Герман Романов

Изгой

Пролог

Донецкая область

16 сентября 2021 года

– Сдал меня Андрий с потрохами. Уходить надо…

Парень в джинсах и камуфляжной курточке, на которой блестели орденский крест и кругляшок бронзовой медали на ленточках, схватил большой камень и откинул его в сторону от замаскированного лаза. Затем второй, следом полетел в кусты третий. Заботится о скрытности прохода теперь не имело смысла – с часу на час сюда должны были нагрянуть «бойцы», а приведет их старый друг, невольно его сдавший.

Причина проста как весь этот жестокий мир – никто не выдержит боли, если несчастную и беспомощную жертву начнут по-настоящему мучить с чувством, толком и расстановкой. Видал он таких, побывавших в СБУ калек, а еще хуже ставших трупами наскоро проведенного после боя допроса попавшего в плен «сепара».

Меловой кряж Донецкого кряжа нависал над его головой, прикрытый у подножия густыми кустами и подлеском. Юрий повернулся – внизу синела лента Северского Донца, сразу за ним, на противоположном берегу раскинулось большое село, там он прикупил в свое время еще один домишко по случаю, где и отсиживался последний месяц. Справа виднелся старинный монастырь, с белыми каменными стенами и зелеными куполами, известный своими святыми и преподобными – туда вела дорога, по которой, сто против одного, и прибудут «бойцы» по его душу.

Час назад в условленное время позвонил сослуживцу – тот, к его удивлению, не отозвался немедленно, а такого никогда не случалось. И это был первый тревожный звоночек. Спустя минуту Андрий перезвонил ему сам – вопреки договоренности пошел не короткий звонок со сбросом, а долгий, от которого душу объял липкий страх.

Похолодевшей рукой Юрий нажал пальцем кнопку старого телефона. Голос сослуживца был спокойный, но напряг ощущался сразу – неестественно, будто рядом находился человек, что тихо шептал тому в ухо – о чем нужно говорить с приятелем.

Пришлось отвечать безмятежным голосом, что-то вроде все хорошо, картошку докапываю, еще пару часов трудиться. Намекнул таким образом, что все правильно понял, и попытается освободить его у места «схрона». По проскочившему словечку «чет» понял, что везут Андрия четверо, и оставлять в живых их обоих никто не будет – дела страшные пошли, с таким кушем на кону, что свидетелей тщательно «зачищают».

Выскочил из дома и спустился на берег, прихватив весла с удочками – типа, на рыбалку, чтобы соседи видели. «Дощанка», с плескавшейся внутри водицей, внимания охотников за чужим добром никогда не привлекала, так что переплыть неширокую реку труда не составило. И Юрий, бросив удочки на берегу, немедленно рванулся через заросли к подножию кряжа, где давным-давно был тайник, о котором ему поведал отец в свое время. Хороший «схрон» – старый, тайна рода!

– Знают двое, знает и свинья!

Ругань застряла в горле, он мысленно проклял тот день, когда сюда привел Андрия – но таскать в одиночку цинки с патронами, ящики с гранатами и оружие было очень тяжко. Так что невольно пришлось попросить помощи у друга детства, ставшего компаньоном по их нелегкому и опасному «бизнесу» – благо «товара» после проведения АТО и немыслимых по жестокости боев имелось в достатке…

– Ох, как мы попались…

Юрий вытащил последний камень из лаза, что всегда маскировался под обычную осыпь, и уже не осторожничая сломал ветки терновника, усыпанные мелкими сливами, с ягоду размером. Люди здесь никогда не бродили по собственному почину – по колючим зарослям терна даже дети не лазили, не желая оставлять на ветках клочки одежды. Очень удачное место для «схрона», главное тут, самому не наследить.

Юрий поднырнул в лаз и пополз, включив фонарик и держа его в руке. Проход напоминал большую каменную трубу, стены гладкие – постарался кто-то из предков, выдолбив каменное убежище. От крымских татар здесь скрывались во время их постоянных набегов, толи от царских войск прятались, что кровью залили булавинское восстание.

