтобы ты мог это сделать. Тут, очевидно, какое-нибудь недоразумение. Разъясни мне его.

И я боялся шалить, чтобы не огорчить ее, не увидеть ее печального изумленного взгляда. Я хоть и ребенок тогда был, а всё же понимал, как мало ей дано было радостей. К тому же, при тех условиях, при которых мне пришлось расти, я не мог долго оставаться ребенком. Отец навещал нас раз или два в год; мать вечно лежала в постели. Естественно, что вся дворня обращалась ко мне за приказаниями, и я рано взял на себя роль хозяина. Помню, у меня чуть не в двенадцать лет появился покровительственный тон к матери, и она не обижалась, напротив: видимо ценила такого сильного защитника и покровителя…

Гжатский помолчал. Лицо его приняло суровый, непривычный ему вид.

– Она умерла внезапно, – понизив голос, продолжал он, – за три часа до ее смерти я пришел показаться ей в новом верховом костюме, только что присланном из Петербурга. Maman велела приподнять себя, на подушки и с восторгом на меня любовалась. Я чувствовал себя красавцем, позировал, размахивал хлыстом. Каким я был еще наивным мальчиком в семнадцать лет! Смешно и вспомнить.

Новый костюм был причиной того, что я продлил свою прогулку дольше обыкновенного, и посланный верховой не догнал меня. Я вернулся с противоположной стороны, лихо подскакал к крыльцу, осадил лошадь и вдруг увидел заплаканное лицо нашего старого слуги.

– Генеральша кончаются – шепнул он мне.

Как в тумане прошел я в спальню maman и испугался, увидя ее на полу. У нас, в С-кой губернии, существует поверие, что когда больные чувствуют приближение смерти, то не хотят встречать ее в постели, а просят положить их на пол, поближе к земле. Не знаю, известно ли было это поверие maman, но только, как рассказывала мне потом ее старая горничная, она вдруг потребовала, чтобы ее перенесли на землю. Слуги наскоро разостлали плед на полу и подложили ей под голову подушку.

Maman была уже в агонии, когда я опустился возле нее на колени. Раза два проговорила она мое имя, но меня уже не узнавала. Она что-то шептала, метаясь по подушке. Я пригнулся к ее губам и услыхал:

«Жизнь, жизнь, какой ты ужас! Вечно одни слезы, одно горе, одно отчаянье! Никогда, ни минуты счастья, ни минуты радости…»

Я весь вздрогнул при этих словах. Так вот каковы были тайные мысли maman… Шепот ее становился всё тише, тише и, наконец, совсем затих… Мы все молчали, как бы к чему-то прислушиваясь, и вдруг все разом поняли, что ее уже нет… Послышался плач. Maman подняли с полу. Ее худое, как скелет, тело как-то странно изогнулось и упало на руки горничных. Я понял тогда, что она более не человек, а вещь, закричал и убежал в свою комнату.

Весь вечер проплакал я, запершись. Помню, что не столько смерть матери, сколько та горькая обида, которую она мне нанесла своими предсмертными словами, мучила меня.

«Она лгала, лгала, – с упреком думал я, – она уверяла меня, что я – ее жизнь, ее радость, а между тем как мало я значил в ее существовании!»

Всю эту нашу общую жизнь, которая так мне была дорога, она лишь страдала и прятала от меня свои страданья. «Никогда, ни минуты счастья»… Слышались мне ее последние слова, и как горько было мне их вспомнить…

Наступила уже ночь, когда я вышел из своей комнаты. Все спали, один лишь дьячок заунывно читал псалтырь. Мать лежала на столе, вся в белом, окруженная цветами. Я подошел к ней с укором, с негодованием за ее обман и вдруг увидел ее такую маленькую, такую несчастную, засохшую, старую девочку! Так жалко, так безумно жалко мне ее стало!

«За что, за что досталась тебе эта доля? – спрашивал я, – чем ты провинилась? Чем прогневала Бога?»

И я прижался к ней, и целовал ее, и тут только понял, как безумно был ею любим! Одна лишь эта огромная любовь могла дать ей силы скрыть от меня свои страданья. Она не хотела омрачать моего детства; она понимала, что ребенок может сделаться нормальным человеком, лишь видя вокруг себя ласку, любовь, веселье. Сколько впоследствии пришлось мне встретить матерей, которые не сознают этого и губят детей своих, заставляя их в детстве разделять непосильные их возрасту горести и слезы.

До рассвета просидел я с матерью, и тут-то, в эту ночь, какой-то голос сказал мне, что никогда более не будет у меня верного друга. Так оно и случилось. Приятелей у меня полгубернии, а друга нет. Сколько раз льстил я себя надеждою, что нашел, наконец, себе добрую жену, но всякий раз, когда я считал себя у цели, она оказывалась мечтою, и всё рушилось. Точно судьба говорила мне: «На твою долю выпало достаточно женской любви, и больше ты не имеешь на нее права».

Вот и эту зиму мне было показалось, Ирина Павловна, что я нашел в вас верного друга, но теперь вижу, что вы слишком заняты своим собственным спасением, чтобы пожертвовать им для меня. А между тем, если бы что и могло действительно вас спасти, то, разумеется, не католичество и не монастырь, а лишь деятельная любовь к людям. Тот, кто путем наблюдений и размышлений дошел до любви, до жалости к людям, спасен, и жизнь для него уже не страшна. Как бы ни обернулась его судьба, он никогда не останется один: вокруг него всегда будет большая, дорогая ему семья. Никогда не придет он в отчаянье, никогда себя не уничтожит, ибо жаль ему будет покинуть всех этих несчастных братьев своих, которым он хоть чем-нибудь да сможет помочь.

О, если бы вы перестали мучить себя мыслью, что слишком стары для брака! Для чего, собственно, вы считаете себя старой? Для поцелуев, что ли? Удивляюсь я, как это вы, все женщины, интересуетесь одной лишь физической стороной брака. Взгляните на него по-выше, по-чище, по-христиански. Верьте мне, все мы, мужчины, нуждаемся главным образом в утешении, в сочувствии, в добром ласковом слове, в великодушном прощении наших слабостей, наших болезней. Вот я на все лады разбираю вашу болезнь, а, как знать, мой душевный недуг, быть может, еще опаснее, еще неизлечимее; я только его не вижу, или, вернее, и вижу, да не придаю ему того значения, которое он заслуживает…

Ирина стала невестою Гжатского, и он заторопил ее ехать на Ривьеру, куда на весну посылали его врачи от римской малярии. Правду сказать, Гжатский не столько боялся малярии, сколько Père Etienne, влияние которого на Ирину он сильно преувеличивал. Такие натуры, как Ирина, не могут долго оставаться под чьим-либо влиянием. Быстрое увлечение и быстрое разочарование – обычный их удел. Колеблемые ветром, бросаются они от одного к другому, везде ища счастья и нигде его не находя. Пора увлечения католичеством в лице Père Etienne проходила, и на смену являлась мечта спасти себя любовью к Гжатскому.

Ирина согласилась ехать с ним в Монте-Карло. День, даже час, отъезда был назначен, а она всё не решалась сообщить о нем Père Etienne. Несколько раз пробовала ему писать и с отчаянием рвала длинные объяснения. Наконец, утром, за час до отъезда, послала ему записку, извещая о «внезапном» своем отъезде и обещая прислать с Ривьеры подробное письмо.

Ирина предложила Гжатскому съехаться на вокзале, но он так упорно настаивал на том, чтобы заахать за нею, что ей пришлось согласиться. Пансионерки очень холодно с нею простились: они не могли простить Ирине ее измены католичеству. Одни смотрели на нее с презрением, другие, увы, с завистью.

Коляска Гжатского стояла у крыльца, Ирина сидела в ней, с нетерпением ожидая отъезда. Слуги привязывали ее чемоданы; Сергей Григорьевич курил, стоя на тротуаре и изредка помогал им советами. В окна пансиона, прикрываясь занавесками, выглядывали любопытные лица пансионских обитательниц. В это время на углу показался запыхавшийся Père Etienne. Добрый старик только что получил записку Ирины и спешил проститься с нею, благословить ее, пожелать счастливого пути. Увидя Гжатского, он на минуту опешил. Серий Григорьевич с нескрываемым торжеством смотрел на священника. Старик рассердился, лицо его приняло холодный и гордый вид. Несмотря на Ирину, направился он к пансиону. Но, отворив уже дверь, он, вдруг, неожиданно для самого себя, обернулся. Ирина с таким виноватым и смущенным видом смотрела на него, что Père Etienne не выдержал и низко ей поклонился. Всё его старое, умное, доброе лицо так ясно говорило:

– Бедная девушка! Ты оттолкнула от себя единственное, возможное для тебя, счастье!

XIX

Чудная весна царила в Монте-Карло. Не та бледная, холодная, русская весна, когда в мае, в полях, еле пробиваются подснежники; не та римская весна, которую Гжатский называл скромною, а настоящая, южная и пылкая. Несмотря на конец апреля, было жарко, как летом. Море нестерпимо блестело под яркими лучами солнца. Цветы огромными коврами свешивались со стен и террас. Чудные розы завивали решетки садов и некому было любоваться на эту прелесть. Сезон кончился; все отели, рестораны и магазины закрылись. Виллы стояли заколоченные, и Монте-Карло превратилось в царство спящей красавицы. Жизнь сосредоточилась возле рулетки, и здесь-то Ирина с Гжатским проводила свои дни, гуляя по дивным тропическим садам или же сидя на очаровательной террасе у казино и любуясь морем.

Они собирались было обвенчаться тотчас по приезде на Ривьеру, но, как всегда у русских, у них не оказалось необходимых для этого бумаг и пришлось послать за ними в Россию. В ожидании их они поселились в большом, круглый год открытом отеле возле казино и наслаждались той царственной весной, от которой так легкомысленно отказались модные посетители Ривьеры.

Монте-Карло произвело на Ирину странное впечатление.

В Риме, как и во всех больших городах наряду с немногими великолепными экипажами, роскошными палаццо, богатыми людьми, встречались бедняки, нищие, грязные рабочие, их бедные жены и дети. Ничего подобного не было в Монте-Карло. Казалось, все жили здесь для собственного удовольствия. Лакеи в Café de Paris, подавая посетителям consommations[173], подпевали и подплясывали под звуки венгерского оркестра. Арабы, торгующие восточными шалями, разгуливали по парку в белых бурнусах, щегольских красных сапогах и, видимо, более хвастали своими красивыми товарами, чем желали их продать. Единственными занятыми людьми были крупье, и когда они в смену выходили толпой из казино, то напоминали рабочих, покидающих фабрику после изнурительного дня.

Прочие же обитатели этого райского уголка только и делали, что гуляли с утра до ночи в красивых летних туалетах, водя за собою смешных маленьких собачек, кормили голубей, пили под музыку чай или же поднимались в залы казино поиграть в рулетку.

Ирина с интересом наблюдала эту новую, малопонятную ей публику. Ее поражало обилие пожилых женщин, часто совсем старух, но тщательно подкрашенных и раскрашенных, в юношеских шляпках, резвившихся как девочки и грациозно кокетничавших со своими поклонниками – старичками. Старички хоть и дрожали слегка на ногах, но тоже были облечены в светлые модные костюмы и носили цветок в петлице. Смешны показались они Ирине в первую минуту, но как все люди, мало в себе уверенные, она скоро стала себя спрашивать, не умнее ли поддерживать всеми средствами свою молодость, чем делаться старухой в 30 лет, как то случилось с нею. Мысль эта так ее поразила, что Ирина немедленно отправилась в Ниццу, где сезон еще продолжался, и заказала кучу нарядных туалетов, шляп и фальшивых волос. Всегда скромная, считающая грехом тратиться на тряпки, Ирина теперь даже не торговалась, бросая деньги без счету, лишь бы скорее получить заказанное.

Гжатский с изумлением наблюдал, как вчерашняя монахиня с гладко причесанными волосами, в вечном черном платье, постепенно превращалась в модную картинку. Впрочем, он, как и все мужчины, любил, чтобы его спутница была изящно одета и не протестовал.

Гораздо более тревожила его внезапно проснувшаяся в Ирине страсть к рулетке. Гжатский, когда-то советовавший ей «искусственно культивировать какую-нибудь страсть, чтобы покрепче привязать себя к земле», теперь, когда страсть эта появилась без всякого усилия с ее стороны, сердился и негодовал. Сергей Григорьевич принадлежал к числу тех мужчин, которые в женщинах признают законной лишь одну страсть: к самому себе.

Но Ирину отговорить от игры было трудно. Она переживала очаровательные минуты, то впадая в глубокое отчаянье по поводу проигранных пятидесяти франков, то в безумный восторг, выигрывая сорок. Выходя из игорных зал, Ирина с наслаждением дышала чистым морским воздухом, и никогда прежде ни море, ни горы, ни цветы не казались ей такими прекрасными. Она точно новыми глазами смотрела на мир, и вот этого-то особенно не любил Гжатский. Он, пожалуй, примирился бы с ее игрой, если бы Ирина оплакивала свои потери, но не мог простить ей того наслаждения, того душевного равновесия и покоя, который давала ей игра.

Он часто увозил ее от рулетки под предлогом осмотра окрестностей, и эти поездки очень нравились Ирине. Гжатский был очаровательным спутником. Как все славяне, или, вернее, как все люди молодой расы, он никак не мог состариться и в 40 лет часто смеялся и шалил, как мальчик. Он обладал способностью заражать своим веселием всех окружающих его людей: кучеров, лодочников, слуг в ресторане; со всеми умел он поговорить и пошутить. В нем сказывался потомок помещиков, работавших на земле вместе с крестьянами и всегда видевших в них людей, а не машин.

Для Ирины такие отношения были новинкой. По петербургскому обыкновению она никогда со слугами не разговаривала, и даже не замечала их лиц. Часто, прожив два месяца в гостинице и раздавая при отъезде пурбуары[174], она просила хозяина указать лакея, служившего ей всё время за столом. Сама она была не в состоянии отличить его от других слуг.

Да и вообще путешествие в обществе Гжатского развеселило и оживило Ирину. Мужчины всегда вносят веселье и бодрость в жизнь одиноких женщин, даже если они не женихи и не мужья, а лишь отдаленные родственники. Происходит это от того, что женщины, не участвуя в общественной деятельности, склонны принимать жизнь слишком трагически, как нечто фатальное, с чем и бороться невозможно. Мужчины же, создавая законы, управляя, хотя бы и косвенно, своей страной, не придают жизни большого значения и не прочь над нею пошутить. Принято говорить, что мужчины более женщин стоят за старые обычаи и предания. На самом деле они со страстью отстаивают лишь те законы, что им в данную минуту выгодны, а пройди в них надобность, не задумываясь, их отбросят. Женщины же готовы старательно хранить все законы, даже те, что им заведомо неудобны, и их-то, пожалуй, старательнее всего. Если же и решаются пойти против светских правил, хотя бы и пустых, то делают это с отчаянностью, как бы бросаясь в пропасть.

«Вот я остригла себе волосы и стала курить – думает новоиспеченная нигилистка, – значит, для меня всё пропало. Чтобы я теперь ни делала, мне уже не вернуть себе прежнего уважения, а потому, vogue la galère![175]»

Сколько смирных женщин, позволив куафёру[176] выкрасить свои волосы в модный рыжий цвет, неожиданно приобретают манеры и разговоры кокоток!

Южная весна, музыка, рулетка, веселая жизнь, а главное, постоянное пребывание в обществе очаровательного человека стали сказываться, и Ирина незаметно для себя с каждым днем всё сильнее влюблялась в Сергея Григорьевича. Прежде мечтая о любви, она всегда представляла себе страстные споры с любимым человеком по поводу разных «проклятых вопросов» и, как следствие их, полное его подчинение всем воззрениям Ирины. Теперь она с изумлением увидела, что ни одна заветная идея не была ей больше дорога, и всё готова была она уступить, лишь бы Гжатский оставался по-прежнему весел и доволен. Давно уже перестала Ирина слушать, что он говорил и интересовалась лишь, как он говорил. С глубочайшим вниманием следила она за его движениями, жестами, улыбками. Вечером, ложась в постель, Ирина долго не могла уснуть, припоминая элегантную фигуру Гжатского, оскал красивых ровных зубов его, папиросу, которую он так картинно курил… Вся кровь ее загоралась, в глазах темнело, и сердце больно сжималось. Père Etienne был прав, подозревая в ней сильный темперамент. Возможно, что Ирина принадлежала к числу тех целомудренных сладострастниц, каких немало существует на свете. Замечательно, что эти сладострастницы, ведя добродетельную жизнь и глубоко от нее страдая, всегда свои страдания приписывают какой-нибудь высшей причине, вроде потери веры в Бога, разочарования в людях, в торжество добродетели, и очень бы удивились и обиделись, если бы кто-нибудь предложил им излечение их «высшей» тоски столь простым и прозаическим способом. Целомудрие же свое они ревниво хранят, смутно понимая, что дав страсти над собою власть, попадут ей на веки в рабство и инстинктивно ее страшатся.

XX

Был душный серый день. Горы и море с утра заволокло дымкой. Воздух стоял неподвижно и дышать становилось тяжело.

Ирина тотчас после завтрака уехала с Сергеем Григорьевичем в Ниццу с целью примерить «сорок третий костюм и семьдесят четвертую шляпу», как уверял ее Гжатский. К пяти часам они устали от беготни по магазинам и пришли пить чай в Jetée-Promenade.

Казино доживал свои последние дни. Оркестр играл в огромном зале для двух старушек, мирно спавших в партере. Роскошные залы напоминали Сахару в знойный летний день. Лакей обрадовался им, как родным, и поспешил усадить на лучшее место у окна.

Перед ними тянулась прекрасная Quai des Anglais[177], с заколоченными отелями, чахлыми пальмами и откуда-то к вечеру набежавшей публикой. Волны лениво плескались о берег, обдавая полуголых детишек, игравших на пляже. В открытое окно несся соленый запах моря. Гжатский и Ирина молчали, отдыхая и наслаждаясь поднявшейся легкой морской brise…

Чьи-то шаги, гулко отдававшиеся по пустым залам, заставили их обернуться. По променуару[178] шла высокая эффектная брюнетка в белом костюме и огромной шляпе на тяжелой массе волос. То была южная красавица во всем ее расцвете. Краски, покрывавшие ее лицо, служили ей больше вывеской, чем украшением. Несомненно, что без них она была бы еще лучше. Красавица двигалась царственной походкой женщины, привыкшей обращать на себя повсюду внимание. Небрежно опустилась она в соломенное кресло, заложила ногу на ногу и повелительно, не глядя на лакея, заказала уиски и сода.

– Вот какие богини водятся еще в Ницце, – говорил Гжатский, внимательно разглядывая незнакомку, – а я-то называл ее Аравийской пустыней.

– Да она вовсе не из Ниццы – отвечала Ирина, – а из Монте-Карло и живет в одном отеле с нами.

– Вы почему знаете? – удивился Сергей Григорьевич.

– Я как раз сидела на балконе, когда вчера вечером омнибус гостиницы привез ее с железной дороги. Помню, меня поразили размеры ее шляпной картонки. Теперь я им более не удивляюсь.

Гжатский нахмурился.

– Никогда я не думал, что такой респектабельный отель, как наш, станет пускать подобных «дам», – сердито проворчал он.

– Да нам какое до нее дело, – смеялась его гневу Ирина.

– Нет, позвольте! Никому не может быть приятно, что под одной крышей с его невестой, с той, что ему дороже всего, живут подобные твари и ежеминутно могут попасть ей на глаза.

– Э, полноте! Что за старомодные предрассудки! Уверяю вас, что эта дама меня не развратит. Я, напротив, жалею ее, что она принуждена вести такую ужасную жизнь. Почем я знаю: если бы родители не позаботились оставить мне состояние, может, и мне пришлось бы заниматься тем же ремеслом.

– Не смейте этого говорить! Не оскорбляйте меня! Точно я вас не знаю! Да вы с голоду скорее бы умерли, чем пошли на позор. Вся эта жалость к падшим женщинам – преступная и глупая жалость. На свете так много работы, что всякий человек, если только желает трудиться, найдет себе пропитание. В том-то и дело, что эти негодницы не желают труда, а требуют жирной, праздной и веселой жизни.

Гжатский разгорячился и покраснел. Красавица обернулась в их сторону и с любопытством прислушивалась к «ссоре» на незнакомом ей языке. Слуга поставил перед нею соду, маленькую рюмку уиски и ушел. Она залпом выпила стакан и вынула золотой кокетливый портсигар. Держа в зубах тоненькую папиросу, красавица искала на столе спичек. Не находя их, она встала, спокойно, как к знакомому, подошла к Гжатскому и попросила огня.

Гжатский стал мрачнее тучи. Очень нелюбезно протянул он коробку спичек смелой незнакомке, не обратил никакого вниманья на ее «merci monsieur», произнесенное с очаровательной улыбкой, и поспешил увести Ирину из казино.

– Черт знает, до чего они здесь, на Ривьере, обнаглели! – горячился он шагая по набережной. – Этакая дерзость! Видит, что я нахожусь в обществе порядочной женщины, и осмеливается приставать.

– Да полно, полно! – успокаивала его Ирина, – какого знания света можно требовать от этих несчастных? Вчера еще, может быть, она стирала белье в прачечной – где же ей было научиться хорошим манерам?

– Ей, прежде всего, следует знать свое место и не забываться. Но довольно об этом! Завтра же я переговорю с управляющим гостиницы, и если он, действительно, собирается превратить отель в публичный дом, то нам лучше поискать себе другое помещение.

Вечером они, по обыкновению, пошли на рулетку. Народу в залах было так мало, что даже пустовали стулья возле игорных столов. Ирина села рядом с крупье, любезно ей улыбавшимся, как обычной посетительнице. Она с азартом принялась было играть, но удача покинула ее в этот вечер, и Ирина скоро всё проиграла. Подняв глаза на Гжатского, который по обыкновению поместился против нее, чтобы с укором и неодобрением следить за ее игрой, Ирина увидала рядом с ним давишнюю смелую даму. Она переоделась в роскошное открытое черное платье, лиловую накидку и огромную шляпу с перьями. Бриллианты дрожали в ее ушах, крупная нитка жемчуга обвивала прекрасную шею. Вечером краски были менее заметны, и красавица так была хороша, что Ирина невольно на нее залюбовалась…

Гжатский хоть и стоял рядом со столь разгневавшей его давича дамой, но ее не видал. Всё его внимание было поглощено оригинальным игроком, сидевшим в конце стола. То был глубокий старик, сморщенный, желтый, совсем пергаментный. Перед ним лежала груда золота, и он не считая, передвигал ее с одной ставки не другую, играя безо всякой системы, а стараясь лишь ставить поближе, куда легче было дотянуться его скрюченной ревматизмом руке. Как ни странно, но он почти всегда выигрывал, так что многие принялись ставить на одни с ним нумера.

Почувствовав взгляд Ирины, Гжатский ласково ей улыбнулся, но, заметив, что она смотрит не на него, а рядом с ним, повернул голову и встретился глазами с красавицей. Гжатский покраснел, нахмурился и отошел от стола. Ирина догнала его, и оба, молча, спустились в сад. Сделав несколько шагов по направлению отеля, Гжатский, вдруг, остановился и с горечью воскликнул:

– Да неужели же мы так сейчас и закупоримся в этом проклятом отеле! Теперь только одиннадцать часов, пойдемте куда-нибудь поужинать; ну, хоть, в Grill-room; мы там еще ни разу не бывали.

Ирина с недоумением посмотрела на Гжатского. Еще накануне он восторгался гостиницей, ее комфортом, чудесными видами, близостью к парку. Почему же вдруг он возненавидел отель? Но, привыкнув за последнее время ни в чем Сергею Григорьевичу не противоречить, она послушно повернула к Café de Paris.

Крытая терраса приветливо светилась огоньками. Звуки модных вальсов и опереток лились оттуда. За круглыми столиками сидело немало народу. Всё это была обычная монтекарловская разнокалиберная публика. Корректные англичане в смокингах; немцы, заигравшиеся в рулетку и опоздавшие на поезд в Ментону, ужинавшие в обществе своих толстых жен в безобразных, канареечного цвета, блузах и шляпах, съехавших насторону. Хорошенькие, сильно подкрашенные девицы в вечерних открытых туалетах, входившие со скучающим видом и не глядя, сбрасывавшие свои роскошные манто на руки лакеев. Они садились за стол и с брезгливой миной изучали меню. То были содержимые рулеткой дамы, из тех, про которых французы говорят, «qu’elles ne sont pas fixées»[179]. На их молодых, унылых лицах ясно читалось глубокое утомление роскошной, вечно одной и той же жизнью.

Посреди террасы ужинала странная компания. Мужчины в поношенных жакетках и ярких галстуках, в пыльных сапогах, с грязными ногтями. Дамы рыжие, вульгарные, крикливые. Весь стол их был заставлен изысканными блюдами, которые они ели вперемешку, не позволяя уносить их лакеем. Лангуста, спаржа, страсбургский пирог, огромная земляника, ананас, шампанское и ликеры – всё это елось неумело и неряшливо. Прочие посетители смотрели на них с недоумением; прислуга перемигивалась. Но более всех были возмущены элегантные французы, что сидели рядом с Ириной.

– Vous verrez qu’ils se moucheront dans leur serviette et embrasseront les femmes au dessert[180], – говорил пожилой француз, внимательно разглядывая их в лорнет.

– Ma foi, j’ai envie de téléphoner au commissaire de police[181], – отвечал другой, – наверно, кого-нибудь зарезали на большой дороге и тотчас, сгоряча, побежали в ресторан насладиться благами жизни.

– Повезло в рулетку, – завистливо вздыхая, говорил третий, – таким всегда удача!

Ресторан, между тем, наполнялся. Вошли две пожилые англичанки с отвислыми щеками и тройным подбородком, небрежно одетые, но в тысячных бриллиантах и мехах. Эти благородные леди столько видали и испытали в своей жизни, что сохранили интерес лишь к двум огромным собакам, которых они, вопреки правилам, привели с собою в ресторан. Псы рвались у них из рук, вылезали из ошейников и совали морды в тарелки ужинающих. Те протестовали, но безуспешно: слуги, видимо, обожали этих собак, ласкали и называли их по именам. Метрдотель отвел англичанкам лучший стол и, почтительно наклоняясь, принимал заказ. Музыканты в красных с золотом кафтанах заиграли с новым рвением. Скрипка то пела, то плакала, то танцевала. Некоторые посетители аплодировали; другие подзывали скрипача и давали ему на чай. Увы! Этот артист, извлекавший из своей скрипки столь прелестные звуки, с восторгом принимал подачки.

Рядом с Гжатским, облокотясь на стол, сидел в задумчивости молодой и красивый немец. Он пришел раньше всех и заказал на двоих тонкий ужин. Шампанское давно уже стояло в холодильнике, алые розы были разбросаны по белоснежной скатерти, а «она» всё не шла. Бедный немец волновался, вскакивал, выбегал на крыльцо и в десятый раз принимался допрашивать метрдотеля, которому успел сильно надоесть.

– Mais, m-r le baron, j’ai déja eu l’honneur de vous dire, – устало отвечал он ему, – viendrai, si je puis – tel est le message, pris au téléphone[182].

Соседи подсмеивались, лакеи с улыбкой посматривали на бедного молодого человека. Шампанское два раза уносили и приносили обратно, публика редела, музыканты доигрывали последние пьесы, когда, наконец, к крыльцу подъехала коляска. Влюбленный с восторгом бросился навстречу входившей блондинке в белом платье и такой же шляпе. То была Гретхен, голубоглазая и нежная, из тех французских Гретхен, что редко доходят до падения, а всю прелесть любви видят лишь в одном «минодировании[183]». Смутно чувствуют они, что в нем главная их сила, и не спешат уступить.

– Нашел в кого влюбиться, бедняга, – жалел барона Гжатский, – у ней на грош нет темперамента.

Но «бедняга» чувствовал себя на седьмом небе. Он угощал свою даму, подливал ей шампанского, сам почти не ел, с нежностью смотрел на Гретхен и глубоко вздыхал. Он был бы смешон, если бы не искренняя страсть, которой светилось всё его молодое и наивное лицо. Облокотясь на стол, он в чем-то горячо убеждал свою даму и вдруг вполголоса задекламировал.

– Сейчас виден немец, – смеялся Гжатский, – пора нам уходить, не то придется прослушать всего Гёте.

Но Сергей Григорьевич ошибался. Молодой человек на недурном французском языке декламировал известное «Déclaration» Richepin[184]:

L’amour que je sens, l’amour qui me cuit,

Ce n’est pas l’amour chaste et platonique

Sorbet à la neige, avec un biscuit,

C’est l’amour de chair, c’est un plat tonique.

C’est l’amour brûlant comme un feu grégeois,

C’est l’amour féroce et l’amour solide

Surtout ce n’est pas l’amour des bourgeois

Amour de bourgeois, jardin d’invalide.

Ce n’est pas non plus l’amour de roman

Faux, prétentieux, avec une glose

De si, de pourquoi, de mais, de comment

C’est l’amour tout simple et pas autre chose.

C’est l’amour puissant, c’est l’amour vermeil.

Je serai le folt, tu seras la dune,

Tu seras la terre et moi, le soleil

Et cela vaut mieux, que leur clair de lune![185]

Гретхен притворилась испуганной, но Ирина молча посмотрела на Гжатского, и оба подумали: «Это правда!» Вино, ужин, музыка начинали на них действовать. Они мало говорили, с таинственной улыбкой смотрели друг на друга и, сами того не замечая, вздыхали не хуже соседнего немца.

Из ресторана они вышли разнеженные, прижимаясь друг к другу и напевая только что слышанные мотивы. Ночь стояла темная, жаркая, душная. Идти было недалеко. Отель их по случаю мертвого сезона рисовался среди деревьев мрачный и тихий. Лишь дверь, выходившая в сад, стояла полуотворенной, и из нее лился на дорогу электрический свет ночника. Подойдя ближе, они заметили, что не все еще спали в гостинице. Давишняя красавица стояла неподвижно на крыльце, облокотясь на перила и точно кого-то поджидала. Она сняла свою огромную шляпу и накрыла волоса черным кружевом. В зубах она держала пунцовую розу. Гжатский, не глядя на нее, прошел в отель вперед Ирины. Красавица с насмешливой и торжествующей улыбкой посмотрела ему в след.

– Знаете, кого она напоминает? – говорила Ирина, идя по коридору рядом с Гжатским. – Кармен в первом акте, когда та соблазняет Дон Хозе.

Сергей Григорьевич неожиданно рассвирепел.

– Кармен? Скажите, как поэтично! Не Кармен она, а, просто с-чь!

– Что с вами, Сергей Григорьевич?!

– Что? Не салонное слово сказал? Ну, я его назад не беру: оно прекрасно выражает мою мысль. Однако, довольно разговоров! Пора спать. Вот ваша дверь. Покойной ночи!

XXI

Но пожеланию Гжатского не суждено было исполниться. Ужин ли, музыка или крепкий черный кофе были тому причиной, но только Ирина никак не могла уснуть в эту ночь. Она пила сахарную воду, ставила холодные компрессы на голову, ворочалась, вставала, отворяла окна – всё было напрасно, и сон упорно «бежал ее очей». Наконец, в четвертом часу, накинув пеньюар, села она с книгой на диван, надеясь уснуть на заре, как часто с ней бывало после бессонной ночи.

Но и книга не заинтересовала ее. Возбужденный мозг не в силах был следить за всеми перипетиями кисло-сладкого английского романа. Предоставив героине пить на лугу двадцатую чашку чая в обществе героя, только что выигравшего «сэт» в теннисе, Ирина отложила в сторону книгу и задумалась. Вспомнилась ей Россия, отъезд из Петербурга, первые впечатления Рима, Père Etienne, встреча с Гжатским…

«Как всё неожиданно устроилось, – с тихой улыбкой думала она, – мы-то, наивные, суетимся, делаем планы, мечемся из стороны в сторону и серьезно воображаем, что в состоянии устроить свою судьбу. А Бог, между тем, всё делает по своему, по хорошему, ибо наши характеры, наши потребности лучше ему известны, чем нам. Так вот и теперь: в то время, когда я считала свою жизнь уже законченной, Он посылает мне такого чудесного человека. В самых пылких мечтах моих я не представляла себе идеальнее мужа. В нем всё есть: и красота, и ум, и прекрасное сердце. Возможно ли сравнить его с ничтожными петербургскими чиновниками, с их вульгарным карьеризмом, с их жадностью к деньгам и мелкой завистью друг к другу. О, милый Сергей, ты – солнце рядом с этими червяками!

…И какие у него строгие идеалы, – продолжала свои мечты Ирина, – как сурово осудил он давишнюю несчастную женщину! Слишком, пожалуй, сурово, но это доказывает, как серьезно он смотрит на любовь. О, милый, милый!

…Как, однако, ошибались священники, называя мою веру языческой! Я чувствовала, что была права. Бог хотел испытать меня долгим отчаянием, долгой мучительной тоской, но, наконец, видя, что я не ожесточилась и по-прежнему осталась честной и доброй, послал мне в награду дивное счастье. Моя вера была правая, мой Бог победил!»

Ирина ликовала, торжествовала, и никогда еще жизнь не казалась ей столь прекрасной! Она вдруг почувствовала, что то была самая счастливая минута в ее существовании, и что лучше уже не будет…

Ирина встала, открыла дверь на балкон и вышла. Ночь еще продолжалась, но можно было уже разглядеть деревья. День рождался серый и угрюмый.

«Сейчас встанет солнце, – подумала Ирина, – как, должно быть, оно красиво с большой террасы казино!»

Мысль посмотреть восход солнца овладела ею. «В самом деле, столько лет прожила она на свете, а восхода никогда не видала. Как удивится Сергей, когда она расскажет ему свои впечатления!»

Ирина принялась поспешно одеваться. Накинув сверху платья пальто, прикрыв волоса шарфом, она вышла в коридор. Ночник погас, но через стеклянную дверь, ведущую в сад, лился сероватый свет. Ирина тихо скользила по длинному коридору, как вдруг одна дверь направо привлекла ее внимание. Дверь эта отворялась тихо, медленно, осторожно… Что-то страшное, преступное почудилось ей в этой осторожности. Ирина остановилась в тени большого шкафа и не сводила с нее глаз.

Дверь, наконец, отворилась до половины, и вчерашняя красавица вышла в коридор. На ней наскоро был наброшен кружевной капот, длинные сбившиеся волосы тяжелой массой висели на спине. Красавица внимательно оглядела коридор, затем обернулась назад, что-то сказала, и из комнаты вышел… Гжатский. В свою очередь он что-то прошептал ей, и оба тихо засмеялись. Осторожно ступая по ковру, Сергей Григорьевич прокрался к лестнице и скрылся за ее поворотом. Красавица закрыла дверь…

Ноги подкосились у бедной Ирины. С трудом их передвигая, опираясь на стену, еле добралась она до своей комнаты и в изнеможении повалилась на диван…

Давно уже взошло солнце и сквозь ставни пробралось в комнату. Давно пели птицы, шумели и смеялись люди, а Ирина всё лежала неподвижно. Мысли вихрем летели через ее голову, и не на одной не могла она остановиться. Наконец, стала она сознавать удар, что на нее обрушился.

«Так вот ты какой! – наивно, по-детски, шептала Ирина, – а я-то так в тебя верила, так высоко ставила…

…Да ведь это же пустой анекдот, глупость, последствие веселого ужина», – пробовал успокоить ее разум, но Ирина его не слушала: «Если только ужин, то почему же Сергей не пришел к ней, к своей невесте? Какое ей дело до венчанья? Разве давно уже не принадлежит она Гжатскому всецело? Но он к ней не пошел. Он считает ее старухой и чувствует отвращенье».

И при этой мысли такое отчаянье овладело Ириной, что она упала на ковер и каталась по полу, стуча головой и стараясь хоть этим заглушить мучительную боль. «Ты смешна, ты старуха, ты комична, со всеми твоими модными нарядами», – со злобою повторяла Ирина. Она поднялась с ковра, подошла к зеркалу и с отвращением рассматривала свое облитое слезами, измученное, страшно постаревшее за эту ночь лицо. «Так вот какая роль отводилась тебе в жизни Сергея, – с горечью шептала своему искаженному изображению Ирина, – идеал, копия его матери, статуя чистоты и благородства, стоящая на пьедестале и окруженная почетом и уважением. Ох, уж это вечное уважение! Как давно оно мне надоело! Любви я хочу, месяц любви, день любви, час любви! Но, увы, любовь будет всегда отдаваться прохожим Кармен, на мою же долю никогда не достанется. А если так, то не стоить и жить!»

Горькая обида на Бога охватила Ирину. «К чему это издевательство? – стонала несчастная. – Ведь Ты знаешь, что если бы я поступила в монастырь, то сделалась бы примерной монахиней. К чему же было смущать меня, посылать мне надежду на счастье с тем, чтобы потом надо мною посмеяться. Точно я и без того не была достаточно несчастна! Вся жизнь моя была сплошным мучением, глубокой, никогда не прекращавшейся, тоской! Но Тебе показалось этого мало, Тебе нужны виртуозные пытки… Да кто же, кто же Ты, наконец, если позволяешь себе так бессовестно издеваться над людскими сердцами! Нет, ты не Бог, не то благородное и великодушное существо, которое я создала по образу моему и подобию. Ты – злой паук, высасывающий кровь из людей. Ну, так вот же, я докажу, что я сильнее Тебя. Я убью себя и лишу Тебя наслаждения видеть впредь мою пытку!»

…«Опомнись! – робко шептал ей разум, – посмотри трезвее на жизнь. Не так уж развратен твой Гжатский. Никто бы не помешал ему проводить всю свою жизнь среди красивых Кармен, и однако ты сама видела, как страстно боролся он за тебя всю зиму, как упорно желал тобою овладеть. Он понимал, что только с тобою может быть счастлив. Ну, вот, и ты в ответ также страстно борись за него, упорно береги в нем ту божественную искру, что живет в каждом человеке. Борись и твердо знай, что ты, чистая и целомудренная, сильнее всех красавиц мира, и что окончательная победа принадлежит тебе, а не им!»

…«Не могу! – отвечала Ирина, – не могу, потому что не люблю его больше. Он мне гадок. Я любила сильного, честного, идеального человека. На что мне этот жалкий развратник, который не в силах удержаться от того, что осуждает его же совесть. Могу ли я когда-нибудь забыть его жалкую трусливую фигуру, крадущуюся по коридору после гнусного свидания со своей сообщницей. Светлый образ померк навсегда, и никогда уже не в силах буду я посмотреть на него прежним восторженным взглядом!»

Тот зверь, о котором когда-то говорил Ирине Гжатский, проснулся в ней и стонал, раздразненный и неудовлетворенный…

«Утопиться, броситься со скал в садах Монако», – соображала Ирина, но мысль выйти на солнце, на всю эту южную торжествующую природу заставила ее болезненно поморщиться.

«Они там все счастливы, все ликуют, – со злобой думала Ирина, – ну и пусть остаются со своим счастьем. Я же должна покончить с собою здесь, в этой темной комнате».

Взгляд Ирины скользнул по стенам, отыскивая гвоздь, и вдруг остановился на столе, на стакане с розоватой водой…

По приезде в Монте-Карло у Ирины от морского воздуха появилась маленькая сыпь на лице. Ирина, особенно в это время интересовавшаяся своей наружностью, поспешила обратиться к доктору и тот предписал ей умываться раствором сулемы, предупредив, разумеется, что это сильный яд. Ирина каждый вечер приготавливала стакан для утреннего омовения и теперь он стоял на туалетном столе, маня и соблазняя ее. Не сводя с него глаз, Ирина подошла к столу. Ее пылкое воображение рисовало ей страшные муки, безумные боли…

«Полно, полно, – ободряла себя Ирина, – неужто ты такая жалкая трусиха? Что значат несколько часов физических мучений рядом с безумными душевными страданиями, которые при твоем богатырском здоровье продолжатся, быть может, еще сорок лет. Как ни ужасны они были раньше, всё же тогда существовала надежда на Бога, на чудо Его, на Его власть и могущество. Подумай, какова будет твоя жизнь теперь, когда ты более в Него не веришь?»

Ирина содрогнулась перед страшной картиной. Борясь с животной потребностью жить во что бы то ни стало, она то протягивала руку к стакану, то отдергивала ее. Вдруг странная мысль пришла ей в голову.

«Что если природе известно, что у нее могут быть дети от Гжатского и она не хочет этих детей. Не хочет, потому что цель природы постепенно оздоравливать человечество и этим вести его к счастью, к познанию Бога и путей Его. Не хочет, чтобы потомство Ирины наследовало ее болезнь и также жестоко страдало, как она, не принося никакой пользы миру, не имея сил наслаждаться жизнью, а лишь наводя тоску и отчаянье на окружающих. Что если природа послала ее сегодня смотреть восход солнца, приготовила ей этот стакан и теперь торопит его выпить?»

Обидно стало Ирине при этой мысли. «Почему же, почему, – спрашивала несчастная, – такая нежность к этим еще несуществующим людям и такая холодность, такое равнодушие к ней, Ирине, столь мучительно и долго страдавшей?»

И ей хотелось опрокинуть стакан, разлить соблазняющей ее яд и остаться жить на зло природе…

В дверь постучали.

– Ирина Павловна, вы всё еще спите? – раздался веселый голос Гжатского. – Ну, как вам не совестно! Утро – то какое восхитительное! Совсем, как у Фета: помните?

Я пришел к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом…

Кровь бросилась Ирине в голову. «Он счастлив, он доволен! – думала она. – Где, в чьих объятиях, почерпнул он свою жизнерадостность?»

И такая обида, такая горькая насмешка почудилась ей в веселых беззаботных словах Сергея Григорьевича, что Ирина, не задумываясь, схватила стакан и залпом его выпила…

Дверь отворилась, и в комнату вошел Гжатский…

– Ба, да вы совсем готовы! Что же вы мне не отвечаете? А я-то, как испанский гидальго, декламирую перед вашей дверью. Да что с вами? Отчего у вас такой трагический вид?

Ирина, молча, смотрела на него, скрестив на груди руки.

– Я видела, откуда вы вышли на заре, – прошептала она дрожащими губами.

– Видели? – и Гжатский сильно покраснел. – Ну, что ж! Теперь вы, разумеется, считаете меня подлецом? Я оправдываться не стану. Об одном лишь прошу вас, об одном молю: не унижайте вы себя в моих глазах ревностью к этой твари. Если бы вы только могли понять, какая пропасть существует между вами и ею! Для меня она даже не женщина. Это – рюмка водки, которую надо выпить; папироса, которую необходимо выкурить в известную минуту… Простите, я не должен вам этого говорить; но как же это вы, девушки, ухитряетесь прожить жизнь и ничего в ней не понять! Чем, чем мне доказать вам, что эта гадина для меня не существует! Ну, хотите, сейчас же, сию минуту, уедем отсюда куда вам угодно, хоть на Нордкап, хоть в Центральную Африку. Уж туда-то она за нами не погонится!.. Да что с вами? Что с вами? Что с вами?

Ирина с криком упала на пол и корчилась на ковре. Гжатский бросился на колени рядом с нею и обхватил ее.

– Ирина, дорогая, милая Ирина, скажи мне, что с тобой! Не пугай меня!

– Я погибла, – с испугом шептала Ирина, судорожно цепляясь за Гжатского и как бы только теперь поняв, что она над собою сделала – я умираю! Я отравилась сулемой!

– Как отравилась? Нарочно отравилась? Да неужели же из-за этой проклятой француженки?!

– Да, – со стыдом призналась Ирина.

Гжатский с ужасом смотрел на ее искаженное лицо. «Безумная! безумная!» – повторял он, как потерянный… Наконец опомнился, вырвался из ее рук и бросился к двери.

– Доктора! Доктора! – слышался его отчаянный крик в коридоре.

– Поздно, слишком поздно… – шептала Ирина.

И предсмертные страдания завладели ею…

Рим, 1912 г.

Адвокатка

Смирись, гордый человек!

Потрудись, праздный человек!

Из Пушкинской речи Достоевского.

I

Яркая луна плыла над заснувшим морем, освещая пустынную набережную и чахлые пальмы Promenade des Anglais[186]. Двери сверкавших огнями отелей беспрестанно открывались, выпуская иностранцев, спешивших на площадь Массена. Сегодня вечером Его Величество Карнавал XLI[187] торжественно въезжал в свой добрый город Ниццу. Рано утром герольды в роскошных одеждах ездили в сопровождении трубачей по всему городу и, остановясь на перекрестке, читали собравшейся публике следующий любопытный манифест:

Seigneurs et Dames de cette Cité!

Seigneurs Etrangers des cinq parties du monde, qui n’êtes point d’ici!

A vous mon augustissime maître, Carnaval XLI fait savoir par ma voix, qu’il arrivera ce soir même dans son aimable royaume. Sa Majesté apporte avec Elle d’abondantes provisions de sourires, des ballots de belle humeur, des cargaisons de mots d’esprit et de calembours.

Que dès ce soir donc la ville entière se trémousse!

Que l’allégresse la plus folle secoue les jambes des jeunes et des vieux! Que chacun frétillé à perdre haleine! Et vous, femmes, soyez toutes souriantes et jolies! Et vous, maris, cessez d’être grognons et jaloux! Les temps sont arrivés de la douce folie et des plaisirs sans fin.

Mon illustrissime Maître demande et ordonne que tout le monde soit gai lejour et la nuit. ll regardera comme des ennemis et dangereux pour l’ordre public les hypocondriaques, les grises mines, les mélancoliques, les empêcheurs de danser en rond! Ceux – la seront incontinent expulsés du royaume de peur qu’ils ne contaminent les autres.

Accourez donc en foule ce soir, bons et fidèles habitants de Nice-la-Belle![188]

Шутливый тон манифеста был мигом подхвачен газетами. Длинные передовые статьи серьезно толковали читателям, как огорчены были провансальцы тем, что на днях лишь избранный президентом республики Raymond Poincaré[189] – уроженец восточной Франции, и как Комитет Карнавальных торжеств решил их утешить, устроив иллюминацию в виде рыб и раков, запутавшихся в сетях и тем напомнить огорченным южанам их любимый суп bouillabaisse[190]. Или как, согласно первоначальной идее, Карнавал должен был въехать в Ниццу под видом Мулай-Гафида[191], как тот протестовал, и французское правительство, боясь новых осложнений в Марокко, умолило Комиссию празднеств отказаться от своего намерения.

Все эти глупости писались с тем остроумием и мастерством, на которое способны лишь одни французы. Публика хохотала, читая газеты, и, весело настроенная, спешила на встречу необычайному владыке, который, хоть и был всегда горячо любим подданными, но, увы, царствовал лишь тринадцать дней, сгорая затем по воле своего неблагодарного народа.

Place Masséna[192] была застроена трибунами и полна зрителями. С вершины трамвайного павильона, где находилось мое место, видна была вся роскошная, пестрая иллюминация. Чудовищные розовые рыбы, омары и зеленые пауки переливались огоньками, режа глаза и вызывая слезы. Огромный дракон вертелся и извивался под восторженные аплодисменты публики. Четыре оркестра перебивали друг друга, производя вместо музыки дикий рев. Их соперниками явилась толпа масок со скрипками, барабанами и трубами, кочующая по площади. Она знала только один мотив, но так заразительно играла, и пела и танцевала, что вся собравшаяся публика тоже подпевала и подплясывала.

Наконец, из ярко освещенного туннеля Avenue de la Gare[193] показалась процессия. Ракеты высоко взвились, с шумом разрываясь. Бенгальские огни зажглись во всех четырех углах площади. Оркестры старались переиграть друг друга, а высоко над трибунами, гудя, промчался аэроплан.

Процессию начинали давешние герольды. За ними следовала блестящая свита Карнавала: прелестные голубые стрекозы с прозрачными крыльями, верхом на ослах; рыцари Мака, Василька и Маргаритки – национальных цветов Франции; рыцари разноцветной ниццкой Гвоздики и рыцари Апельсина в желтых атласных камзолах с зеленой мантией и с колоссальными апельсинами в виде головных уборов.

За войском шли маски самых разнообразных форм и величин. Кокетливые лангусты, державшие на своих усиках маленьких поваров; свиньи с бантами на шеях; коты в огромных шляпах; укротительницы змей, астрологи с подзорными трубами, венгерские музыканты – всего и не перечтешь. Маски были остроумные, подчас злые. Такова, например, группа людей с лошадиными головами, изображающая les courses du Var[194]. Боже! В каком виде были бедные лошадки! Кто шел на костылях, кто опираясь на палку. У одного завязаны зубы, у другого – горло. Инвалиды встречены были всеобщим смехом – скачки в этом году были действительно не из блестящих.

Но вот и Карнавал верхом на зеленом драконе, в красном фраке, с глупой улыбкой на пунцовом лице, с короной на сером цилиндре. Одной рукой он вертел что-то вроде шарманки, из которой вылетала тоненькая, стройная фигурка модной дамы. То была машина, изобретенная Карнавалом с целью придать толстым женщинам стройность и худобу, требуемую модой. Внизу за Карнавалом копошились какие-то лилипуты.

«Как, однако, хорошо сделаны эти лилипуты! – подумала я, берясь за бинокль, – совсем как живые!» Но, вглядевшись, я увидала, что то был действительно живой оркестр, и лилипутами музыканты казались лишь по сравнению с гигантской фигурой Карнавала.

Вслед за супругом проехала Madame Carnaval в своей изящной золоченой колеснице, украшенной розами. Она, видимо, успела уже побывать в машине, изобретенной ее мужем: стройная, в обтянутом модном платье, хорошенькая, с рыжими волосами, она слегка приподнялась навстречу своим подданным, держа в руках колоссальных размеров муфту, кружевной зонтик и сумку.

За нею следовала колесница, изображавшая les Pilules du Diable[195]. Великолепный черт, величиною с дом, в зеленом атласном камзоле, сидел посреди гигантских розовых коробок от пилюль, и в каждой коробке бешено плясало трио зеленых чертенят.

Много других колесниц проезжало мимо, конкурируя на призы. Шесть рабочих лошадей с трудом везли трехэтажные сооружение с бесчисленными башнями и балконами, на которых маски в ярких костюмах неистово отплясывали канкан. Большинство колесниц грешило тем, что уж слишком много хотело выразить. Чего, чего тут ни было! И верблюды, и арабы, и наяды, и лангусты, и свиньи, и грибы. Всюду виднелись остроумные надписи, но разобрать их было трудно, и колесницы оставляли пестрое и смутное впечатление.

Сопровождаемый смехом, пением, свистом и шутками, Карнавал дважды объехал площадь и был торжественно ввезен в огромную, задрапированную красным сукном, ложу. Два полицейских стали на караул, чтобы отныне дежурить при нем, сдерживая отцов и матерей, приводивших в течение тринадцати дней своих детишек на поклонение Его Величеству.

– Как всё это глупо! – раздался за мной русский недовольный голос. Я обернулась. Говорила красивая стройная брюнетка в элегантном котиковом пальто и в маленькой белой атласной шляпе с эгреткой.

– Почему же глупо? – с раздражением спросил ее спутник, тоже молодой и красивый.

– Да, так… всё вообще… К чему все эти тряпки, шум, нелепая иллюминация, дикая музыка?

– Да ты чего же собственно ожидала? – допытывался спутник.

– Не знаю… Чего-нибудь другого… остроумного, забавного…

– Ну, еще бы! Подавай нам с неба луну!.. Да нет, что луна! Луна банальна. Нам нужна планета, да такая, что никогда не существовала и существовать не могла! Неизвестно зачем истратили тридцать франков на места…

– Не серди меня, Тим! Порядочный человек не должен помнить о деньгах.

– Да, если бы мы были Ротшильды! А то, сама знаешь, средства наши невелики. Гораздо было бы лучше остаться в Jardin Public[196], как я предлагал, и даром всё видеть.

«Вот типичные русские! – подумала я, – оба молоды, красивы, живут в дивном климате, видят интереснейший карнавал, при этом недовольны и ссорятся!»

Как ненавижу я это хроническое недовольство жизнью! Потому ли, что моя бабушка была шведка[197] и передала мне в наследство бодрую норманскую кровь или по другой какой причине, только судьба наградила меня молодой душой, которая чем дольше живет, тем сильнее наслаждается жизнью. Неудивительно, что мне противна русская тоска и вечное брюзжанье. Тоска эта, по мнению патриотов, должна изображать необычайную гениальность русского народа, его стремление к высшим идеалам и нежелание довольствоваться малым. По моему же мнению, тоска эта – инстинктивное чувство юного, небольшого еще, сравнительно, племени, по воле судеб растерявшегося на необъятном пространстве.

«Живы ли вы еще, православные христиане? – жалобно стонет русская душа, – или погибли под вечными снегами, бурями и непогодами?»

И я подчас испытываю то же чувство одиночества и затерянности. Но как-то всегда, рядом с грустными, за душу хватающими, русскими мелодиями мне слышится бодрая варяжская песнь Рогнеды:

Рогволоду ли страшиться

Бурной ночи моря?

Рогволод несется смело,

Без боязни пенит море,

Раздался могучий клич[198].

И вновь душа моя оживает и радуется. Если с одной стороны предком моим был кроткий, смиренный Илья Муромец, что тридцать лет сидел на печи, пока не почувствовал в себе богатырскую силу, то другой мой предок несомненно смелый энергичный Рогволод, и он-то, верно, наслаждался теперь со мною ниццким карнавалом.

Жаль мне стало моих глупых соотечественников! Все веселились в этот тихий южный вечер. Яркая толпа масок плясала по всей площади. Итальянская душа Ниццы проснулась под французской меркантильной оболочкой. Давно уже не слышно было французского языка: говорили по-итальянски и по-провансальски.

Я зашла выпить чаю в кондитерскую Vogade. Залы были набиты битком. В углу играл оркестр, и под его игривые звуки всё кафе пело, свистало и хохотало. Все были покрыты конфетти, и все очень веселы. Лакеи сновали между столиками, обливая посетителей шампанским и оранжадом. Входившие маски вступали в веселые разговоры с незнакомыми им людьми.

– Vous savez, madame – конфиденциально сообщало мне какое-то домино, без церемонии садясь к моему столику, – j’ai commencé â gueuler à deux heures. Il en est onze et je n’ai pas encore fini.

– Et vous n’êtes pas fatigué?

– Moi? iamais de la vie!!![199]

II

Несмотря на недовольство карнавалом, красивая русская явилась через два дня в Вилль-франш[200] на Combat naval feluri[201]. Она опять была в обществе своего мрачного спутника и опять в таких же дорогих местах. На этот раз оба сидели далеко от меня, и я не могла слышать их разговора. Заметила лишь, что та же презрительная брезгливая усмешка не сходила всё время с породистого, правильного и гордого лица красавицы.

А между тем было чем полюбоваться. Если в карнавальных процессиях участвовала толпа, и маски подчас казались вульгарны, то здесь, на рейде, всё было красиво и изящно. Главными устроителями «цветочного сражения» оказались моряки французской эскадры, на время карнавала приплывающей из Тулона в Вилль-франш. Французское правительство любит, очевидно, соединять полезное с приятным. Моряки, вообще, всемирные баловни. В то время, как армия годами стоит в жалких медвежьих углах, умирая от скуки и однообразия, жизнь моряка проходит на ярком солнце, среди тропической природы, при беспрерывной смене впечатлений, в постоянных праздниках и весельи. Немудрено, что они жизнерадостны и до старости сохраняют почти юношескую веселость.

Небольшой бассейн был окружен трибунами с приехавшей из Ниццы публикой. Множество лодок, катеров и барок, затейливо разукрашенных цветами, изображающих то корзину роз, то гигантскую бутылку шампанского, то дракона, то бабочку, медленно плыло мимо трибун. Веселая нарядная толпа наполняла эти лодки. Молоденькие девушки и дети в белых платьях и соломенных шляпах перекидывались цветами с публикой, хохоча и вступая в разговоры с незнакомыми людьми. Юг слишком экспансивен, чтобы довольствоваться одними лишь своими друзьями. Ласковое солнце согревает сердца, ближний становится дорог и мил, и все по-братски разговаривают и смеются, не смущаясь тем, что друг другу не представлены.

Особенно веселы были моряки, и чем старше, тем веселее. Всеобщее внимание возбуждал пожилой уже капитан одного катера, яростно кидавший букеты. Его со всех сторон засыпали цветами. Он ловко отстреливался и хохотал.

– Il est enragé, parole d’honneur[202], – смеялись с трибун.

Катер два раза проехал мимо нас и, наконец, совсем остановился. Что-то испортилось в машине.

– Ah, bah! C’est la première fois que je suis en panne![203] – воскликнул веселый капитан. Взрыв хохота раздался в ответ с трибун.

– Je vous assure, mesdames, que je dis la vérité![204] – сконфуженно уверял капитан, слегка подняв фуражку и смотря на незнакомых ему дам.

На этот раз смеялись все: и трибуны и гости капитана; мичманы отвертывались, чтобы скрыть улыбку.

Один из матросов сбросил куртку и перевесившись через борт, принялся вытаскивать запутавшийся канат. Он поднялся, дрожа от холоду; вода стекала с его волос. Капитан заботливо, отечески накрыл его плащом и надвинул капюшон на мокрую голову.

– Un bouquet pour le sauveur![205] – закричала какая-то дама, и дождь цветов посыпался на матроса.

– Merci, mesdames![206] – галантно раскланивался он перед трибунами, весьма польщенный всеобщим вниманием.

В это время с катером поравнялась огромная барка офицеров местного полка, изображавшая римскую галеру. Она была задрапирована желтой материей и гирляндами зелени. На корме важно стояли два pioupious[207] в желтых туниках, зеленых плащах и в сверкающих на солнце римских касках.

– Ah! ah! la marine![208] – закричали офицеры, как будто встретили своего злейшего врага и ожесточенно атаковали цветами неподвижный катер.

– Ah! ah! l’armée![209] – не менее враждебно отвечали моряки, бросаясь к борту и опустошая корзины с букетиками. Особенно ловко и быстро бросал их один юный розовый мичман.

– Bravo, midship, bravo![210] – одобряли, смеясь, офицеры.

Нас, зрителей, беспрестанно беспокоили продавцы цветов, вееров, леденцов и шампанского, сновавшие мимо, мешая нам видеть рейд и нарядные лодки. Иностранцы ворчали и протестовали.

– Il faut que nous vendions![211] – внушительно отвечали им торговцы.

– C’est juste, il faut qu’ils fassent des affaires![212] – поддерживали французы, терпеливо перенося их приставанья.

Француз с детства воспитывается в мысли, что каждый человек должен кому-нибудь что-нибудь продавать. Это преклонение перед торговлей чрезвычайно поражает иностранца и вызывает в нем презрение к Франции. Англия и Германия торгуют не меньше, но нигде, ни в какой стране, торговля не возведена в такой культ, как во Франции. Нигде бог Меркурий не пользуется таким поклонением.

Битва кончилась. Лодки теснились вокруг большой яхты, с которой раздавались призы. Публика спешила на верх, на шоссе, где ожидали ее вагоны трамвая. Не успели они тронуться в путь, как вся эскадра засверкала огоньками, красиво отражаясь в неподвижном море.

Я возвращалась в Ниццу, довольная оригинальным зрелищем, и в то же время какое-то неприятное воспоминание омрачало мне всю картину: я не могла забыть скорбного взгляда красивой русской.

«Какой вздор! – возмущалась я, – мало ли на Ривьере русских капризниц! Неужели же я позволю им испортить мне карнавал?»

«А что, если она – героиня моей будущей книги, – пришло мне вдруг на мысль – и мне суждено рассказать ее горе? Не потому ли я так интересуюсь этими людьми? Только как же я стану их описывать, когда не знаю ни имени их, ни адреса? А, впрочем, к чему тревожиться! Мое дело писать, a дело судьбы устраивать мне интересные встречи!».

III

На другой день я поехала в Казино на Redoute cyclamen et vert nil[213]. Этот бал дается обыкновенно в самый разгар карнавала и собирает всю Ривьеру. Интерес Redoute составляют два цвета (на этот раз лиловый и зеленый), в которые должны быть одеты все присутствующие, как мужчины, так и женщины. Сочетание обоих красок очень нежно, очень изящно, и картина получается эффектная. Черные фраки, что так печалят современные балы, скрыты под домино и, глядя на толпу танцующих в театре, на зрителей в ложе, можно вообразить себя во времена балов Louis XV.

Народу собралось множество. Огромный зимний сад Казино был переполнен зелеными и лиловыми маркизами, клоунами, коломбинами, цветочницами, пьеро и пьеретами. Все костюмы были сделаны ради этого вечера и блистали новизной и свежестью. Несмотря на толстый ковер, затягивающий пол, наиболее нетерпеливые танцевали в зимнем саду, не дожидаясь, когда отворят двери в театральную залу. Все столики были заняты; мужчины пили шампанское и курили. Дым поднимался к зеленым и лиловым лентам, что украшали потолок и заволакивал электрические люстры.

Но, вот, дверь в театр открылась, оркестр загремел, и начались танцы. Все закружились, но что именно они танцевали, разобрать было трудно. Всякий прыгал, как умел и как хотел. Вальсов упоительных, мечтательных, задумчивых совсем не играли. Задорные, веселые, игривые мотивы заставляли всех подпевать и подплясывать.

В ложах и балконах сидели дамы общества, которые не хотели смешиваться с толпой, а лишь издали посмотреть на красивую картину. Они были в масках, меж тем как танцующие их не признавали, с досадою одевая маску лишь по требованию распорядителей бала. Век маскарадов и интриг, видимо, кончился.

Но и сидевшие в ложах дамы желали разделить всеобщее веселье. Одно изящное домино кидало в публику цветы, другое забрасывало удочку с маленькими плюшевыми медведями, рыбками, обезьянами. Мигом собралась толпа, весело подпрыгивая и ловя приманку.

«Какие у них веселые, живые, смеющиеся лица! – думала я, – точно школьники, играющие между уроками».

Многие из этих школьников были седые, но они-то, кажется, веселились больше других. Во Франции предельного возраста для веселья не существует: веселись, пока хочешь. Много старых дам присутствовало на балу, а одна весьма ветхая англичанка явилась, к моему ужасу, в костюме клоуна и усердно плясала со своей племянницей. Ужасалась, впрочем, одна лишь я: остальные находили ее костюм вполне естественным в карнавальное время.

На сцене возвышались лиловые знамена, разрисованные акварелью и предназначенные к раздаче наиболее удачным костюмам. Члены Комитета в красных фраках сидели на столах и записывали имена проходящих мимо них конкуренток на призы. Те очаровательно улыбались и вертелись перед ними, с целью показать свой туалет во всех деталях. Было много блестящих костюмов: merveilleuse[214] в огромной шляпе с изящной тростью в руке; персидский принц, сверкающий серебром; «эскадра» в атласной матроске, на которой была нарисована акварелью вся Promenade des Anglais, с грациозным кораблем на белокурых кудрях; Клеопатра со змеей; водяная лилия и серебряный орел. На некоторых конкурентках зеленая и лиловая материя имелась в таком ограниченном количестве, что призы могли быть присуждены лишь за стройные ноги, да красивые плечи…

Засмотревшись на веселую, танцующую и поющую толпу, я не заметила времени. Только почувствовав голод, я сообразила, что час, должно быть, поздний, и поспешила в буфет. Лакей усадил меня за маленький столик, но очень удивился, узнав, что я хочу ужинать.

– У нас кроме сандвичей, да шампанского ничего нет – объявил он. Я потребовала и того и другого.

Не успела я кончить свой своеобразный ужин, как в буфете появились «будущие герои моей книги», как я мысленно их называла. Красивая русская дама была в элегантном, лиловом, бархатном платье с зеленой эгреткой[215] в густых, тщательно завитых, волосах. Она села за соседний со мной столик, обмахиваясь снятой с лица бархатной маской.

– Какое счастье видеть наконец черные фраки лакеев! – раздражительно говорила она, – я думала, что помешаюсь на этих двух ужасных красках! Я прежде так любила лиловый цвет, но теперь никогда, никогда более не одену этого платья… Тим! Прикажи подать мне ростбиф!

– Какой ростбиф? – возразил ее спутник, сбрасывая с головы капюшон своего домино, – разве ты не знаешь, что сегодня здесь все кушанья лиловые с зеленым?

– Что ты!! – ужаснулась красавица, но, поняв, что над нею смеются, рассердилась.

– Как тебе не стыдно, Тим! Ты видишь, как я расстроена, и еще более меня раздражаешь!

Я не выдержала и расхохоталась. Резинка, придерживавшая мою маску, оборвалась, и она упала на ковер. «Тим» бросился ее поднимать.

– Благодарю вас! – забывшись, сказала я по-русски.

– Вы русская? – с изумлением воскликнула брюнетка, – вот никогда бы не подумала!

Ее восклицание меня не удивило. Давно уже привыкла я к тому, что в Германии со мною говорят по-английски, принимая меня за дочь Альбиона; англичане считают меня американкой, а американцы – шведкой. Каким образом один и тот же человек может походить на все нации сразу, всегда казалось мне загадкой.

– За кого же вы меня приняли? – полюбопытствовала я.

– За кого? За голландку! Я еще вчера, в Вилль-франш, вас заметила и сказала мужу: посмотри, какое типичное голландское лицо!

Час от часу не легче!!!

– Разве вы так хорошо знакомы с Голландией и ее обитательницами?

– О, да! Мы три месяца прожили на морских купаньях в Швенингене[216].

– Что же, хорошо там?

– Как вам сказать: пляж очень хорош, купанья тоже; зато общество ужасное! Настоящий кошмар, страшно и вспомнить! – и красивая брюнетка закрыла глаза рукою.

Я с удивлением смотрела на нее. «Надо бы съездить когда-нибудь в Швенинген, – подумала я. – Какое такое особенное общество там собирается?»

– Вы не только не похожи на русских лицом, – продолжала моя новая знакомая, – но не похожи на них и образом жизни. Я уверена, что в Ницце сотни русских дам мечтали побывать на сегодняшнем балу и не поехали за неимением кавалера. Вы же спокойно приезжаете одна на публичный бал и в 2 часа ночи ужинаете в буфете. Я никогда бы на это не решилась! Я чувствовала бы себя затерянной и одинокой в такой толпе.

– Я ведь писательница, – отвечала я, – а писательницы имеют то преимущество перед другими женщинами, что всегда путешествуют в обществе, по крайней мере, двух героев своего будущего романа, а потому одиночества не испытывают.

– Писательница! Ах, как это интересно! Скажите, под каким же именем вы пишете?

Я поморщилась, сообразив свою оплошность. Назвать свое имя значило вызвать поток восторженных нелепостей по поводу сочинений моего отца.

Так оно и случилось. Красивая русская оказалась пламенной поклонницей Достоевского. В миллион первый раз пришлось мне выслушать, как она, прочтя в «Преступлении и наказании» сцену убийства старухи-процентщицы, упала в истерике на пол, отдавив при этом ножку любимой собачки. Как после чтение «Бесов» у ней началась бессонница, продолжавшаяся несколько месяцев, так что пришлось посоветоваться с психиатром. Понизив голос, моя новая знакомая призналась мне, что Катерину Ивановну в «Братьях Карамазовых» Достоевский написал с нее, хотя возможно, что в ранней юности она слегка напоминала Лизу Хохлакову.

Я уныло слушала, с благодарностью смотря на молчавшего Тима. По его несколько сконфуженному виду я причислила его к тем, весьма многочисленным в наше время, поклонникам Достоевского, которые нетвердо помнят, какое именно из его произведений считается шедевром: «Обрыв», «Накануне» или же «Смерть Ивана Ильича»…

– Какой красивый бал! – сказала я моей собеседнице, желая переменить разговор. Та презрительно улыбнулась.

– Царство кокоток! – брезгливо отвечала она.

– Помилуйте! Тут по меньшей мере две тысячи народу. Неужели же все кокотки?

– Не все, так большинство. Их циничные манеры и разговоры ясно это доказывают.

– Представьте, а я-то удивлялась, как здесь всё прилично!

– Вы находите? Плохая же вы наблюдательница! Скажу вам откровенно, я таких сцен здесь насмотрелась, что никогда более на подобные балы не поеду. Порядочная женщина не должна подвергать себя подобным циничным зрелищам. Порядочный мужчина тоже, – добавила она, грозно смотря на мужа.

Я собралась уходить и стала прощаться. Мои новые знакомые объявили, что завтра же придут ко мне с визитом.

Я вернулась домой в три часа и мгновенно уснула. Страшный кошмар мучил меня всю ночь. Не припомню точно подробностей; знаю лишь, что все события были лиловые с зеленым.

IV

Борисовы (так звали моих новых знакомых) пришли ко мне на другой день пить чай. Александра Александровна или Алекс, как она с первого же раза попросила себя называть, уверяя, что ненавидит свое имя Александры, была весела, оживлена и, по обыкновению, очень элегантна. Тим тоже казался менее мрачным. Он был не столько красив, как очарователен и принадлежал к типу тех ленивых, белокурых, вялых славян, которые всегда готовы упасть в чьи угодно объятия. Такие мужчины имеют огромный успех среди женщин. Доступность их любви играет несомненно большую роль в этом успехе.

– Что же вы теперь пишете? – любезно щебетала Алекс, – можно узнать сюжет?

– Да пока еще ничего в виду не имею, – отвечала я, – вот вас могу описать, если позволите.

– Ну, что нас описывать – мы такие неинтересные! В нашей жизни романтичного было только начало. Тим меня семнадцатилетней девочкой увез от родных, и мы тайком венчались в сельском храме. Помнишь, Тим! – нежно улыбнулась она мужу.

– Мало ли глупостей делают люди в молодости! – сердито проворчал Тим.

Алекс вспыхнула; глаза ее засверкали. Я поспешила перевести разговор.

– Довольны ли вы вашим отелем? – спросила я.

– Да, ничего… Комнаты хорошие и кормят недурно. Зато общество ужасное! Страшно и вспомнить!

«Как, опять общество ей не угодило?» – с удивлением подумала я и вслух прибавила:

– Ну, и я обществом похвалиться не могу. В здешнем отеле, кроме старых англичанок в очках, да клерджменов[217] в отпуску никого нет.

– Но это великолепно! – воскликнула обрадованная Алекс, – знаете что? Не переехать ли нам в ваш отель? Мы с мужем так скучаем среди иностранцев, a здесь мы все втроем можем обедать за одним столом… Конечно, если вы ничего против не имеете. Эти табльдоты такие бесконечные…

Я, разумеется, согласилась, и Алекс принялась хлопотать. Вызвала управляющего гостиницей и заставила показать несколько комнат; выбрала затем самые удобные и светлые, поторговалась и объявила мне, что завтра же переезжает.

– Вот только не знаю, приятно ли это будет мужу. Здесь, по-видимому, крашеных англичанок нет, а он без них жить не может! – язвительно прибавила она по адресу Тима.

– Ведь я же не протестую против переезда – чего же ты ко мне пристаешь? – вспыхнув, отвечал он жене.

На другой день мы уже обедали за одним столом. Судьба, видимо, предназначила их для моей книги, и я с жаром принялась изучать обоих.

Алекс была не только красива, но умна и прекрасно образована. Она отлично говорила по-французски и по-английски, много читала и, что редко встречается, могла очень красиво, сжато и отчетливо передать прочитанное. Всё было в ней элегантно: манеры, язык, туалеты и движения.

Как-то, вскользь, Алекс упомянула, что она рожденная княжна N. и я с удивлением услыхала одну из лучших русских фамилий. Что заставило эту аристократку выйти замуж за человека, в котором всё было плебейское, начиная с его имени Тимофей и кончая вульгарным голосом? Красота ли его или то душевное джентльменство, которое столь же было в нем несомненно, как и его мещанское происхождение.

Несмотря на двенадцать лет брака, Алекс по-прежнему страстно любила мужа. Я часто ловила ее нежные восторженные взгляды, устремленные на него. К большому моему удивлению, Тим их не замечал, а если и видел, то с досадою отвертывался.

«Чего же ему надо? – думала я, – его жена такая красавица, такая обворожительная женщина!»

Алекс была ревнива и, по глупому обычаю русских женщин, не умела скрывать своей ревности, чем чрезвычайно раздражала мужа. Особенно ненавидела она «этих дам», очевидно, считая их за злейших своих врагов. Когда Алекс вспоминала о них, всё лицо ее пылало, глаза горели и злые выражения сыпались с языка. «Развратная девка», «крашенная тварь», вся дрожа, говорила она и так странно было слышать грубые циничные слова от этой изящной, хорошо воспитанной, женщины. Она напоминала мне подержанную шарманку, которая всё играет хорошо, а как дойдет до испорченных струн, то засвистит, зашипит и оборвется. Какие-то струны в душе бедной Алекс были больны и надорваны…

Между тем наступил Mardi gras[218] – последний день масленицы, и мы втроем отправились смотреть сожжение Карнавала. Оно происходило вечером на небольшой площади Префектуры, и мы, не зная дороги, потерялись в узких, извилистых переулках старого города. Какой-то добрый француз указал нам путь, и мы достигли трибун в самый разгар фейерверка. Он не столько отличался красотой, сколько шумом. Ракеты разрывались с таким треском, что приходилось зажимать уши.

Но, вот, и последняя ракета прошипела, рассыпалась, и площадь погрузилась во тьму, слабо освещаемая красными и желтыми бумажными фонарями. Она имела совсем театральный вид. В глубине возвышался старинный Дворец Префектуры со множеством балконов, галерей и переходов. Высокие пальмы и яркие цветы придавали ему тропический колорит. Перед дворцом поднимались трибуны для публики и посреди, лицом к трибунам и ко дворцу, сидел на красном троне красный Карнавал. «Последний акт оперы», – подумала я.

Карнавал загорелся. Толпа простого народа, собравшаяся на бульваре, дико заревела. Мне сделалось жутко. Я пожалела, что не взяла с собою бинокля: рассмотри я глупую улыбку Карнавала и мне стало бы смешно. Но теперь в этой горевшей фигуре, в ревущей толпе, во всей этой мрачной, оперной площади было что-то страшное. Мне вспомнился Людовик XVI, погибающий на эшафоте…

– Какой ужас! – прошептала побледневшая Алекс, – точно ведьму жгут в Средние века!

– Что за дикая мысль давать в виде веселья пародию на смертную казнь! – ворчал Тим.

– Пойдемте прочь! Я больше не могу! – и Алекс поспешила вниз с трибун. Мы с удовольствием последовали ее примеру.

Все улицы и переулки были запружены народом из соседнего с Префектурой старого итальянского города с его темными, сырыми коридорами вместо улиц. Всё это были бедняки в рваных платьях, в жалких грязных домино. Они не появлялись на платном Корсо, происходившем на площади Массена и теперь пришли повеселиться и как следует проводить карнавал. Шум, свист, пение раздавались со всех сторон. Маски хватались за руки и кружились среди улицы. Трудно было двигаться в этой толпе, и мы часто останавливались. Вдруг несколько смеющихся молодых девушек в ярких коленкоровых домино окружили Тима и, схватившись за руки, принялись прыгать вокруг него. Он пытался выйти из заколдованного круга, но девушки не пускали и с хохотом бросились его целовать. Вид сконфуженного Тима, тщетно отбивающегося от их поцелуев, был столь комичен, что я расхохоталась.

– Ай! – вскрикнула Алекс, хватая меня за руку. Она вся побледнела и упала бы, если бы я ее не поддержала. Тим оттолкнул, наконец, девушек и поспешил к нам.

– Что с тобой? – тревожно спрашивал он жену.

– Негодяй! Негодяй! – повторяла Алекс, с ненавистью смотря на мужа.

– Чем же я виноват! – оправдывался бедный Тим.

– Эти гадины не стали бы тебя целовать, если бы ты, по обыкновению, не смотрел на них своими подлыми, развратными глазами!

– Не делай при чужих сцен! – умолял муж разъяренную Алекс.

– Не замолчу! Пусть Любовь Федоровна узнает, какой ты негодяй! Может быть, ты хоть ее постыдишься и исправишься!

Но я не чувствовала призвания исправлять чужих мужей и, воспользовавшись нахлынувшей толпой, скрылась в одном из соседних переулков.

«Какая скучная женщина! – с негодованием думала я, – она способна убить в человеке всю радость жизни. Что, если бы на мою долю достался подобный муж?»

И я ясно поняла, что никакие клятвы, никакие брачные церемонии не удержали бы меня. Я убежала бы куда глаза глядят: в Америку, в Африку, на Сандвичевы острова, только бы дышать свободно, смеяться, плакать, когда хочу, не имея возле себя судью, ежеминутно контролирующего мои поступки!

Я вышла на набережную. Свежий морской ветер задул мне в лицо, и мало-помалу я успокоилась…

Все дышало весельем в этот теплый южный вечер. Отовсюду слышалась музыка и пение. Толпа с хохотом вертелась и танцевала на засыпанной, как снегом, известковыми шариками мостовой.

Возле кафе стояли на тротуаре столики и сидевшие за ними заботливо прикрывали свои consommations[219] от сыпавшихся со всех сторон разноцветных, бумажных конфетти. В этот вечер был последний veglione[220] в Опере и по южному обычаю маски шли на бал пешком, веселя улицы своими яркими нарядами. Чей-то страстный голос пел в кондитерской неаполитанские песни, и толпа столь же страстно вторила им.

Лишь в 11 часов вернулась я в отель и нашла в гостиной Борисовых, одиноко и грустно пьющих чай в пустой комнате.

– Как поэтичен южный карнавал! – сказала я, подходя к ним. Оба взглянули на меня с негодованием.

– Проклятый карнавал! – пылко воскликнула Алекс.

– Проклятый карнавал! – мрачным эхом повторил за нею Тим.

V

Всю следующую неделю Борисовы ссорились и говорили друг другу колкости. Тим не выдержал, купил одну из многочисленных брошюр, которые указывают наивернейший способ сорвать банк в Монте-Карло, объявил нам, что хочет попробовать новую систему и стал с утра уезжать на рулетку. Алекс запиралась в своей комнате и выходила к обеду с распухшим лицом и красными глазами. Я пожалела, что согласилась сидеть с ними за одним столом.

Однажды, соблазнившись прекрасным утром, я поднялась в Château[221] и так долго любовалась оттуда видом на Ниццу, что опоздала к завтраку. Не успела я распорядиться, чтобы мне подали завтрак в комнату, как явилась горничная с известием:

– La dame du 28 desire vous voir. Elle est très souffrante![222]

Я поспешила в комнату Алекс. Она лежала в постели, лицом в подушку; плечи ее вздрагивали от рыданий. Я испугалась.

– Что с вами? Что случилось?

– Он опять уехал с ней в Монте-Карло! – трагически сказала Алекс, поднимая с подушки залитое слезами лицо.

– С кем это? – удивилась я.

– С англичанкой! С той старой раскрашенной тварью, от которой я увезла его из прежнего отеля. Я мечтала спасти его переездом, но теперь вижу, что мне это не удалось, и они по-прежнему видятся.

– Кто же эта англичанка?

– Почем я знаю! Какая-нибудь продажная девка. Для англичан она уже стара, а русским дуракам всё еще способна нравиться.

– И ваш муж очень за ней ухаживал?

– О, да! Впрочем, мне только раз удалось застать их вместе в читальне, но, несомненно, они виделись на стороне.

– В читальне? Так может быть он ей «Times» предлагал или она ему «Новое Время»?

– Какой вздор! – нетерпеливо отвечала Алекс. – Я всегда по лицу угадываю, когда Тим говорит об «этом» с женщинами. Подумать только, на кого он меня променял! Мне было бы легче, если бы он выбрал молодую и красивую!

Я старалась ее утешить, уговаривала встать и поехать кататься.

– Ни за что! – рыдала Алекс, – я весь мир ненавижу, это жестокое солнце, этих глупых людей, которые неизвестно чему радуются. О, как бы мне хотелось умереть! Я однажды уже отравлялась опиумом, но меня, к несчастью, спасли.

– Можно ли говорить такие глупости! – стыдила я Алекс, – ну, как вам не совестно!

– О, не упрекайте меня! Мне и без того тяжело! Если же вы действительно хотите мне помочь, то поезжайте сейчас же в Монте-Карло и посмотрите, что они там делают. Вы наблюдательны и сумеете определить, насколько сильно увлечение Тима.