– А теперь надо осторожнее…

Напоминание само себе было не лишним – лаз преграждали несколько камней. Понятное дело – убрать их можно за полминуты, никакая это не преграда, если бы не одно «но» – две гранаты «лимонки» с ввинченными взрывателями, поставленные на «растяжку».

Юрий, прикусив губу, снял верхний камень, извернувшись, просунул руку – нащупал вбитый в камень гвоздь и осторожно снял одну натянутую проволоку, затем другую. После чего утер пот, усмехнувшись – сам ставишь, и каждый раз боишься подрыва.

Убрал последние камни, загораживающие путь, после чего рывком протиснулся в проем. И встал на ноги, держа фонарик в руке. Луч света пробежался по меловым стенам, коснулся потолка – небольшая искусственная пещера, три на три метра, да сажень в вышину. На каменном полу несколько армейских ящиков, белые буквы и цифры отразились с зеленых фанерных стенок. Еще один в стороне, чуть в отдалении – к нему Юрий и подошел, присел, откинул крышку.

Завернутый в полиэтиленовый мешок небольшой рюкзачок, с которым любит ходить молодежь и не только – самому Юрию уже было под тридцатник. Рядом в таком же пакете сменная одежда и обувь, приготовленная как раз для такого случая. Как только выйдет на той стороне из лаза, то джинсы и куртку придется сбросить и переодеться – одежду ведь не постираешь, легче выбросить мелом испачканную.

Рюкзак проверять незачем, он прекрасно знал, что там находится – сам укладывал. Набор документов на все случаи жизни, включая его собственный новый российский паспорт. Смена белья, мыльно-брильные принадлежности, «сухпай» на сутки, ПМ с патронами и РГД – без них сейчас вообще никуда. И три с половиной «кэгэ» заокеанских «зеленых» денег – ровно 350 тысяч долларов. А еще по внушительной пачке гривен и рублей, да перевязанная стопочка «евриков».

На первое время вполне хватит, а там станет понятно, куда ему сваливать – Польша, Румыния или Россия. В общем, нужно как можно скорее затеряться – оставаться в Украине или у «сепаров» просто опасно. Найдут и кишки выпустят после долгих мучений.

Юрий с нескрываемой ненавистью посмотрел на большой пакет, затянутый в несколько слоев целлофана. Два килограмма чистейшего героина стали их случайной добычей, они шли вершить месть, но ценность «трофея» превысила привычную осторожность.

«Завалив» наркодиллеров вместе с «бароном», нужно было сваливать, не беря в руки свалившиеся «богатство». Но «жаба» растопорщила во все стороны свои перепончатые лапки. И подвела через два года под «монастырь», они ведь слишком оптимистично подумали, что много времени утекло. Три дня тому назад Андрий нашел на «герик» покупателя, и, судя по всему, напоролся на «подставу».

– Теперь Андрию кранты – сам виноват!

Устраивать засаду на «визитеров» он не собирался – четыре лба явно будут куда лучше подготовлены, чем он, ни разу никакой спецназовец или десантник. Так что боя не будет – Юрий мысленно попросил у друга прощения, продолжая клясть его за жадность. А вот смерть ему он облегчит – поставит на подрыв пять брусков тротила, благо научился кое-чему в этой трижды проклятой АТО.

– Сейчас, сейчас!

Отошел к другому ящику и откинул крышку – первым делом достал «стечкина» и несколько обойм, быстро и привычно набил их патронами. Рассовал по карманам куртки, прихватив еще пару гранат.

– Лучше себя подорвать, чем в их лапы попасть!

Хищно ощерился, достав электронный таймер с детонатором. Вставил батарейку и набрал время – четверти часа должно было хватить. Все, можно уходить, и Юрий сунул в лаз два пакета, сам в него влез.

– Тьфу ты, крест!