– Это ужасно неприятное поручение! – отказывалась я. – Отчего бы вам самой туда не съездить? Вы развлечетесь и успокоитесь.

– Не хочу я ехать в этот раззолоченный вертеп разврата! Я боюсь за себя! Всю эту ночь я не спала и с наслаждением представляла себе, как стану бить эту гадину зонтиком по лицу. Я не выдержу и сделаю скандал, если встречу ее с мужем. Умоляю вас, не отказывайте мне!

Что было делать с несчастной женщиной? Я наскоро позавтракала и поехала в Монте-Карло. Там я добросовестно обошла все игорные залы, заглянула в модные кафе, погуляла по террасе над морем, но Тима нигде не встретила. Думая, что я пропустила его в толпе играющих, я вновь пошла на рулетку и тут, не знаю уж право, как это случилось, только я тоже принялась играть. Мне захотелось попробовать новую систему, которую накануне объяснял мне Тим. Но или система была неудачна, или я ее плохо усвоила, только я скоро всё проиграла. Когда я вышла в сад, то увидала, что мне не на что даже выпить чаю в Café de Paris. Последнее обстоятельство меня особенно рассердило.

«Поделом наказана! – дразнила я себя, возвращаясь домой в трамвае. – Не берись за подобные поручения, не шпионь за чужими мужьями! Судьба тебе справедливо отомстила!»

Но я не могла долго сердиться. Тихий ласковый южный вечер заглядывал в окна трамвая. Огоньки бесчисленных вилл и отелей весело блестели по обеим сторонам дороги. Чудесные пальмы вырисовывались на медленно темневшем небе. Вдали, над Ниццей, краснела еще яркая полоса заката… Стоило ли сердиться по пустякам в этом уголке земного рая?

Приближался обеденный час, и в Больё вагон опустел на половину. Новых пассажиров вошло немного; среди них, к моему изумлению, оказался Тим.

– Добрый вечер, – приветливо сказал он, садясь напротив меня.

– Так, значит, вас действительно не было в Монте-Карло?

– В Монте-Карло? А что мне там делать? – с удивлением отвечал Тим, совершенно забыв о той системе, о которой с таким жаром говорил со мною накануне. – Вы, что же, играть туда ездили?

Я молча открыла портмоне и показала Тиму: в нем лежал ключ от сундука и обратный билет в Ниццу.

– Фью! Дело плохо! Хорошо, по крайней мере, что вы взяли билет туда и обратно. Русские часто забывают эту предосторожность.

Его наставительная речь меня глубоко возмутила.

– А позвольте узнать, – грозно спросила я, – что вы тут в Больё делать изволили?

– Да ничего особенного, – отвечал Тим, несколько озадаченный моим тоном, – гулял по горам, сидел на берегу моря, читал газеты, писал в кафе письма…

– И вам не совестно? – негодовала я. – Ваша несчастная жена сума сходит от отчаяния, а вы, тем временем, гуляете по берегу моря… Бессердечный вы человек!

– Позвольте! – в свою очередь вспылил Тим, – имею же я право хоть на несколько часов уйти из этой каторги и отдохнуть от бесконечных сцен и истерик.

– Но ведь они от того и происходят, что вы бросаете вашу жену. Оставайтесь вы дома, и она была бы совершенно спокойна.

– Мало же вы знаете Алекс! – безнадежно отвечал Тим. – Сиди я с ней, уезжай от нее – предлоги для ссор всегда найдутся. «Зачем ты посмотрел на даму в красном? Зачем улыбнулся даме в зеленом? Зачем мечтаешь о даме в желтом?» Я теперь на всё молчу: в красном, так в красном, в зеленом, так в зеленом! Пусть себе вздор мелет, если иначе жить не может.

– Не станет же ваша жена придумывать небывалые измены, чтобы самое же себя мучить, – защищала я Алекс.

– Вы думаете? Расскажу вам один случай, хотя вперед знаю, что вы мне не поверите. Раз я в тифе лежал, сорок градусов у меня было. Жена за мной ухаживает и упрекает: я знаю, о ком ты теперь думаешь! Ты о скверных женщинах мечтаешь!

– Да ведь это же безумие!

– Конечно, Алекс ненормальна, я давно это знаю, – спокойно отвечал Тим.

– A где же англичанка? – спросила я, помолчав.

– Какая англичанка? – удивился Тим.

Я объяснила.

– Боже мой! – всплеснул он руками, – так эта история всё еще продолжается? Раз, действительно, подошла ко мне в читальне какая-то старая англичанка и спросила, в каком положении находится теперь the Russian revolution. Они ведь все в Европе твердо убеждены, что у нас на каждом перекресте действует гильотина. Пока я ей объяснял, что никакой революции у нас нет, вошла в читальню Алекс и с той поры проходу мне не дает. А между тем я эту англичанку никогда более и не встречал. Вернее всего, что она давным-давно уехала из Ниццы.

– Всё это очень странно! – сказала я с недоумением. – Нет ли в этих болезненных идеях вашей жены какой-нибудь другой причины? Не раздражает ли ее близость моря?

– Э! ей везде нехорошо! В Крыму ее раздражает прибой; в Неаполе – сирокко; в Швейцарии – горы, в Венеции – запах лагун. Неизвестно, зачем мы с ней путешествуем. Напрасно только деньги тратим…

VI

С этого дня я стала конфиденткою семьи Борисовых. Под разными предлогами Алекс являлась в мою комнату и жаловалась на мужа. Когда же мне удавалось от нее ускользнуть и выйти на прогулку, то в саду отеля или на набережной поджидал меня Тим, чтобы, в свою очередь, излить горечь своей души. Материалу для книги они оба давали в изобилии, и писательница во мне была очень довольна. Всё же, подчас, я не выдерживала и потихоньку убегала на целый день в горы. Подобное дезертирство приводило Алекс в глубокое негодование.

– Отчего же вы не сказали мне, что идете на прогулку? – упрекала она меня, – я бы тоже с вами пошла.

– Но ведь вам запрещено много ходить, я же иной раз верст семь-восемь делаю, – оправдывалась я.

– Мы могли бы взять коляску или автомобиль. Это было бы мне полезнее, чем сидеть одной в комнате и раздражаться.

Я покорялась своей участи и мы ехали кататься по Grande Corniche[223]. Высоко, в горах, на страшной крутизне, змеилось шоссе, проведенное по приказанию Наполеона. Налево подымались дикие скалы, покрытие мхом и кривой сосной. Внизу, в глубине, синело море, мелькали белые виллы, окруженные рощами зреющих апельсинов. Небольшие селения гнездились, как орлы, на вершинах скал. Порой горы раздвигались и вдали голубели Альпы с их вечными снегами. О, как всё это было красиво при свете нежного зимнего солнца! Хотелось смотреть, не отрываясь и навеки унести с собою эту дивную картину.

Увы! Алекс не разделяла моего восторга, и я напрасно указывала ей на горы, море и цветы. Она бросала на них рассеянный взгляд, и равнодушно сказав: «да, это очень поэтично», спешила перейти к единственной теме, которая интересовала ее в жизни, – к рассуждениям о том, как она, Алекс, добра и справедлива, и как жесток и неблагодарен Тим. Несчастная женщина сделалась, очевидно, совершенным маньяком.

…Он всем, всем мне обязан! – горячо говорила она. – Посмотрели бы вы на Тима двенадцать лет тому назад! Жалкий студентишка, репетитор в засаленном мундире, в рыжих сапогах, с красными руками! Глуп, вульгарен, на всё отвечал хихиканьем, ел рыбу с ножа, не умел ни встать, ни сесть, ни поклониться. Я его всему выучила, даже говорить по-французски. Я двенадцать лет дрессировала Тима, как обезьяну, пока, наконец, не превратила его в джентльмена… И место ему моя крестная мать достала; по моим же просьбам он карьеру сделал. Он всем, всем мне одной обязан!

– Я, видимо, ошибалась, думая, что вы любите вашего мужа, вы его ненавидите.

– Как ненавижу? – изумилась Алекс.

– Разве о любимом человеке можно так отзываться? Разве можно выставлять его в смешном виде перед чужими людьми?

– Неправда, я его люблю! Я лишь возмущена его неблагодарностью, его несправедливостью ко мне.

– Но ведь этими жалобами вы вредите ему в глазах общества.

– Какое мне дело до общества! Я ненавижу, я презираю ваше общество и знать не хочу его суждений! Всё это негодяи! Вместо того чтобы помогать нам удерживать мужей у семейного очага, они, напротив, их же учат обманывать своих жен.

– Но как же общество может вмешиваться в семейные дела?

– Они все должны стыдить Тима, не принимать его у себя, с негодованием отворачиваться от его флёрта с другими женщинами. Но им всё равно до моих страданий – они надо мною же смеются… Я ни к кому пойти не могу, ибо каждая знакомая старается сказать мне колкость, сообщить, как бы нечаянно, с кем говорил Тим или за кем он ухаживал. Жены начальников моего мужа пользуются своим положением, чтобы меня дразнить. Вообразите, они часто приглашают Тима обедать… без меня!! Они нарочно это делают, зная, как я страдаю, как я мучаюсь, представляя себе мужа в обществе хорошеньких, кокетливых женщин.

– Полноте, дорогая! Не может же муж быть пришит к своей жене. Отчего бы ему не пообедать или не провести вечер в обществе других женщин? Ничего опасного я в этом не вижу и убеждена, что вашим начальницам на мысль не приходило вас обижать. Я понимаю еще, что неудобно разделять мужа с женой в первые месяцы брака…

– Значит, вы допускаете, что муж может со временем охладеть к жене? Но почему же, почему? Ведь она всё та же осталась, иногда даже красивее сделалась!

– Бог мой! Нельзя же вечно пылать! Брачная любовь скоро проходит и заменяется дружбой.

– Но что же делать, если жена любит мужа по-прежнему; больше, сильнее прежнего. Что делать, если муж становится кумиром, и при одной мысли его потерять в глазах темнеет, сердце сжимается… Знаете, я иной раз мечтаю, с каким наслаждением я избила, изуродовала бы всех женщин, которые смотрят на Тима и ему улыбаются… О, жадные твари! Ведь я от них ни мужей, ни любовников не отнимаю!

– Право, чем так мучиться, благоразумнее было бы разойтись со своим мужем.

– Но с кем же я стану жить? Родные не простили мне моего брака, и теперь, за эти двенадцать лет, мы стали друг другу чужими. Друзей, подруг у меня тоже нет…

– Зачем непременно жить с кем-нибудь? Отчего не жить одной? Ведь живу же я одна и не жалуюсь.

– Ну, вы – другое дело…

– Почему же я – «другое дело»?

– Потому что… вы ненормальны.

– Как ненормальна? – изумилась я.

– Конечно, ненормальны. Неужели вы этого не знали? Я вас с первого дня наблюдаю и удивляюсь, как это вас одну пускают бродить по свету.

– В чем же вы видите мою ненормальность?

– Да во всем. Каждая мысль, каждая фраза ваша дика и странна. Вот, например, вчера я рассказывала вам, как тяжело мне жить в Петербурге, где всё полно пережитыми горькими минутами. Я еду по улице и говорю себе: вот в этом доме мы когда-то жили с Тимом и так страшно ссорились. Вот, в эту церковь я ходила молиться и в слезах лежала перед иконой, прося послать мне утешение… Вот в этом театре Тим восторгался красивой актрисой… Вот в этом магазине я заказывала новое платье, надеясь понравиться в нем мужу, а он его даже не заметил… Я вам всё это рассказываю, ища сочувствия, а вы, вдруг, отвечаете, что у вас память очень слабая: вы, дескать, помните, что было с вами месяц тому назад, но дальше припомнить свою жизнь не в состоянии!!!

– Ну, это еще небольшая беда! – смеялась я, – за подобную «ненормальность» Господа Бога благодарить следует.

– Я вам тысячу других примеров приведу! Помните, как мы на днях радовались с Тимом, что в Париже гильотинировали убийцу маленькой девочки? Вы же вдруг говорите: «Как это жаль! Его следовало отдать на изучение врачам, так как у него, очевидно, какое-нибудь искривление в черепе!» Помните, я вас как-то спросила, боитесь ли вы смерти? Вы отвечаете: «Да, очень боюсь умереть, не увидав Египта и Нордкапа!» Я вас спрашиваю, не мучает ли вас мысль о будущем мире? Вы на это говорите, что, напротив, с большим интересом ждете смерти, ибо убеждены, что умрет только ваше тело, а душа переселится в другой, такой же интересный, мир… Для каждого из нас смерть есть ужас, страшный суд, быть может, вечные мученья в огне… Для вас же смерть – какой то train de plaisir[224], который перевезет вас в волшебную страну, где будут новые пальмы, новые звезды и море… Я не хочу вас пугать, Любовь Федоровна, но я почти уверена, что вы кончите сумасшедшим домом.

– Что ж, я соберу там интересные материалы и напишу книгу из жизни умалишенных – они меня всегда очень интересовали.

– А эта черта в вас тоже нормальна? Во всем, что вы испытываете и переживаете, вы видите лишь материал для новой книги! Мне жаль вас, бедная Любовь Федоровна!

Я от души хохотала, слушая эти речи, но, признаюсь, была несколько сконфужена.

«Как! – думала я, вернувшись домой, – в то время, как я производила опыты над ненормальностью Алекс, тщательно записывая свои наблюдения, она, оказывается, занималась тем же самым и пришла к весьма грустным для меня заключениям. Кто же из нас прав?»

VII

Тим уехал на три дня в Сан-Ремо навестить больного товарища. Алекс собралась было ехать с ним, потом отдумала. Волновалась, провожая мужа, точно на веки с ним расставалась, и затем целый день не могла найти себе места. Она не отходила от меня, беспрерывно вспоминая о Тиме, о том, что он теперь делает, кого в Сан-Ремо видит, с кем говорит…

Алекс так меня утомила, что я решила развлечь ее, и на другой день предложила съездить в Ментону, где мне давно следовало навестить одну знакомую старушку. Она жила где-то в горах, в каком-то маленьком пансионе «Анонсиада» и усердно звала меня к себе. «Навестите мой райский уголок, – писала она, – вы не раскаетесь: L’Annonciade mérite bien une visite»[225].

Алекс согласилась. Она, видимо, боялась остаться одна со своими мыслями. Мы выехали утром до завтрака и по приезде в Ментону должны были совершить целое путешествие сначала в небольшом омнибусе, потом по крошечному, совсем игрушечному, фуникулеру. Маленький отель стоял на вершине скалы и перед ним расстилался сад, разведенный чуть не на камне. Боже, как он был хорош! Огромные пальмы, клумбы маргариток и анютиных глазок, пышные кусты белой ромашки, апельсинные деревья, в темной зелени которых золотились фрукты, – всё это южное великолепие нежилось и росло на солнце, на краю обрыва. Стены отеля завивала южная ползучая сирень. Миндальные деревья в розовом цвету украшали двор и небольшую мраморную лестницу. То был по истине «райский уголок», какие еще сохранились кое-где на Ривьере и в Италии. В них отдыхаешь от унылого однообразия современных роскошных караван-сараев.

Я не успела предупредить знакомую о своем приезде, и ее не оказалось дома. Хорошенькая черноглазая итальянка-горничная объяснила нам, что синьора уехала в Ментону за покупками, но вернется до захода солнца.

Позавтракав, мы поднялись с Алекс по разрушенным ступеням в старый упраздненный монастырь Анонсиады[226], возвышавшийся рядом с отелем. Маленькая церковь была заколочена; с железного креста сорвано Распятие, и только внизу на каменном пьедестале можно было разобрать; «Crux… Ave… Spes… Unica[227]. Три англичанки-художницы сидели на складных табуретах среди двора с печальными кипарисами и усердно рисовали акварелью забытый монастырь. Кругом, по склону горы, спускались каменные террасы, где когда-то в монастырских плантациях зрели и наливались лимоны. Теперь на месте их грустно торчали почерневшие корни.

Из монастыря пошли мы бродить по горе. Экипажных дорог по ней не было, а лишь так называемые chemins muletiers[228]. Что это были за дивные дорожки! Они змеились среди яркой сочной сосны, напоенные ее ароматом, меж цветущих кустов вереска и белых камней, при каждом повороте открывая очаровательные виды на горы, плавающие в голубом тумане, и на живописную долину Careï. Тишина была необычайная, воздух чистый, бодрящий и, как всегда в горах, казалось, что сил прибавилось вдвое. Мы увлеклись прогулкой и пришли в отель усталые. Моя знакомая вернулась и ждала меня. Я немедленно поднялась к ней в комнату. Алекс приказала подать себе чаю в беседку, увитую розами, и осталась ждать меня в волшебном саду.

Старушка очень мне обрадовалась и долго не отпускала. Солнце уже закатывалось, когда я сошла в сад. Алекс в беседке не было. Она сидела в плетеном кресле у самого обрыва, облокотясь на перила решетки и неподвижно глядя на море, что синело внизу, в глубине долины. Такое отчаянье, такую безнадежную тоску выражало ее побледневшее прекрасное лицо, что у меня сжалось сердце.

– О чем задумались? – спросила я, подойдя к ней и садясь рядом.

– Да, вот, сижу и думаю, к чему я продолжаю свою нелепую жизнь? Отчего не брошусь в эту пропасть и не покончу с собой? Ведь я же знаю, что жизнь, кроме горя, ничего дать мне не может…

– Послушайте, милая Алекс, ведь это же прямо болезненная идея! Я не могу понять, на чем вы основали вашу дикую ревность к мужу? Посмотрите на себя в зеркало: ведь вы красавица! С какой стати Тимофею Ивановичу вам изменять?

Алекс, молча, смотрела на меня, как бы желая что-то сказать и, в то же время, не решаясь.

– Тут есть одно обстоятельство… – прошептала она, краснея.

– Какое обстоятельство? – удивилась я.

– Я – не жена Тиму…

– Как не жена?!

– То есть мы обвенчаны, обвенчаны! – поспешила она меня успокоить. – Первые два года нашего брака мы были очень счастливы, безумно, страшно счастливы! Но затем у меня родилась мертвая девочка и тут, не знаю уж, право, отчего: роды ли были неправильны, или акушерка попалась неопытная, только я заболела и никогда уже более не могла быть женою Тима…

– Отчего же вы не лечились?

– О, Боже! – всплеснула руками Алекс, – есть ли хоть один известный доктор в России, к которому бы я ни обращалась! Сколько унизительных осмотров пришлось мне перенести, сколько мучительных операций! И всё напрасно! Вот уже четыре года, как я отчаялась и бросила леченье… Теперь вы понимаете мои страданья? Жить с любимым человеком, вспоминать о прошлом счастьи, каждый день любить мужа всё сильнее и страстнее и знать, что всё кончено и прежнего не вернешь! А, впрочем, к чему я вам это рассказываю? Вы ведь всё равно понять меня не можете.

– Вот оно что! – сказала я, смотря с сожалением на бедную женщину. – Только простите, я теперь еще менее понимаю вашу ревность к мужу. Ведь он же вполне свободен!

– Как свободен? – засверкала глазами Алекс, – почему свободен? Болезнь одного супруга не освобождает другого. Наш брак продолжается. Не моя вина, что я заболела… я потеряла здоровье, рождая его же ребенка. Он должен так же, как и я, смириться перед судьбою и терпеливо нести свой крест.

– Ну, знаете, это своеобразная логика. Этак, пожалуй, если ваш муж ослепнет, то вам придется выколоть себе глаза.

– Подобный пример сюда не идет. Тысячи девушек, вдов, разведенных женщин прекрасно без любви обходятся.

– Это еще большой вопрос, прекрасно ли. Поговорите с докторами, и они вам скажут, что большинство нервных заболеваний происходят у женщин именно от этой искусственной жизни вопреки законам природы. Что же до мужчин, то я думаю, ваш муж сойдет с ума, если станет жить согласно вашим требованиям.

– Пусть сойдет! Мне легче будет знать, что он в доме умалишенных, чем в объятиях другой женщины!

То был «крик сердца», и я отступила…

– Теперь вы понимаете, – пылко продолжала Алекс, – почему я так тревожусь? Я обязана заботиться о поведении Тима. Если он попадет в руки дурных женщин, то они научат его пьянству и разврату. Если он при живой жене станет жить с другой женщиной, душа его навеки погибнет.

– Не проще ли, в таком случае, дать ему развод и предоставить возможность жениться вторично?

– Простите, но я не могу смотреть на брак столь легкомысленно. Брак есть таинство. Мы венчались не на счастье лишь, а и на го́ре. «For better for worse till the death do us part»[229], как говорят англичане. Если бы Тим заболел, я бы его не покинула… К чести мужа следует сказать, что он никогда мне развода не предлагал, и я уверена, что, несмотря на всё, он горячо меня любит.

Я подивилась наивности женских иллюзий: десять лет оба ведут отчаянную войну, а Алекс всё еще надеется, что муж ее любит.

– И мы могли бы быть счастливы, – продолжала она, – если бы Тим захотел, наконец, понять, что он не имеет более права смотреть на других женщин. Чем, чем мне излечить его от душевного разврата! Как мучительно, как безжалостно заставляет он меня порою страдать! Помню, этой зимой, приехали мы с ним в магазин покупать мне новую шляпу. Продавщица, молоденькая глупая девчонка, вертелась перед нами, кокетливо посматривая на Тима. Я случайно обернулась на него и… обмерла. Тим смотрел на нее с вожделением; он раздевал ее своими глазами! Не помню, что я сказала продавщице: кажется, что зайду в другой раз, и поспешила уйти. Сердце у меня стучало; я побледнела и, шатаясь, спускалась по лестнице. Муж испугался: «что с тобой, ты больна?» – спрашивал он меня. Я не выдержала и тут же, на лестнице, сделала ему сцену. «Скажи мне, с какой поры начал ты смотреть на женщин такими скверными глазами?» – спрашивала я Тима. «Раньше у тебя этого циничного взгляда не было. Где же, у кого ты ему научился? Тим, дорогой, пойми, ведь это же разврат, голый разврат! Раскайся, пока не поздно!».

– Что же отвечал вам муж? – спросила я, с трудом сдерживая улыбку.

Алекс безнадежно махнула рукой.

– Всё то же самое! Обычный мужской ответ! Тим рассердился и сказал, что я – сумасшедшая, и что меня следует лечить холодными душами…

…А какую жизнь вела я прошлое лето! – продолжала, помолчав, Алекс. – Une vie de martyre![230] Тим не получил отпуска, и мы взяли дачу в Павловске. Соседка, одна из нынешних негодных девчонок, затеяла флёрт с мужем. Всё мое лето прошло в том, что я их обоих вытаскивала из-под кустов, да из-под мостов!

– Напрасно делали. Порядочная женщина, никогда, ни при каких обстоятельствах, под мост спускаться не должна.

– Но, позвольте! Я обязана наблюдать за поведением мужа, следить, чтобы он не погубил своего доброго имени и себя не опозорил.

– Вот этакую фразу можно услышать только в России. В Европе жена смотрит на мужа с уважением, видит в нем руководителя семьи и твердо верит, что он приведет ее к счастью и благополучию. Одни лишь русские женщины наивно убеждены, что они несравненно умнее своих мужей и обязаны всю жизнь смотреть за ними, как нянюшки за детьми, чтобы, не ровен час, муж, этот глупый младенец, не раскокал себе головку.

– Что же, по-вашему, следует делать?

– Побольше уважать своего мужа и доверять ему.

– Так уж не прикажете ли мне положить Тима с его любовницей на свою кровать, да еще посветить им?

– Как вам не совестно! – с негодованием воскликнула я. – Вы, порядочная женщина, позволяете себе такие циничные выражения!

– Это Тим виноват! – вспыхнув, оправдывалась Алекс. – Зачем он пачкает свой семейный очаг? Зачем меня, честную, заставляет думать о гадостях? – и Алекс с краскою стыда закрыла лицо руками.

– Да вы вовсе не от того думаете о гадостях, что ваш муж развратен. Вы – больная женщина, а большинство женщин, страдающих женскими болезнями, преследуют эротические галлюцинации. Муж ваш тут не при чем. Если бы вам даже удалось запереть его на замок, то, вас, по-прежнему, мучили бы скабрезные мысли. Вам следует лечиться. Вы сделали большую ошибку забросив своих докторов.

Алекс с удивлением меня слушала.

– Неправда! – с негодованием воскликнула она. – Пусть только Тим сделается добродетельным человеком, и я выздоровлю безо всяких лекарств!

Стемнело. Я поднялась уходить.

– Я понимаю, милая Любовь Федоровна, – горячо говорила мне Алекс на обратном пути, – что вы желаете мне добра и хотите меня успокоить. Но если бы вы знали, как ваши возражения делают мне больно. Вам следует утешать меня совсем другими словами!

– Какими же? Научите, я их не знаю – отвечала я.

Я лгала. Я хорошо знала, каких слов жаждала услышать от меня бедная Алекс. Я должна была уверять ее, что муж по-прежнему безумно в нее влюблен. Что никогда, ни одного разу, он не изменил ей со времени свадьбы и никогда не изменит. Только эта ложь и могла ее утешить, но ее – то мне и не следовало говорить. Ложь успокоила бы Алекс лишь на минуту и, в то же время, нанесла бы огромный вред, удерживая ее в тех иллюзиях, которые губили ее жизнь. Правда же, хоть и горькая, всегда спасительна: ум страдает и протестует, а инстинкт понемногу ей подчиняется.

VIII

«Бедная Алекс! – думала я, сидя на другой день в Jardin Public и слушая музыку. – Жалкая жертва нелепого гаремного воспитания! Когда, наконец, поймут русские родители, что век гаремов кончился, и дочерям следует давать такое же воспитание, как и сыновьям. Люди засмеялись бы, если бы на вопрос: «Куда вы готовите вашего сына?», родители отвечали: «Готовим его в супруги и отцы»… Мужчин готовят в офицеры, чиновники, инженеры, помещики, и, однако, это не мешает им быть в свое время хорошими мужьями и отцами. Зачем же обижать дочерей? Зачем суживать и калечить их жизнь, готовя их для одного лишь брака? Что удивительного, если любовь принимает в их глазах болезненные, уродливые размеры и отравляет жизнь и мужу и жене?

Не безумие ли всё счастье дочери ставить на одну карту? Хорошо, если брак удастся, а если нет? Куда деваться многочисленным Алекс, старым девушкам, бездетным женщинам? Жизнь так интересна, так разнообразна! Какой смысл запирать женщин в одну лишь брачную клетку? Отчего не расширить их ум, не поручать им государственного дела, не готовить из них энергичных слуг своей родины?

– А кто же станет тогда рождать детей? – спрашивают наши наивные государственные умы. Они, видимо, и не подозревают, как всемогуща природа! Всякая чиновница, адвокатка, женщина-врач забудет свою службу, когда встретит любимого человека и сделается матерью. И всё же эта служба заставит ее наблюдать жизнь, изучать ее законы, сделает из нее разумного человека, а не наивную птицу, живущую в клетке и рассуждающую по-птичьи.

Конечно, нынешняя родительская слепота продолжится недолго, и к концу двадцатого века гаремные женщины исчезнут из домашнего обихода. «Если не вам, – говорила я, мысленно обращаясь к хорошеньким девочкам, игравшим вокруг меня, – то вашим дочерям станет гораздо легче жить. Им не придется губить лучшие свои годы на погоню за химерами. У каждой явится любимое дело и то душевное спокойствие, которое всегда его сопровождает…»

– Что это вы тут делаете? – весело воскликнула Алекс, подходя ко мне с Тимом. Она была очень оживлена и счастлива тем, что муж вернулся из Сан-Ремо днем раньше, чем обещал.

– Наблюдаю человечество – отвечала я.

– Как, здесь? – смеялась Алекс, глядя на играющих вокруг меня детей.

– Именно! Здесь-то и следует его наблюдать! Взрослые почти всегда разыгрывают перед вами роль, стараясь показать себя такими, какими им хотелось бы быть. Дети же об этом еще не догадались и откровенно высказывают свои истинные свойства. Они усердно репетируют будущие роли и, наблюдая их игры, можно многому научиться.

– Расскажите же нам ваши сегодняшние наблюдения – шутила Алекс, садясь рядом со мной на скамейку.

– Видите вы этого мальчика, рыженького Julot? – указала я ей на толстенького, кругленького, восьмилетнего мальчугана, стоявшего перед нами. – Это тип настоящего французского буржуа. Он ни разу во всё это время не посмотрел ни на небо, ни по сторонам: его внимание обращено лишь на землю. Ему бы только на кучу камней взлезть, да ножкой их оттуда сбросить в лужу. Это будущий фермер, архитектор, инженер. Он – олицетворенная проза; поэзии в нем нет ни на один сантим. И всё же он в ней нуждается и ищет поэзию в своей подруге Arlette. Взгляните на нее, эту тоненькую, изящную француженку, продукт многих поколений элегантных женщин. Как все маленькие француженки, она слишком шикарно одета; слишком коротка юбочка и оголены ножки; слишком завиты локоны и чересчур кокетливо завязан на голове бант. Уже теперь, в семь лет, она чувствует себя царицей и знает, что Julot должен ей поклоняться… Послушаем, что они говорят:

– Видишь мою куклу, Julot? – деловито объясняла Arlette своему маленькому кавалеру. – Я ее под куст посажу, и пусть она сидит. Мы же как будто бы ее не видим и станем искать ее по всему саду…

– Вы посмотрите на уморительную рожицу Julot! – смеялась я. – Его прозаический буржуазный ум никак не может понять, как это куклу, сидящую у них перед глазами, они должны искать в другом конце сада. Но он чувствует, что в этом есть нечто таинственное и интересное и послушно бежит за Arlette, держа ее за руку… Ай, что случилось?

Julot нечаянно толкнул Arlette, и оба упали в лужу, непросохшую еще от давешней поливки. Julot открыл рот, сделал смешную гримасу и заревел на весь сад. Но Arlette не плакала. Грациозным жестом смахивала она пальчиками брызги грязи со своего нарядного пальто и говорила:

– Ne pleure pas, Julot! Ce n’est rien, mon ami. Nous avons fait naufrage, vois – tu! Nous sommes à présent sur une île déserte, où il y a beaucoup de nègres et beaucoup de sucre[231].

– Разве это не жизнь? – воскликнула я. – Благодаря неловкости Julot семья его попала в беду. Julot в отчаяньи рвет на себе волосы и проклинает судьбу. Но Arlette не унывает. Инстинктивно понимает она, что ее обязанность ободрять мужа в тяжелую минуту. Со свойственным женщинам воображением Arlette спешит доказать Julot, что беда не так уж велика; что, пожалуй, всё к лучшему, и они не только ничего не потеряли а, напротив, выиграли. Грязная лужа в ее пылкой головке превращается в île déserte, ou il у a beaucoup de nègres et beaucoup de sucre. И слушая жену, Julot успокаивается. С новой энергией принимается он за работу и, как знать, может быть, и вывезет вновь семью на дорогу…

– Вы правы! – сказал Тим, и нежная улыбка озарила его лицо. – У детишек есть чему поучиться. У них какой-то особенный, свежий взгляд на жизнь.

– Каких же детей ты знаешь? – подозрительно спросила Алекс. – Уж не этого ли идиота Вику, сына твоего приятеля Валентинова?

– Я не про Вику говорю, – мрачно отвечал Тим.

– Так про кого же? Не может же тебе нравиться жалкая кривляка Лили, которая в семь лет кокетничает с поклонниками своей матери?

Тим молчал и угрюмо курил.

– Да кто же это, наконец! Каких детей ты наблюдал, где с ними встречался? – приставала к мужу Алекс. – Что же это ты – и говорить с нами не хочешь? Не удостаиваешь нас с Любовью Федоровной ответа?

– Чего ты ко мне пристала? Что тебе от меня нужно? – возмущался Тим. – Слушая тебя, можно и в самом деле подумать, что дети – редкость, и их лишь в музеях возможно встретить. Слава Богу, детей на свете достаточно!

Алекс вспыхнула, с негодованием посмотрела на мужа и увлекла меня в сторону.

– Вы видите, вы сами видите, – пылко жаловалась она, – как жесток ко мне Тим. Он не упускает случая упрекнуть меня в бездетности!

Я молчала. Меня глубоко возмущала эта неутолимая жажда знать все мысли, чувства и мнения своего мужа, чтобы немедленно же их осмеять и запачкать. Чем-то больным веяло от этой наглой бесцеремонности.

«Это карикатура на брак, – думала я, – не может быть, чтобы муж и жена не могли иметь своих собственных тайных мыслей и симпатий».

Странно! Мне почти хотелось, чтобы Тим обманул жену с кем-нибудь из многочисленных ниццких «дам».

«Откуда могло появиться у меня подобное желание? – дивилась я, – кажется, мое воспитание, все традиции, в которых я выросла, заставляют меня держать сторону Алекс».

Возможно, что в эту минуту я напоминала американских квакеров времен рабства, которые радовались бегству несчастного негра от жестокого плантатора, охотно прятали его у себя и помогали ему. Алекс, пожалуй, не ошибалась, обвиняя своих петербургских знакомых в потворстве Тиму. В людях сильно чувство справедливости, и всякое стремление поработить себе чужую жизнь и волю возбуждает в них негодование и потребность мщения.

IX

Мне перевели из России деньги, но почему-то не через тот банк, в котором я имела аккредитив, а через другой, мне незнакомый; мало того – неверно написали мою фамилию. Директор банкирской конторы встретил меня очень любезно, но решительно отказался выдать мне присланную сумму.

– Что же мне теперь делать? Посоветуйте! – просила я его.

– Нет ли у вас знакомых среди клиентов нашего банка, которые могли бы засвидетельствовать вашу личность?

Я назвала несколько русских имен, в том числе Борисовых.

– Mr. de Borissoff? – обрадовался директор. – Как же, как же! Он старый наш клиент: и в прежние годы через нас деньги получал.

Я попросила соединить меня с отелем, вызвала к телефону Тима и объяснила в чем дело, прося его немедленно приехать в банк.

– Comment donc, mon général! Avec le plus grand plaisir![232] – услышала я в ответ.

– Что это значит, – удивилась я, – почему вы называете меня генералом?

– C’est convenu, mon général, à tout à l’heure![233] – также любезно повторил мой собеседник, прерывая сообщение.

Я в недоумении ждала. Через четверть часа в контору вошел запыхавшийся Тим.

– Скажите, что значит эта шутка? – встретила я его вопросом. – Почему вам вздумалось назвать меня генералом?

– Генералом? Ах, да! давеча у телефона… Алекс рядом стояла, а в ее присутствии я никогда по телефону с женщинами не разговариваю.

– Зачем же вы ее обманываете?

– A затем, что иначе немедленно начнутся нелепые приставания: «почему Любови Федоровне вздумалось обратиться именно к тебе? Откуда у вас такие близкие отношения? Это странно… с каких это пор вы так подружились?» И пошло, и пошло, и пошло на две недели, если не на целый месяц!

– Но ведь Алекс наверно поинтересовалась узнать, с каким генералом вы говорили?

– А у меня здесь знакомый старичок есть, генерал Голубушкин. Он второй год в Ницце без ног лежит. Я и объяснил Алекс, что он почувствовал приближение смерти, решил написать завещание, а меня приглашает в свидетели.

– Боже, какая дикая сказка! Ведь если он без ног лежит и чувствует приближение смерти, то как же бы он мог с вами сам по телефону разговаривать?

– Так это вам, писательницам, логика нужна, a прочие женщины прекрасно без нее обходятся. Их, главное, надо поскорее успокоить.

– Неужели же вам не тяжело всё время лгать, да обманывать? Что это за жизнь! Ведь это же ужас!

– Да, жизнь не завидная. Все мы, русские мужчины, изолгались до последней степени. Что же прикажете делать, если жены нам не верят, когда мы говорим правду? Сказке, нелепой и бессмысленной, поверят, a правде – никогда. Таково уж своеобразное устройство женского ума.

– Какой вздор! Сами же вы сейчас сказали, что нам, писательницам, нужна логика, значит, признали, что под влиянием серьезного занятия женский ум может измениться. Конечно, если вы будете отстранять женщин от всякого дела и насильно держать их в детской, то они навсегда останутся детьми.

Мы скоро кончили денежные дела и вместе вышли из банка. Дорогой Тим упросил меня не говорить Алекс про нашу встречу и за обедом с апломбом рассказывал ей грустные подробности о душевном состоянии генерала Голубушкина. Мне было смешно и вместе с тем досадно, что приходится обманывать Алекс. «Ошибается Тим! – думала я, – уж ко мне-то она не станет ревновать мужа: мне она верит. Бедная Алекс! Пусть хоть раз в жизни поживет спокойно. Как должно быть тяжело подозревать всех своих знакомых в вероломстве!»

Алекс настолько мне доверяла, что когда наступили праздники Mi-carême[234], стала просить меня поехать с Тимом на Redoute Blanche[235].

– Отчего же вы сами не едете? – спрашивала я.

– Не могу я видеть этого содома! Противен мне их наглый цинизм! Все эти здешние балы ни что иное, как рынки, где мужчины покупают понравившихся им женщин. Как не стыдно французскому правительству допускать подобные собрания!

– Да и не одни балы в Европе ужасны, – пресерьезно вторила я Алекс, – еще хуже, по моему, здешний обычай дам одевать к обеду открытые платья.

– Вот и я то же говорю! – обрадовалась Алекс. – Гнусный, подлый обычай, соблазняющий мужчин!

– А театры? Разве это не соблазн?

– Еще какой! – возмущалась Алекс, – балет, например: эти полуголые танцовщицы явно толкают на разврат.

– Следует всё это уничтожить! – решила я, – а затем восстановить старый, добрый обычай запирать на ночь улицы веревкой или рогаткой и посылать ночной дозор, который бы строго наблюдал, чтобы все горожане тушили в девять часов огонь и ложились спать.

Алекс рассердилась.

– С вами нет никакой возможности говорить! – пылко воскликнула она. – Никогда не знаешь, шутите вы или говорите серьезно. Надеюсь, по крайней мере, что вы исполните мою просьбу и поедете с Тимом на эту возмутительную Redoute, на которой ему почему-то хочется присутствовать.

– Утомили меня здешние беспрерывные увеселения, милая Алекс! К тому же, мне кажется, вашему мужу будет несравненно веселее одному.

– Ему нечего думать о веселье! – вспыхнула Алекс. – Тим женатый человек. Ему приличнее ехать на бал в обществе порядочной девушки.

Мне мало улыбалась роль гувернантки, охраняющей Тима от пагубных увлечений, но делать нечего, пришлось поехать. Жаль было бедную Алекс и хотелось ее успокоить.

Как я и ожидала, Redoute Blanche мне не понравилась. В белом свете есть что-то мертвящее, и вся эта белая толпа была далеко не так живописна, как лиловая с зеленым. К тому же Redoute Blanche повторяется каждый год, и костюмы были большей частью старые, пожелтевшие от морского воздуха.

Должно быть, устроители бала поняли, что он привлечет мало публики, а потому в виде приманки пригласили танцовщиц оперы, явившихся в белых греческих туниках с гирляндами цветов. Для нас, русских, привыкших к превосходному балету, все эти некрасивые и неграциозные «гречанки» не представляли большого интереса, хоть и танцевали они в необычайной обстановке: не на сцене, а в самой зале, среди расступившейся публики.

Главным attraction[236] вечера была арлезьянская фарандола[237], начавшаяся тотчас после греческих плясок. Во всех французских провинциях имеются свои особенные, старинные, народные танцы, до сих пор исполняемые народом на деревенских праздниках и вечеринках. Французское общество очень любит и поощряет эти танцы, приглашая крестьян исполнять их на общественных балах и на сцене театра. Пляшут обыкновенно все вместе: и старые, и молодые, подростки и дети. Музыка, им аккомпанирующая, весьма примитивна: всего чаще дудочка, барабан или волынка. Танцуют крестьяне в деревенском платье, в грубых сапогах (в Оверне в деревянных сабо) и старательно, с серьезным видом, выделывают замысловатые па. Балетные танцовщики, пляшущие на сцене народные танцы, доказываюсь свою ненаблюдательность, очаровательно улыбаясь публике. Крестьянин так привыкает работать всю неделю, что не в силах остановиться и по воскресеньям, в виде веселья, он так же сосредоточенно и угрюмо работает ногами.

В Оверне, кончая bourrée, танцор серьезно и почтительно целует свою даму. В фарандоле этого поцелуя нет, как нет кавалеров и дам. Танцуют все вместе, цепью, завиваясь и развиваясь длинной лентой. Кончили они под оглушительный гром аплодисментов. Аплодировала и публика и танцовщицы. Соперничества не могло быть: всякому французскому сердцу эти народные пляски дороги и милы.

Мой спутник был в восторге. Я с удивлением на него смотрела: куда девался вечно мрачный и ворчливый Тим? Он острил, хохотал, подпевал веселым мотивам, похорошел и помолодел. Я ему это заметила и пожалела, что так редко вижу его в благодушном настроении.

– Эх, Любовь Федоровна! И рад бы, да не смею! Я – человек жизнерадостный; мне только тогда и хорошо, когда вокруг меня все веселы и счастливы. Если бы вы знали, как тяжело мне жить в этой удушливой атмосфере вечных упреков, страданий, скуки и тоски! Я дни отсчитываю до окончания отпуска и нашего возвращения в Петербург!

Мы оставались на балу до трех часов ночи. Утром я еще крепко спала, как вдруг отчаянный стук в дверь разбудил меня.

– Кто там? – с испугом спросила я.

– Это я, Алекс! Отворите скорей!

Я поспешила открыть дверь, и в комнату влетела Алекс в кружевном капоте с распущенными волосами. Она была вне себя; крупные слезы катились по ее лицу.

– Скажите, до чего же это, наконец, дойдет? – обратилась она ко мне – Вчера, вернувшись домой, муж меня избил.

– Быть не может!

– Не верите? Вот смотрите! – и она показала мне восхитительную белую руку, на которой, впрочем, никаких следов побоев не было. – Видите вы это синее пятно? Это Тим меня ночью ударил!

– С чего бы это? – удивлялась я, – вчера он был в таком благодушном настроении.

– Ну, еще бы! Посторонним людям улыбки и ласковые слова; на долю жены – оскорбления, брань, а теперь уж и колотушки…

Я была глубоко возмущена грубым поступком Тима и, встретив его перед завтраком, высказала ему свое негодование.

– Неужели это правда, Тимофей Иванович, что вы бьете вашу жену?

– Ну, бить – не бил, а тумака два, действительно, дал, – хладнокровно отвечал Тим.

– И вы можете так спокойно в этом признаваться? А я-то считала вас джентльменом!

– Алекс объяснила вам причину нашей ссоры?

– Нет, не объяснила.

– Ага! Ну, так я ее сам объясню. Вчера, когда мы вернулись с Redoute, Алекс еще не спала. Она набросилась на меня с упреками, уверяя, что мы с вами ужинали после бала в отдельном кабинете и… приятно провели там время…

– Не может быть! – ужаснулась я.

– А вы ее сами спросите! Алекс лгать не умеет.

Пылая негодованием, я поспешила к Алекс и потребовала у нее объяснения. Несчастная ревнивица смутилась и покраснела.

– Тим ничего не понял и всё перепутал! – сконфуженно оправдывалась она. – Мне, действительно, показалось странным, что Тим так поздно вернулся… Я подумала, что он вас одну отпустил домой, а сам куда-нибудь поехал…

– Вот вы бы и подождали до утра и спросили меня, вместе мы вернулись или нет. Во всяком случае, будьте уверены, что я никуда более с вашим мужем не пойду. Сами же уговорили меня ехать на этот бал, а теперь, в благодарность оскорбляете гнусным подозрением. Уж этого-то я от вас не ожидала!

Я была искренно возмущена, и весь день очень холодно относилась к Алекс. Она смотрела на меня умоляющими виноватыми глазами, а вечером, поймав одну в коридоре, обняла и прошептала:

– Не сердитесь на меня, милая Любовь Федоровна! Не отнимайте своей дружбы! Она мне так, так нужна!

X

После злополучной Redoute наступило затишье. Алекс сдерживалась, старалась не ревновать мужа и была очень любезна со мной. Тим также был любезен и мил. Раза два начинал он рассказывать нам веселые анекдоты и смеяться; но его веселье, видимо, не нравилось Алекс.

– Что это ты так разрезвился? – подозрительно спрашивала она его. – По какой бы это причине?

И Тим спешил принять свой мрачный вид и обычный ворчливый тон.

Я отдыхала в мирной атмосфере и мечтала, как под моим влиянием улучшится их ужасная семейная жизнь. Внезапно разразившаяся катастрофа совершенно изменила мои планы.

Как-то днем, после завтрака, я мирно читала в своей комнате. Сильный удар в дверь заставил меня вздрогнуть. Я отворила ее, и, к моему удивлению, в комнату ворвался Тим. Он был бледен; губы его дрожали.

– Беда стряслась! – шептал он, падая в кресло, – страшная беда!

– Что такое! – испугалась я. – Где Алекс?

– Дочь моя, Лидочка, опасно больна! Доктора боятся, что у нее скарлатина…

– Какая дочь? – с недоумением спросила я, – Алекс говорила мне, что ваша дочь родилась мертвой…

– Причем тут Алекс? – досадливо морщась, отвечал Тим. – Я вам про свою собственную дочь говорю… ну, незаконную, что ли… Должно быть болезнь действительно серьезна, если уж они прямо в Ниццу телеграфируют… Маруся мне обыкновенно в Больё на poste restante[238] пишет… Хорошо еще, что я после завтрака остался внизу читать газеты, а то бы Алекс непременно сама вскрыла депешу. Я тотчас же телеграфировал в Петербург и просил прислать мне экстренный ответ сюда же, в отель, но не на мое имя, а на ваше. Уж вы, пожалуйста, извините. Знаю, что это бесцеремонно, да дело-то такое…

– Я не сержусь, – отвечала я, – только, как же это… Я всё никак не могу сообразить… Сколько же лет вашей Лидочке?

– На днях лишь шестой пошел. На прошлой неделе без меня маленькая свое пятилетие отпраздновала. Я ей куколку отсюда послал; нарочно, чтобы ее посмешить, негритянку выбрал. И так ей эта «черная куколка» понравилась! Маруся пишет, что Лидочка целый день с ней не расставалась и вечером с собою вместе в кроватку спать уложила… Такая все эти дни была здоровая, веселенькая девочка и, вдруг, сразу тридцать девять градусов!

– У детей температура всегда резко поднимается и так же быстро падает, – утешала я Тима, – подождите тревожиться: может быть, к завтраму наступить улучшение.

– На телеграфе мне сказали, что раньше девяти часов утра ответа не будет. Подумать только: целый день, целую ночь не знать, что там делается!

– Расскажите мне подробно, как всё это случилось – просила я, желая развлечь бедного Тима, – начните с самого начала: я ведь до сих пор не знаю, как вы познакомились с Алекс. Объясните мне, кто были вы, и кто была она…

– Кто был я? – горько улыбаясь, повторил Тим. – Будто уж вы этого не знаете? «Жалкий студентишка, репетитор в засаленном мундире, в рыжих сапогах, с красными руками». Мне ведь известно, как Алекс рекомендует меня всем новым знакомым. И никому-то, никому не приходит на мысль спросить, как же это она, изящная княжна, могла увлечься таким вульгарным хамом. Лжет она! Я был беден, я – мещанин, но хамом никогда не был и не буду!

Отец мой кончил техническое училище и служил на заводе. Мать была в гимназии и на высших курсах. Всю жизнь она давала уроки и держала корректуры. Мы жили бедно, но рабами копейки никогда не делались. Мать три года носила одно и то же платье, но в доме у нас имелись сочинения всех великих русских писателей. Мы брали из библиотеки журналы, интересовались наукой, литературой и искусством. В театр ходили в галерку, но каждая новая пьеса Островского являлась для нас событием. Родители мои горячо любили людей и глубоко верили в Бога. Таких чистых и восторженных семей много было на Руси в семидесятых и восьмидесятых годах.

Родители мои уже умерли, когда я кончил университет. Еще в последних классах гимназии я начал зарабатывать деньги, уезжая летом на кондицию. Всюду, и в гимназии, и в университете я числился среди первых и обладал даром преподавания. Родители моих учеников рекомендовали меня своим знакомым, и в год окончания университета мне предложили очень выгодное место в деревне князя N. репетитором к его сыновьям-лицеистам.

Здесь-то, в Паленой Засеке, я и познакомился с Алекс, племянницей и крестницей князя. Она только что перенесла в институте тиф и была прислана в деревню на поправление. В середине лета англичанку, под надзором которой она находилась, вызвали в Лондон к умиравшему брату. Князь был вдовец и женщин в доме не держал. Алекс осталась в обществе двоюродных братьев под моим надзором.

Была она тогда очаровательна! Теперь она, пожалуй, красивее, но красота ее пошлая. Тогда же, в семнадцать лет, Алекс напоминала богиню Весны – светлую, чистую, поэтичную. Я любовался на нее, молился ей, как мечте, обожал ее тайно, как умели обожать студенты моего времени: смешные, наивные, не похожие на нынешних хулиганов в студенческих фуражках.

Вы можете себе представить, как я был потрясен, когда Алекс первая призналась мне в любви, поцеловала меня и уговорила с нею бежать. Богиня, красавица, аристократка снизошла к нищему студенту, плебею, безо всякого положения в свете!

Первые два года нашего брака были очень счастливы. Многое могу я простить Алекс за эти блаженные дни… Даже болезнь ее не очень смутила меня в первое время. Я любил Алекс не как любовницу, а как святыню, чистой, благородной, возвышенной любовью. Захоти она, и до сих пор осталась бы обожаемой женой моей в лучшем смысле. Конечно, были бы мимолетные измены: я не монах и обетов воздержания не давал. Но то была бы лишь дань зверю, что сидит в каждом человеке, а идеалом, дорогой, любимой подругой, по-прежнему, оставалась бы Алекс.

Но она этого не захотела. Болезнь ли повлияла на ее характер или, вообще, больной жене не следует оставаться со здоровым мужем, только в семье нашей начался ад, образец которого вы имели удовольствие наблюдать в этот месяц. Все интересы Алекс сосредоточились на одной idée-fixe: во что бы то ни стало помешать мне ей изменить. Я не смел говорить с другими женщинами, смотреть на них, целовать им при встрече руку. Я очень близорук, но в театре мне было запрещено смотреть на сцену в бинокль. Все письма мои вскрывались, ящики моего письменного стола осматривались. В каждом шаге своем я должен был давать Алекс подробный отчет.

Люди стали ей ненавистны. Она не верила никому, ни мужчинам, ни женщинам. Все дамы, по словам Алекс, имели любовников и отнимали их друг у друга. Все девушки бегали за женихами и ловили их всеми способами. Старухи обращали свои гостиные в места свиданий и поощряли мужей обманывать жен. Мужчины, все без исключения, были развратники и ничем, кроме «блуда» не интересовались. Дети были глупыми обезьянами и кривляками.

Мало-помалу весь тот светлый Божий мир, в который я верил, живя в родительском доме, превратился под влиянием Алекс в какую-то клоаку. Некого было уважать, некого любить. Хороша и добродетельна оставалась одна лишь Алекс. Все прочие люди были негодяями, я, разумеется, в том числе. Она никогда, ни в чем, мне не верила и каждый мой шаг объясняла на свой скверный лад.

Помню, в первые годы я любил ходить после обеда ради моциону к Филиппову за моими любимыми ванильными сухарями. Мы жили тогда на Васильевском острову, и прогулка до Троицкой и обратно брала около двух часов. Я возвращался домой бодрый и веселый. Алекс выбегала мне на встречу в переднюю и, не дав мне времени снять пальто, осыпала упреками. По ее словам, я возвращался из публичного дома. Она с негодованием, слезами и криками рассказывала мне, как я проводил там время, и рассказывала так картинно, с такими подробностями, что я невольно начинал жалеть, зачем напрасно время на сухари потерял… Вы смеетесь, но уверяю вас, что женщина, вечно думающая и говорящая об одних лишь гадостях, способна развратить самого здорового мужчину. Сумасшествие заразительно…

Не знаю, чем бы я стал, если бы не встретилась мне Маруся. Лет через пять после брака доктора послали нас на Кавказ: Алекс – в Железноводск, меня – в Ессентуки. С первого же дня я заметил у источника оригинальную фигуру больного, толстого, неуклюжего, плохо одетого, переваливающегося на ходу мужчины. Оригинальность его заключалась в том, что где бы он ни сидел, где бы ни гулял, возле него всегда толпились курсовые, весело и оживленно разговаривавшие. Сам он говорил мало, большого ума не выказывал, смеялся охотно и задушевно. Знакомые редко обращались к нему с вопросом, но стоило ему подняться и уйти, как тотчас разговоры замолкали и все расходились. В этом смешном, недалеком человеке заключалась какая-то особенная душевная теплота, согревавшая всех окружающих. Звали его «дядя Илюша» и в глаза и за глаза. Фамилии его я долго не мог узнать, и уж он сам сказал мне ее при отъезде. Допивал он тогда свои последние стаканы и, уезжая, пригласил меня, как приглашал и всех остальных, навестить его в Петербурге.

– Днем-то я на службе; в N-ском банке кассиром служу. А вы вечером ко мне пожалуйте; мы с племянницей всегда в девять часов чай пьем. Ивановская, 2, во дворе направо, спросите Илью Гаврюшенко.

Я скоро о нем забыл и, вернувшись в Петербург, к нему не пошел. В то время наша семейная жизнь дошла до такого ужаса, что я стал задумываться о самоубийстве. Собравшись как-то, с духом, я намекнул Алекс, что хорошо было бы ей прожить ради здоровья несколько лет заграницей. Господи! Что тут началось! Алекс кричала, что я удаляю ее с целью обратить нашу квартиру в отделение веселого дома; грозила убить меня, убить себя, облить серной кислотой всех знакомых нам дам; жаловаться на меня министру, устроить мне скандал. Чего, чего тут не было сказано, каких угроз не произнесено! Я отступил. Я понял, что мне, рабу, скованному цепями, не позволялось даже ими пошевелить…

Оставался один выход: как можно меньше сидеть дома. Утром, едва проснувшись, я начинал думать, куда бы мне пойти после службы. Под предлогом вечерних занятий в департаменте, я шел к знакомым, в ресторан, в кафе-шантан. Часто слушая какую-нибудь певичку, я с грустью думал, что у других мужчин есть свой очаг, добрая, заботливая жена, которая ласково его встречает, спешит накормить, утешить, ободрить. Если же нет жены, то имеется, по крайней мере, мирный уголок, где в тишине можно посидеть, почитать, отдохнуть от службы. Только у меня ничего не было; только я один в сырость, непогоду, как какой-нибудь бродяга, скитаюсь по городу, не смея вернуться домой, где бешеная женщина копит ругательства, дикие обвинения и ждет с нетерпением моего прихода, чтобы поскорее оскорбить меня, вылить на меня всю грязь своей больной души…

В одну такую минуту мне, вдруг, вспомнился дядя Илюша и потянуло погреться в его обществе. Я немедленно к нему отправился. Дядя Илюша меня сначала не узнал, но когда припомнил, то встретил, как старого друга и повел в столовую. Там за чаем весело беседовало несколько человек. Самоваром заведывала молоденькая блондинка. Дядя Илюша познакомил нас, сказав:

– Племянница моя, Маруся, прошу любить да жаловать.

Девушка улыбнулась, протянула руку и заботливо осведомилась, крепкий я люблю чай или слабый, и сколько хочу кусков сахару.

– Вот лимон, вот и сливки; варенье домашнее – я сама варила. Или, может быть, вы, как дядя, с ромом чай пьете? – спрашивала она, усадив меня возле самовара.

Я просил не беспокоиться, извинялся за причиненные хлопоты.

– Маруся это любит; вы ей не мешайте! – успокаивал меня дядя Илюша.

Признаться, я не обратил в этот вечер большого внимания на Марусю. Была она тогда худенькая, бледненькая, со впалой грудью, узкими плечами, жидкими волосами, гладко зачесанными назад в маленький комок, причем некрасиво выставлялись вперед ее прозрачные, слегка оттопыренные, уши. На такую девушку мужчины второй раз никогда не смотрят. Только улыбка была у ней хороша, да хороши мелкие ровные зубы, которые при этом открывались.

После чая дядя Илюша увел нас к себе в кабинет, где тотчас улегся на широкий диван, предоставляя нам разговаривать, сам слушая и ласково улыбаясь. Маруся осталась в столовой, где вместе со старой Феклой, единственной их служанкой, накрывала стол и приготовляла нам закуску.

Я ушел очарованный той душевной теплотой, что царила в крошечной квартирке Гаврюшенко. С той поры каждый раз, как Алекс криками и упреками выгоняла меня из дому, я спешил к дяде Илюше отдохнуть и успокоиться. Первое время я после чая шел со всеми в кабинет; затем стал оставаться в столовой, помогая Марусе в ее хлопотах.

Мы быстро с ней подружились. Маруся была доверчива и жизнерадостна. Она часто расспрашивала меня о службе и о семейной моей жизни. Я отмалчивался, но раз, придя к ним после особенно тяжелой сцены с Алекс, не выдержал и поведал Марусе мою грустную судьбу. Она слушала внимательно, не сводя с меня глаз. Вдруг губки ее задрожали, она закрыла лицо руками и заплакала.

– Как мне вас жаль! – сквозь слезы говорила она. – Несчастный вы человек!

Я был глубоко растроган. Так давно уж я жил в пустыне, в отчаяньи и, вот, нашелся, наконец, человек, что меня пожалел…

С этого дня мы стали с Марусей горячими друзьями и… ну, да что тут рассказывать! Человек – слаб, а природа всесильна… Маруся вскоре стала беременна. Мы были в отчаяньи, меньше всех дядя Илюша. Он не кричал, не бранил, не проклинал, а навел справки, съездил в провинцию, нашел сговорчивого священника, да и повенчался с племянницей, благо у них разные фамилии. Я, разумеется, был горячо ему благодарен. Теперь, по крайней мере, моя Лидочка – законная дочка, и никогда не придется ей стыдиться своей матери.

Так вот и живем с тех пор. С каждым годом я люблю Марусю всё сильнее и крепче и, клянусь вам, ни разу в эти шесть лет ей не изменил. Да и что бы я за человек был, если бы мою кроткую Марусеньку обидел! Ведь она в меня, как в Бога, верует. И без того я ее жизнь исковеркал…

– Но как же это Алекс, такая подозрительная и ревнивая, до сих пор не догадалась об этой связи?

– Бог нас хранит! Только этим и объяснить могу… Конечно, все меры предосторожности мною приняты. Я нанял Гаврюшенко квартиру во дворе того дома, где живет один мой сослуживец и в некотором роде начальник. Я ему кое-что объяснил; не всё конечно, но он человек добрый и меня жалеет. Утром, на службе, мы с ним перемигнемся, а вечером, во время обеда, он звонит ко мне по телефону. Говорить с ним бежит, разумеется, Алекс. Он ей и объясняет: «так и так, неотложные департаментские дела; ничего без Тимофея Иваныча сделать не могу. Пусть немедленно после обеда приезжает ко мне с бумагами на целый вечер».

Алекс знает, что приятель мой холост и сама торопит к нему ехать. Я приезжаю, оставляю у него портфель с делами, а сам по черному ходу иду через двор к Гаврюшенко…

Конечно, мне не удалось бы скрыть свою любовь, принадлежи они обе к одному кругу. Но ведь то общество высшего чиновничества, в котором вращается Алекс, и не подозревает о существовании каких-то Гаврюшенко. К тому же Маруся, бедненькая, так напугана моими рассказами об Алекс, что притаилась у себя в четвертом этаже и никуда из дому не выходит; разве по утрам погулять с Лидочкой, да и то лишь потому, что в Петербурге Алекс спит до двенадцати часов и только в три из дому выезжает.

Все мое счастье, вся радость жизни там, в скромном гнездышке, где Маруся встречает меня ласковым словом, а Лидочка – горячими поцелуями. Глядя в ее милые глазки, я почерпаю силы для того ада, что создала мне Алекс… А что если эти глазки уже закрылись? – воскликнул бедный Тим, вскакивая с места и принимаясь нервно шагать по комнате – что если Лидочка умерла? Ведь ее похоронят прежде, чем я успею приехать. Не придется мне и посмотреть на нее в последний раз, поцеловать, перекрестить в могилу… Что я здесь делаю с этой ненавистной, ненужной мне женщиной? Мое место там, возле моей бедной девочки. Лидочка всегда так наивно, по детски, жалуется мне на болезнь, и всегда-то у меня на руках ей легче делается…

В дверь постучали.

– Можно войти? – послышался веселый голос Алекс. Тим отчаянно замахал мне руками.

– Простите, я не могу вас принять – отвечала я.

– Я иду к Редферну примерять костюм. Вы тоже со мной собирались посмотреть новые модели.

– Когда-нибудь в другой раз – сегодня я занята.

– А, понимаю! Повесть пишете! Ну пишите, пишите, я вам мешать не стану. Bonne chance!

Когда шаги Алекс затихли в коридоре, Тим умоляюще зашептал:

– Ради Бога, прошу вас, уведите вы Алекс куда-нибудь сегодня вечером. Видеть я ее не могу! Если только ей вздумается начать одну из привычных ей сцен, то я за себя сегодня не отвечаю…

Я уговорила Алекс пойти со мной в театр. Пьеса была веселая, и она от души хохотала. Мне было не до смеху. Сердце сжималось при мысли, что готовить нам завтрашний день…

В девять часов утра мне подали телеграмму: «va beaucoup mieux; pas de scarlatine»[239], гласила она.

Теперь, когда опасность миновала, я почувствовала угрызенья совести. «Алекс считает меня своим другом, а я получаю телеграммы от любовницы ее мужа. Честно ли это?» – с раскаяньем думала я, спускаясь в сад.

Все эти соображения исчезли при виде несчастного Тима. Он сидел, на скамейке, не сводя глаз с двери. Лицо его осунулось и постарело за ночь. Я издали весело замахала телеграммой. Тим сорвался с места, бросился ко мне, молча, грубо вырвал у меня депешу и дрожащими руками развернул ее. Лицо его вдруг побледнело, и он зашатался. Я поспешила подвести его к скамье.

– Ничего, ничего, это пройдет… – шептал Тим, бессильно опускаясь на нее.

«А ведь у него сердце не в порядке!» – подумала я, глядя на посиневшее лицо.

Тим скоро оправился и вновь с жадностью схватился за телеграмму.

Pas de scarlatine! Ошиблись, значит, по обыкновению, доктора. Ослы! Играют родительским сердцем, как мячиком!

– Что Алекс? – спросила я.

– Алекс? – повторил Тим, как бы стараясь припомнить, кто такая была Алекс – Ах, да, Алекс… Не знаю, где она… Я всю эту ночь не спал, на заре вышел бродить по набережной, а с восьми часов здесь, в саду, жду. Телеграфист уже десять минут тому назад мимо прошел – с горьким укором добавил он.

XI

Лидочка быстро поправлялась, и я продолжала получать из Петербурга успокоительные телеграммы. Тим повеселел и, в награду за оказанную услугу, захотел показать мне портрет дочери.

– Он у меня в Больё хранится – объяснял он. – Алекс не позволяет мне иметь отдельного чемодана, а потому я по приезде сюда купил портфель и отдал его на хранение хозяину одного маленького кафе. Там же я держу и Марусины письма.

Как опереточные заговорщики отправились мы в Больё тайком от Алекс. Тим поехал по железной дороге, я – в трамвае, и оба встретились в кафе. Улыбающийся хозяин принес нам туго набитый портфель. Маруся писала каждый день по четыре, а иногда и по восьми страниц. Тим с гордостью показал мне некоторые письма. Они были написаны крупным детским почерком с орфографическими ошибками. Но, Боже, какой нежной любовью веяло от этих безграмотных посланий!

«…Как я рада, голубчик Тимочка, что ты видишь карнавал! Ты в Петербурге так скучно живешь – надо же и тебе когда-нибудь повеселиться! Ты так всё смешно описываешь, что я хохочу и точно с тобой вместе вижу все эти забавные процессы…

…Главное, сердце свое береги, дорогой мой! Помни, что тебе вредно много ходить и утомляться. Не раздражайся словами Алекс. Она ведь больная, а больные, что дети: сами не знают, что болтают…

…Ты пишешь, что по нас очень тоскуешь и с нетерпением ждешь возвращения в Петербург; упрекаешь меня, что я, будто бы, по тебе не скучаю и домой не зову. Голубчик мой, я с тобой не расставалась ни на минуту. День и ночь ты со мной. Я вижу, как ты гуляешь, смеешься, разговариваешь… Здесь мгла и сырость, а в Ницце солнце, хороший воздух, и сердце твое укрепляется. Только бы ты был здоров, а остальное всё уладится»…

Как далека была эта горячая, преданная любовь от нелепой бешеной страсти Алекс, где на долю любимого человека доставались, одни лишь оскорбления!

Лидочка оказалась обыкновенной русской некрасивой девочкой с грустным взглядом всех бедных петербургских деток, полгода лишенных солнца. Только большие светлые глаза ее были хороши.

– Глазки-то, глазки каковы! – восторгался влюбленный отец. – Стыжусь я этих глазок! Так и кажется мне, что они меня упрекают: «К чему ты меня маленькую, слабенькую, вызвал в эту тяжелую жизнь и ничем не обеспечил?» Прежде я мечтал, что дам Лидочке блестящее образование, жениха найду или место хорошее достану. Мечтал, что Марусе на старость денег прикоплю. Но, вот, уже второй год, чувствую, что у меня с сердцем неладно. Доктора отмалчиваются, a мне ясно, что дело плохо. Главное, твердят они, спокойствие! Поменьше всяких волнений! А между тем Алекс каждый день меня сердит и раздражает.

– Отчего же вы ей не говорите, что у вас болезнь сердца?

– Как не говорю? Ей давно это известно, да разве она в силах сдержать свои порывы? Помимо ссор с нею меня вечно гложет мысль, что станется с Марусей и Лидочкой после моей смерти. На дядю Илюшу надежда плоха: ему уже за шестьдесят, и он давно страдает ожирением. В частном банке, где он служит, пенсий не выдают; разве там какое-нибудь единовременное пособие… Маруся утешает меня, что хорошо шить умеет и белошвейкой сделается. Много она этим заработает! Убьет, лишь, себя каторжным трудом и уйдет преждевременно в могилу, как ушла и моя мать… Лидочка-то у нас на кого останется? Мы, вот, с Алекс в экспрессах по Европе разъезжаем, в дорогих отелях останавливаемся, а бедной крошке моей не на что будет на кумыс съездить, малокровие свое полечить… Конечно, кое-что я для них прикопил, но что значат эти несколько тысяч и на долго ли их хватит? Им пенсия моя нужна, на нее они обе право имеют! Если я мог работать, то, лишь, потому, что они, дорогие мои, меня поддерживали. Алекс же только раздражала, да силы отнимала. К тому же и не нужна ей моя пенсия. Отец ее, умерший, когда Алекс была еще девочкой, оставил ей по завещанию полтораста тысяч, на которые мы теперь и живем. Да и мать, несмотря на весь свой гнев, наследства лишить ее не может, ибо имения у них родовые. По смерти княгини, Алекс и ее незамужняя сестра получат каждая по тысяче десятин.

– Так почему же вы Алекс во всем не признаетесь и не попросите у нее развода?

– Да разве можно говорить о чем-нибудь серьезном с этой бешеной женщиной? Она устроит скандал, лишит меня места. Чем тогда прокормлю я Марусю и Лидочку?.. Проклятая Алекс! Как я ее ненавижу! Она погубила мою жизнь, сделала из меня подлеца! Твердит: «брак есть таинство; болезнь не может разлучить супругов»! Будто уж она с ее умом не понимает, что никакого тут таинства больше нет, и что по закону я имею право требовать развода, раз она неспособна иметь детей. Алекс пользуется тем, что я, как порядочный человек, не могу волочить ее болезнь по судам, да по консисториям. Ей самой давно следовало предложить мне развод, а не толкать меня на нечестную жизнь… Не знаю, говорила ли вам Алекс, что год тому назад отравлялась опиумом. Она теперь часто со злорадством напоминает мне, как я будто бы страдал тогда угрызениями совести. Если бы Алекс только знала, что в то время, как доктора ее спасали, я исступленно Бога молил прибрать ее к себе!

– Какой ужас! Бедная Алекс!

– Любовь Федоровна, надо же, наконец, правде в глаза посмотреть! Жизнь есть счастье, если ею умеют пользоваться. Когда же бывает Алекс, не говорю уже счастлива, а хотя бы спокойна? Целый день преследует ее мысль, что я ей могу изменить. Часто слышу я, как она всю ночь напролет рыдает, спрятав лицо в подушку. Смерть явилась бы для нее освобождением от той каторги, которую она сама себе создала.

– Да неужели же только для этого являлась она в этот мир? Каждый человек, по-моему, должен иметь свою долю радостей и горестей, а главное, совершить ту работу, для которой он рожден. В жизни Алекс я вижу очень мало счастья, очень много страданий, но не вижу никакого совершенного ею дела. Алекс еще рано умирать.

– Э, полноте! На какое дело способна эта жалкая женщина? Разве только в гроб меня уложить раньше времени, a затем всю жизнь оплакивать, да дорогими венками украшать мой памятник. И похоронить-то она меня в общем поле не согласится, a наверно упрячет в какой-нибудь аристократический склеп и дверь на ключ запрет. Бедной Марусеньке не удастся и на могиле моей поплакать.

– Алекс вас любит, а вы с такой ненавистью о ней вспоминаете!

– Пустые это слова, Любовь Федоровна, и сами вы в них не верите. Любви ко мне у Алекс давно уже нет. Осталось одно лишь оскорбленное самолюбие. Предки ее привыкли владеть крепостными, вот и Алекс никак не может отпустить меня, своего раба, на свободу. Кричит повсюду о своей любви, а того не замечает, что любовь эта давно уже выродилась в ненависть ко мне, за то, что я здоров, а она – больна. В этом главное мое преступление! Этого-то простить мне она и не может!.. Вы спросили меня давеча, почему я не открою ей правды? Я языка ее боюсь, Любовь Федоровна, наглого, циничного, бешеного языка! Что если она станет называть Марусю продажной девкой или придумает Лидочке какое-нибудь грязное прозвище? Как презираю я Алекс за это бесстыдство! Она надеется запачкать в моих глазах других женщин и не понимает, что пачкает только самою себя! Гордится своей аристократической культурой и не в состоянии сообразить, что первый признак культурного человека есть уменье себя сдерживать и не давать воли своему гневу.

– Ведь это же всё болезнь делает, Тимофей Иванович! Эротические галлюцинации, циничная речь, потребность во всем видеть одну лишь грязь – всё это обычные признаки женских болезней.

– Пусть вы правы, да мне-то от того не легче! Маруся и Лидочка – моя святыня, и не могу я позволить Алекс их оскорблять!

– Жаль мне вашу жену, Тимофей Иванович! Как ни грустна судьба вашей Маруси, она всё же любима, у нее есть дочь, a бедная Алекс всеми оставлена и ненавидима.

– Кто же в этом виноват, кроме нее самой? Алекс очень симпатична, легко приобретает друзей, но никого удержать не умеет. Вы, вот, теперь ее жалеете, а хотите биться об заклад, что не пройдет и года, как вы станете ее избегать и от нее прятаться? Жизнь тяжела, и люди нуждаются в бодрости. Эти же неиссякаемые фонтаны слез и супружеских обид способны навести уныние на всех окружающих. И о чем, спрашивается, Алекс горюет, о чем слезы льет? О том, что земля движется вокруг солнца, а не солнце вокруг земли! К этому, ведь, сводятся все ее огорчения! Три подружки на институтской скамье решили, что если жена больна, то и муж обязан жить инвалидом, и Алекс в тридцать лет всё еще не в силах расстаться с этой институтской мечтой. Одни лишь женщины способны на такую дичь!

XII

Несчастные попали в западню, – думала я, вернувшись домой, – и если не найдется человека, который бы им помог, они в ней и погибнут. Обиднее всего за Лидочку и за Алекс. Песня бедного Тима спета: еще несколько лет, и этот хороший, честный, но бесхарактерный и трусливый человек сойдет в могилу. Маруся и без него не пропадет: такие женщины слишком нужны обществу и всегда найдут себе друзей и поддержку. Но в случае ранней ее смерти бедная Лидочка может действительно очутиться на улице.

Еще грустнее была судьба Алекс. Достаточно какой-нибудь неосторожной телеграммы, чтобы все те иллюзии, которыми она жила, разрушились. Что станется с нею, когда она, наконец, поймет, что Тим уже шесть лет муж другой женщины, а она, Алекс, лишь ненавистная ноша, которую он несет, проклиная, на своих плечах? Что будет она делать без поддержки родных и друзей, не имея надежды на новую любовь? Самоубийство – вот единственный для нее исход, тем более, что она его уже пробовала, а, следовательно, привыкла к этой идее. Умная, блестяще образованная, красивая, талантливая, богатая женщина уйдет из этого мира в отчаяньи, не принеся людям никакой пользы. Возможно ли допустить подобную нелепость!

Чтобы спасти Алекс, – продолжала я мечтать, – необходимо заинтересовать ее каким-нибудь делом. Помимо ее физического недуга душевная болезнь Алекс происходит также от той возмутительной праздности, в которой принуждены жить современный женщины. Начав работать в 7 лет, кончив учение к 19, с курсами к 23–24 годам, они затем должны прекратить эту привычную им работу. В то время, как мужчины имеют возможность применить на службе полученные ими знания, женщинам в этом отказано. «Как бы вы ни были умны и образованы, – говорит женщинам государство, – вы нам не нужны. Собственно мы сами не знаем, зачем дали вам столь обширное образование. Всё глупая, западная мода! Еще с Петра Великого привыкли мы слепо подражать Европе и переносить к себе европейские обычаи, не сообразив предварительно, насколько они нам нужны. Мы надеемся, конечно, что вы воспользуетесь данным вам образованием, чтобы воспитать ваших детей культурными гражданами. Если же детей у вас не будет, что ж делать, придумайте себе какое-нибудь занятие. Собачку заведите, грустные романсы на рояле играйте, читайте романы, рисуйте любимую березу, вышивайте салфеточки, занимайтесь любительской фотографией. Что до нас, то мы, дав вам ненужное образование, на которое вы потратили столько здоровья и сил, умываем руки и отклоняем от себя дальнейшую заботу о вашем благосостоянии».

Подобное бессовестное отношение государства к женщинам никого в России не поражает. «Такова уж их женская доля, – глубокомысленно говорят обыватели, – всегда так было и впредь будет; волтерьянцы напрасно против этого говорят».

Со свойственной всем русским беспечностью относительно истории, они совершенно забывают, что «женский вопрос» возник сравнительно недавно, лет сто тому назад; что переживаемое нами время представляет переход от старого строя к новому и, как всегда бывает в переходное время, порождаешь многие уродливые явления.

На самом деле женщина во всё время существования человечества делила труд с мужчиной, несла на себе огромную, необходимую семье, a, следовательно и государству, работу и в ней почерпала свое душевное здоровье. На заре человечества работали не одни крестьянки, а и женщины высших классов. В Одиссеи Гомер описывает встречу Улисса с царевной Навзикаей, едущей вместе со своими служанками полоскать в заливе вымытое белье. Трудом никто не гнушался, и благородные матроны древнего Рима назывались: «domisedae et lanifciae – домосидящие и шерсть прядущие».

Так продолжалось и в Средние века и в теремах русских боярынь. Если не на наших глазах, то на нашей памяти живы еще русские помещицы-хлопотуньи, с их обширным деревенским хозяйством. В то время как мужья смотрели за полевыми работами, на женах лежали заботы о птичниках, огородах, фруктовых садах, молочном хозяйстве. Фабрик было мало, и полотно, кружева, вышивки производились домашним способом. Круглый год шло соленье, варенье, приготовленье разных наливок и запеканок.

Детей в то время рождалось много. Семьи в десять-двенадцать человек составляли обычное явление. Кроме них в доме жили бабушки, тетушки, всякого рода приживалки. О всех надо было позаботиться, а также как следует принять многочисленных друзей и приятелей, гостивших по целым месяцам. Хлопот у тогдашней женщины было столько, что не хватало времени задуматься над своей судьбой.

Как бы сознавая, что при подобной деятельной жизни большое образование излишне, наших бабушек учили слегка: читать, писать, немного арифметики, географии, истории, французскому языку, игре на фортепьяно или на арфе. Девочку начинали учить поздно, кончали рано. В 16–17 лет она была уже замужем. Книг печаталось немного, театры существовали лишь в больших городах. Картинных выставок, лекций и в помине не было. На редких «ученых» женщин того времени смотрели с ужасом, как на чудовищ. Честолюбие женщин заключалось в звании прекрасной хозяйки.

Но за последние сто лет условия жизни изменились. Повсюду, не только в России, но и в Европе начался переход от прежнего аристократического строя к буржуазному. Даже в Англии, где замки и средства для их содержания переходят в виде майората к старшему в роде, не раздробляясь между всей семьей, жизнь становится так дорога, что лорды принуждены, в большинстве случаев, сдавать свои замки в наем богатым американцам или запирать их и путешествовать «ради здоровья» по европейским курортам. Во Франции châteaux продаются за бесценок, ибо у владетелей нет средств их поддерживать. В России поместья спешно ликвидируются, и помещики из прежнего деревенского раздолья переселяются в города. Обширный помещичий дом заменяется маленькой квартирой в 5–6 комнат; прежняя многочисленная дворня – двумя, тремя прислугами, да и тем скоро будет нечего делать. Новые дома строятся с водяным отоплением, электричеством, проведенной горячей водой. Этим, конечно, нововведения не ограничатся, ибо наука задалась, по-видимому, целью свести обязанности будущей хозяйки к нажиманью разного рода электрических кнопок.

Вышивки, полотна, всевозможные соленья и варенья дешевле купить, чем делать дома. Покупки, бравшие прежде полдня, совершаются теперь в десять минут по телефону. Бедные родственники и приживалки упразднены; друзьям отведен раз в неделю журфикс, от 4-х до 7-ми. Вместо десяти человек детей рождаются двое-трое и по условиям нынешнего воспитания при них с детства необходимо держать то немку, то француженку, то англичанку.

Чем больше жизнь отнимает от женщин их прежнего труда, тем усиленнее развивают их ум. Народы живут инстинктом, а не умом. Инстинкт государства подсказывает ему, что прежняя роль хозяйки для женщин кончена, и что следует направить их силы на общественную службу. Вот почему несмотря на то что ум государства не соглашается еще признать равенство мужчин и женщин на службе, оно в то же время усердно открывает высшие женские курсы, само хорошенько не зная, зачем это делает. И какие бы курсы ни открылись, как тотчас же переполняются слушательницами, хотя они, в свою очередь, прекрасно сознают, что применить полученные знания им не позволят. Работа идет в слепую, но идет дружно и, разумеется, со временем всё это недоразумение разъяснится к общему удовольствию.

Беда лишь в том, что на это разъяснение уйдет, пожалуй, пятьдесят, если не все сто лет. В это-то время накопленные, но не примененные познания, разбуженные, но не использованные силы, печально отзываются на душевном здоровье современных женщин. Каждый, кто не лишен способности наблюдать, ясно сознает, что женщины переживают тяжелый кризис. Внучки разумных, честных патриоток превратились в истеричек, эротичек, атеисток. Они ненавидят свое отечество, презирают мужчин, равнодушны к детям. Нынешние романы читать страшно. Душевные страдания современных героинь занимают целые томы. Весь день мечутся они, не находя себе места; наступает ночь, и вместо здорового, укрепляющего сна их мучают бессонницы и кошмары. Читаешь подобные описания со страхом, пробуешь уверить себя, что это выдумка, но как вспомнишь те женские типы, что встречаются ныне на каждом шагу, то невольно признаешь, что всё это горькая правда, а не преувеличенье.

Авторы современных романов сами приходят в ужас от тех монстров, что породила их фантазия, и ищут для них выхода. За последнее время выход этот чают найти в свободной любви. «Почаще меняйте любовников, – заботливо советуют они своим героиням, – и вы будете счастливы»!