Парень быстро поднялся на ноги, снова подошел к ящику и вынул из него коробочку. Машинально откинул бархатную крышечку. Под лучом фонарика яркой «кровью» налились лучи, в каждом из которых находился тщательно обработанный рубин. Где-то с минуту он наблюдал за их искрометной игрой, которая каждый раз его завораживала.

Однако Юрий вскоре опомнился, засунул крест в карман куртки, бросив коробочку к стене. И снова встал на четвереньки, протискиваясь в лаз. Продвигался медленно, все же пакеты в руках. А потому замирал порой на секунды, протягивая руку к ноше.

– Кхе-кхе…

Юрий замер – кашель ему не почудился, он услышал его на самом деле. Короткий, сдавленный, скомканный хрип, будто рот кто-то зажал ладонью, стараясь скрыть звук.

«Крест меня спас – если бы я не задержался на минуту, то сейчас бы вылез из норы и получил бы по башке. Впрочем, все равно кранты – второго хода из «схрона» нет».

От безнадежности парень чуть не застонал, но начал пятиться обратно в пещеру. Дополз, положил камни, достал из карманов «лимонки», свел их «усики». Затем вставил обойму в пистолет, не доведя до характерного щелчка – старался все делать крайне осторожно и беззвучно. И замер, внимательно смотря на светлый проем лаза. И на какую-то секунду заметил тень, что прошлась по светлой горловине.

«Они там – наверняка Андрий заставили привести. Опоздал! Быстро действуют твари, обложили», – мысли обжигали, но липкий страх не порождал еще панику. А так оно и бывает – в такие минуты человек всегда может подумать, что ему померещилось.

– Что ж ты так, «Зрак», полз, полз и назад вернулся?! Али злякался?! Так вылезай, тут все свои, вон дружок твой стоит рядышком – при ушах и глазах еще. Да ты не бойся, не будем тебя резать, проще договориться – скажи приятелю что-нибудь!

Голос был властным и до ужаса знакомым – волосы у Юрия дыбом встали на голове.

«Это писец! «Сема»?! Так это «днипровцев» наркота? Или они решили «товар» перехватить и самим разжиться на нем?»

Мысли роились в голове потревоженными пчелами – парень взмок мгновенно, чувствуя как по всему телу выступил холодный пот. И тут услышал надтреснутый голос Андрия, с небольшой картавостью:

– Юрок, они нам ничего не сделают. Надо отдать все что есть, и нас с тобою отпустят!

Вот только уверенности у старого друга не слышалось, видимо поневоле говорил, судорожно доверяя прежним боевым «товарищам», что таковыми давно не являлись.

И говоря откровенно – никогда и не были!

Просто сплелись однажды пути-дорожки, вот сейчас их и расплетать потребуется. Иного пути нет – кто же свидетелей отпускать будет?! Здесь их с Андрием и похоронят!

– «Зрак»! Ты откликнись, что ли, нельзя быть таким невежливым со старыми друзьями. Мы же с тобой вместе из Иловайского «котла» выходили, одних бед хлебнули полной ложкой. И не дрейфь, не тронем, мы с тобой по-доброму обойдемся! «Герик» и деньги заберем, как и стволы – на хрена вам столько оружия и патронов? Делиться нужно! Как таких, как вы, называют – «торговцы смертью»?! А мы за мир, кхе-кхе…

Все стало предельно ясно – их убьют, причем пытать будут немилосердно, зная про «заначки». Даже смешно им, хотя и пытаются это скрыть. Скорее волк овец пожалеет, чем эти умытые кровью с ног до головы. Так что вариантов больше не оставалось – Юрий взял «лимонку» пальцами, пододвинул ближе вторую.

Пора!

– Отзовись скорее, хлопец! А то ведь «черемухой» через жопу дышать скоро начнешь!

Отвечать было глупо – и Юрий, выдернув кольцо, с силой полого бросил Ф-1 в светлый проем лаза. Через секунду за ней последовала вторая «лимонка», чуть дымя «замедлителем» в запале.