Ошибаются наивные писатели! Сколько любовников ни меняй, счастья не прибавится. Прибавится лишь презрение к самой себе. Ключи женского счастья по-прежнему находятся там же, где находились во времена Навзикаи – в труде. Изменились лишь внешние условия. Навзикая, хоть и была царская дочь, a наверно не знала грамоты, и полоскание белья являлось вполне приличным для нее занятием. Нынешние же женщины с их обширным образованием могут претендовать на более сложную работу.

Англичанки, как женщины передовой нации, первые это поняли и ведут смертный бой за участие в государственном управлении. Мы видим лишь уродливые формы суфражистского движения и не понимаем того огромного значения, которое под ним скрывается. Не за честолюбие борются англичанки, а за свое душевное здоровье, за право толково пользоваться жизнью. И они победят, не только благодаря упорству саксонской расы, но и потому, что за ними стоит огромная, пока еще молчаливая, толпа всех европейских женщин, следящая за борьбой их с душевным волнением. Их победа будет всемирной женской победой, и конец двадцатого века увидит, быть может, наступление новой эры человечества.

Больше всех будут удивлены новыми порядками мужчины. Для большинства из них допущение женщин на государственную службу равносильно полному развалу семьи. На самом же деле оно семью укрепит.

«Каким образом произойдет это чудо?» – скептически спрашивают мужчины. Очень просто, как вообще, происходят все чудеса. Лишь только женщина получит возможность зарабатывать свой хлеб и пробивать себе дорогу, исчезнет главная причина современных несчастных супружеств – браки без любви. Нынешние женихи никогда наверно не знают, любит их невеста, или же ее нежные улыбки и ласковые слова обращены лишь на завоевание того общественного положения, которое они занимают. Увы! подозрение их в большинстве случаев основательны. Девушек винить трудно, ибо родители их с циничной откровенностью раскрывают им глаза на будущую судьбу. «Найдешь хорошего жениха – будешь богата и уважаема. Не найдешь – будешь жить на нищенскую пенсию и на унизительные подачки богатых родственников». Не обходится, конечно, без душевной борьбы, во время которой родители утешают дочерей обычными фразами: «стерпится-слюбится. Не будет счастья с мужем – дадут тебе его будущие дети».

Разумеется, из подобных союзов, заключенных против желания природы, ничего доброго не выходит. Природа изобрела любовь именно затем, чтобы указать, кого она хочет соединить и от кого ждет детей. Дети, рожденные без любви, никогда удачны не бывают. Возможно, что все дегенераты, душевно больные, преступники рождаются именно от подобных холодных союзов. Статистика в этом случае невозможна, ибо женщины стыдятся своего обмана и тщательно его скрывают. Недаром, однако, общество отметило существование «детей любви», этих красивых, жизнерадостных, даровитых плодов большей части незаконных союзов.

Помимо неудачных детей, жизнь подобной семьи всегда тяжела даже в случае, если оба супруга – порядочные люди. «Хороший он человек, – с раскаяньем думает про мужа жена, – да что же мне делать, если всякий его жест, всякое движение, всякое слово возбуждает во мне непреодолимое отвращение!»

Нет гипноза любви, отсутствует природа, эта гениальная декораторша! И физическое отвращение ищет выхода в злых словах, ссорах по пустякам, в оскорблениях и обвинениях…

Замужество без любви есть такое насилие над душой, что, получив, наконец, возможность самой зарабатывать свой хлеб, девушка с радостью от него откажется. Обман прекратится, и число счастливых браков увеличится.

Одновременно изменится нынешняя возмутительная жизнь интеллигентного общества. Прекратится этот вечный праздник с балами, театрами, ресторанами, продолжающийся круглый год. Никаких средств, никаких сил на него не хватает и результатом является взяточничество, преступления, долги, разорения, самоубийства. Дикая жизнь эта создана исключительно праздностью женщин. Изнывая целый день со скуки, они по вечерам влекут за собой зевающих, дремлющих после тяжелого рабочего дня отцов, мужей и поклонников на вечера, обеды, разного рода зрелища. Они изнуряют этим мужчин и раньше времени толкают их в могилу, но отказаться от этой жизни не в силах, ибо в танцах, ужинах, в шампанском, в разгуле надеются утолить свою сердечную пустоту и душевное отчаянье.

Как только женщина начнет работать, вся ее жизнь изменится. И теперь уже всякая писательница, ученая, художница, музыкантша понимает, что нельзя работать в этом чаду. Чтобы что-нибудь сделать, надо жить правильной жизнью, хорошо спать, во время есть, не разбивать своего настроения пустой светской болтовней. Женщина – адвокат, чиновник, доктор станет также ценить отдых, как ценят его мужчины, и беречь свои силы. Веселиться будут лишь по праздникам, и веселье от этого только выиграет…

«Какое же занятие придумать для Алекс? – размышляла я, – необходимо такое, где бы она могла дать выход своему, очевидно, очень страстному, темпераменту». Театр? Но Алекс содрогалась при мысли о том вертепе разврата, каким представлялась ей закулисная жизнь. Литературу? Но мы как-то говорили уже об этом с нею, и Алекс признавалась мне, что одно время очень мечтала сделаться писательницей; много раз начинала повесть, да ничего из нее не выходило. «Насколько мне легко выразить мысль в разговоре, настолько трудно сделать это на бумаге!» – жаловалась Алекс. Я ее вполне понимала, ибо то же самое испытывала сама, только наоборот: насколько легко было мне писать, настолько трудно говорить. Часто с завистью слушала я красивую плавную речь Алекс, ее грациозные жесты, гармоничный голос, уменье кстати привести цитату или стихи, поразительную литературную память.

– Вам бы адвокатом быть! – вырвалось как-то у меня.

– Странно! – засмеялась Алекс, – мне не в первый раз приходится это слышать. Жаль, в самом деле, что в России адвокатки не допущены: быть может, в этом мое призвание.

Припомнив теперь наш разговор, я принялась склонять Алекс к адвокатской деятельности. Она очень прислушивалась к моим словам. Возможно, что как многие бездетные женщины, Алекс начинала к тридцати годам чувствовать потребность пристроить себя к какому-нибудь делу.

– Но, ведь, закон об адвокатках не прошел в Государственном совете, – заметила она.

– Да и не мог пройти сразу в такой отсталой стране, как Россия. Но обратите внимание на цифры: закон отклонен 84 голосами против 66. Это в России-то, где государственные умы наши всё еще глубокомысленно решают вопрос, человек ли женщина, и есть ли у нее душа или один только пар. Ясно, что через несколько лет, когда закон этот будет лучше разработан и представлен во второй раз, он пройдет большинством голосов. В сущности из всех возражений против адвокаток было лишь одно дельное: «женщин, получивших юридическое образование, так еще мало в России, что не стоит создавать для них нового закона». Вот это-то возражение русские женщины и должны уничтожить. Десяткам адвокаток отказать можно, но сотням отказать будет трудно. Каждая женщина, изучающая юридические науки и дебютирующая хотя бы во Франции, окажет родине большую услугу, даже в том случае, если бы ей самой не удалось сделаться адвокаткой в России. Она проложит дорогу другим, и заслуга ее станет от этого еще ценнее.

Алекс обещала мне по возвращении в Россию поступить на какие-нибудь юридические курсы, но это не входило в мои планы. Я хотела разлучить ее с мужем и звала учиться в Париж.

– Как же я могу оставить Тима? – возмутилась Алекс. – Жена не имеет права оставлять мужа.

Сколько я ее ни уговаривала, всё было напрасно. Наконец вдохновение осенило меня, и я сказала Алекс, что мужья нередко охладевают к своим, хотя бы молодым и красивым женам, но увидав их затем в ореоле славы, вновь в них влюбляются. С этого дня победа стала переходить на мою сторону.

Тим сначала протестовал, боясь новых издержек, но сообразив, что жене придется прожить несколько лет в Париже, лишь изредка возвращаясь на родину, принялся так неловко ей поддакивать, что возбудил в Алекс подозрения. Она начала говорить, что хотела бы сначала вернуться в Петербург и разузнать у сведущих людей, будут ли когда-нибудь допущены в России женщины-адвокаты.

Тим понял свою ошибку и принял меры: через несколько дней он получил из Петербурга спешную депешу, вызывающую его немедленно в департамент. Он мигом собрался и в тот же день выехал, обещая жене приехать в мае на три недели в Париж.

Я пошла провожать Тима на вокзал и хорошо сделала, иначе Алекс уехала бы с ним в последнюю минуту.

– Как могла я отпустить Тима одного! – шептала она, глядя помертвелыми глазами вслед удалявшемуся поезду. – Какой-то тайный голос говорит мне, что я никогда себе этого не прощу…

XIII

Я поспешила увезти Алекс из Ниццы, где всё напоминало ей о муже. Но мы не сразу поехали в Париж. Я предложила сделать экскурсию по долине Роны, где в часовом расстоянии друг от друга рассыпаны маленькие провансальские города – бывшие римские колонии.

Должно быть, в предсуществовании я была римлянкой. Иначе не могу объяснить ту страстную любовь, которую я чувствую к древним римлянам. Чтобы посмотреть остатки которой-нибудь из многочисленных римских стен, я всегда готова свернуть с большой дороги и подвергнуться всем неудобствам маленьких станций и trains-omnibus[240].

К Средним векам я симпатии не чувствую. Они всегда казались мне временной ошибкой человечества, когда оно свернуло с верного пути в мрачный переулок, где и пробыло несколько столетий, пока, наконец, Французская революция не вернула его на прямую дорогу. Спас людей всё тот же римский дух, который по сию пору живет во всяком французе.

Алекс согласилась, и мы отправились кочевать по древним провинциальным отелям, которые не смотря на autobus, chauffage central, lift, electricité[241] представляют жалкие руины со своими скрипучими полами, грязными дверями, узкими коридорами, огромными превосходными кроватями и серым отвратительным café au lait[242]. Горничная в этих гостиницах полагается одна на четыре этажа и на все звонки является garçon в стоптанных туфлях, грязном переднике, болтун и резонёр, который убирает комнаты, чистит сапоги, выносит сундуки, подает кофе, а вечером одевает фрак и идет служить в ресторан, то есть один исполняет ту огромную службу, которая в других странах разделена на целый штат прислуги. Впрочем, это не мешает ему ухаживать в промежутках за горничной, прочесть радикальную газету и выбранить «се sale gouvernement[243]».

Мы начали экскурсию с Арля, «Галльского Рима», как его называли в древности. Действительно, когда в тихое, свежее апрельское утро мы вышли бродить по городу, на меня повеяло Римом. Те же узкие улицы, посреди которых ходили арлезиянцы, избегая тротуаров; те же пьяццы, залитые солнцем, украшенные обелиском или фонтаном; те же древние соборы с поэтическим забытым монастырским двориком; те же развалины и арены.

И всё же то был не Рим. Не было грязных улиц и жалких лохмотьев на жестикулирующих людях. Не было наглых чичероне и продавцов cartes postales[244], готовых отравить жизнь всякому форестьеру. Не было скверных мальчишек, злобно требующих от вас «due soldi» за неизвестно какую услугу.

Все было чинно и благообразно в тихом Арле. По чистым улицам с быстрыми ручейками неслышно скользили арлезьянки в черных шалях, в белых кисейных чепчиках, обшитых широкой бархатной лентой, с гордым правильным профилем, наследованным от греческих прадедов, что основали когда-то Арль. Аккуратно одетые мальчики в черных блузах с голыми ногами чинно играли на площадях. Жители при встрече вежливо обменивались приветствиями, в которых «Monsieur» и «Madame» повторялись чуть не при каждом слове. Хороший, честный, трудолюбивый, воспитанный народ, имевший право провозгласить республику. Ему не надо двора, не надо аристократии, ибо сам народ уже сделался аристократом.

Когда вечером мы вернулись в гостиницу на крошечную площадь du Forum, которая по прежнему служит центром всего города, и сели пить кофе на открытом воздухе, поглядывая на детей, резвившихся под только что распустившимися тополями, грусть охватила нас. Хорошенький, тихий, поэтичный Арль показался нам кладбищем. Когда-то шумный блестящий город почему-то был забыт, оставлен и мирно, не развиваясь и не расширяясь, доживает свой век…

Совсем другое впечатление производит следующая за Арлем римская колония – Ним. Торговый деятельный город, он быстро растет и хорошеет, украшая свои площади мраморными статуями знаменитых «нимцев», начиная с римского императора Антонина и кончая Альфонсом Доде.

Резким контрастом с широкими улицами, электрическим освещением и трамваями кажутся арены и знаменитый Maison Carrée[245] – великолепно сохранившийся античный храм. Вообще римские памятники сохранились во Франции лучше, чем в Италии. Аккуратнее ли с ним обращались или тщательнее ремонтировали, только они производят несравненно полнее впечатление, чем римские руины, где больше приходится догадываться, чем видеть.

Арены в Ниме настолько хороши, что в них по праздникам происходит бой быков. Узнав, что провансальские Capéa[246] не смертельны, Алекс захотела их посмотреть, и мы отправились в первое же воскресенье.

Огромный цирк был переполнен народом. Сверху донизу гудела тысячная толпа, среди которой красными и синими пятнами выделялись солдаты.

– Чем не древний Рим! – смеялась я. – В первых местах dignitaires[247] – красивые южные французы с женами и детьми. Во вторых – chevaliers[248] – нынешние смешные и неуклюжие pioupious. В третьих – plébéiens[249] – грязные рабочие, что забрались на самый верх и, весело смеясь, ждут начала представления. Вот только для четвертых мест – esclaves[250], не находится соответствующего класса в современном обществе. С рабами мы, слава, Богу покончили.

Оркестр заиграл бессмертную Кармен, и на арене появилась «Кадриль» молодого французского тореадора Vaillant в своих золоченых испанских костюмах. Подойдя к ложе распорядителей, они раскланялись с публикой и, эффектно сбросив золоченые шапочки и плащи, заняли свои места.

Быков не убивали. «On les travaillait»[251], по курьезному французскому выражению, т. е. всячески дразнили быка, ловко отбегая и перепрыгивая через него. Первый бык был добродушнейшим и простодушнейшим существом, наивно мычал, махая головой, и решительно не понимал, чего от него хотят. Он, впрочем, добросовестно бросался на все красные плащи, которые перед ним расстилали, Как известно, красный плащ – традиционный враг всего бычачьего племени, и ненависть к нему передается от отца к сыну. Он жалобно замычал, когда тореадор ловко воткнул два бандерильос[252] в его спину.

В это время ворота отворились, и на арене появился новый бык. Не обращая вниманья на тореадора, он направился к товарищу.

– Скажи, зачем они все собрались в эту каменную загородку? – спросил он его. – Теперь, когда так хорошо в лугах, где зеленеет сочная трава и гуляют стройные, кокетливые телки?

– Не знаю, – отвечал тот, – я ничего дурного им не сделал, а они, между тем, воткнули мне что-то гадкое в спину, от чего мне ужасно больно. Впрочем, всем нам давно известно, что глупость и жестокость этого грубого животного-человека не имеют предела.

Музыка однако развеселила обоих, и они вступили в бокс, бодая друг друга рогами. Сколько ни старалась разъединить их негодующая Кадриль – всё было напрасно, и боксеров пришлось вернуть в стойло.

Третий бык оказался превосходным спортсменом и так усердно брал барьеры, что Кадрили пришлось перенести бой с арены в узкий коридор, ее окружавший. Своим врагом он почему-то вообразил не тореадора, а полицейского, мирно стоявшего за перегородкой. На него, главным образом, направлял он свои рога и очень сердился, что не мог достать.

Четвертый бык вышел медленно, угрюмо и надменно. Как истый француз, он был скептик, и фамильную ненависть к красному плащу считал таким же глупым дедовским предрассудком, каким кажется нам боязнь понедельника или тринадцатого числа. Презрительно смотрел он на заманчиво расстилаемые перед ним плащи и при первой возможности стремился к выходу, мыча и просясь в стойло. Даже бандерильос не раздражили этого философа.

Зрители принимали горячее участие в представлении, свистя, крича, пугая быка и аплодируя ловкости Кадрили. Всеобщим любимцем был тореадор Vaillant. Он действительно был ловок, этот стройный и гибкий провансалец! Смело втыкал он кокарды в шею быка, становился перед ним на колени или, повернувшись к нему спиной, медленно удалялся, волоча за собою плащ, в то время, как неподвижный бык удивленно смотрел ему вслед. Возможно, что, как каждый выдающийся тореадор, он умел его гипнотизировать.

Кроме ловкости, Vaillant обладал и находчивостью. Когда один из его товарищей, неловко перепрыгнув через быка, упал, и тот на него бросился, Vaillant оттащил быка за хвост и долго вальсировал с ним по арене ко всеобщей радости зрителей.

Бой кончился. С трибун на арену посыпались, как орехи с дерева, мальчики и юноши, восторженно аплодируя своему герою, глядя на него влюбленными глазами и добиваясь чести пожать ему руку. Они кончили тем, что подняли смеющегося и гордого Vaillant к себе на плечи и понесли его к выходу. Боже! Какие у них были счастливые лица!

«Юноши везде будут юношами, – думала я, глядя на них, – здесь несут они тореадора, а в других странах также восторженно носят красные флаги. То и другое происходит от избытка молодых сил, рвущихся себя показать и о себе засвидетельствовать.

«Я – герой! Я – богатырь! – думает юноша, – и никто-то об этом не догадывается! Где те драконы, которых я мог бы убить и тем заявить мою храбрость? Зачем их всех истребили и ничего на мою долю не оставили!»

– Товарищи! – говорит юный студент, нервно крутя несуществующие усы. – Рабби Исаак, приехавший в столицу, не имея права на жительство, должен был, по требованию полиции, оставить ее в двадцать четыре часа. Наскоро собравшись, он забыл увезти свою кошку, как раз в это время отлучившуюся из дому. Несчастная два дня искала своего хозяина, на третий померла с голоду и погребена на Горячем Поле. Если вы сочувствуете прогрессу, если для вас великие слова свободы, равенства и братства не одна лишь пустая фраза, то пойдемте на Горячее Поле и споемте вечную память бедной жертве административного произвола!

Слова эти встречаются с восторгом. Слава Богу, дракон найден! Мигом пустеют аудитории, трамваи прекращают движение, а жандармы, ворча, садятся на лошадей.

Все эти демонстрации столько же необходимы в известном возрасте, как необходимы игры для детей. Плох тот человек, что в юности ни разу не почувствовал потребности «открыто и честно» заявить свои убеждения, как «свободный гражданин, а не гнусный раб». Из этих демонстрантов выходят наиболее усердные и преданные работники государству, а из осторожных юношей, что в день демонстрации заболевают инфлюэнцей или ухаживают за умирающими родителями, выходят бездарности или плуты, мечтающие не о труде, а об одном лишь казенном жалованьи. Пора бы правительству понять эту наивную потребность юношеского возраста, которая никакой опасности государству не представляет и последовать примеру мудрой Англии, посылающей полицию не для того, чтобы разгонять манифестантов, а, напротив, чтобы охранять их от посторонней толпы, давая возможность высказывать свои убеждения.

XIV

По дороге из Бима в Авиньон мы вышли на маленькой станции и поехали смотреть знаменитый Pont du Gard[253], античный, трехъярусный акведук, к которому в семнадцатом столетии французы пристроили мост.

Был чудесный весенний день. Всё блистало свежестью, яркостью красок и веселием. Плодовые деревья стояли осыпанные белым цветом; сирень не южная, а наша, северная, начинала распускаться. Яркие желтые цветы осыпали молодую сочную траву; пирамидальные тополи точно дымкой подернулись от чуть-чуть раскрывающихся листочков. Грациозные овцы кочевали по лиловатым полям, покрытым каким-то странным, не то лиловым, не то серым кустарником.

Долго сидели мы на камнях, на берегу реки, не сводя глаз с акведука. Как он был прекрасен! Вечернее солнце золотило гигантские арки, стройно рисовавшиеся на голубом небе. Стремительная синяя река и темная зелень холмистых берегов служила рамкой для дивного моста. В чем заключается секрет этих гениальных архитекторов-римлян? Отчего от всех их построек, храмов, арен, акведуков веет молодостью, счастием, веселием, верою в Бога? Отчего средневековые постройки, значительно позднейшие, поражают своей дряхлостью, унынием, безотрадной старостью? Не заключается ли тайна античных построек в том, что римляне обожали природу и, воздвигая свои здания, старались главным образом о том, чтобы голубое небо просвечивало сквозь стройные колонки их храмов, виднелось в арки их акведуков, чтобы солнце заливало их арены и театры. Они не могли жить без божественного солнца, свежего воздуха, прекрасного неба. Философы преподавали свою науку в портиках, на открытом воздухе, заставляя учеников своих наблюдать природу и от нее учиться жизни. Сенат заседал в амфитеатрах, государственные дела решались под синим небом, свежий ветерок освежал разгоряченные головы и навевал мудрые решенья…

Средние века ненавидели природу. Тщательно гнали они ее из своих храмов, закрывая окна пестрыми стеклами, чтобы солнце не проникло как-нибудь в их мрачные святилища и не напомнило молящимся о радостном голубом небе. Угрюмо запирались горожане в своих темных сырых домах, дыша отравленным воздухом смрадных переулков. Ученые работали на чердаках, уткнувшись в съеденные мышами фолианты, озаряемые слабо мерцающей лампадой. Суды совершались в мрачных подземельях, и дрожащее пламя факелов освещало пытки и истязания, которым подвергались подсудимые.

Мало-помалу вся эта сырость, плесень и смрад проникали в мозг человека и затягивали его паутиной. Вместо широких умов, светло и пытливо наблюдающих мир, рождались фанатики с остановившимися идеями, маньяки, страдающие величием, страстно ненавидящие всё новое и наивно мечтающие остановить рост человечества.

– Вам нечего думать о солнце и искать в небе Бога, – угрюмо учили свою паству аскеты-проповедники. – Солнце порождает веселье, а веселье есть грех и дьявольское искушение. Бог давно уже опочил от трудов своих и власть Свою передал нам. Кого мы проклянем, того Он немедленно отправляет в ад и подвергает вечным мукам. Мы все знаем, и вне нас нет спасенья. Вам нечего читать Священное писание. Мы сами прочтем его вам, и если язык, на котором оно написано, вам уже не понятен, то тем лучше, – меньше для вас соблазна. Прислушивайтесь к тем интонациям, с которыми мы его читаем, и раскатов нашего голоса достаточно для вашего спасения. Анафема тем ученым, что осмеливаются изучать священные книги, отыскивают ошибки, сделанные нечаянно или нарочно переписчиками, желают очистить религию от той пыли, что накопилась на ней веками. Всем собором проклинаем мы их, как прокляли когда-то Галилея, осмеливавшегося утверждать, что земля движется…

Сердце сжимается, холод проникает в душу человека при этом мрачном схоластическом учении. Но когда он входит в светлый, античный, храм, радость охватывает его. Он понимает, что никогда, никому Бог своей власти не отдавал; что дороги Ему все Его дети, грешные и праведные одинаково; что нет в Его владениях мрачного ада, этой больной идеи исступленных фанатиков, что все Его миры так же светлы и прекрасны, как этот, и что суд Его будет иной, чем тот, который обещают нам заплесневелые проповедники…

Авиньон – типичный средневековый город. Когда-то и он был римской колонией, но античного в нем ничего не сохранилось, и римский дух ворвался лишь в XIV столетии во время Авиньонского пленения пап. Он окружен крепостными стенами с башнями и воротами, а, местами, даже крепостным рвом. Внутри их мрачный и сырой лабиринт узких улиц, старых домов, церквей и часовен разных Pénitents Blancs, Gris, Noirs[254]. Легко можно себе представить, чем он был в XIV столетии, переполненный папской стражей, черными, серыми и белыми монахами и бесчисленными пилигримами.

Папский дворец возвышается на берегу Роны, на высокой скале, и больше походит на грозную крепость средневековых королей, чем на жилище первосвященника. Но, Боже, какая мерзость и запустение царят теперь в замке! С 1822 по 1906 гг. он был отдан под постой местного полка, который замазал известкой дивные фрески, набил гвоздей в скульптурные украшения и разделил величественную капеллу на три этажа для солдатских спален. Только в начале XX столетия французское правительство опомнилось и теперь тратит огромные деньги, чтобы восстановить этот драгоценнейший исторический памятник. Увы! Никакие миллионы не исправят следов солдатского хозяйничанья, и это второе «авиньонское пленение» оказалось несравненно оскорбительнее для папского достоинства, чем первое.

Чудный вид на долину Роны открывается с вершины замковой горы, превращенной в красивый сад. Ради одного этого вида стоит остановиться в Авиньоне, прибавив: если позволит им любоваться мистраль. Тот, кто его не испытал, не знает, что значит ледяной ветер. Он проникает в комнаты, свистит в коридоре, крутит белую пыль по улицам и засыпает глаза тучей мелкого гравия.

Oli, mistral, grand fou de Provence

Ne soufelf pas si fort![255]

Поет провансальская поэтесса, но «grand fou» ее не слушает и продолжает леденить душу злосчастного туриста. Никакие меха, никакие шубы от него не спасают.

Чтобы вознаградить себя за средневековую скуку Авиньона, я поехала в соседний Оранж, когда-то значительную римскую колонию. Теперь это жалкий заброшенный город, похожий на большую деревню. Посреди вульгарных, пыльных и грязных домов возвышаются два гордых римских аристократа: стройная триумфальная арка по лионской дороге и в противоположной стороне города прекрасно сохранившийся античный театр.

Я думала увидеть такие же грациозные остатки театра, какие недавно видела в Арле, но от римлян надо всегда ждать сюрпризов. Насколько средневековые постройки похожи друг на друга, настолько разнообразны римские сооружения. Как истинные таланты, они не любили повторяться.

Театр Оранжа никак нельзя назвать грациозным. Это массивнейшее колоссальнейшее сооружение, вырубленное в горе и рассчитанное на семь тысяч мест. Как обширна была эта римская колония, и как велико ее образование, если понадобился театр на 7000 зрителей!

Сцена удивительно мала сравнительно с амфитеатром, и никак нельзя себе представить, какие тут могли даваться представления. Зато акустика изумительна. Высоко на горе, с последних мест, отчетливо слышно каждое слово сторожа, стоявшего на сцене. Возможно, что римляне воспользовались эхо, существовавшим в горе.

Признаться, я очень боялась сначала, что Алекс испортить мне путешествие. Давно уже взяла я за правило путешествовать одна, ибо нахожу, что спутники разбивают настроение. Всех их можно разделить на три возмутительные категории. Первая, наиболее обширная, состоит из людей, ничего ровно в искусстве не понимающих.

– Что ж тут особенного? – презрительно говорит дама, разглядывая в лорнетку дивные сокровища Ватиканского античного музея, – статуи, как статуи! Точно такие же стоят у нас в Летнем саду. Разница, лишь, в том, что у тех отбиты носы, а у этих они сохранились. Стоит ли приезжать для этого в Рим?

Глупая дама нисколько не жалеет, что судьба обидела ее, лишив понимания красоты, так много счастья дающего людям. Напротив, необычайно гордится своим невежеством, видя в нем что-то особенное, аристократическое. Презрительно улыбаясь, слушает она восторженные восклицания своих спутников. Она выше всех картин, статуй и зданий. Ее ничем не удивишь.

Ко второй категории принадлежат восторженные туристки. Оне ходят повсюду с сияющим лицом, блаженным видом и восклицают: «ах! как это мило!» при виде картины Рафаэля, завитого пуделя с бантом на ошейнике, Венеры Милосской и хорошо декорированного кондитерского пирога. Я всегда постыдно сбегаю от подобных спутниц, ибо чувствую, что не выдержу и их приколочу.

Третья категория состоит из весельчаков, путешествующих с единственной целью во всем решительно найти смешную сторону. Человечество жило, страдало, работало и создавало для того лишь, чтобы этот шутник мог сказать глупый каламбур. Святые, герои, короли, рыцари под его магическим влиянием превращаются в шутов и клоунов. Повезите его в Палестину, и он будет острить в Вифлееме и Назарете.

Я с интересом ждала, к какой категории придется причислить Алекс. К большому моему удивлению, она оказалась туристкой, путешествующей для того, чтобы отмечать крестиком в бедекере то, что она видела. Эта четвертая категория часто встречается среди иностранок, но среди русских я ее еще не замечала. Бросив рассеянный взгляд на античный памятник, Алекс погружалась в путеводитель, прилежно читая вслух, сколько в нем метров ширины, высоты и глубины; в каком столетии он был сооружен и в каком реставрирован. Она была искренно огорчена, когда нам пришлось уехать из Арля, не посмотрев каких-то развалин. Я предложила ей сплутовать и поставить крестик, не осматривая, но Алекс с негодованием отказалась.

Подобная точность и добросовестность были, конечно, смешны во время осмотра храмов и музеев, но как полезны могли они быть для будущей ее работы!

«Если бы только суметь заинтересовать ее каким-нибудь делом, – думала я, поглядывая на Алекс, – то уж, разумеется, она не бросила бы свою работу, пока не извлекла бы из нее всё, что в состоянии извлечь. За это ручалась ее культура, наследованная от длинного ряда образованных дедов».

XV

Приехав в Париж, мы немедленно обратились за советом к «первой русской адвокатке», Елене Миропольской. К большому нашему удивлению, русского в ней ничего не оказалось. Дочь русского и польки, она с детства воспитывалась в Париже и представляет типичную парижанку, хорошенькую, грациозную, элегантную, практичную и деловитую. Она подробно и обстоятельно объяснила нам, каким образом можно было из простой смертной превратиться в адвокатку.

Прежде всего, следовало passer son baccalauréat[256], другими словами, выдержать экзамен для поступления в высшее учебное заведение. Затем prendre son inscription à la Faculté de Droit[257] и пройти три курса, ежегодно держа экзамены. Получив по окончании их свою licence, следовало подать заявление о желании поступить в корпорацию адвокатов. Те предварительно наводят справки и, узнав, что адвокатка отличается доброй нравственностью on lui fait prêter serment[258] и принимают в корпорацию. Сначала адвокаты и адвокатки plaident pour les pauvres[259], т. e. защищают даром, чтобы напрактиковаться, затем уже берутся за платные дела.

Я попросила Миропольскую познакомить меня с выдающимися адвокатами, чтобы узнать их взгляд на адвокаток.

– Не стоит трудиться! – засмеялась Миропольская, – я вам сейчас же могу сообщить их мнение – и, придав насмешливый вид своему красивому лицу, Миропольская, презрительно улыбаясь, заговорила, очевидно, подражая кому-нибудь из адвокатов. – Les avocates – c’est très gentil, très gracieux, très poétique, mais entre nous soit dit, ce n’est pas grand chose et cela ne sert à rien?[260] – Вот, что скажет вам всякий адвокат, – смеялась Миропольская, переходя на свой обычный тон, – nos chers confrères[261] всё еще никак не могут посмотреть на нас серьезно, всё еще видят в нас детей, играющих в адвокатов. Mais nous sommes vengées par le public[262], – с торжеством добавила она. – Общество гораздо серьезнее к нам относится, охотно к нам обращается и у меня в несколько лет успела образоваться une clientèle personelle[263] – людей, которые довольны моей манерой вести их дела и посылают мне своих знакомых. Я считаю, что у женщин-адвокаток есть своя сфера, в которой они могут принести большую пользу. Бракоразводные процессы, детоубийства, преступления несовершеннолетних – всё это естественно падает на ее долю. Каждая преступница имеет право требовать, чтобы ее защищала женщина, которая понимает ее душу, ее чувства так именно, как никакой, даже гениальный адвокат, понять не в состоянии…

В дверь постучали, и явилась служанка доложить о приходе клиента, приехавшего из провинции. Миропольская просила его подождать, но мы с Алекс поднялись уходить, пригласив первую русскую адвокатку навестить нас в отеле и докончить объяснения.

– Что же это она, так и примет своего клиента в розовом платье? – с недоумением спрашивала меня Алекс, возвращаясь домой.

– Почему бы и нет? – смеялась я. – Сегодня праздник, Троицын день, и розовый цвет очень идет брюнеткам.

– Я думала, адвокатки носят английские костюмы в роде мужских…

– Э, полно! Все эти феминистки, что подражают мужской манере одеваться, курят, ухарски закладывают ногу на ногу – попросту poseuses[264] и, даже, весьма наивные. Миропольская доказывает свой ум, оставаясь женственной и элегантной. Это нисколько не помешает ей быть прекрасным адвокатом.

– И модный журнал у ней лежит на столе и начатое рукоделие… – с разочарованием говорила Алекс.

– А вы что же ожидали увидеть? Бюст Демосфена, речи Цицерона? О, Боже, как публика еще наивна, как любит шаблон! Да зачем, объясните мне, пожалуйста, должны женщины изменять своим природным вкусам? Можно быть адвокаткой, чиновницей, писательницей, доктором и при этом выходить замуж, иметь детей и даже шить им наряды. Чем больше работает женщина, тем силы ее увеличиваются, тем более может она сделать. Эго только наши ленивые, гаремные, петербургские одалиски употребляют целый день на то, чтобы подобрать ленту к новому платью…

На другой же день Алекс достала программы экзаменов и, просмотрев их, объявила, что надеется подготовиться в 4–5 месяцев.

– Я была одной из лучших учениц в институте, – объясняла она, – и память у меня превосходная. Я боялась, что потребуется знание латинского языка, но раз его в программе нет, то дело сводится лишь к тому, чтобы переучить всё уже мне известное на французском языке. Более пяти месяцев это переучивание у меня не возьмет и осенью я могу записаться в Faculté.

И Алекс стремительно принялась за зубрение. Я с радостью наблюдала ее усердие и в то же время тревожилась, как бы этот пыл скоро не охладел: переучивать в тридцать лет старые учебники – дело довольно скучное.

К счастью, Миропольская, навестив нас, пригласила бывать почаще в Palais de Justice, обещая показать наиболее известных адвокатов и адвокаток. Мы немедленно воспользовались ее предложением.

Огромный Дворец Правосудия помещается на острове, в старом Cité, где основана была древняя Лютеция. На месте его находилась когда-то римская крепость, превращенная в Средние века во Дворец французских королей. Впоследствии, когда был выстроен Лувр, и короли туда переехали, дворец достался судебному ведомству. Здесь также заседал когда-то Парламент; здесь же, в свободное от занятий время les clercs de la Basoche[265] играли farces, soties et moralités[266], чем отчасти и положили начало французскому театру. В этом же дворце судились во времена революции роялисты, Мария-Антуанетта и Робеспьер. Словом, мало найдется в мире зданий с таким интересным историческим прошлым.

Palais de Justice расширялся и перестраивался постепенно и, наряду с великолепными галереями, с залами, украшенными дивными золочеными потолками, встречаются крошечные низкие комнаты величиною с уборную, которые, тем не менее, носят громкое название судебных палат.

Миропольская назначила нам свидание в Salle des Pas Perdus[267]. По огромной зале ходили взад и вперед клиенты, свидетели и бесчисленные адвокаты. Среди них мелькало трое-четверо адвокаток. Костюм тех и других одинаков: черная тога, белое жабо и круглая смешная шапочка, которую впрочем, мало кто носит.

– Как нас, адвокаток, еще немного! – грустила Алекс.

– То ли было раньше! – смеялась Миропольская, – в первые годы моей адвокатской деятельности на нас смотрели как на редких зверей и мне приходилось очень строго себя держать, чтобы избежать излишней фамильярности de mes chers confrères.

– Как, здесь! Помилуйте, адвокаты считаются во Франции самыми образованными и воспитанными людьми – протестовала я.

– Увы! Мужчина в салоне и мужчина на службе – два совершенно различных человека, – вздохнула Миропольская, – всякая женщина, которой приходится работать вместе с мужчинами, хорошо это знает…

Интересных уголовных процессов в этот день не было, и Миропольская повела нас в Correctionelle[268], где в маленьких палатах решались гражданские дела. Заседания эти поражают своей удивительной небрежностью и бесцеремонностью:

– Ici on juge un peu en famille[269], – объясняла нам Миропольская.

Судьи полулежали в креслах, зевая, болтая и не слушая защитников. Многочисленные адвокаты сидели, где попало, на ступеньках судебной эстрады, на скамьях, чуть не на столах. Так же небрежно держали себя свидетели и подсудимые. Все – судьи, адвокаты и сами преступники – хохотали, острили, faisaient des jeux de mots[270]. Этот суд весьма напоминал хорошо разыгранный водевиль. Особенно поразила меня та небрежность, с которой приносилась клятва.

– Levez votre main, – учил скороговоркою судья, – et répétez: je jure de dire la vérité, rien que la vérité![271]

Весь его небрежный тон ясно выражал: «все это вздор! Я прекрасно знаю, что вы будете лгать!»

Адвокатки, сопровождавшие нас толпой, объяснили нам, что в уголовных делах – Assises – судьи держат себя серьезнее, но что и там «on jure sur rien[272]».

– Как! Разве священник к присяге не приводит?

– Какой там священник! Après la separation de l’Eglise et de l’Etat?[273] Что вы! Прежде клятву приносили перед Распятием, но теперь их отовсюду вынесли. Le Christ n’existe plus![274] – с горечью говорили адвокатки. – Разумеется, лганья стало больше. Распятие удерживало: вера до сих пор живет в народе. Лгать перед Христом страшно, а перед своей совестью очень легко. Совесть – особа покладистая.

– Как смотрят на это адвокаты? – допытывалась я.

– Oh, les hommes! Est – ce qu’ils croient à quelque chose?[275] – пожимали плечами адвокатки.

Грусть по вынесенному Распятию разделялась всеми женщинами-адвокатами. Привыкнув к русским либеральным девушкам, высказывающим обыкновенно самые крайние идеи, я с удивлением смотрела на француженок. Еще более удивило меня их отношение к делам. Одна вдова, уже не первой молодости, только что вступившая в корпорацию адвокатов и, по обычаю всех начинающих, защищавшая даром бедных, горячо жаловалась на председателя, поручившего ей защищать une fille-mère[276], убившую своего ребенка.

– Я наотрез отказалась, – рассказывала она нам, – мне совесть не позволяет защищать подобную негодяйку!

– Однако, могли найтись смягчающие обстоятельства, – вступилась было я.

– Вы от того так говорите, что сами не были матерью – горячо возразила она мне.

– Да, ведь, и клиентка ваша матерью не была…

– Как не была? – изумилась адвокатка.

– Вы же сами рассказываете, что она убила своего ребенка в момент его рождения. Когда же успела она испытать материнские чувства?

– О, Боже! – всплеснула руками моя собеседница. – Да неужели же вы думаете, что матерью делаются, лишь родив ребенка? Материнская любовь пробуждается раньше, когда ребенок в матери живет и движется. Уже тогда она его видит, слышит и горячо любит…

– Мне кажется, в подобных преступлениях виновато, главным образом, общество, – защищала я подсудимую.

– Э! всё это фразы! – вступилась другая адвокатка, молодая девушка. – Когда женщина делается матерью, то перестает жить для себя и должна существовать лишь для ребенка, защищать его всеми силами, умереть ради него, если понадобится, а не убивать это сокровище.

Француженка, религиозная, семьянинка, с твердыми принципами слышалась в этих словах. Мне вспомнились норвежские женщины, которые, получив право участвовать в парламенте, немедленно примкнули к консервативной партии. Возможно, что и все прочие западные феминистки принадлежат душой к этой партии. Впрочем, в католических странах можно найти и другое объяснение: говорят, что католическое духовенство, потеряв всякое влияние на мужчин, решило воспользоваться своим влиянием на женщин и усердно толкает их на либеральные профессии. Вышло даже несколько книг, написанных по этому поводу священниками.

Если это правда, то феминисток можно поздравить. Они приобрели влиятельных, практичных и могучих союзников. Католическое духовенство, работая для своих целей, тем не менее, значительно облегчит женщинам дорогу. Правда и то, что когда реформа назрела, то всё человечество, сознательно и бессознательно, начинает ее проводить.

Алекс пылала желанием услышать речь адвокатки. Все уговаривали ее подождать большого процесса, но, уступая нашим просьбам, повели в одну из маленьких палат, где разбиралась ссора двух дам de la halle, обозвавших друг друга salope, vache, chameau[277] и тому подобными кличками, которыми обмениваются торговки всего мира. Одну из этих дам защищал старый адвокат, другую – молодая адвокатка. К большому нашему огорчению, защищала она очень плохо; говорила так невнятно, что ее почти не было слышно, не воспользовалась ни одним из противоречивых свидетельских показаний; на вопрос судьи, сколько ее клиентка требует денежного вознаграждения, долго разбиралась в бумагах, прежде чем отыскала, наконец, нужную цифру. Мы были глубоко разочарованы.

– Адвокат другой стороны – самый посредственный оратор, а между тем, он казался блестящим в сравнении с адвокаткой, – горевала Алекс.

Другие адвокатки, за исключением двух-трех умниц, бойких и речистых, также поражали своей ничтожностью, отсутствием красивого голоса и невнятностью произношения. Не придавайте этому значения! – уговаривали нас умницы, – nous ne sommes que les éclaireuses[278]. Таланты явятся со временем. Теперь же на адвокатскую деятельность, как на новинку, бросаются многие женщины, которые не понимают, какие данные для нее требуются.

– Мне кажется, – говорила я, – необходим, прежде всего, звучный гармоничный голос, уменье сжато и толково объяснить дело, а во Франции еще и остроумие…

– Какой у вас романтичный взгляд на нашу деятельность! – смеялись адвокатки. – Вы, очевидно, представляете себе женщин-адвокатов, произносящих блестящие речи, громящих пороки общества. Увы! Это удовольствие редко выпадает на нашу долю. В большинстве случаев приходится взыскивать по векселям или, как сегодня, разбирать ссору двух торговок. К тому же судьи во Франции нетерпеливы и адвокату долго говорить не позволяют…

Миропольская вспомнила о моем желании видеть лучших французских адвокатов и поспешила познакомить с проходившим мимо нас известным H. R. Он оказался остроумным, блестящим собеседником. Я с увлечением говорила с ним, мало обращая внимания на его спутника, молчаливого и вялого С. Мое невнимание, видимо, беспокоило H. R. Он всячески старался вмешать в разговор С., внушая мне, что тот был прежде министром юстиции. Видя, что меня этим не удивишь, он поспешил увести своего высокопоставленного товарища.

– Что вы наделали! – напали на меня адвокатки. – Вам следовало отнестись с большим вниманием к С., чем к H. R. Он всего лишь талантливый адвокат, а тот был министром.

– Вы должны меня извинить, – оправдывалась я. – Мы, русские, совершенные дикари. Мы преклоняемся перед умом и талантом и глубоко равнодушны ко всякого рода титулам. Что до министров, то у нас, в России, они так быстро взлетают и так быстро слетают, что мы не успеваем почувствовать к ним благоговения…

XVI

Посещая Дворец Правосудия, мы познакомились и подружились с многими адвокатами. Красивая, элегантная Алекс им видимо очень нравилась; главным же поклонником ее считался старый maître Jackelard, бездетный вдовец. Когда-то талантливый адвокат, он преподавал теперь в Faculté de Droit и слыл за строгого профессора. Алекс совсем его очаровала.

– Peste! quelle chaleur, quelle éloquence! Et quelle jolie femme! – добавлял он. – Regardez moi ces doigts fuselés![279]

Мы часто приглашали его обедать с нами в отеле. Однажды, когда Алекс после обеда поднялась в свою комнату, чтобы принести и показать ему портрет Тима; я воспользовалась случаем и поделилась с maître Jackelard своими опасениями, как бы Алекс не соскучилась и не бросила учебники.

– Что ж! – отвечал он, подумав, – этому можно помочь. Пусть m-me de Borissoff приходит ко мне в свободное от занятий время. Я дам ей старые dossiers тех процессов, которые когда-то защищал. По ним она может составлять речи, а я затем их поправлю, объяснив ей сделанные ошибки. Это ее развлечет и к осени, ко времени поступление на адвокатские курсы, она уже сделает значительные успехи, Алекс с восторгом ухватилась за предложение Jackelard. Со страстью принялась она писать свои первые шедевры и декламировать их затем, ходя по комнате.

– Как это увлекательно! – говорила она мне. – Только знаете что? Я боюсь, не больна ли я. Сейчас, защищая убийцу, я плакала, а, между тем, какое мне до нее дело? Я ее никогда не видала и чуть ли она ни умерла двадцать лет тому назад…

– Ага, почувствовали священный огонь! Что ж, радуйтесь своим слезам: они доказывают, что вы талант, а не ремесленник. Нельзя хорошо писать, не плача над горестями своих героев, не смеясь их остроумным словам, не радуясь их успехам. Слезы, что падают на рукопись, высыхают на типографских станках, но они таинственным, непонятным образом передаются читателю. Этим объясняется, почему многие, красиво и умело написанные произведения оставляют публику равнодушной, а наивно, неловко сочиненное, ее захватывает. To же самое можно сказать и про адвокатские речи…

Видя ее занятия правильно налаженными, я стала уговаривать Алекс обратиться за советом к одному из лучших парижских докторов по женским болезням. Алекс долго упорствовала, наконец, согласилась, поехала и вернулась в восторге. Знаменитость объявила ей, что хотя болезнь очень запущена и потребует тщательного лечения, но нет никаких данных считать ее неизлечимой.

– Я выздоровлю! – радостно говорила Алекс, – и вновь стану женою Тима. Забудутся все эти горькие, тяжелые годы, и мы будем так же счастливы, как были в первые годы брака!

Я молчала. Увы! любовь – нежный цветок. Его надо тщательно беречь и холить; раз дав ему завянуть, его не оживишь…

Тим писал часто и очень дружелюбно. Радовался увлечению Алекс ее занятиями; жаловался, что по возвращении в министерство нашел все свои бумаги в беспорядке, уверял, что завален делами и нигде не бывает.

– Пусть сидит дома! – наивно ликовала Алекс, – у него сердце плохое; ему вредно много выезжать.

По совету maître Jackelard, Алекс не пропускала ни одной parlotte. Так называется зала в Palais de Justice, куда два раза в неделю собираются по вечерам ученики Faculté de Droit, а также начинающие адвокаты для произнесения пробных речей. К ним подготавливаются заранее, тщательно изучая процесс на заданную тему. Председатель parlotte объясняет собравшимся слушателям содержание дела, которое затем защищают четыре оратора, два за обвиняемого, два против. По окончании их речей, председатель предлагает la discussion générale[280], то есть предоставляет слово всякому желающему. Это самая интересная часть parlotte. Ораторы говорят без приготовления, по вдохновению, часто очень ярко и талантливо. В заключение председатель вотирует решение и, сосчитав голоса, объявляет любительский судебный приговор.

Алекс, как не поступившая еще на курсы, не имела права участвовать в прениях, и это ее чрезвычайно огорчало и волновало. Возвратясь домой, она отводила душу, произнося передо мной пламенные речи на только что слышанную тему. Дело, видимо, захватывало ее всё сильнее и сильнее. Эта ленивая, праздная женщина, которая так еще недавно проводила целые дни в постели, рыдая о том, что муж изменяет ей с мифической англичанкой, вставала теперь в 7 часов утра, полдня занималась с разными учительницами, a затем часами составляла речи для Jackelard. Не от того ли с такою страстью преследовала она своего горемычного Тима, что некуда было больше девать кипящую в ней энергию?

Вращаясь в обществе иностранок, Алекс дивилась их практичности, деловитости и толковости. Эти, столь малоизвестные Востоку свойства, действительно поражают нас, русских, на первых порах.

Скажите кому-нибудь в России, что вы – писательница, и ваша собеседница немедленно ответит восторженными восклицаниями:

– Ах, как это интересно! Счастливица! Я тоже всю жизнь мечтала писать романы. У меня в голове столько новых ярких идей! Вот только не знаю, как их выразить…

Иностранка восклицать не станет. Деловито попросит она вас объяснить ей цель вашей работы, тему вашего романа, характер вашей героини. Через несколько дней вы получите от нее письмо: «я обдумала ваш роман и нахожу, что вам необходимо поговорить по этому поводу с Père X. Я писала ему, и он готов вас принять завтра в 8½ часов вечера». Или: «мне кажется, вам для вашей книги следует прочесть сочинение Z. Обратите особенное внимание на главу XXI».

Первое время я очень сердилась на эту непрошенную помощь. Но, съездив из вежливости к незнакомому священнику, назначившему мне аудиенцию или прочтя из любопытства рекомендованную книгу, я приходила к убеждению, что и разговор с Père X., и глава XXI многое мне объяснили и осветили.

Потребность работы столь сильна среди иностранок, что они ловят всякий случай дать пищу уму. В то время, как вялая русская отмахивается от малейшего усилия, иностранка ни во что не считает свой труд. Я стесняюсь обращаться к ним за справками, ибо по малейшему поводу они пишут мне по пяти, шести страниц.

– Мне совестно, что вы ради меня потеряли столько времени, – извиняюсь перед ними я, – достаточно было двух-трех слов.

– А это уж ваше дело взять из моей работы одно слово или одну фразу, – отвечают они – я же сочла своим долгом дать вам все сведения, которые имела…

– Как же это? – недоумевала Алекс, – живя в России, я воображала западных женщин узкими, глупыми, малоразвитыми, застывшими в старых предрассудках, отставших от нас, русских умниц. На самом деле выходит, как будто наоборот… Неужели же мы, русские женщины, ниже западных?

– Русские женщины – восточные женщины, – отвечала я. – Они воображают себя образованными и передовыми; на самом деле, они, в большинстве случаев живут жизнью и идеалами константинопольских одалисок. Когда я возвращаюсь в Россию, меня всегда поражает полнота моих соотечественниц. Нигде в Европе вы не встретите таких бюстов, таких боков, таких животов. Чересчур раскормленная, не имеющая понятия о спорте, русская женщина делается рабою накопленного ею жира. Ум ее работает лениво, ее клонит ко сну, к лежанью на кушетке, к широким теплым капотам. Как всякая одалиска, она живет мечтою о любви, о личном счастье. Понятие об отечестве, о своих к нему обязанностях, ей почти недоступно. Исторические, научные сочинения, единственные, которые могли бы быть полезны, утомляют ее слабо развитую голову. Пустоту, скуку своей жизни, русская женщина старается заглушить чтением романов и опьяняет себя ими, как одалиски опьяняют себя курением. Вместо того чтобы развить ее, чтение еще более путает ее слабое знание действительной жизни. Лежа с романом на диване, она сегодня присутствует при объяснении герцога Ньюфаундлендского с маркизою Рококо; завтра танцует на балу у австрийского императора, a послезавтра вкушает амброзию с олимпийскими богами. Мало-помалу пропасть, что разделяет классы общества, и которую в действительности так трудно перешагнуть, исчезает для нее. Русская женщина находится в положении того наивного американского мальчика, который, совершая со своей школой путешествие вокруг света, отправился, приехав в Лондон, во дворец пожать руку королю Георгу и был глубоко обижен, что его не приняли.

«Мой муж – превосходный полицмейстер, – думает какая-нибудь провинциальная канарейка, – отчего бы ему с его способностями не быть русским послом во Франции? Правда, по-французски он знает лишь "бонжур", да "мерси", но что за беда! Стоит взять хорошего учителя и через два месяца он будет говорить, как истый парижанин. Главное – протекция, и если хорошенько похлопотать, то в будущем году я стану обедать у президента Республики».

Западный муж сумел бы высмеять наивные мечты своей канарейки и указать ей ее место. Но славянин слишком для этого бесхарактерен и слаб. Слушая ежедневные, ежечасные приставанья жены, он и сам заражается ее мечтами. «К чему я даром пропадаю в Царевококшайске? – с горечью думает он, – когда бы мог решать балканские дела на лондонской конференции! Всё неблагодарное правительство, которое не сумело оценить моего блестящего дарования!»

Недовольство царит во всей стране. Найдите мне в России человека, который бы не жаловался на начальство, не считал бы себя обиженным и обойденным! Сельский батюшка мечтает быть вселенским патриархом; армейский полковник – фельдмаршалом; дворянин, проигравший состояние в карты или на скачках находит себя вполне подготовленным для места губернатора.

Как все восточные одалиски, русские женщины живут, главным образом, сплетнями.

– Что новенького? Расскажите нам что-нибудь новое и интересное! – стонут эти жалкие рабыни.

– Ведь вы же читали утром газеты? – отвечаю обыкновенно я. – Вечерние еще не вышли.

– Ну, что газеты! – пренебрежительно машут они рукой, – какое нам дело до иностранной политики?

И правда! Их нисколько не интересует, что происходит во Франции, Англии, Германии, не занимают и русские дела. Под «новеньким» они подразумевают какую-нибудь нелепую сплетню. Любимыми гостями их приемов считаются не умницы, не широко образованные женщины, а дрянные сплетницы. Их радостно встречают, не знают, чем угостить, куда усадить и с жадностью внимают всем тем лягушкам и скорпионам, что сыплются изо рта злой женщины.

Подразумевается обыкновенно, что все эти ленивые одалиски занимаются хозяйством и воспитанием детей. Увы! Нигде в Европе вы не встретите таких неряшливых, непроветренных квартир, таких дурных обедов, таких запачканных, сердитых, дурновоспитанных детей. Ничего целый день не делая, русские матери не находят двух часов в сутки, чтобы повести своих детей на прогулку.

– Я вполне ей доверяю! – говорят эти презренные лентяйки, отпуская своих детей со старой няней или молоденькой бонной. Ни одна мать не задумывается о том, что ее ребенок увидит, услышит на улице или в общественном саду; какие сцены навеки врежутся в его впечатлительный детский мозг…

Подрастая, дочери инстинктивно понимают, что матери их промечтали всю свою жизнь, ничего в ней не поняли, не заметили, a, следовательно, ничему научить их не могут. Кому на Руси неизвестны эти жалкие молоденькие девушки, что бегают из дома в дом, жадно прислушиваясь, рассматривая, стараясь постичь смысл, науку жизни. Недоверие, презрение к своим глупым наивным матерям растет в сердцах дочерей, и если даже тем удастся обмолвиться добрым советом, то он принимается со смехом и глумлением…

Ta же восточная мечтательность, душевная лень, отсутствие правильно поставленной цели встречаются среди русской учащейся молодежи. Все эти слушательницы разных курсов, ежегодно высылаемые провинцией в Петербург, представляют, без сомнения, цвет, богатство всей страны. Смутно чувствуя, что высшее образование необходимо, что, получая его, они служат родине, большинство их, однако, приезжают в столицу безо всякого предварительного плана, часто меняют курсы, не знают, к чему им следует стремиться, как руководить своими занятиями. Вместо того чтобы посещать музеи и картинные галереи, жадно изучая накопленные народом сокровища, они проводят драгоценное время юности в глупенькой, либеральной болтовне. Как в салонах светских дам наибольшим успехом пользуются сплетницы, так в интеллигентных кругах желанными гостями считаются либеральные врали.

– О, моя родина! – декламирует болтун, – чудная, талантливая родина, задавленная деспотизмом, взяточничеством, продажностью, затоптанная жандармскими лошадьми и презренной полицией!

Лицо его горит, губы дрожат, он нервно теребит волоса. Студенты, студентки слушают его, затаив дыхание. Они слишком еще молоды и не в состоянии понять, что эти пламенные речи произносятся обыкновенно безвольными, бессильными людьми, которые опьяняют себя своей болтовней, как на востоке опьяняют себя опиумом. Сильный, душевно-здоровый человек, не станет терять драгоценного времени на оплакивание ошибок, совершенных правительством. Он слишком занят творчеством, созиданием своего собственного интересного дела…

Неопределенность цели, туманность идеалов, презрение к избранному делу – отличительные свойства русской учащейся молодежи. Помню, явилась ко мне, однажды, незнакомая молодая девушка, объяснила, что она провинциалка, слушательница высших курсов и пришла поговорить со мной по поводу моей книги «Больные девушки». Мы поболтали и дружески расстались. Через несколько дней я получила от нее пламенное послание. Бедная девушка признавалась, что меня обманула, что она – слушательница не высших, а драматических курсов, но не хотела мне в этом сознаться, боясь, что я стану ее презирать. Я немедленно пригласила ее для объяснений.

– Почему же вы думаете, что я должна уважать вас, если вы учитесь на высших курсах, и презирать ваши занятия на театральных? – с интересом расспрашивала я ее.

– Как же вы этого не понимаете? – удивлялась моя собеседница, – между высшими и драматическими курсами такая пропасть…

– Позвольте! Вы пишете, что вам двадцать лет, что вы выдержали тяжелую борьбу с вашей семьей, которая не хотела отпускать вас в Петербург; что вы приехали сюда для изучения драматического искусства, с тем, чтобы затем вернуться в провинцию и пропагандировать его в губернских городах, которые, по вашему мнению, нуждаются в хорошем театре. Даже не зная, велик ли у вас талант, мне ясно, что вы принесете России пользу. Всякий человек, что в двадцать лет имеет перед собою благородную цель и работает для ее достижения, представляет большую силу. Поверьте, что я несравненно более уважаю вас, чем тех слушательниц высших курсов, которые явились в Петербург для получение высшего образования, не зная хорошенько, на что оно им нужно.

Я рассказала этот поразивший меня случай многим знакомым и в ответ встретила глубокое негодование.

– Как вы узки! – презрительно говорили они мне. – Это вы там, в вашей излюбленной Европе, заразились западной меркантильностью и мещанской практичностью. Мы, русские, выше их. Мы не можем суживать своих широких замыслов какими-нибудь определенными целями. Мы хотим сделаться всесторонними культурными людьми, a затем когда-нибудь, впоследствии, со временем, при случае, если встретим достойное нас дело, мы с удовольствием ему послужим…

– Запад работает, а Восток мечтает и рассказывает нам свои грезы, – говорила мне на днях одна румынская поэтесса. Замечание красивое, но не скажу, чтобы очень лестное. Если мы действительно будем лишь мечтать и рассказывать Европе свои сны, то практичный деловой Запад отнимет от нас всю нашу землю и все наши богатства. И теперь уже иностранцы заполонили Россию; лет через двести они нас, русских, вытеснят в Монголию, как деятельные южные славяне вытесняют теперь ленивых мечтательных турок в Малую Азию, а, может быть, и подальше…

Стыдно мечтать в стране, где на необозримое пространство тянутся необработанные земли, невысушенные болота, гниющие леса, где предметы первой необходимости выписываются из-за границы, где мужик во время неурожая умирает с голоду, не зная никакого ремесла, которое могло бы его прокормить. Проснитесь, родные мечтательницы! Учитесь химии, чтобы работать в фабричных лабораториях, математике, чтобы вести торговые предприятия; истории, чтобы изучать памятники родной старины; живописи, чтобы улучшать кустарное производство; географии, чтобы исследовать дикие заброшенные земли нашего обширного отечества. Помните, что вам дано для работы 20–30 лет. Не теряйте их в мечтах! Пусть на кресте, украшающем вашу могилу, будут обозначены не одни лишь годы вашего рождения и смерти, а также то дело, что вы успели между ними совершить…

XVII

Тим в мае не приехал, написав, что начальство не дает ему отпуска раньше июля. Алекс была этим очень опечалена и еще с большим жаром принялась за работу. В начале июля надеялась она сдать половину своих экзаменов, чтобы иметь возможность уехать с Тимом отдохнуть на берег моря.

– Так я по нем соскучилась, – наивно жаловалась она. – Боюсь, что делаю глупость, оставляя его одного в Петербурге. Если бы он так не интересовался моими занятиями, если бы не надеялась я выиграть в его глазах, то давным-давно бросила бы эту глупую игру в адвокатство.

– Неужели же самое дело нисколько вас не интересует? – печально спрашивала я.

– Как вам сказать? Конечно, составление речей очень увлекательно, и я начинаю думать, что у меня есть что-то вроде таланта. Но я не верю, чтобы женщина могла жить одним лишь трудом. Всё, что она делает, всё, что изучает, совершается исключительно ради того, чтобы выиграть во мнении любимого человека. Без этой цели никакая работа для женщин немыслима.

– Для прежних женщин, для гаремных, хотите вы сказать, – горячо протестовала я, – но не для новых, свободных женщин, которые теперь повсюду появляются, и чем дальше, тем их больше!

Разговор этот напомнил мне недавнюю встречу с молодой французской поэтессой, которая очень меня заинтересовала.

Меня пригласили на литературное matinée[281] в один из «отелей» Сен-Жерменского предместья. Подобные matinées, литературные, музыкальные, драматические в большой моде в Париже и собирают обыкновенно толпу богато одетых дам, среди которых редкими оазисами выдаются старички, да молодые начинающие поэты. Гостей друг с другом не знакомят, и они разговаривают лишь с хозяйкой дома, с недоверием, чуть не с ненавистью посматривая друг на друга. Этот странный обычай, уничтоживший когда-то блестящие парижские салоны, появился сравнительно недавно, после разделения государства и церкви. Ревностные католички не хотят знать жен министров и государственных деятелей, способствовавших этому разделению, и с отвращением от них отвертываются. Во избежание неприятных сцен, хозяйки дома перестали знакомить приглашенных гостей, предоставляя им молчать и скучать.

Matinée началось драматическим спектаклем. На небольшую сцену, отделенную от публики растениями, вышел лысый поэт и прочел длинное вступление к пьесе. Действие происходило где-то в Испании, во время финикийцев, мавров или диких ацдеков[282]. Следовало описание исторических событий с подробным обозначением годов и месяцев, императоров и королей, царствовавших в то время во всей остальной Европе. Чтение длилось, по крайней мере, полчаса, и я начала думать, что могу смело держать экзамен по испанской истории.

Поэт кончил. На сцену вышли два любителя и любительница в роскошных восточных одеждах и принялись оскорблять друг друга на самом изысканном французском языке. Затем схватились они за мечи, и не прошло десяти минут, как оба героя лежали убитыми в разных углах сцены, а героиня с отчаянья ушла в монастырь.

– Стоило читать длинное вступление для такой короткой сцены! – смеялись зрители.

После спектакля наступила очередь молодых поэтесс, давно уже сидевших в ожидании, нервно сжимая в руках манускрипты. Порывисто вставали они по знаку хозяйки и спешили на сцену. Декламация поэтесс поражала несоответствием сюжета с пылкостью изложения. Речь шла, например, о том, как дама, сорвав розу, нашла в ней червяка. Об этом печальном событии поэтесса рассказывала нам с такою страстью, с такими трагическими жестами, с таким рыданием в голосе, как если бы дело шло о матери, потерявшей единственного своего сына.

Вообще французская декламация прескучная: монотонная, однообразная, с классическим повышением и понижением голоса, с завыванием и подчеркиванием рифмы. Меня она всегда усыпляет; но так как декламируют обыкновенно не великих поэтов, а стихи кузины или подруги хозяйки дома, то оно, пожалуй, и к лучшему…

В большой зале было нестерпимо душно. По прекрасному обычаю старинных французских особняков «отель» был выстроен entre cour et jardin[283] – подальше от уличного шума, поближе к зелени. В зеркальные окна гостиной виднелись изумрудные лужайки и красивые клумбы цветов. Стоял жаркий июньский день, а окна были наглухо заперты. Кто-то из гостей робко попросил открыть балкон. Хозяйка поморщилась и отдала приказание слуге. Дрессированный лакей чуть-чуть приотворил балконную дверь, и в щелочку полился аромат свежих роз. Мы, иностранцы, сладостно вздохнули… Но старички-французы поспешили закрыть рукою уши, сердито оглядываясь на балкон; дамы заботливо кутались в боа.

– Закройте дверь! – приказала слуге хозяйка. – II у a un courant d’air terrible![284]

Эту боязнь сквозняков, ненависть к свежему воздуху, вы встретите повсюду во Франции. Я убеждена, что даже наше русское пристрастие к затхлым квартирам привито нам француженками-гувернантками, под влиянием которых воспитывалось почти два столетия русское общество.

Возле меня с начала представления сидела молодая красивая девушка. Одета она была с парижским шиком, но и платье и шляпа ее были, видимо, сделаны дома. Красавица, также как и большинство приглашенных гостей, молчала, угрюмо смотря на соседей. Находя подобное отношение к своему ближнему и смешным и глубоко нехристианским, я с ней заговорила. Это нарушение этикета видимо очень не понравилось моей соседке: она отвечала холодно, «да», «нет», но мало-помалу разговорилась и, как часто бывает с юными существами, поведала мне свою жизнь и свое горе.

Оказалась она поэтессой. «Я пишу стихи с десяти лет», – с жаром рассказывала она. Талант был очевидно настоящий, но второго ранга, как у Алекс, слишком слабый, чтобы выдвинуться без посторонней помощи, а дар сильный, и, как все истинные таланты, проявившиеся уже в детстве.

«Стихи дают мне такое наслаждение, такую радость!», горячо говорила молодая девушка. Кажется чего бы лучше? Но тут-то и начинаются страдание юной поэтессы.

Она принадлежала к военной среде. «Dans notre famille on est ofcifier de père en fils! – с гордостью рассказывала поэтесса. – Ce n’est pas un métier lucratif, mais nous l’aimons et nous n’en voulons point d’autre![285]»

Военное сословие – одно из самых порядочных во Франции. Оно не преклонилось перед денежным мешком и сохранило старые французские идеалы благородства и чести. Возможно, что именно вследствие этого офицеры находятся в подозрении у остальной нации, ревниво чувствующей их душевное превосходство. За офицерами шпионят, обвиняют их в верности церкви; они, действительно, религиозны и верны старым традициям страны.

Пока девочка писала свои первые наивные опыты, вся семья ее поощряла и на нее любовалась. Но маленькая поэтесса выросла, и, видя, что прежние игрушки переходят в серьезное дело, семья призадумалась.

«Что ты делаешь, несчастная? – говорил ей отец, узнав, что дочь печатает первый том своих стихотворений. – Ты готовишь себе одинокую старость: ни один человек не захочет на тебе жениться!»

– И вот, – рассказывала мне бедная поэтесса, – работа, что прежде доставляла мне такую радость, приносить теперь горе. Я не смею писать, как хочу! Я порчу свои произведения, ибо при каждой страстной фразе, при каждом сильном сравнении я останавливаюсь, обдумываю и кончаю тем, что их вычеркиваю. Я сама чувствую, что гублю свое дарование.

– Вы не имеете на это права! – возмущалась я. – Вы Богу должны будете дать отчет во вверенном вам таланте.

– Что же делать? Я хочу иметь семью, детей, я не могу оставаться одинокой!

– Чем же ваши стихи могут помешать вашему замужеству?

– У мужчин такой странный взгляд на жизнь! – вздохнула моя собеседница. – Им почему-то кажется, что женщина-поэт не может быть честной женой, а, между тем, какое это заблуждение! Праздные женщины, что всю свою жизнь проводят в примерках, да в покупках несравненно легче поддаются искушению, чем писательницы. Стихи требуют такого труда, берут столько времени! Как часто приходится мне отказываться от прогулки, театра, танцев, потому что я чувствую вдохновение и не хочу его упустить…

– Следует работать и ждать любимого человека, предназначенного вам судьбой! – советовала я.

– Mais c’est du roman! – засмеялась молодая девушка. – En France le mariage n’est pas un roman: c’est une affaire sérieuse[286]. Француз не женится, пока не найдет невесты, подходящей ему по деньгам, связям и воспитанию. Любовь тут не причем.

– Какого же счастья можно ожидать от подобных холодных союзов?

– Мы любим мужей, данных нам церковью, детей, посланных нам Богом, – отвечала поэтесса.

– Я не католичка и вашу религию плохо понимаю, но мне кажется, что вы придаете чересчур большое значение мелочным обычаям вашей страны и слишком мало доверяете Богу. Если Он послал вам талант, то уж, конечно, не для одного вашего увеселения, а для того, чтобы вы могли влиять на окружающее вас общество. Будьте верны вашему призванию, не приносите его в жертву никаким посторонним соображениям, и Бог пошлет вам в свое время и любовь и детей, без которых ваш поэтический талант не может развиваться.

Мои слова мало успокоили бедную девушку. Она печально качала головой, улыбаясь наивности иностранки…

Вернувшись домой, я послала за ее книгой. Первую часть – грезы детства и юности – я просмотрела мельком. Я, вообще, невнимательно читаю любовные стихотворения, ибо нахожу, что большого таланта они не требуют. Любая поэтесса с сильным темпераментом прекрасно сумеет выразить все эти якобы душевные страдание по «нем», которого так страстно ждут, так пламенно зовут, и который почему-то никогда не умеет вовремя явиться. Несравненно более заинтересовали меня ее социальные стихотворения: «La part des pauvres»[287]. Какие это были хорошие, чисто женские песни! Привожу несколько отрывков.

Voleur de pain

Voleur! – c’est un enfant qui a volé un pain –

Il serre son fardeau d’or tiède sous sa main,

Qu’un précoce travail a fait rugueuse et forte.

Il lui semble, que c’est du soleil qu’il emporte —

Ce pain si chaud, qu’on le dirait vivant, pressé

Dans ses maigres haillons, contre son corps glacé…[288]

……………………………………..

Рассказав в звучных стихах арест и тюрьму маленького вора, поэтесса негодует:

Volé, non pas, la terre auguste qui nous donne

Ses épis aux généreux grains

Et de ses purs sommets l’eau vierge qui bouillonne

Pour faire tourner nos moulins…

La terre! notre mère à tous! comme les mères

Nous chérit d’un amour pareil

Elle enfante pour tous votre sainte lumière

О moissons, ô felurs de soleil!..

……………………………………..

C’est vous seuls qui volez – ô jouisseurs de monde.

Votre beau pain couleur de miel,

Quand des êtres n’ont pas, sur la terre féconde,

Leur part du trésor maternel!..[289]

A вот возмущение христианки перед растущим атеизмом:

Pour les femmes

Il fallait nous laisser le ciel à nous aussi,

Qui seul pouvait emplir notre coeur infini…

Le ciel! – immense espoir que nos douleurs contemplent

Et la crainte et la paix au mystère des temples.

Un mensonge! eh qu’importe! il était pur et beau,

Il fallait nous laisser croire sans rien nous dire,

Pourquoi nous défolrer nos rêves d’un sourire

Et borner notre amour aux pierres du tombeau!

……………………………………..

Comment donc osez vous nous crier «sacrifcie!»

Vous n’étiez forts qu’avec la force du Seigneur,

……………………………………..

Puisque vous nous tuez la grande âme idéale

Qui ne vous demandait sa vie qu’après la mort,

Nous ne respectons plus votre loi du plus fort,

La chair nous dit «Jouis» et le droit «Part égale»!

Si Dieu ne nous tend plus infiniment les bras

Apaisant la Révolte au chant pur des prières,

Nous voulons la justice et la joie ici – bas.

Et les honneurs d’un jour pour nos vaines poussières[290].

Далее защита des filles – mères, безжалостно брошенных их соблазнителями:

L’injuste opprobre

……………………………………..

Et c’est vous, qui restant seules, le coeur brisé

Sans appui, sans espoir, dans un précoce automne

Enfermant votre jeune amour, vous vous épuisez

Au travail pour nourrir les fils qu’ils abandonnent;

C’est vous – dont le seul crime, hélas! fut d’aimer! Vous

Les fdièles, vous les mères, les pitoyables,

Qui n’avez pas jeté, comme ces hommes loups,

Vos petits à la rue et vos serments au diable!

……………………………………..

О martyres d’amour, c’est vous que l’on méprise[291].

Славный, чистый, благородный талант! Как горько было мне думать, что молодая поэтесса вместо того, чтобы радоваться своему дарованию, готова была принести его в жертву какому-нибудь m-r Durand или Dupont с мещанской душой, который стыдился бы таланта своей жены и старался бы его затушить. Также, как и бедная Алекс, французская девушка не понимала работы для всего мира, а не для одного лишь любимого человека. Жаль мне было обеих, и в то же время моя гордая норманская кровь возмущалась этим раболепством перед мужчиной.

Норманские женщины – единственные в мире не знали гарема. Еще в глубокой древности норманы, смело переплывая моря на своих ладьях и основывая колонии по северным берегам, всюду возили с собою жен и обращались с ними, как с равными, спрашивая их совета и часто ему следуя. Все северные законы благоприятны женщинам, и ни одна страна так не защищает девушек, как Англия.

В то время как католическое духовенство по сию пору требует от своей паствы, чтобы девочки играли с девочками, а мальчики с мальчиками, протестантские пастыри никогда этой ошибки не делали. В Англии девушки и юноши растут вместе и благодаря этому англичанки несравненно проще смотрят на мужчин, чем прочие европейские женщины. Они ценят их достоинства, но понимают и недостатки; ищут в них себе друзей и союзников, но никогда не делают из мужчин богов, никогда перед ними священного трепета не испытывают.

Если северным женщинам не удалось личное счастье, они мужества не теряют. Их поддерживает любовь к родине, к человечеству, желание, чтобы восторжествовала на земле Христова правда. Они продолжают наслаждаться жизнью и тогда, когда проходит их молодость, путешествуют, изучают, работают. Они умеют быть полезными обществу, и оно отвечает им уважением. Немудрено, что англичанки и американки стали во главе женского освободительного движения. «Видно и вправду нам, норманкам, – думала я, – судьба поручила освободить наших слабых сестер из того гарема, в котором они задыхаются».

XVIII

Наступил июль, жаркий и душный. Я все дни проводила в Булонском лесу, жалея бедную Алекс, которой было не до прогулок. Она поспешно сдавала один экзамен за другим, мечтая покончить их к приезду Тима. Его мы ждали со дня на день.

В одно особенно удушливое утро я вернулась с прогулки к завтраку и, к удивлению, не нашла Алекс в столовой. «Очень уж она увлекается, – с досадой подумала я. – Русские ни в чем меры не знают! Можно и здоровье погубить, если не есть и не спать во время».

После завтрака я пошла ее пожурить. Дверь в нашу маленькую переднюю оказалась отворенной. Алекс стояла посреди гостиной, как-то странно опустив руки и глубоко задумавшись. Мне показалось, что она давно уже так стоит и вряд ли сознает, где находится.

Услыхав мои шаги, Алекс подняла голову. Лицо ее пылало, глаза сверкали.

– Прочтите! – сказала она, протягивая мне толстый пакет. – Вот что пишет мне муж.

Я молча принялась за чтение. О первых же слов мне стало ясно, что то была исповедь Тима. Дядя Илюша умер на днях от разрыва сердца. Маруся стала вдовою, и Тим решился, наконец, на то, что обязан был сделать шесть лет тому назад: во всем покаяться Алекс и просить у нее развода. Почти в тех же выражениях, как и мне, описывал он свою встречу с Марусей, их любовь и рождение Лидочки; так же наивно уверял, что ни разу Марусе не изменил…

«Хороня дядю Илюшу, – писал Тим, – я засуетился, разволновался и почувствовал себя очень плохо. Пришлось опять обратиться к доктору, и на мои настоятельные просьбы N. сказал, наконец, правду: сердце мое безнадежно. Даже при благоприятных обстоятельствах (полной тишине и душевном спокойствии) я протяну пять-шесть лет, не более. Если ты смилуешься над нами и дашь развод, то через год-полтора я женюсь на Марусе и усыновлю Лидочку. Как тебе известно, жене необходимо пять лет прожить с мужем, чтобы иметь право на пенсию. Сама видишь, что времени нельзя терять ни минуты… Я не стал бы тебя тревожить, если бы не знал, что у тебя появилось любимое дело, новая цель в жизни. Перед тобою успех, слава, богатство и, быть может, полное выздоровление (если прав твой парижский доктор), а, следовательно, новая любовь и новое счастье. Передо мною же одна, лишь, могила… В память первых блаженных лет нашего брака, которых, поверь, я никогда не забуду, дай мне возможность спокойно прожить немногие остающиеся годы… Помоги мне предстать на суд Всевышнего с чистой совестью, исполнив свои земные обязанности… Мы все втроем стоим перед тобою на коленях! Сжалься над нами, и всю остальную жизнь нашу мы будем молить Бога вознаградить тебя за твое великодушие».

Должно быть, по выражению моего лица, Алекс догадалась, что исповедь не была для меня новостью.

– Вы всё знали! – воскликнула она. – Вам известно было преступление Тима, и тем не менее вы подавали ему руку, дружески с ним говорили, не отворачивались от него с презрением… Да что же вы, наконец, за человек! Неужели вас не возмущает чудовищное рождение этого преступного ребенка?

– Россия так мало населена! – пробормотала я, не зная, что сказать. – Каждый новый человек – лишний для нее работник…

– Какое мне дело до населения России! Смеетесь вы, что ли надо мною? О, теперь я вас понимаю! Вы всё это время надо мною потешались! Вы нарочно придумали мне нелепое адвокатство и увезли в Париж, чтобы дать возможность Тиму весело проводить время с его любовницей. Ваши симпатии были на их стороне! Впрочем, это и не удивительно: вы – писательница, а, следовательно, законные честные жены вам не нужны. Из моей скромной добродетельной жизни интересного романа не сочинишь. То ли дело разврат! Опишите его, и книга ваша будет иметь успех; станет больше читаться, лучше продаваться… Я считала вас другом, а теперь вижу, что вы – злейший мой враг! У, как я вас ненавижу! – И с этими словами Алекс убежала в свою спальню.

Я не пошла за нею. Несчастная женщина сама не понимала, что говорила. Следовало дать ей время успокоиться.

Прошло четверть часа. Я напряженно прислушивалась. В соседней комнате было тихо: ни слез, ни крика… Мне стало жутко. Я отворила дверь и заглянула в нее. Алекс ходила по комнате, опустив голову и натыкаясь на стулья. Она пристально на меня посмотрела.

– Я решилась! – спокойно сказала она. – Я теперь знаю, что мне делать: завтра же я возвращаюсь в Петербург и убью эту девочку!

– Вы с ума сошли! – с ужасом воскликнула я.

– Я ни для одной себя это сделаю! – продолжала Алекс. – Я заступлюсь за других, таких же несчастных, как и я, жен. Мы слишком долго молчали и терпели – пора нам за себя отомстить! Я убью этого ребенка, и все неверные мужья ужаснутся; любовницы бросят их и раскаются… Если Бог их не наказывает, то суд Его нам следует взять на себя… Где же справедливость, если я, добродетельная, буду несчастна, а эта развратная гадина счастлива и радостна? У нее всё есть: и любимый человек и ребенок! Мне не дано даже этого утешения: моя маленькая родилась мертвою, мне ее и не показали… Тим пишет, что ни разу в эти шесть лет своей любовнице не изменял. Она не знает безумных страданий ревности… Если судьба ей во всем ошибочно покровительствует, то мой долг восстановить справедливость… Никогда не простит она Тиму смерти своей девочки. Тень убитого ребенка станет между ними и разрушит их любовь…

Я молчала. Убеждать Алекс не стоило. Под влиянием внезапно обрушившегося на нее удара, она на миг вернулась к своей прежней страшной средневековой вере, полной насилий и преступлений. Я твердо была убеждена, что возврат к этому мраку и ужасу был лишь временным. Усиленные занятия Алекс, чтение серьезных книг, разговоры с образованными людьми не могли пройти для нее бесследно. Всякий труд есть дисциплина, и Алекс, работая все эти месяцы, незаметно для себя смиряла свой бешеный нрав, сдерживала свою распущенную волю…

«Надо дать ей время успокоиться, думала я, а пока не мешает принять на всякий случай меры». И, выйдя в коридор, я поспешно написала и послала с маленьким chasseur[292] срочную телеграмму Тиму, советуя ему спрятать бедную Лидочку.

Вернувшись в гостиную, я нашла Алекс за письменным столом. Она лихорадочно писала, бросая исписанные листки на ковер.

– Я пишу свою защитительную речь! – сказала она мне. – Мне никакого адвоката не надо. Я сама стану защищать себя на суде… Я докажу судьям, что обязана была убить этого ребенка; что это был мой долг перед обществом!

«Трудная задача!» – подумала я, садясь на диван, и всё же была очень довольна найти Алекс за работой. «Пусть себе пишет, – радовалась я, – гнев ее выльется на бумагу, и она будет в состоянии правильнее рассуждать».

Алекс усердно работала. Ковер был покрыт листами защитительной речи. Порой она оборачивалась, устремляла на меня пристальный взгляд, но вряд ли меня видела.

«Как, однако, захватило ее новое дело! – с удивлением думала я. – Ужасно жаль, что исповедь Тима пришла так рано! Проучись Алекс с год на курсах, произнеси несколько пламенных речей в parlotte, и она больше бы верила в свой талант. Легче было бы ей перенести тяжелый удар. А что, если бы дать Алекс возможность высказаться публично теперь же, сегодня или завтра? – пришло мне вдруг на ум. – Это отвлекло бы ее мысли от преступления… Но как это сделать?.. Съезжу к Jackelard! Он ее любит и верно что-нибудь сумеет придумать».