Риск был страшным – из пяти учебных гранат, что метал он, прежде тренируясь, одна-две постоянно отскакивали назад, цепляя стенку или потолок лаза. Но нужно было ошарашить гостей взрывами – может кого и попятнает осколками. Затем чуть подползти ближе и выкатить еще две гранаты наружу, на «закуску».

Дальше пустить в ход «стечкин» и надеяться что повезет. Других возможностей нет – быть затравленной крысой Юрий категорически не хотел, а бой давал пусть дохлый, но шанс…

– Капец!

Вторая граната зацепила стенку и упала на середину прохода. Юрий смотрел на нее уже помертвевшими глазами, он осознал, что пришла его смерть. И только успел вынуть из кармана рубиновый крест и прижать его к своим побелевшим губам.

Снаружи грохнуло, рубиновые грани загорелись пронзительным огнем, и тут же прогремел второй взрыв…

Часть первая. Рабство

Глава 1

– Как холодно…

Тело дернулось, потрескавшиеся губы прошептали в бреду. С невероятным трудом Юрий все же пришел в сознание, ощущая ледяную и колючую поверхность под своим телом – спине и заднице при этом было больно. С трудом раскрыл глаза – сумрачная темнота окружала его со всех сторон. Но вскоре Галицкий стал различать беловатые стены, такой же потолок – что то очень до боли знакомое.

– Так я не погиб?

Вопрос, с трудом произнесенный, завис в воздухе. Галицкий закрыл глаза – он помнил взрыв гранаты, вспышку рубинов креста, прижатого к губам – и все. Выходит его не посекло осколками, а лишь завалило в пещере. Но тогда почему он видит стены, и чувствует холод?

– Я на том свете? Какого хрена тогда не духом бесплотным?! Блин горелый, как задницу колет!

Юрий грязно выругался, он чувствовал, что реально замерз от холодящего спину камня. И упираясь руками, попробовал сесть – однако крепкие прежде мышцы в его жилистом худощавом теле, сейчас оказались подобием студня – попытка вышла крайне неудачной. С глухим матом на устах Галицкий рухнул навзничь, больно ударившись плечом. Причем так, что искры из глаз посыпались, на секунду сделав либо очи зоркими, или подсветив подземелье своими яркими брызгами.

– Твою же дивизию!

Увиденное зрелище настолько потрясло Галицкого, что силы разом вернулись в его тело, Юрий вскочил на ноги. От рывка закружилась голова, он оперся на стену, но опустился коленями на каменную крошку, не ощущая боли от впившегося в кожу крошева.

Это был его схрон!

Тут никаких ошибок быть не могло – та же трещина на потолке буквой «W», а на левой стене в виде «Л». В глаза ударил свет от лаза – он не был засыпан – а ведь в нем рванула граната?! Причем «эфка», что должна была разнести меловой потолок вдребезги!

– Капец! Не понял…

Открытие ужасающее, вернее, их сразу было несколько. Первое, и самое неприятное – он мерз в доисторическом костюме Адама – то есть в первородном естестве. Кто-то с него снял абсолютно всю одежду, включая цепочку со знаком зодиака и кольцо с пальца – память о погибшей от передозировки героина сестры. Во рту странная пустота – коснувшись языком зубов, Юрий обомлел – ему выдрали золотую фиксу. Так же отсутствовала серьга в ухе, придавшая парню разбойничий вид – а на самом деле говорившая о том, что он последний в старинном шляхетском и казацком роду.

– Ободрали как липку – но почему не убили?!

Вопрос завис в воздухе, Галицкий лишь изумленно потряс головой – припорошенные мелом волосы стряхнули пыль, попавшую прямиком в ноздри. Юрий оглушительно чихнул, и этот невольный чих окончательно привел его в чувство.

– Блин! А где мои ящики? Где оружие?!