Я колебалась, боясь оставить Алекс одну. Наконец, решилась, потихоньку вышла и, уговорив горничную не отходить от двери, почаще заглядывая к Алекс, взяла auto и помчалась к maître Jackelard.

Старик жил на левом берегу Сены, недалеко от Ecole de Droit. Небольшая квартира его находилась в четвертом этаже и окнами выходила в хорошенький сад одного из соседних аристократических особняков. По обычаю одиноких французов, он держал одну лишь прислугу. Ее не оказалось дома, и Jackelard сам отворил мне дверь. Он был одет по-домашнему в потертый сюртук, вышитые туфли и черную шелковую шапочку на лысой голове. При виде меня лицо его выразило самое откровенное неудовольствие.

– Я очень сегодня занят! – сказал он, вводя меня в свою маленькую гостиную. – Могу посвятить вам не более десяти минут.

– Дольше я не задержу! – отвечала я. – Я приехала к вам, cher maître, просить вас помочь мне помешать страшному преступлению.

– Преступлению? – удивился Jackelard. – Что вы хотите этим сказать?

Без дальнейших предисловий принялась я рассказывать ему о своем знакомстве с Борисовыми и об их обоюдных признаниях. Старик жадно слушал и скоро забыл о предоставленных мне десяти минутах. Когда я упомянула про болезнь Алекс, он с жаром воскликнул:

– Теперь мне понятен ее пыл и красноречие! Un tempérament ardent, qui des sens a monté au cerveau![293] Так, так но, продолжайте, прошу вас! Всё это крайне интересно! – и Jackelard, чтобы лучше слышать, приложил руку к правому уху, от чего стал весьма похож на старую, любопытную кумушку.

Намерение Алекс ехать в Петербург с целью убить Лидочку очень его поразило.

– Mais elle est folle![294] – воскликнул он.

– О, нет! Алекс только истинно русская женщина.

– Разве это одно и то же?

– Видите, cher maître, на Россию нельзя еще смотреть, как на взрослую. России теперь 15–16 лет, и она полна юношеского задора. Она сама еще не знает, что ей следует делать. В одну и ту же минуту она готова броситься с ножом на врага и так же готова с ним помириться и по-братски обняться. Алекс хочет убить ребенка своей соперницы и убьет, пожалуй, если мы ей не помешаем. Но, вот, представьте, я убеждена, что умри сегодня ее муж и она сама пойдет к своей сопернице, как сестра, как друг, и поделится с нею своими средствами. A бедную девочку станет ласкать, как свою дочь, и любить в память ее отца.

– Всё это очень сложно и мало понятно.

– Вам понять, конечно, трудно. Если России теперь пятнадцать лет, то Франции наверно пятьдесят, если не более…

– Merci, mademoiselle! – иронически приподнял свою шапочку maître Jackelard.

– К чему обижаться? Всякая страна постепенно переживает все стадии человеческой жизни. И Франция была когда-то молода и обворожительна, жила в блеске, окруженная двором галантных куртизанов. Весь мир вздыхал по ней; все были влюблены в belle France, douce France![295] Все сердца стремились к ней; все мечтали ей подражать. Но то время прошло. Теперь Франция – почтенная особа средних лет. Elle fait de bonnes affaires[296], и за большие проценты ссужает деньгами все прочие народы.

– Почтенная роль! – насмешливо заметил Jackelard.

– Ну, это только к слову пришлось… Настоящее же богатство Франции – ее ум, мудрый, зрелый, дисциплинированный многолетним трудом и наблюдениями. Вот почему мы все, остальные народы, преклоняемся перед вашей наукой, перед вашими изобретениями, подхватываем ваши идеи, едем к вам учиться. Вы – мудрая, опытная, grand’maman[297] всей Европы, а мы, русские, еще дети, юноши и девочки, не знающие жизни…

– Чего же вы от меня хотите?

– Мне хотелось бы, чтобы вы дали возможность Алекс сказать речь в parlotte сегодня или завтра. Она так об этом мечтала! Это могло бы отвлечь ее мысли от замышляемого преступления…

– Но это невозможно! Вы сами знаете, что parlotte закрылась на летнее время, и два уже месяца не было заседаний. Большинство адвокатов и учеников разъехалось на вакации…

– Достаточно будет десяти-пятнадцати слушателей, – настаивала я. – Главное, дать бедной Алекс выступить перед публикой, услышать аплодисменты, поверить в свой талант. Лишь только она поймет, что может быть полезной обществу, то сейчас же начнет себя беречь.

– Когда у человека большое горе, то ему становятся безразличны интересы общества.

– Французам – да, но не русским! Вы дошли уже до старческого эгоизма, до одинокого, холодного существования. Русские же, как все юные народы, живут вместе, дружно; желают счастья не только себе, но и всему миру. Мы всё еще наивные юные мечтатели, cher maître!

– Если вы действительно так юны, то, значит, и исправлять вас следует, как детей?

– Именно, cher maître! Как я рада, что вы меня, наконец, поняли!

Старик с минуту подумал. Лукавая улыбка озарила его сморщенное лицо.

– Хорошо! – сказал он. – Ничего, разумеется, вам не обещаю, но сейчас же кой с кем переговорю по телефону… Удержите, пожалуйста, вашу приятельницу дома; возможно, что около шести часов я к вам зайду. Разумеется, m-me de Borissof f не должна знать о нашей сегодняшней встрече…

С замиранием сердца возвращалась я домой, браня себя, что так долго оставила Алекс одну. В гостиной ее не было. Ковер по-прежнему был засыпан листами исписанной почтовой бумаги. Алекс не потрудилась их даже поднять; должно быть, бедная женщина поняла всю нелепость своей защитительной речи…

Я нашла Алекс в спальне. Она лежала в постели лицом в подушку. Я молча ее поцеловала, Алекс вскочила и смотрела на меня опухшими от слез глазами.

– Какую глупую роль играла я всё это время! – с ненавистной улыбкой сказала она. – Как, должно быть, они оба надо мною смеялись!

– Ну, смеяться – не смеялись, а, вот ненавидели вас подчас – это наверно.

– Как смели они меня ненавидеть! – вспыхнула Алекс. – Они меня обидели, а не я их!

– Нет, Алекс! – отвечала я, чувствуя, что пришло время сказать ей правду. – Вы во всем виноваты! Вы должны были смириться перед своею болезнью и дать свободу вашему мужу. В детской наивности своей вы вообразили, что в силах его укараулить, заставить здорового человека жить инвалидом. Природа всесильна и смеется над нашими жалкими усилиями бороться с нею. Сколько слез вы пролили, сколько страданий перенесли и всё же вы не помешали маленькой Лидочке явиться на свет. Природе нужны эти Лидочки, и она властно бросает здоровых людей в объятия друг другу. Неужели же не благоразумнее было примириться со своей судьбой и признать за мужем его права на здоровую любовь? И зачем, подумаешь, вы погнались! Вы лучше бы сохранили верность вашего мужа, если бы, посмотрев сквозь пальцы на его мимолетные измены, постарались бы сделаться его женой в высшем христианском смысле, его другом, его идеалом, его совестью! Как это вы с вашим умом не поняли всю унизительность вашей роли! Как не совестно было вам играть роль презренного евнуха!

– О, как вы жестоки, как безжалостны!

– Не я безжалостна, милая Алекс, а жизнь! Она всегда будет жестока для тех, кто не хочет ее наблюдать, отказывается логически рассуждать, желает жить в клетке, а не на свободе. Изучайте жизнь, и она будет вам подчиняться. Как люди, изучив силы природы, сделали их своими слугами, так и вы, изучив ее законы, заставите ее вам служить… Не эту бедную, ни в чем неповинную, девочку вам следует убивать, а надо убить того капризного ребенка, каким вы до сих пор были. Закрыв глаза, заткнув уши, надув губки и капризно стуча ножкой, вы говорили: «хочу, чтобы жизнь была такова, какой я себе ее представляла на институтской скамье. Хочу, чтобы окружающие меня люди жили не как нормальные существа, а как ученые пудели»! Пора вам вырасти, милая Алекс! Убейте в себе капризного ребенка, и я уверена, что на месте его появится умная честная женщина, уважающая чужие права на счастье, которая поспешит исправить причиненное ею зло и найдет в себе силу сказать: жизнь создана не для одного лишь личного счастья, а и для работы на пользу людей…

– Но чем жить? – плакала бедная женщина. – Как жить, когда впереди бесконечное унылое существование без надежды на радость, вечное душевное одиночество!

– Эх, милая Алекс! Вы делаете ту же ошибку, что делают и все прочие люди. Вы меряете власть Божию на свою человеческую мерку; жалкие, ограниченные силы свои вы приписываете Богу. Бог – всемогущ! Нет таких феерических превращений, таких фантастических сказок, которые могли бы сравниться с Его могуществом! Часто, когда человек замышляет в отчаяньи самоубийство, счастье, огромное, чудесное счастье, уже стучит в его дверь… Но надо заслужить это счастье. Надо сказать себе: Бог вручил мне талант, и отныне всю мою жизнь я отдам на служение этому таланту, ибо он принадлежит не одной мне, а и всем людям…

В дверь постучали. Слуга доложил о приходе maître Jackelard. Боясь, что Алекс откажется его видеть, я поспешила вывести ее в гостиную.

Jackelard явился в щегольском костюме, лакированных ботинках, с новым цилиндром в руке, с розой в петлице и орденом Почетного Легиона. Трудно было узнать в этом элегантном надушенном денди давешнюю ветхую кумушку.

– Простите, что принимаю вас по-домашнему, – извинялась Алекс, растерянно оглядывая свой утренний батистовый капот и поправляя спутанные пряди волос, – но я сегодня чувствую себя очень плохо…

– Как это жаль! – с сочувствием отвечал Jackelard. – А я, как раз приехал к вам с большой просьбой. Дело в следующем: сегодня я был на большом товарищеском завтраке у одного из своих коллег. Разговор зашел о женщинах-адвокатах, и maître Blanchot сообщил нам, что ученики Faculté над ними смеются и уверяют, будто адвокатки неспособны сочинить речь без предварительной подготовки, во время которой они ловко умеют выспросить знакомых адвокатов и с их помощью составить защиту, которую и затверживают, как попугаи, наизусть.

– Какой вздор! – с негодованием сказала Алекс.

– И я тоже говорю, что это вздор! – отвечал Jackelard. – Но мало говорить: следует доказать на деле. Вот я и предложил моим коллегам устроить сегодня вечером экстренное заседание parlotte и предоставил им придумать сюжет процесса, не сообщая мне о нем предварительно. Я приглашу своих учениц и выберу из них ту, которую считаю наиболее способной. Хоть вы еще и не поступили на курсы, но после наших усиленных занятий я также считаю вас своей ученицей. Конечно, я не могу обещать наверно, что поручу защиту именно вам. Это будет зависеть от темы, выбранной моими коллегами.

– Благодарю вас за оказанную мне честь, cher maître! – с чувством отвечала Алекс. – Но сегодня, к сожалению, я говорить не могу: у меня сильная мигрень.

– У адвоката не может быть мигреней! – внушительно сказал Jackelard. – Как священник, как доктор, он должен быть всегда к услугам своего клиента… Вы, по-видимому, не совсем отдаете себе отчет в той деятельности, к которой готовитесь. Одно из двух: или делайтесь адвокатом или оставайтесь прежней слабой женщиной с мигренями, слезами и капризами. В салонах вы найдете достаточно любителей подобных нежных фей. Мы, мужчины, никогда слабым женщинам в своей помощи не отказывали, никогда на путь общественной работы их не толкали. Напротив, удерживали всеми силами, считая, что женщины для нее не годятся. Вы сами ее захотели. Вы уверяете нас, что выросли и желаете стать нашими сотрудниками. В добрый час! Мы готовы вам верить, но докажите это нам на деле! Как вы нас, мужчин, ни браните, как ни презирайте, а всё ж наш мужской идеал был всегда выше вашего. Для вас, женщин, существовало, лишь, личное счастье, или же счастье вашего мужа и ваших детей; для нас же счастье всего человечества, всемирное торжество добра и справедливости… Поднимитесь же до наших идеалов! Посмотрите на свою адвокатскую деятельность повыше, поблагороднее. Помните, вы удивились, услышав в первый раз, как адвокат, защищая подсудимого, говорит: «nous demandons, nous réclamons[298]», то есть сливая свои интересы с его интересами. В этих словах заключается глубокий смысл: раз вы взялись за защиту подсудимого, все ваши личные горести, болезни, тревоги должны отойти на второй план.

– Всё это, конечно, справедливо, и, поверьте, cher maître, никакая болезнь не в силах помешать мне отдаться всей душой интересам моего клиента. Но, ведь, сегодня дело идет, лишь, о репетиции…

– Не всё ли это равно? Для адвоката интересен не самый клиент, а его обида, от которой страдает не один он, а и все прочие люди в его положении… Вы слишком умны, chère madame, чтобы этого не понять! – говорил maître Jackelard, поднимаясь уходить. – В предстоящем испытании затронуто мое самолюбие, и вы наверно не захотите изменить в такую минуту вашему старому учителю и преданному другу? – добавил он, целуя руку Алекс.

XIX

– Только бы Jackelard не заставил меня сегодня защищать! – говорила Алекс, когда мы после раннего обеда ехали в Palais de Justice. – У меня в голове ни одной мысли не осталось. Я вся разбита… Мне, разумеется, безразлично, если я провалюсь на этом экзамене. После письма Тима вся моя жизнь, все эти адвокатские занятия кажутся мне игрушками… Жаль только обидеть старика: он так к сердцу принимает наши наивные упражнения в красноречии.

А вы вспомните стихи Пушкина! – шутила я, стараясь ободрить Алекс:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира,

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

– Вы можете быть вялы, больны, ни к чему не способны, милая Алекс, но если только вы не ремесленник, а талант, то в нужное время вдохновение осенит вас, и вы вспомните всё то, что следует сказать. Часто придется вам говорить против ваших же убеждений. Кончив речь, вы с удивлением станете себя спрашивать, как могли прийти вам на ум столь непохожие на вас мысли, пока, наконец, не догадаетесь, что в минуту вдохновения в вас говорит ваш гений, который несравненно вас умнее и дальновиднее…

В огромной Salle des Pas Perdus, столь оживленной и шумной по утрам, царила гробовая тишина. Тусклый фонарь у входной двери слабо освещал входивших людей. Шаги их на миг гулко раздавались по зале и замирали у входа в parlotte. В ней было жарко и шумно. Яркие электрические лампы резали глаз, освещая деревянные скамьи и пыльные столы. Группа собравшейся молодежи оживленно болтала и смеялась. Народу, к моему удивлению, пришло более обыкновенного. В Париже летом так скучно, что люди рады всякому развлечению… Известие о пари, которое держал maître Jaekelard со своими коллегами, взволновало Латинский квартал. Будущие адвокатки явились в полном составе и привели подруг, учащихся на других курсах. Все они бросали негодующие взоры на учеников, осмелившихся сомневаться в женском гении. Те отвечали насмешливыми взглядами и шутками.

Мы прошли в первый ряд. Алекс опустилась на скамью, ничего не слыша, никого не замечая, устремив взор в пространство, вся погрузившись в свои горькие думы… Jaekelard к нам не подходил. Он сидел возле кафедры и оживленно говорил с окружавшими его профессорами и адвокатами.

Раздался звонок. Публика поспешно заняла места. Председатель parlotte взошел на кафедру. То был молодой, красивый француз, насмешливый и веселый.

– Mesdames! Messieurs! – начал он, обводя залу своими блестящими черными глазами. – Je n’ai pas besoin, je pense, de vous expliquer le but de cette séance extraordinaire. Le bruit s’en est répandu en quelques heures sur les deux rives de ce fleuve majestueux et jusqu’au delà des quartiers les plus excentriques.

Notre éminent confrère, maitre Jackelard, s’est ému de quelques propos malveillants tenus par des étudiants sur les capacités des femmes – avocats et en vrai chevalier a voulu prendre leur défense. Il a donc proposé ce tournoi moderne ou les femmes ne se contenteront plus, comme autrefois leurs aïeules, d’exalter le courage et les exploits des nobles chevaliers croisant le fer en l’honneur de leur gente Dame; elles entreront elles – même en lice et réclameront leur place au combat.

Voulant autant que possible simplifier la tâche à celle de ces vaillantes revendicatrices du droit féminin qui sera appelée à la défense, c’est une cause féminine que nous lui offrons. Voici le sujet: une fille – mère a deux enfants de son amant marié. Craignant en cas de décès du père de voir les pauvres petits mourir de faim, elle se rend chez la femme légitime pour implorer son aide. Au cours de cette entrevue une discussion violente éclate. A bout d’argument, perdant la tête, la malheureuse mère s’empare d’un couteau à papier, en frappe sa rivale. La blessure est sans gravité, mais la femme légitime l’accuse de tentative de meurtre et elle est traduite en cour d’assises… La parole est à Maitre Jackelard[299]. – И председатель, поклонившись старому профессору, занял свое кресло.

Я не смела поднять глаз на Алекс. «Злодей Jackelard! – думала я. – Мне лишь хотелось отвлечь бедную Алекс от ее печальных дум, а он, с решимостью европейца, предпринял коренное лечение»…

Jackelard спокойно обводил глазами своих учениц, как бы обдумывая, которой поручить защиту. Наконец, посмотрел на Алекс и повелительно сказал:

– Je confei la défense de cette malheureuse à mon élève, madame de Borissoff[300].

Алекс вся зарделась и чуть слышно проговорила:

– Я отказываюсь защищать преступницу.

– На каких же основаниях? – удивился коварный старик.

– По семейным обстоятельствам! – прошептала, потерявшись, Алекс.

Оглушительный хохот раздался в зале. Мужчины яростно аплодировали; женщины с негодованием смотрели на Алекс. Jackelard насмешливо развел руками и сказал:

– Это напоминает мне анекдот, когда-то давно рассказанный приятелем-доктором. Одна из его учениц наивно уверяла: «Я все болезни стану лечить, кроме одной лишь проказы, ибо боюсь ею заразиться». Не припомню теперь к какой национальности принадлежала эта своеобразная докторесса…

– C’était une slave![301] – кричали, смеясь, ученики.

– Неправда! – с негодованием отвечали присутствующие в зале польки, чешки, болгарки и сербки. – Вы не имеете права судить всю расу по одному печальному исключению!

Алекс озиралась на шумевшую толпу, как затравленный заяц. Наконец, вся пылая, бросилась она к адвокатской кафедре.

– Господа! – воскликнула она и голос ее оборвался… С жадностью схватила Алекс приготовленный стакан воды и залпом его выпила. Помолчав несколько минут, она начала речь, сначала обрывисто, часто останавливаясь, затем всё плавнее и плавнее. Речь ее была плохая, да и могла ли бедная Алекс хорошо говорить в такую минуту? Многое в ней было неуместно, взято, очевидно, из других, ранее написанных речей. И всё же, какие бы блестящие, остроумные защиты ни пришлось Алекс произносить впоследствии, эта первая ее публичная речь, несомненно, останется лучшею…

– Господа присяжные! Приступая к защите моей клиентки, я знаю, что берусь за трудную задачу, ибо вы, еще не ознакомившись со всеми подробностями дела, уже относитесь к ней с предубеждением. Мы все сызмала привыкаем думать по трафарету, и в воображении нашем жена всегда олицетворяет добродетель, а любовница – порок. Мы живо видим перед собою кроткую покинутую жену в белых целомудренных одеждах, простирающую в отчаяньи руки, стараясь остановить неверного мужа на стезе добродетели… Но муж не слушает христианских увещаний жены и бросает семейный очаг свой. Его тянет гнусный порок в лице наглой, раскрашенной прелестницы, одетой в пурпуровые одежды, в парчу и драгоценные камни. Распустив свои рыжие косы, бесстыдно обнажив грудь, она протягивает своему любовнику кубок с вином, в котором он топит остаток своей совести и в грязных ласках соблазнительницы губить на веки свою душу…

Что говорить! Картина ужасная, и я вполне разделяю ваше негодование, господа присяжные! Вопрос только в том, верна ли она? Так ли именно происходит дело в действительности? Не чаще ли эта кроткая христианка – жена бывает злой мегерой, бесплодной и бесплодность свою вымещающей на муже? Вечной бранью, хроническим недовольством, подозрительностью, дикой ревностью выгоняет она измученного мужа из дому, и он идет искать утешение и забвение у своей любовницы, чаще всего простой сердечной девушки, забывшей о своих выгодах и отдавшейся своему любовнику не столько из любви, сколько из жалости к его страданиям. Много в нашей стране таких кротких сердечных девушек, и ими-то, в большинстве случаев, она и держится…

Но раз мы допустим подобную картину, а не допустить ее мы не можем, ибо всякий из нас знавал таких мегер и таких кротких девушек, то подумайте, в какое нелепое, смешное положение становится закон! С важностью, с усердием, со страстью покровительствует он этим потухшим бесплодным очагам, никакой пользы государству не приносящим, и тупо, с упорством, достойным лучшего применения, отказывает в защите загорающимся новым очагам, возле которых растут и воспитываются будущие работники государству, будущие матери и жены…

Не для кого не тайна, господа, что в нашей стране много недовольных; что число так называемых политических преступников увеличивается с каждым годом. Но политика ли является главной причиной их недовольства? Не лежит ли оно гораздо глубже? Я очень жалею, что наши статистики, столь усердно считающие число птиц, ежегодно прилетающих и улетающих из нашей страны, иль количество мух, умирающих от дурного воздуха наших больниц, не поинтересовались определить число незаконных детей среди политических преступников. Процент, думаю, получился бы внушительный… Да и как, спрашивается, могут быть довольны эти несчастные законами своей страны? Матери, что всю жизнь на них работали, любили и лелеяли их, пользуются всеобщим презрением. Государство игнорирует их существование и отказывает им в пенсии, выслуженной их любовниками. Сами они, ни в чем неповинные дети этих неправильных союзов, должны всю жизнь стыдиться своего появления на свет, с краской смущения признаваться, что они – внебрачные… Зная жизнь своих родителей, они отлично понимают, что один, лишь жестокий, неумолимый закон помешал их отцу обвенчаться с их матерью, хотя Божье благословение, Небесная защита была несомненно дана этим чистым союзам и без церковной церемонии…

Я знаю, господа, вы утешаете себя мыслью, что для недовольных в государстве имеются тюрьмы, столь комфортабельные и благоустроенные, что иностранцы ездят к нам учиться нашему искусству содержать преступников. Число этих роскошных тюрем увеличивается с каждым годом, и я очень боюсь, господа, что в недалеком будущем одной половине населения придется сторожить другую… Не лучше ли, не дожидаясь столь неожиданного и конфузного для государства результата, заняться пересмотром наших устаревших законов, когда-то, в древние времена, созданных идеалистами-законодателями?

Тут возникает любопытный вопрос: кто, собственно, в нашей стране издает законы? Кому поручено следить за жизнью и согласно ее изменениям исправлять пришедшие в негодность постановления?

В былые времена, подражая примеру древних римлян, страна поручила законодательство убеленным сединами старцам. «У них опыт, они жизнь наблюдали и знают, чего нам не достает» – думала страна, вспоминая поразившие ее воображение типы величавых римских сенаторов. К сожалению, страна забыла, что римляне проводили свои дни на чистом воздухе, в термах, в физических упражнениях. Они могли поэтому одновременно с жизненным опытом сохранить светлый ум юности.

Наши же старцы, проводя молодость в душных канцеляриях, дыша отравленным табачным дымом воздухом, к пятидесяти годам превращаются обыкновенно в руину и, добравшись до мягких, теплых кресел законодательного собрания, немедленно погружаются в сладкий сон, лишь изредка просыпаясь, чтобы подкрепить себя манной кашей. Их невинный, старческий храп разбудил, наконец, страну. «Так не может дольше продолжаться, – негодовала страна, – необходимо поручить составление законов молодым силам нации, выборным всего народа. Они не станут спать, а единодушно примутся работать на благо родине».

Увы! Единодушия-то в нашем юном парламенте и не оказалось! Он еще не собрался, как вся страна распалась на партии…

Новый парламентский закон был обнародован в марте, а потому прежде других образовалась большая партия Мартобристов, горячо приветствовавших новый парламент. Но не успели Мартобристы устроить несколько предвыборных заседаний, как от них откололись Часовисты и Минутисты. Первые придавали большое значение тому, что новый закон был обнародован в два часа пополудни; вторые же горячо с ними спорили, уверяя, что это событие произошло в два часа три минуты. Порывалась организоваться еще партия Секундистов, людей точных, доказывавших, что в момент появления закона минутная стрелка слегка подалась вперед… Но так как в нашей стране ни у кого никогда верных часов не бывает, то после нескольких ужинов и горячих застольных речей, Секундисты умерли своей естественной смертью.

Все эти партии заняли центр парламента. На них, главным образом, возлагала страна свои надежды: «уж если они так горячо приветствуют новый закон, то верно сумеют им воспользоваться и ввести порядок в государстве» – мечтали измученные обыватели.

По обоим сторонам центра разместились две крайние партии, которые хоть и попали в парламент согласно новому избирательному закону, но его самого не признавали. Одна из этих партий, известная под именем партии Парадного Крыльца, говорила, будто бы великий повелитель страны не имел права издавать нового закона, не спросив предварительно согласия у ветеранов золотой роты, несших во дворце караул в день коронования. Партия эта, хотя и осмеливалась осуждать действие повелителя, но в то же время усердно уверяла, что во всей стране они единственные его верноподданные.

Другая крайняя партия, Карфагенцев, также отрицала парламент, но уже по другим соображениям. Карфагенцы говорили, что страна наша уже много веков идет по неверному пути, а потому никакие мелкие реформы пропащего дела не исправят. По мнению Карфагенцев, следовало всю страну предать огню и мечу, как сделали римляне, разорившие ненавистный им Карфаген дотла. Затем, когда в стране ни у кого не останется ни кола, ни двора, надлежало вновь поделить всю землю между гражданами, без различие сословий, с таким расчетом, чтобы на каждого человека досталось три аршина земли… Тогда лишь, уверяли Карфагенцы, в стране наступит мир и тишина…[302]

Собравшись в парламент, все партии немедленно вступили в жестокий бой. Они решили, что собственно законодательство – дело скучное и второстепенное. Главная же, прямая цель каждой партии была доказать стране, что в ней одной истина и спасение. Доказывали разными способами: площадной бранью, бросанием друг в друга портсигаров; когда же эти доказательства истощались, депутаты вступали в рукопашную. Председателя этого высокого собрания приходилось менять каждые полгода, ибо у него делался паралич руки от злоупотребления колокольчиком. Наиболее из них опытные зорко следили за депутатами и, заметив, что все партии охрипли и посматривают на часы, мечтая о буфете, внезапно предлагали им обсудить какой-нибудь закон. Тогда все партии, дружно, не рассматривая, его вотировали, боясь, как бы не остыла кулебяка.

Да, господа, много партий в нашем юном парламенте, одна, лишь, отсутствует – партия Здравого Смысла. При каждых новых выборах страна с замиранием сердца ждет ее появления, а Здравого Смысла всё нет, да нет… В то время, как нынешние партии мчатся в парламент на курьерских поездах, партия Здравого Смысла идет пешком. Бредет она, сердечная, по дремучим лесам, по крутым берегам, по диким болотам. В лаптях, с котомкой за плечами, опираясь на посох, медленно идет она, питаясь Христовым подаянием, утоляя жажду у студеных родников, отдыхая в чистом поле, под звездным небом… И когда-то, когда добредет она до парламента, робко озираясь, войдет, сядет на скамьи вчерашних, нелепых горланов и, осенив себя крестным знамением, тихо, без ссор, примется за святое дело законодательства…

Но жизнь ее не ждет, господа! Жизнь требует немедленного разрешения. И вот моя несчастная клиентка начинает задумываться над своим положением. Она ясно видит всю ничтожность своего любовника. Как трусливый кролик, он может, лишь, плодиться, защитить же свое потомство не в силах… Слабый, нерешительный, он не умеет быть верен ни жене, ни любовнице. С ужасом замечает моя клиентка, что отец ее детей стареет, хворает, и что смерть его близка. С чем же останется она, чем прокормит, как поднимешь своих детей?…

Наивная, романическая мысль приходит ей на ум.

«Пойду к ней, к моей сопернице, – думает бедная женщина, – объясню ей наше горькое положение, скажу: мы все втроем, стоим перед вами на коленях и ждем вашей помощи… Неужели же такая униженная просьба не тронет ее сердца? Есть же у нее крест на груди, а, следовательно, помимо наших неудачных, постоянно исправляемых, законов, она признала над собою единственно верный, единственно неизменный, великий Христов закон милосердия…»

Париж, 1913 г.

Приложение. Из итальянских архивов

Письмо к Габриэле д’Аннунцио

Публикация Михаила Талалая

В музее «Vittoriale degli Italiani» (название можно перевести как Храм побед итальянцев), устроенном Габриэле д’Аннунцио в последние годы жизни на базе собственной виллы у озера Гарда, хранится письмо Любови Достоевской (архивный шифр XV/3), отправленное к знаменитому писателю[303]. Написанное по-французски, оно сопровождено краткой запиской от Луиджи Альбертини, в то время – главного редактора престижной газеты «Corriere della Sera»:

28 февраля 1919 г.

Мой дорогой Друг,

дочь Достоевского мне послала это письмо для тебя. Советую тебе ответить ей, даже если ты не сможешь удовлетворить ее просьбу.

Прими навсегда мои уверения в полном уважении,

Л.А.[304]

Полагаем, что д’Аннунцио откликнулся на посланную через миланскую газету просьбу Достоевской (к сожалению, местонахождение его ответа неизвестно) – ее книга об отце, впервые изданная (на немецком) в 1920 г., уже через два года выходит на итальянском, в переводе Марии-Лаэтитии Лумброзо, причем публикует ее миланское издательство Fratelli Treves, где печатался и сам д’Аннунцио.

С любезного разрешения музея «Vittoriale degli Italiani» публикуем письмо в переводе с французского языка, выполненном Ольгой Никандровой.

Письмо содержит интересные биографические подробности о Достоевской, а также наконец-то разъясняет причину странного появления ее книги об отце первоначально в переводе на немецкий язык, а затем уже на языке оригинала, французском.

* * *

Hôtel de l’Europe

Монтрё,

18 февраля 1919

Мсье,

Позвольте мне обратиться к Вам при трагических обстоятельствах, в которых я нахожусь в данный момент. Я – дочь знаменитого русского писателя Федора Достоевского. Находясь в Швейцарии в момент объявления войны и будучи слишком слабой, дабы вернуться в Россию, я осталась в этой стране, в ожидании мира.

Мои сбережения находятся в Государственном банке Петрограда. В течение двух первых лет войны банк регулярно отправлял мне мои доходы, но, с тех пор, как большевики захватили несчастную Россию, я более ничего не получала. Русская колония здесь помогала мне в первый год революции; затем мне пришел на помощь американский Красный Крест. В настоящее время все мои русские друзья разорены, а Красный Крест закрывает свою деятельность. Поэтому я могу остаться на улице, так как в Швейцарии у меня больше нет кредитов.

Некоторое время назад я занялась литературной деятельностью и опубликовала в России три книги, которые несколько раз переиздавались. Я взялась написать биографию моего отца в целях заработать себе на хлеб и скоро ее закончу. Эта биография написана на французском языке, содержит 27 глав, и представляет собой множество воспоминаний о традициях семьи и новые подробности, большая часть которых не была опубликована до революции. Все писатели, которым я показывала свою рукопись, говорили мне, что она весьма интересна и дает новые представления о Достоевском и о его труде.

У меня было намерение издать свою книгу во Франции или в Швейцарии. К сожалению, издательское дело во Франции и в Швейцарии терпит кризис. Цены на бумагу и на ручной труд ужасно повысились по причине войны. Издатели обязаны назначать фантастические цены, которые, люди, разоренные войной, отказываются платить. Мои друзья мне советуют подождать один год, прежде чем публиковать мою книгу на французском, и, в ожидании, продать права на перевод моей рукописи на разные языки.

Не могли бы Вы рекомендовать мою работу какому-нибудь итальянскому издателю? Если такой же издательский кризис существует и в Италии, не могли бы Вы опубликовать ее в журнале? Я могу Вам отправить несколько глав, чтобы Вы смогли оценить важность моей работы.

Прошу прощения, мсье, что я пишу Вам о своих проблемах с деньгами, но я являюсь большой почитательницей Вашего таланта и будучи уверенной, что Вы обладаете великодушным сердцем, думаю, что Габриэле д’Аннунцио заинтересуется судьбой дочери Достоевского.

Мне приятно выразить Вам, мсье, мое совершеннейшее уважение,

Эме Достоевская

Письма к графу Луиджи Примоли

Публикация Марины Маскер

Перевод Михаила Талалая[305]

В Наполеоновском музее (Museo Napoleonico) в Риме хранятся пять писем, написанных на французском языке, которые Любовь Федоровна Достоевская адресовала графу Луиджи Примоли, брату Джузеппе Примоли, основателю музея. Знаменитый Наполеон Бонапарт приходился двоюродным дедом их матери Шарлотты, родившейся от брака Шарля-Люсьена и Зенаиды, которые, в свою очередь, были детьми Люсьена и Жозефа Бонапартов, соответственно, братьев французского императора.

Письмам Достоевской приданы следующие инвентарные номера: 1) письмо от 21 марта [1912] из гостиницы Grand Hôtel du Quirinal, Рим – Наполеоновский музей (Рим) – инв. № 6018; 2) письмо от 5 апреля [1913] из гостиницы Grand Hôtel des Isles Britanniques, Ментона – Наполеоновский музей (Рим) – инв. № 9594; 3) письмо от 5 мая [1913] из гостиницы Majestic, Париж – Наполеоновский музей (Рим) – инв. № 9595; 4) письмо от 10 мая [1914] из гостиницы Hôtel du Vésuve, Неаполь – Наполеоновский музей (Рим) – инв. № 6017; письмо от 26 февраля 1916 г. из гостиницы Savoy Hôtel, Лозанна (Швейцария) – Наполеоновский музей (Рим) – инв. № 6016.

В 2001 г. эти письма, любезно предоставленные тогдашним директором Наполеоновского музея Джулией Горгоне, были прокомментированы Бьянкой Марабини Цёггелер в рамках ее доклада на XXVI ежегодной Международной конференции «Достоевский и мировая культура» в Петербурге.

В мае 2019 г. автор настоящей публикации вновь обратилась к оригинальным документам по случаю нашего перевода романа «Эмигрантка» на итальянский язык, за что мы благодарим нынешнего директора Наполеоновского музея Марко Пупилло.

Эпистолярий начинается с простого сообщения, отправленного из римской гостиницы «Квиринал» (одной из двух, где Любовь останавливалась во время своего пребывания в Риме зимой 1911–1912 гг.), – о приглашении на один из приемов, на которые граф Луиджи Примоли приглашал представителей высшего общества и художественного мира по средам и субботам на своей римской вилле (виа Саллустиана, 43).

Вся 14-я глава «Эмигрантки» посвящена приемам графа и его фигуре «большого барина»; Достоевская приложила французский перевод главы к своему второму письму к Луиджи Примоли из Франции в следующем году, из которого мы также узнаем о положительных откликах на ее роман и о зарождении следующего произведения, «Адвокатка»: его завершение служило причиной предстоящей поездки в Париж и просьбы к Примоли о знакомстве с его парижскими приятелями. Из ее рассуждения о бедности многих русских писателей, которая не позволяет им путешествовать по Европе, можно сделать вывод, что в то время у самой Достоевской еще были достаточно хорошие финансовые ресурсы. Не прошло и месяца, как в новом письме Достоевская сообщает графу Примоли, что проблемы со здоровьем мешают ей осуществить замысел по изучению парижского общества.

Весной 1914 г. она вновь написала графу о своем пребывании на юге Италии, где посетила первый современный спектакль в древнегреческом театре в Сиракузах. Из письма мы также узнаем о ее намерении вернуться в Рим, где она уже долгое время не была, но прежде всего – о том, что писательница начала в тот момент работу над следующим романом, о котором, к сожалению, мы не имеем никаких известий.

Последнее письмо к Луиджи Примоли было написано почти два года спустя: в Швейцарии, где тогда находилась Достоевская, о войне не думали, а местная ситуация всё еще казалась относительно безмятежной. Поездка в Рим ею всё еще планировалась, как и лечение на одном из итальянских курортах (Сальсомаджоре), но шаткое состояние здоровья ограничивало ее передвижения.

Пройдет еще десять лет, и Любовь Федоровна, лишенная возможности вернуться на Родину из-за военных, а затем революционных событий, заканчивает свой земной путь в Гриесе, курортном предместье Больцано.

Марина Маскер

1

Grand Hôtel du Quirinal

Рим

21 марта [1912]

Мсье!

Вы имели любезность пригласить меня на обед в одну из ваших суббот. С моей несчастной памятью я не могу вспомнить, будет ли это в следующую субботу, 30 марта, или в эту субботу, 23-го. Прошу Вас, простите мою рассеянность и сообщите мне письменно или по телефону точную дату. Я получила другие приглашения на эти две субботы и не знаю, какой день обещать.

Прошу принять, мьсе, выражение моего глубочайшего уважения,

Э[ме] де[306] Достоевская

Я только что прочитала в «L'Italie» описание моего ужина. Вероятно, слуги передали информацию этим господам, потому что меня ни о чем не расспрашивали. Мне очень жаль, что там нет Вашего имени – я так гордилась тем, что за моим столом сидит потомок великого Наполеона[307].

2

Grand Hôtel des Iles Britanniques

Ментона

5 апреля [1913]

Мсье,

Вот, наконец-то, этот долгожданный перевод! С меня хватит. Перевод – это искусство, которое дано не каждому, и мне легче написать книгу, чем перевести одну главу. Наконец-то! Надеюсь, Вы останетесь довольны.

Моя книга имеет успех. Первое издание было продано за четыре месяца, и моя мать собирается издать еще одно. Это нечто грандиозное для России.

В основном это описания римской жизни, которые нравятся моим читателям, а публика и критики просят меня о продолжении.

Мне искренне жаль, что я не смогла приехать в Рим этой зимой. Но я была очень занята своим новым романом и искала уединения. В настоящее время первая часть закончена, и я отправляюсь в Париж, дабы изучить женщин-адвокаток, о которых будет моя новая книга. Я хотела бы одновременно изучать парижское общество, и была бы очень, очень признательна, если бы Вы дали мне несколько рекомендательных писем для Ваших парижских друзей. Я бы предпочла тех людей, которые держат салон, потому что именно на приемах лучше всего изучать общество. Прошу простить меня за то, что Вас беспокою – делаю это не для себя, а для своей страны. Мы все согласны с тем, что Россия стала немного «провинциальной» из-за революционных потрясений последних лет, и пришло время немного изучить жизнь нашей старшей сестры, Европы. К сожалению, большинство русских писателей слишком бедны, чтобы путешествовать. Поэтому необходимо, чтобы те, кто может, выполнили свой долг перед своей Родиной. Не присылайте мне сюда никаких ответов, потому что через два дня я покину Ментону и отправлюсь в путешествие по Провансу. По прибытии в Париж я немедленно сообщу Вам свой парижский адрес и буду ждать Вашего письма.

Примите, мьсе, выражение моего глубокого уважения,

Эме де Достоевская

Знаю, что Вы знакомы с мадам Адам[308], но для нее у меня уже есть письмо от моей матери.

3

Hôtel Majestic

Париж

5 мая [1913]

Мсье,

я просила у Вас письма для Ваших парижских друзей, но, к сожалению, не знаю, смогу ли я ими воспользоваться. Я приехала в Париж совершенно больной, и профессор Робен [Robin], к которому я обратилась, сказал мне, что я должна ехать в Виши 1 июня, ради серьезного лечения и не утомляя себя. Таким образом, мой проект по изучению парижского общества потерпел крах.

Однако, если Ваши письма уже написаны, пожалуйста, пришлите их мне, я воспользуюсь ими следующей зимой, потому что не могу закончить свою книгу, не изучив Париж.

Что вы думаете о четырнадцатой главе? Надеюсь, вы остались довольны.

С самыми добрыми пожеланиями,

Э[ме] де Достоевская

4

Hôtel du Vesuve

Неаполь

10 мая 1914

Дорогой мсье,

увы! Греческие боги, ревностно оберегающие прекрасную Сицилию, не позволили мне в этом году приехать в Рим. Какая увлекательная страна – Тринакрия[309]! Я покинула Палермо не более месяца назад, рассчитывая попасть в Неаполь и надеясь продолжить свое паломничество до Рима. К сожалению, у меня возникла дурная идея сначала осмотреть греческие храмы Агридженто. Я потерялась! Церера, Прозерпина и Плутон овладели мной и не отпускали меня до тех пор, пока не показали мне античное представление в Сиракузах и красоту Таормины.

«Агамемнон» был восхитителен! Пятнадцать тысяч зрителей приехали со всех точек земного шара, чтобы стать свидетелями представления в античном театре. Когда в Петербурге стало известно, что я присутствовала на первом спектакле, барон Дризен[310], главный редактор редактор «Ежегодника Императорских театров», издаваемого правительством, немедленно послал мне письмо с просьбой написать большую статью для его издания. Не знаю, способна сделать это, но я обещала, не желая отказываться от лестной возможности писать для серьезного и читаемого журнала. В Таормине я познакомилась с очень интересным человеком, Робертом Хиченсом[311], английским писателем, который провел несколько зим в Риме. Он познакомил меня с господином Грэнвилл-Баркером[312], директором двух театров в Лондоне, который в следующем году планирует поставить «Братьев Карамазовых», пьесу по знаменитому роману моего отца. Он пригласил меня приехать и посмотреть спектакль, обещая познакомить с английским литературным и художественным миром. Возможно, в следующем году поеду на сезон в Лондон, но зиму я хочу провести в Риме, чтобы отдохнуть там от всех своих романов и повидаться с моими римскими друзьями, о которых храню незабываемые воспоминания. Я пробуду в Неаполе десять дней. Затем я отправлюсь на длительное пребывание в Сорренто, в отель Vittoria. В Палермо я подхватила ужасную болезнь – сицилийскую лень. Я практически ничего не написала, а моя новая книга только началась. Надеюсь, Сорренто излечит меня от этой слабости южных женщин.

С самыми добрыми пожеланиями,

Э[ме] де Достоевская

Если Вы поедете в Париж в это время, пожалуйста, передайте мой привет молодой герцогине д’Юзес. Я познакомилась с ней в Палермо и нахожу ее прекрасной. Я также знаю ее свекровь, с которой познакомилась в прошлом году в Париже, но не стану просить Вас приветствовать ее: эта старая охотница не внушила мне никакой симпатии[313].

5

Savoy Hôtel

Лозанна

26 февраля 1916

Дорогой мсье, спасибо за восхитительный календарь: он – великий путешественник, судя по всему, раз уже совершил поездку в Петроград. Я была впечатлена тем, что Вы всегда помните своих старых друзей. Жаль, что Вы не добавили к своему подарку несколько строк, чтобы рассказать, как Вы живете и что делаете этой зимой. Здесь неистово танцуют, не думая о войне. Даже наш отель, до сих пор спокойный и достойный, не устоял перед пагубным примером других гостиниц и объявил на следующую субботу восточный бал. Все отели здесь полны турками из разных посольств, которые предпочитают жить в свое удовольствие в Швейцарии, чем умирать с голода в Турции. Зима в этом году очень странная. В январе у нас цвело под открытым небом, а сейчас в саду полно снега. Если мой врач разрешит, я, возможно, приеду в Рим весной, потому что мне желательно пройти повторное лечение в Сальсомаджоре. Но это зависит от моего здоровья, которое в этом году, увы, не на высоте. К счастью, в данный момент я хожу, как все, это уже кое-что.

С самыми добрыми пожеланиями,

Э[ме] де Достоевская

Примечания

1

ИРЛИ. Ф. 36. Оп. 2. Ед. хр. 13. Цит. по: А.Г. и Л.Ф. Достоевские в переписке с Л. Л. Толстым / Публ. В. Н. Абросимовой и С. Р. Зориной // Достоевский и мировая культура. № 4. М., 1995. С. 86.

2

Особые насмешки вызвал рассказ Л. Л. Толстого «Прелюдия Шопена» (1899), где он полемизировал с отцовской «Крейцеровой сонатой» по части отрицания семьи и брака. Лев Львович получил тогда в прессе ироничное прозвище «Тигр Тигрович».

3

Исключением стало переиздание романа «Эмигрантка» в Италии в 2019 г., осуществленное Ассоциацией «Русь», с параллельным русским и итальянским текстами.

4

Редакторы изданий – А. Г. Горнфельд (1922), С. В. Белов (1992), Б. Н. Тихомиров (2017).

5

Последнее русское издание, 2017 г., имеет название «Мой отец Федор Достоевский». Заметим, что так назван и английский перевод: «Dostoevskij the Father».

6

Цит. по: Достоевская Л. Ф. Мой отец Федор Достоевский / Вступ. статья, общая редакция, примечания Б. Н. Тихомирова; перевод с фр. Н. Д. Шаховской. М: Бослен, 2017. С. 31.

7

Стоюнина М. Н. Мои воспоминания о Достоевских // Новое русское слово (Нью-Йорк), 1955, 1 мая, № 15709. О салоне Л. Ф. Достоевской также см. Брак для революции – выгодная партия. Письма Любови Фёдоровны Достоевской Андрею Андреевичу Достоевскому и фрагмент автобиографического повествования их современника / ред. и комм. В. И. Кейдана // Вестник Марийского государственного университета. Серия «Исторические науки». 2008. Т. 4. № 3. С. 39–55.

8

Приведем другой фрагмент из письма к Л. Л. Толстому: «почему бы Вам не написать маленькой веселой бытовой картинки, например, на тему "День русского писателя", – спрашивает она, – и описать день в Ясной Поляне? Когда к Льву Николаевичу являются студенты поспорить о своих убеждениях, дама, поссорившаяся с мужем и приехавшая поговорить и узнать взгляд великого писателя на брак, интервьюеры аглицких газет (или французских), две американки, выехавшие из Америки в противоположные стороны и назначившие себе свидание у Leo Tolstoi и т. д., и т. д. Я уверена, память подскажет Вам много интересных сценок и даст Вам возможность вставить несколько и комических, и пластических типов. Разумеется, Вам, естественно, не захочется выставлять Вашего отца. Но можно сказать, что он нездоров, а вместо него посетителей принимает его сын. Вот Вам и случай высказать взгляды на детей писателей, о которых мы не раз говорили» (А.Г. и Л.Ф. Достоевские в переписке с Л. Л. Толстым… цит. С. 87).

9

Известен ее рассказ «Два горя» (Новое время, 16 февр. 1900).

10

Стоюнина М. Н. Мои воспоминания о Достоевских… цит.

11

Фамилия искусственного происхождения: предки бабушки Любови по материнской линии до середины XVII в. имели финскую фамилию Ruskeapää, что значит «Русоголовый», но затем один из ее пращуров – ректор Духовной академии в Або (финск. Турку) профессор Мартин Эскильсон Рускеапяя (1631–1679) взял новую фамилию, остроумно «переведя» свое родовое имя на древние языки: Мильто (лат. Miltos – цвета охры) + пеус (трансформация финского пяя по образцу личных латинских имен). – Прим. Б. Н. Тихомирова.

12

Тихомиров Б. Н. Любовь Достоевская – дочь писателя // Любовь Достоевская: С. – Петербург – Больцано / под ред. Б. Марабини Цёггелер и М. Г. Талалая. Флоренция – Больцано: Ассоциация «Русь», 1999. С. 52.

13

ИРЛИ. Ф. 598. Оп. 1. Ед. хр. 231.

14

Титул, полученный А. Н. Демидовым от Великого герцога Тосканского, в России не был признан.

15

Итальянизм: tramontana – холодный северный ветер.

16

Там же.

17

ИРЛИ. Ф. 303. Ед. хр. 290.

18

ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 3. Ед. хр. 565.

19

ИРЛИ. Ф. 44. Ед. хр. 13.

20

Письмо полностью опубликовано в сб. «Исторический архив» (1996, вып. 1) М. И. Одинцовым, и затем переиздано, со специальными комментариями, Н. Т. Энеевой в сб. «Проблемы истории Русского зарубежья» (2005, вып. 1).

21

Автор придала главной героине своего очерка фамилию своей бабушки по материнской линии Анны Мильтопеус, уроженки Турку (Або); см. прим. 11 в предисловии.

22

Полное название курортного городка: Гардоне-Ривьера. В настоящее время там известна Усадьба – музей Габриэле д’Аннунцио (офиц. название: Vittoriale degli Italiani [Храм побед итальянцев]), с которым Л. Ф. Достоевская поддерживала отношения (в архиве музея сохранилось одно ее письмо, публикуемое нами в Приложении).

23

На рубеже XIX–XX вв. остров Гарда принадлежал герцогине Марии Феррари, рожд. Анненковой (Новокутово, 1837 – Генуя, 1924). Фрейлина Вел. кн. Александры Иосифовны, в 1856 г. она была отправлена за границу, для поправки здоровья. Убедив в своих притязаниях на титул «принцессы Бурбонской» генуэзского маркиза (позднее герцога) Гаэтано де Феррари (1818–1893), в 1873 г. стала его женой. Единственная их дочь Анна Мария де Феррари (замок Монталлегро, 1874–1924, утонула в о. Гарда) вышла замуж за кн. Шипионе (Сципионе) Боргезе.

24

Сюжет о ранних христианах, отданных на растерзание зверям на древнеримской арене, получит дальнейшее развитие во вставной новелле романа Л. Ф. Достоевской «Эмигрантка».

25

Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

26

Река Адидже, разделяющая Верону на две части.

27

Казарма («Крепость св. Петра»), построенная для австрийского гарнизона по приказу фельдмаршала Радецкого на месте средневекового замка; названа по холму Сан-Пьетро.

28

Синьора кажется очень счастливой – синьора получила добрые вести? (фр.)

29

Очень добрые, синьор Джулио, очень добрые! (фр.)

30

Вероятно, Пантелеймоновская больница в Удельном, устроенная в 1870-е гг. Больничная (Воскресенская) церковь была закрыта в 1922 г., в 2003 г. разобрана.

31

Мари-Анна-Шарлотта Корде д’Армон (1768–1793) – убийца Марата.

32

Спальный вагон (англ.).

33

В Palace Hôtel в Монте-Карло развернется трагический эпилог романа Л. Ф. Достоевской «Эмигрантка».

34

Медовый месяц (англ.).

35

Вот мой мул (фр.).

36

К черту! Как, ты не хочешь? Ну, тогда уходи, мерзкий раб! Ты не достоин говорить с императрицей Индии! Уходи, уходи! (фр.)

37

Спальный вагон (англ.).

38

Мания величия (лат.).

39

Для одной из Холмогорских (фр.).

40

Компаньонка (фр.).

41

Меран (нем.) / Мерано (итал.) – курорт в Южном Тироле, где в 1890-е гг. был устроен известный русский санаторий, Русский дом им. Н. И. Бородиной: его жительницей в 1926 г., незадолго до кончины, была и Л. Ф. Достоевская.

42

Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы».

43

«Золотая осень» (1897), популярный роман английской романистки Кэролайн Розетты Смол (1829–1908), писавшей под псевдонимом «миссис Александер» (правильный артикль в титуле книге: «A Golden Autumn»).

44

Романы А. де Ламартина и Э. Золя.

45

Полное название: «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле постриженника Святой Горы Афонской инока Парфения» (1855).

46

Роман Болеслава Маркевича (1822–1884) «Перелом» вышел в 1880 г.; его герой Троекуров изображен последним из могикан славного дворянского прошлого, в пику пошлой разночинной и буржуазной среде.

47

В ту эпоху – кронпринц Оскар-Густав-Адольф (1858–1950), с 1907 г. король Швеции Густав V.

48

Игра в вопросы и ответы; дословно: «секретарь» (фр.).

49

Бег с факелами (фр.) – древнегреческое ритуальное состязание (лампадодромия), воспроизведенное, с 1938 г., в эстафете олимпийского огня.

50

«Замогильные записки», посмертно изданные мемуары Ф.-Р. де Шатобриана (1768–1848).

51

Литовское название – Вентспилс.

52

Исповедание, символ веры (фр.).

53

Долечивание (последующее лечение; дополнительное лечение) (нем.).

54

Людовик XV (фр.).

55

Мое дитя (фр.).

56

Эта свинья Золя! (фр.)

57

Я пожму плечами и оставлю людей их глупостям (фр.).

58

Мои бедные чувствительные крошки! (фр.)

59

Цитата из романа Ромена Роллана «Жизнь Микеланджело»: «Существует на свете только один героизм: видеть мир таким, каков он есть, и любить его» (фр.).

60

Monte Pincio, совр. транслитерация: Монте-Пинчо («холм Пинчо»).

61

«Спящая красавица».

62

Рога́н (Rohan) – один из трех наиболее значительных баронских родов в Бретани; свое название берет от городка Роан; Монморанси (Montmorency) – знатный французский род, известен с X в., угас в 1878 г., имя принял от замка Монморанси к северу от Парижа.

63

Германизм: крестьянин, фермер.

64

Роман Эмиля Золя «Рим» (1896).

65

Название местности (сельские окрестности Рима); совр. транслитерация: Кампания.

66

Мозаики, дама! Очень красиво и недорого! (фр.)

67

Итальянизм: извозчик.

68

Итальянизм: иностранец, чужеземец.

69

Праздник (ит.).

70

Бедную синьорину ограбили, как в лесу (фр.).

71

Беатриче Ченчи (1577–1599), казненная за отцеубийство, позднее стала героиней городского фольклора.

72

Возможно, имеется в виду Старая Русса, где Достоевские часто проводили летние сезоны.

73

Т. е. художники «до Рафаэля»; не смешивать с прерафаэлитами – английскими художниками втор. пол. XIX в., ориентировавшимися на раннее Возрождение в пику академизму.

74

В современном искусствоведении – умбрийская школа XIII–XVI вв., с центром в г. Перуджа (устар.: Перуджия).

75

Беспутно (фр.).

76

И Господь снизойдет до тебя, дочь моя. Вы станете одной из Его избранных, и он почтит вас Своим словом (фр.).

77

Латеранский ансамбль – одна из старинных резиденций римских пап; по конкордату 1929 г. оставлен во владении Города – государства Ватикан.

78

Эрнест Ренан в своей книги «Жизнь Иисуса» (1863), настаивая на «историческом» Христе, отрицал его божественность.

79

В описываемую эпоху – папа Пий X (понтификат в 1903–1914 гг.); причислен Католической Церковью к лику святых в 1954 г.

80

Галлицизм: прожигатели жизни; подозрительные личности; авантюристы, прикидывающиеся богачами.

81

Бронзовые врата – двери в начале правой колоннады Бернини, ведущие в папскую резиденцию (Апостолический дворец), в настоящее время – с постоянным караулом швейцарской гвардии.

82

Аудиенц-зал в Апостолическом дворце, устроенный в XVI в. Климентом VIII и названный в честь св. Климента, папы Римского.

83

Тронный зал; в настоящее время употребляется название Зал Евангелистов (Sala degli Evangelisti).

84

Но он преподал тебе благословение, моя дорогая (фр.).

85

Орден мальвиновых сестер (фр.). Такого женского ордена в Католической Церкви не существует.

86

Святые [Христовы] Тайны (Святые Дары).

87

Капелла св. Петрониллы, ранней христианской мученицы, существовала на Ватиканском холме, но была разобрана при строительстве базилики Сан Пьетро. Имя св. Петрониллы традиция связывала с катакомбами Домитиллы, однако описание монастырского храма (см. ниже) более подходит катакомбам св. Агнии и церкви Сант-Аьезе.

88

Галлицизм: шлейф.

89

Приличные (фр.).

90

Вот знаменитый Колизей, этот удивительный цирк, где несчастные христиане… (фр.).

91

В авантюрном романе Эжена Сю «Вечный жид» (1845) его главный герой, Агасфер, выступает как таинственный благодетель, антагонист иезуитов.

92

В оригинале опечатка: нас.

93

Гетеры доброго Бога (фр.).

94

Французская церковь св. Людовика, близ площади Навона.

95

И как лже-дворянина изгоняют из гербовника, таких и этих лже-мучеников изгнали из мартирология (фр.).

96

Маттиа Баттистини (1856–1928) – оперный певец, баритон.

97

Опера Антона Рубинштейна на либретто Павла Висковатова, по одноименной поэме Михаила Лермонтова.

98

Выступления, доклады (фр.).

99

Наихристианнейший из поэтов (фр.).

100

Женщина гор (фр.).

101

Итальянизм: посад, селение городского типа.

102

Переулок (ит.).

103

Базилика Девы Марии «Ангелов» (XVI в.), поставленная над древней капеллой Порциункола, где часто молился св. Франциск Ассизский и где он преставился.

104

Правильно: Бернардин – францисканский монах, теолог (1380–1444).

105

Вымышленный персонаж.

106

Если она не оставит [земные] существа, Он нее покинет (фр.).

107

Она была так увлечена своей благотворительностью для больных, которым служила, – что крайне мало занималась подчиненными ей сестрами (фр.).

108

Свой Небесный Супруг (фр.).

109

Мадам де Севинье (1626–1696).

110

Германизм: климатический (букв.: воздушный) курорт.

111

Галлицизм: кукла, марионетка.

112

Один из излюбленных текстов Ф. М. Достоевского.

113

Античное изречение, приписываемое Сократу.

114

Экзамены совести (фр.).

115

Доложите мне, мадемуазель, … и Ваши гости жаловаться не будут (фр.).

116

Первоначальное название Римского оперного театра.

117

Конная выставка (ит.).

118

Эта лиса – старая римлянка … она знает лучше охотников все складки римской Кампании и редко дается (фр.).

119

Римское высшее общество (англ.).

120

День охоты был превосходным. С самого начала мы подняли лису, но зверь сбежал и сумел спрятаться (фр.).

121

Название городской местности (букв.: Флорентийская башня).

122

См. в Приложении письмо Л. Ф. Достоевской к Габриэле д’Аннунцио.

123

Вероятно, речь и идет о Грации Деледда, с которой познакомилась в Италии Л. Ф. Достоевская.

124

Итальянизм: приносящие сглаз.

125

Дорогой Рим (в итал. яз. названия городов – женского рода).

126

Луиджи Примоли, внучатый племянник принцессы Матильды Бонапарт, вышедшей замуж за Анатолия Демидова (в Италии: князь Сан-Донато). Позднее брат Луиджи, граф Джузеппе Примоли в стенах семейного палаццо основал Музей Наполеона в Риме (сейчас там хранятся пять писем Л. Ф. Достоевской; см. Приложение).

127

Галлицизм: уравновешенность.

128

Большой барин (фр.).

129

Хочу, чтобы мой дом выглядел как никакой другой (фр.).

130

Вилла Луиджи Примоли располагалась на виа Саллустиана, № 43. – Прим. Марины Маскер.

131

Двоюродный дед (фр.). В действительности, Наполеон был двоюродным дедом матери графа Луиджи Примоли, Шарлотты Бонапарт. – Прим. Марины Маскер.

132

Что за фантасмагория цветов (ит.).

133

Итальянизмы: княгини и графини.

134

Когда я иду к графу Примоли, я всегда хочу говорить в стихах и просить сорбе у слуг (фр.).

135

Скорей всего, речь идет о певице Лидии Яковлевне Липковской (1884–1954), которая в сезон 1911/12 гг. выступала в римском театре Костанци в роли Виолетты из «Травиаты». – Прим. Марины Маскер.

136

Каролюс-Дюран (наст. имя: Шарль-Эмиль-Огюст Дюран; 1838–1917) – французский художник, представитель академической школы.

137

Как поживаете, дорогой маэстро? Как приятно Вас видеть! (фр.)

138

Имеется в виду палаццо Массимо алле Колонне.

139

Филиппо дей Нери (1515–1595) – католический святой, основатель конгрегации ораторианцев.

140

Согласно римскому преданию Филиппо дей Нери воскресил на несколько часов Паоло Массимо, 14-летнего сына князя Фабрицио Массимо; чудесное событие произошло в родовом палаццо Массимо алле Колонне, близ которого, в т. н. Новой церкви (Chiesa Nuova), был погребен подвижник. Однако согласно преданию, Паоло был возвращен к жизни ради исповеди у Филиппо дей Нери и покаяния в тяжком грехе.

141

«Черный свет» (фр.). После вхождения Рима в состав объединенной Италии римский свет разделился на два лагеря – «белый», поддерживавший короля, и «черный», поддерживавший папу.

142

Когда Рим был взят в 1870 г. войсками короля-объединителя Виктора-Эммануила II, папа Пий IX объявил себя «узником совести» и затворился в Ватикане; такое положение существовало до Латеранских соглашений (конкордата) 1929 г.

143

Шпалеры (ит.). По названию города Арраса, где в XIV веке процветало производство шпалер.

144

Имеются ввиду крестьянки из зоны Альбанских (Албанских) холмов (Colli Albani) под Римом.

145

Итальянизм: князь.

146

Стиль «модерн» (фр.) – стиль (преимущественно архитектурный), ставший известным под этим названием в России в конце XIX в.

147

Мариано Рамполла дель Тиндаро (1843–1913) – кардинал, не получивший поддержки конклава в 1903 г. из-за обструкции со стороны Австрии.

148

Пропущенный папа (фр.).

149

Мирская фамилия папы Пия X (Джузеппе Мелькиоре Сарто), избранного на конклаве 1903 г.

150

Скажите мне, мадемуазель, мотив, из-за которого Вы желаете видеть Его Высокопреосвященство? (фр.).

151

Я слышал о сочувствии, которое Его Высокопреосвященство испытывает к русским (фр.).

152

О, да, о, да – симпатии Его Высокопреосвященства к России хорошо известны. Однако, мадемуазель, мне кажется, у вас должна быть причина больше… больше… (фр.).

153

Речь идет о покушении на жизнь короля Виктора-Эммануила III, совершенном 14 марта 1912 г. анархистом Антонио Д’Альба.

154

Его Высокопреосвященство будет очень рад видеть вас, мадемуазель. Пожалуйста, подождите несколько минут в зале; Его Высокопреосвященство не заставит себя долго ждать (фр.).

155

Но чего они хотят? Что они просят? Какова цель их бунта? (фр.).

156

Часть честной главы апостола Андрея из Ватикана была передана Элладской Церкви в Патры (Патрас), где произошла казнь апостола, однако основные его мощи находятся в Амальфи, куда они были увезены итальянскими крестоносцами из Константинополя в 1208 г.

157

Раннехристианская базилика св. Цецилии (иначе Кикилия [греч.], Чечилия [ит.]) в римском районе Трастевере. В 1887–1913 гг. кардинал Рамполла был ее ктитором (titolare).

158

Под вымышленным именем Лефрен скрывается Луи-Мари-Оливье Дюшен (Duchesne; 1843–1922), аббат, литургист, археолог, автор фундаментального трактата «История древней Церкви» (русс. пер.: М., 1912–1914), оказавшегося в центре скандала: несмотря на то что с разрешения Римской курии вышло издание на франц. яз. и переводы на англ. и исп., перевод на итал. подвергся резкому обличению Ватикана (основные претензии – использование «критического» метода, умолчание о сверхъестественном факторе в истории, обеление императоров-гонителей христиан, неверное изложение состояния Римской Церкви и папских полномочий). В январе 1912 г. монография была внесена в «Индекс запрещенных книг». В 1973 г. папа Павел VI реабилитировал автора и его трактат.

159

Поставлена в Индекс (фр.); имеется ввиду «Индекс запрещенных книг» (лат. Index Librorum Prohibitorum).

160

Исправиться (фр.).

161

О, новая истина никогда не выйдет из Церкви (фр.).

162

Вы хотите, чтобы священник придумал новую идею, когда купол Св. Петра давит на его плечи?

163

Ну! У вас есть купол Москвы! В каждой религии всегда какой-то купол будет давить на священника и закрывать ему рот (фр.).

164

Галлицизм: болтовня, легкомысленная речь (также благёрство).

165

Благой Бог (фр.).

166

Тогда – домовая церковь св. Николая Чудотворца при российском посольстве; в конце 1920-х гг. ее убранство перенесено во вновь устроенную церковь в Палаццо Чернышевой на виа Палестро.

167

Латинизмы: ответы, стенания.

168

Miserere [mei, Domine!] (лат.), Помилуй мя, Боже – инципит 50-го Покаянного псалма.

169

Род пажа (фр.).

170

Застава св. Севастиана (Себастьяна), от которой начинается Аппиева дорога.

171

Мавзолей Цецилии Метеллы (сер. I в. до н. э.), на третьем километре Аппиевой дороги.

172

«Замок Цезарей» – популярный в прошлом ресторан, близ Большого цирка (Circo Massimo). В 1932 г. владелец передал его итальянскому государству; в настоящее время тут располагается Национальная академия танца (совр. адрес: Largo Arrigo VII, 5).

173

Употребления, заказы (фр.).

174

Галлицизм: чаевые.

175

Иносказательно: была не была!; будь что будет!; кривая вывезет! (фр.)

176

Галлицизм: парикмахер.

177

Английская набережная – морской фасад Ниццы.

178

Галлицизм: широкий коридор, фойе.

179

Что они не исправимы (фр.).

180

Увидите, что они высморкаются и на десерт поцелуют женщин (фр.).

181

Ну, а я хочу вызвать комиссара полиции (фр.).

182

Однако, господин барон, я уже имел честь сказать Вам – «приеду, если смогу», вот сообщение, переданное по телефону.

183

Галлицизм: жеманство.

184

Сонет «Декларация» Жана Ришпена (1849–1926).

185

Любовь, что горит и мне кровь горячит, – / не греза, не блажь, а довлеющий фатум. / Не нежный шербет и не сладкий бисквит, / а плотская страсть, что бушует набатом. <…> // Любовь, что во мне, – и грозна и прочна, / жарка, как огонь при сражениях ярых, / с мещанской любовью она не сходна – / не та, что на чахлых и сонных бульварах. // Любовь, что во мне, – без натужных проблем, / живая любовь, не любовь из романа. / Без «если» и «но», «почему» и «зачем» – / любовь, как любовь, без нытья и обмана. <…> // Любовь, что во мне, – это вал удалой. / Я буду накатной волною – ты дюной. / Я буду – как Солнце. Ты будешь Землей. / Мне это милее идиллии лунной (пер. В. М. Кормана).

186

Английский променад (здесь и далее – фр., кроме особо отмеченного).

187

Первый «официальный» карнавал в Ницце состоялся в 1873 г., следовательно действие романа происходит в 1913 г.

188

Господа и дамы этого города! / Господа-иностранцы из пяти частей света, которые не отсюда! / Вам, мой августейший мэтр, Карнавал XLI сообщает моим голосом, что он прибудет сегодня же вечером в свое любезное царство. Его Величество привозит с собой обильные припасы улыбок, тюки прекрасного настроения, грузы остроумных слов и каламбуров. / Пусть с вечера весь город суетится! / Пусть самое безумное веселье трясет ноги молодым и старым! Пусть каждый вертится до потери дыхания! А вы, женщины, будьте все улыбчивы и милы! А вы, мужья, перестаньте ворчать и ревновать! Наступили времена сладкого безумия и бесконечных наслаждений. / Мой Светлейший мэтр просит и даже приказывает всем быть веселыми и днем, и ночью. Он сочтет врагами и опасными для общественного порядка ипохондриков, скучные мины, меланхоликов, мешающие водить хоровод! Эти – тотчас будут изгнаны из царства, чтобы не заразили других. / Так что собирайтесь сегодня вечером толпою, добрые и верные жители Красавицы Ниццы!

189

Раймон Пуакаре (1860–1934) – президент Франции в 1913–1920 гг., уроженец г. Бар-ле-Дюк на северо-востоке страны.

190

Буйабес – многокомпонентный рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции.

191

Мулай-Гафид – марокканский султан, покорившийся Франции в 1908 г.

192

Площадь Массена́, упомянута выше в русской транслитерации.

193

Вокзальный бульвар.

194

Бега в Варе (департамент региона Прованс-Альпы-Лазурный берег, куда входит и Ницца).

195

«Чертовы пилюли» – название популярной французской феерии (премьера в цирке Франкони в 1839 г.).

196

Городской сад.

197

Бабушка Л. Ф. Достоевской по материнской линии – Анна Мильтопеус (Мальтопеус), уроженка Турку (Або), тогда в составе Российской империи. Фамилию Мильтопеус носит героиня самого первого рассказа писательницы, «Чары»; см. прим. 11 в предисловии.

198

Ария («Варяжская песнь») Рогнеды из оперы «Рогнеда» А. Н. Серова; либретто Д. В. Аверкиева.

199

Знаете, мадам … Я начал горланить в два часа. Уже одиннадцать, а я еще не закончил. // – И вы не устали? – // Я? никогда в жизни!!!

200

Вильфранш-сюр-Мер – курорт на Лазурном берегу в шести километрах восточнее Ниццы.

201

Цветочный морской бой.

202

Он разъярен, честное слово.

203

Ах, ба! Первый раз я сломлен!

204

Уверяю вас, дамы, что говорю правду!

205

Букет спасителю!

206

Благодарю вас, дамы!

207

[Два] цыпленка.

208

Флот!

209

Армия!

210

Молодец, мичман, молодец!

211

Мы должны торговать!

212

Это верно, они должны заниматься своим делом!

213

Редут в цветах цикламена и «зеленого Нила».

214

Мервейёза (буквально: дивная, великолепная) – прозвание модниц из среды роялистской молодежи в эпоху Директории (конец XVIII в.), носивших утрировано аристократическую одежду.

215

Галлицизм: aigrette («хохол, султан») – украшение для шляп и вечерних причесок, обычно с вертикально закрепленными перьями экзотических птиц.

216

Совр. транслитерация – Схевенинген: морской курорт в Нидерландах, на побережье Северного моря, теперь один из районов Гааги.

217

Англицизм: священник, клирик.

218

Дословно: «Жирный вторник», канун католического Великого поста.

219

Употребления, заказы.

220

Ночной бал-маскарад (ит.).

221

Шато: здесь – холм над Ниццей.

222

Дама из 28-го [номера] хочет Вас видеть. Она очень страдает!

223

Большая горная дорога.

224

Поезд удовольствий – существовавшие с середины XIX в. до 1930-х гг. железнодорожные маршруты в курортных зонах.

225

«Анонсиада» весьма заслуживает посещения.

226

Благовещенский монастырь.

227

Ave crux, spes unica – благочестивый девиз на латыни, означающий «Приветствую Крест, нашу единственную надежду».

228

Тропинки для мулов.

229

На счастье, на го́ре, пока не разлучит нас смерть. – Прим. автора.

230

Жизнь мученика.

231

Не плачь, Жюло! Всё хорошо, мой друг! Пойми, мы потерпели кораблекрушение! Мы попали на необитаемый остров, где много негров и много сахара.

232

Как и тогда, генерал! С величайшим удовольствием!

233

Согласен, генерал, увидимся позже!

234

Середина Великого поста, средопостье.

235

Белый редут.

236

Привлекательный момент.

237

Провансальский хоровод.

238

Почта до востребования.

239

Гораздо лучше, скарлатины нет.

240

Поезда-омнибусы (англ.).

241

Автобус, центральное отопление, лифт, электричество.

242

Кофе с молоком.

243

Грязное правительство.

244

Почтовые открытки.

245

Буквально: «Квадратный дом» – древнеримский храм.

246

Капеа – бескровная коррида.

247

Знать.

248

Всадники.

249

Плебеи.

250

Рабы.

251

Обрабатывали.

252

Разукрашенные лентами палки с медным острием. – Прим. автора.

253

Пон-дю-Гар – самый высокий сохранившийся древнеримский акведук, перекинутый через реку Гардон (прежде называемую Гар).

254

Кающиеся – белые, серые, черные.

255

Оли, Мистраль, великий безумец Прованса / Не дуй так громко!

256

Сдать бакалавриат.

257

Записаться на юридический факультет.

258

Обязывают принести клятву.

259

Защищают бедных.

260

Адвокатки – это весьма мило, весьма любезно, весьма поэтично, но между нами – не будет ли это чересчур и бесполезно?

261

Наши дорогие собратья.

262

Но за нас мстит общественность.

263

Личная клиентура.

264

Позерки.

265

Судейские клерки (клерки [корпорации] Базош) – упомянуты также Ф. М. Достоевским в начале «Легенды о Великом инквизиторе», как те люди, что выводили «на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого Бога». Однако писатель спутал «les clercs de la Basoche» с членами братства Страстей Господних – «confrères de la Passion», которые, действительно, ставили евангельские мистерии. Не исключено, что Л. Ф. Достоевская, «возвращая» судейским клеркам исключительно светский жанр (фарсы и проч.), «исправляет» ошибку отца.

266

Шутки, глупости и нравоучения.

267

Судебные кулуары.

268

Исправительный суд.

269

Здесь немного судятся семьи.

270

Играли словами.

271

Поднимите руку … и повторите: клянусь говорить правду, только правду!

272

Никак не клянутся.

273

После отделения Церкви от государства?

274

Христа больше нет!

275

О, эти мужчины! Они разве верят во что-нибудь?

276

Мать-одиночка.

277

Сука, корова, верблюд.

278

Мы просто разведчицы.

279

Черт возьми! Какое тепло, какое красноречие! И какая красивая женщина! … Посмотрите на эти точеные пальцы!

280

Общая дискуссия.

281

Утро; утренник; ср. матине (устар.) – утренний прием гостей.

282

Вероятно, ацтеки.

283

Между двором и садом.

284

Страшный сквозняк!

285

В нашей семье офицер от отца к сыну! … Это не прибыльное ремесло, но мы любим его и не хотим другого!

286

Но это же как в романе! … Во Франции брак – это не роман: это серьезное дело.

287

«Доля бедных».

288

Воришка хлеба // Вор! – это ребенок, укравший буханку хлеба – / Он сжимает свой груз теплого золота под рукой, / огрубевшей от преждевременных трудов. / Ему кажется, что он несет солнце – / Этот хлеб, такой горячий, / как бы живой, прижатый / В его скудных лохмотьях, у заледеневшего тела. – Перевод стихов с франц. выполнен Анастасией Тенихиной (Париж).

289

Украден, нет, августейшая земля нам дарует / Свои колосья со щедрым зерном. / С ее чистых вершин девственная вода, бурлит чтоб двигать наши мельницы… / Земля! наша мать всем! как матери, / Лелеет нас такой любовью, / Она рождает всем ваш святой свет, / О жатвы, о цветы солнца!… // Крадете только вы – о, наслаждающиеся миром. / Ваш хлеб, цвета меда, / Когда существа не имеют, на земле плодородной, / Своей доли материнского сокровища!..

290

Женщинам // Нужно было оставить небо нам тоже, / Оно одно могло наполнить наше сердце бескрайнее… / Небо! – огромная надежда, которую наши боли созерцают / И страх и мир в тайне храмов. / Ложь! да не важно! она была прекрасна и чиста, / Надо было нас оставить верить ничего нам не говоря, / Зачем лишать наше мечты улыбки/ и ограничивать нашу любовь нашу надгробными камнями! // Как смеете вы кричать нам про «жертву»! / Вы были сильны вы только силой Господней // Раз вы нам убиваете великую идеальную душу, / Которая вас просила о жизни лишь после смерти, / Мы не подчиняемся больше закону сильнейших, / Плоть говорит нам «Наслаждайся» и право «Равноправия»! /И если Бог к нам больше не протягивает свои руки бесконечно / Утешая Бунт чистой песней молитв, / Мы хотим справедливости, радости здесь, на этом свете. / И почестей однодневных останкам нашим бренным.

291

Несправедливое осуждение // …Это вы, в одиночестве, с разбитым сердцем, / Без поддержки и без надежды, осенью ранней / Заперев молодую любовь, изнуряетесь / Работой, чтоб накормить сыновей, от которых они отказались; / Это вы – чье единственное преступление, увы! было любить! / Вы верные, вы матери, жалкие, / Которые не бросили, как эти люди – волки, / Своих малышей на улицу и клятвы – дьяволу! // О мученицы любви, это вы, кого презирают.

292

Посыльный.

293

Пламенный темперамент, который через чувства пробирается в мозг.

294

Но это безумие!

295

Прекрасная Франция, нежная Франция.

296

Она делает хорошие сделки.

297

Бабушка.

298

Мы просим, мы требуем.

299

Дамы! Господа! Мне не нужно, думаю, объяснять вам цель этого внеочередного заседания. Слух о нем уже разнесся по обоим берегам этой величественной реки до самых дальних кварталов. / Наш уважаемый коллега, мэтр Жакеляр, подивился нескольким недобрым высказываниям студентов о способностях женщин-юристов и, как истинный рыцарь, пожелал взять их под защиту. Поэтому он предложил этот современный турнир: женщины уже не будут довольствоваться, как когда-то их прабабушки, превозносить мужество и подвиги благородных рыцарей, скрещивающих оружие в честь своих благородных дам; они сами вступят в бой, потребовав в нем свое место. / Желая максимально упростить задачу этим доблестным воительницам за женские права, которые будут призваны на защиту, мы предлагаем им именно женское дело. Вот тема: у матери-одиночки – двое детей от женатого любовника. Опасаясь в случае смерти отца, что бедные детки умрут с голоду, она отправляется к законной жене любовника умолять о помощи. Во время этого встречи вспыхивает бурная ссора. В конце концов, потеряв голову, несчастная мать, схватив нож для резки бумаги, ударила им соперницу. Рана пустяковая, но законная жена обвиняет ее в покушении на убийство, и ее отдают под суд. Передаю слово мэтру Жакеляру.

300

Я поручаю защиту этой несчастной женщины моей ученице, госпоже Борисовой.

301

Это была славянка!

302

Пародийно выведены: либеральная партия «Союз 17 октября» («октябристы»), по дате императорского манифеста 1905 г.; партия Правого Порядка и, вероятно, др. правые партии (у автора: «партия Парадного Крыльца»); РСДРП (у автора: «Карфагенцы»).

303

Славу Габриэле д’Аннунцио в итальянском обществе Достоевская отразила и в своем романе «Эмигрантка»; ср. «…на средину гостиной выходит любительница, молодая девушка, дочь римского префекта и декламирует стихи д’Аннунцио».

304

Перевод с итал. М.Т.

305

Все письма написаны на франц. яз.; переводчик пользовался подстрочником на итал. яз., сделанным Мариной Маскер (также и перевод преамбулы М. Маскер осуществлен с итал.). Здесь и далее – прим. М. Талалая.

306

Автор письма перед своей фамилий поставила приставку «de», вероятно, чтобы подчеркнуть перед римским аристократом свое дворянство. Любопытно, что в письме к Габриэле д’Аннунцио она обошлась без этой приставки – поэт не был дворянином по рождению (возведен во дворянство с княжеским титулом в 1924 г.).

307

Луиджи Примоли не являлся прямым потомком Наполеона (см. преамбулу).

308

Жюльетта Адам (Juliette Adam; 1836–1936) – французская писательница.

309

Древнегреческое название Сицилии, означающее, скорее всего, «три мыса».

310

Барон Николай Васильевич Дризен (1868–1935) – театровед, мемуарист.

311

Robert Hichens (1864–1950) – английский литератор и музыкальный критик.

312

Harley Granville-Barker (1877–1946) – английский актер, драматург, антрепенер.

313

Речь идет о герцогине Терезе д’Юзес [d’Uzès], урожд. Альбер де Люин (1876–1941), супруге герцога Луи-Эммануэля д’Юзес, в то время как «старая охотница» – это герцогиня Анна д’Юзес (1847–1933), политическая деятельница, писатель, скульптор, феминистка; первая женщина во Франции, получившая права на управление автомобилем.

Content

Любовь Достоевская
Мои современницы

«Не признаю псевдонимов». Предисловие редактора

Приветственное слово

Приветственное слово

Больные девушки

Предисловие

Чары

Жалость

Вампир

Эмигрантка

Адвокатка

Приложение. Из итальянских архивов

Письмо к Габриэле д’Аннунцио

Письма к графу Луиджи Примоли

Примечания