На полу пещеры ничего не было от слова вообще, даже следов. Такое ощущение, что «бойцы» не просто прибрались – а оставили исключительно живой организм в целости и сохранности, но тщательно унеся сотворенную руками человека неорганику.

Не в силах поверить собственным глазам, Юрий прошелся по пещере, яростно чертыхаясь от боли колющих ступни камешках. Даже ногами и руками проверил, отшлепав пол.

Никакого миража – нет даже следов от тяжеленных ящиков. И натащенные им внутри подземелья камни тоже отсутствуют.

– Охренеть! Это что такое происходит?!

Он ощупал еще раз собственное тело – ранений не было, кровь нигде не текла. Однако ладонь правой руки как-то странно саднило, и Галицкий приблизил ее к глазам, открывая рот от изумления.

С тыльной стороны кисти, перекрывая все линии, над которыми так любят колдовать хироманты, будто ожогом выдавило контуры креста. Той самой немыслимой ценности родового богатства, которое бабушка даже в тяжкие девяностые годы его босоногого детства не продала ни за карбованцы, ни за сменившие их гривны. Даже за доллары и евро продавать не стала – наоборот, спрятала рубиновый крест от всех подальше, а ему показала лишь перед своей смертью.

– Он что, в ладонь влез, когда я его к губам прижал?

Проверяя догадку, Юрий тщательно ощупал ладонь десницы пальцами шуйцы – вроде мягко, никакого креста под кожей нет. Абсолютные непонятки – так быть не может!

Галицкий потер переносицу – он помнил все, что произошло. А вот после взрыва гранаты сплошная мистика, которой невозможно дать хоть какое-то приемлемое объяснение.

– Ладно, доберусь до дома, там есть одежда. Заначка на «черный день» имеется, да и документы припрятаны. А вот от «Семы» с его «бойцами» мне нужно держаться подальше – поймают, запытают и кишки выпустят. Нет, надо ствол выкапывать – половецкие пляски пошли серьезные. Но, блин горелый – что же тут произошло?!

Приняв решение пробираться в село, Юрий содрогнулся – идти голым через заросли колючего терновника будет то еще удовольствие. Все ступни себе изранит и тело обдерет. Тем более, ему сейчас нужно выбираться, пока светло – в сумерках или ночью он просто искалечится. Через Донец спокойно переплывет, хотя пить воду из реки категорически не рекомендуются – загрязнена сильно от промышленных стоков, рыба, почитай, исчезла. Из поймы птица давно улетела, про живность и говорить не приходится – в большинстве своем вымерла, как те мамонты.

– Ладно, надо идти. Пусть меня посчитают за нудиста или придурка, но лучше дойти целым, чем ободранным. Найду тряпку – будет мне как дикарю, набедренная повязка!

По-доброму посмеиваясь над собой, Юрий встал на четвереньки и тут же забыл смешки, заменив их приглушенными матами. В локти и колени больно впились камушки и крошка, нещадно кололи. С губ все чаще и чаще стали срываться хулящие жизнь слова, причем на трех языках – польском, украинском и русском, благо на последних говорил свободно. А на первом изрядно поднатаскался будучи целый год на «заработках», в те далекие довоенные времена, когда еще не занялся своим опасным «бизнесом».

– Ух, добрался!

Порыв теплого воздуха обдул лицо, довольный Юрий осторожно вылез из норы, внимательно смотря как за камнями – об острые грани которых можно было пораниться, так и взирая на колючие ветки терновника, о них можно здорово ободраться.

– Ох, как хорошо… Твою дивизию!

Глаза Галицкого остекленели, не в силах поверить в то, что они увидели, а нижняя челюсть просто отвалилась. Так он и стоял в оцепенении, пока в рот не залетала толстая зеленая муха, которая и привела его в чувство. Машинально выплюнув жужжащую во рту тварь, Юрий стремительно присел на корточки, спрятавшись за густым кустарником, чувствуя, что волосы встают дыбом от нахлынувшего ужаса.

– Это куда, твою мать, я залетел?! Попал, так попал, прямо в задницу чорта, и на всю ее глубину!

Юрий чувствовал, как стучат у него зубы от накатившего мутной волной страха. А с губ срывались слова, с хриплыми стонами насмерть загнанного и перепуганного человека.

– Это кранты! Не может быть!

Его родного села не стояло как такового – вместо него какой-то небольшой острожец, похоже казацкий. Башня, какие-то строения под крышами, тын из заточенных бревен – Юрий в детстве видел иллюстрации в книгах, эти рисунки он накрепко запомнил.

А еще вдали не было стальных опор ЛЭПа, и не высились пятиэтажки небольшого городка, что входил в большую Краматорскую агломерацию. А еще напрочь отсутствовала каменная Лавра на вершине меловой скалы – вместо нее возвышалась маленькая деревянная церковь с маковкой купола, несколько бревенчатых строений и такой же тын из заточенных гигантскими карандашами бревен.

Взамен луговой поймы возвышалась дубовая дубрава – толстые стволы деревьев говорили о том, что им многие сотни лет. И еще несколько внушительных своими размерами рощ или лесов – а ведь этого просто не могло быть в открытой всеми ветрами степи.

И самое страшное – здесь шла война!

Всадники на низеньких лошадках носились вокруг острога, стреляя по его защитникам из луков. Оттуда отвечали прицельным огнем, но не из автоматов, а из ружей, причем дымным порохом – белые клубки опоясывали стену. Донесся громкий выстрел – через листву терновника Юрий увидел большой белый дым.

Судя по всему, выпалили из допотопной пушки – видел подобный залп у реконструкторов в восстановленной гетманской резиденции. Весьма впечатляющее зрелище!

С противоположной стороны Северского Донца доносились не только ружейные и пушечные выстрелы. Более было слышно визжание степняков, в которых Галицкий, чем больше на них смотрел, признавал крымских татар – просто некому было так скакать в придонских степях и разбойничать. Всадники пускали горящие стрелы – казачий городок занимался в нескольких местах пожарами. Если они разгорятся, то острожец обречен на гибель – татары возьмут его приступом, так как воевать на два фронта, с огнем и врагом, казаки просто не смогут.

А вот в будущей Лавре татары уже вовсю хозяйничали – монахов согнали к возам, и спешившиеся разбойники занимались увлекательным делом – мародерством. И судя по доносившимся гортанным радостным крикам, достаточно небезуспешно.

Страх накатил до дрожи всего тела – только сейчас Юрий полностью осознал, куда он попал, в какое страшное время. Читал в свободное от «работы» время «попаданческую литературу», посмеивался про себя. Порой весьма занятное чтиво, и познавательное – ибо историю «незалежности» в школе Галицкий толком не учил, как и большинство его сверстников. Исторические романы не читал, да и фильмы не смотрел – было какими делами и так заняться, чем на эти бестолковые для него тогда занятия время тратить.

Но кто же знал – что так обернется?!

Глава 2

– Писец…

Юрий боялся встать – подножие меловой горы возвышалось над поймой Донца метров на десять, и с того берега реки внимательный человек мог заметить обнаженное тело. А степняки, прекрасно стреляющие из луков, отличались необычайной зоркостью, так что любой риск был недопустим для него. Лучше бы убраться в пещеру обратно – вот только мерзнуть в подземелье не хотелось совершенно.

– Пся крев!

К несказанному удивлению, лишь взглянув себе под ноги, отодвинув рукой колючую ветку с совершенно незрелыми ягодами, Галицкий увидел лежащее за густым кустом тело.

– Это кто тут залег?

Наклонившись, Юрий внимательно принялся рассматривать человека, хотя страх, как говорится, уже зудел в пятках. И очнулся от ощущения горячей влаги, что прокатилась по ступне – от нарастающего напряжения он просто обмочился от таких выкрутасов судьбы.

– Эй, хлопец, ты жив?

Встав на коленки, невольно морщась от беспрерывных уколов колючек, Юрий протянул далеко вперед правую руку. И коснулся длинных русых волос, почти как у него самого – после службы в силах «збройных», он всей душой возненавидел короткие прически, и долгие шесть лет отращивал себе роскошную гриву.

Пальцы коснулись уха – оно было холодным. Содрогнувшись, Галицкий цепко ухватил мочку и крутанул, но человек не только не дернулся, но даже не застонал.

– Помер что ли, сердечный?!

Приглядевшись, Юрий сглотнул – человек действительно мертвый, в спине торчала оперенная стрела. И совсем недавно, с четверть часа испустил дух – кожа еще тепловатая. И умер несчастный от потери крови – стрела попала в лопатку, не смертельно, однако правый рукав странного одеяния был не синим, а красным от влажной крови.

– Так, и что теперь делать?

Вопрос был задан чисто машинально – Юрий уже знал, что ему следует все же залезть в терновник, и затащить тело убитого в пещеру. Да, в кустарнике он обдерет кожу, зато мародерство обеспечит его нормальной одеждой. И вздохнув, парень решительно полез через зеленые ветки, морщась от уколов. Ухватив мертвеца за плечи, рванул на себя, стараясь все сделать осторожно. Очень не хотелось бы, чтобы кто-то из татар заметил колыхание у подножия меловой скалы зеленых кустов.

– Какой ты брат тяжелый…

Натужно пыхтя, Юрий потащил покойника через кусты, заметив, что чуть ниже трупа лежит какой-то мешок. Лезть за ним не хотелось совершенно, но надо. Однако не стоит торопиться, вначале нужно облачиться в неприметную одежду и не сверкать голыми ягодицами.

– Сейчас, мы тебя затянем, паря…

Отчаянно пыхтя, Юрий запихнул тело в лаз и пополз, потянув убитого татарами человека. Минут через десять отдышался, и, сломав стрелу, перевернул убитого на спину. Посмотрел на его лицо и невольно ахнул – тот был похож на него. Прямо зеркальное отражение, причем по возрасту ровесник – лет 28–30, никак не больше. Примерно тот же рост, та же комплекция, да и размерами они подходят друг другу в точности.

– Может быть, ты мой пращур, паря? Шибко похож на меня, или я на тебя… Хм, здесь и кроется ответ на вопрос – почему так случилось, что не подох в заваленной пещере, а каким-то неизвестным образом, абсолютно голым, попал сюда, переместившись во времени?!

Задав себе вопросы, Юрий тем не менее занялся раздеванием убитого, не испытывая ни малейшей брезгливости – прошедшая война, которую в официальных СМИ лукаво называли АТО, отучила его от многих вещей, что другим бы показалось кощунственным.

Куртка с запашной полой, поперек груди полдюжины витых желтых шнуров с петлями, которые пристегивались на белые пуговицы. Галицкий немного напряг собственную память насчет старинных одеяний – у свитки длинные полы, ниже колен, а тут выше.

– Кафтан, что ли? А пуговицы из олова, без всякой чеканки. Да, рубанули тебя по руке крепко – хоть ты и зажал артерию, перетянув выше локтя руку шнурком, но истек кровью. Не свезло…

С ног стянул сапоги, отметив, что узкие носки чуть загнуты, кожа голенищ мягкая, а подошвы и каблуков более крепкая, в несколько слоев. И тут же не сдержал восклицания:

– А сапожок, что с правой ноги снял, не простой!

Галицкий держал в руках изрядных размеров клинок с костяной рукоятью. Узкое лезвие ножа, длиной сантиметров в двадцать, и чуть искривленное, отливало смертью. Таким не только пырнуть можно, или резануть – по лицу противника рубануть легко – врагу мало не покажется.

Ощупав голенище, Юрий с удивлением обнаружил более толстый слой кожи с внешней стороны, а, основательно приглядевшись, понял, что это своеобразные вшитые ножны.

– Так вот он каков, этот нож – «засапожник»?! Впечатляет!

Хмыкая, Галицкий размотал портянки, мысленно удивившись, что в этом мире их используют. Стянул подштанники – вывернул тут же наизнанку, мысленно поблагодарив погибшего.

Тот не обмочился перед смертью, как обычно бывает, а то чего и похуже порой. Смерть ведь сука такая, она не красна-девица, и никого не красит ее смердящее дыхание.

Натянул исподнее, пусть грязное, зато с иной стороны, чем та, что прилипала к мертвому телу – не так брезгуешь. Разобрался быстро – пояс и штанины на тесемках, ширинка отсутствует.

Охая, стянул с трупа рубаху. И чуть напружив мышцы, легко оторвал окровавленный рукав рубашки с расшитым воротником – обычная «вышиванка». Тут же натянул ее на себя, и, бросив взгляд на тело, обмер – бешено, с перестуками, заколотилось сердце.

– Не может быть…

На груди убитого сверкнул рубиновыми гранями до щемящей боли в сердце знакомый крест. Дрожащими пальцами Юрий снял через голову витой гайтан из шелковых нитей, положил тяжелый крест на ладонь своей десницы – он точно вошел в необыкновенный отпечаток на коже. Галицкий перевернул рубиновый крест, по золотому кругу основы шла на латинице знакомая надпись – «rex Galiciae et Lodomeriae», с витыми буквами, даже царапина через две из них точь в точь.

– Охренеть…

Только и смог потрясенно вымолвить Юрий, ошарашенно взирая то на крест, то на словно выжженное от него пятно на груди мертвеца. И даже положил свою ладонь на остывающее тело убитого, сравнивая два отпечатка и покрываясь холодным потом.

«Это артефакт, способный открывать межвременной портал. Меня зажали в том времени бандиты, фактически я должен был погибнуть от взрыва собственной гранаты. Здесь мой пращур – а в этом нет никакого сомнения, в нас общие гены, даже родимые пятна в одних местах – тоже погиб, от удара клинка. Но, уже умирая, он шел к пещере, видимо желая в ней спрятаться от крымских разбойников.

И тут произошло наложение?!

Весьма возможно и вероятно. Один крест, но в двух временах, инициировал портал – эту загадочную пещеру, секрет которой в моем роду держался в глубокой тайне. Понятное дело, что я не знал этого – да такое с глубокого бодуна представить трудно!

Или я все же ошибаюсь?!

Вполне вероятно – тут только догадываться – точный ответ получить невозможно!»

Мысли текли неторопливо, но вместе с ними также неспешно одевался сам Юрий Львович. Намотал портянки, вбил ноги в сапоги. Засунул в голенище нож, попробовал, как удобней доставать клинок. И когда надел кафтан, застегнув его на застежки, то совсем перестал мерзнуть – действительно, Украина не Африка, чтобы в начале лета голым и босым скакать по колючим кустам.

Да, именно в начале лета – терновник отцвел, а ягоды совсем махонькие, им наливаться еще месяца три, никак не меньше. Так что на дворе первая декада июня, может быть середина, но не позднее.

– Да, ты уж прости меня, пращур, но достойно похоронить тебя смогу только ночью – сейчас из пещеры высовывать нос смертельно опасно. Одежда твоя мне сильно потребна, а тебе уже не нужна. Да и вряд ли ты огорчился, узнав кто ее надел на себя. Просто свели нас с тобою не хоженые тропки-дорожки из двух времен.

Юрий замолчал, прикусив губу и крепко держа рубиновый крест в ладони. Надевать себе его на шею, как погибший пращур, он не стал – просто испугался, что этот артефакт сработает не так как нужно. Уж лучше здесь сидеть в пещере, в непонятно каком времени, не зная, что тебя ждет в будущем – чем подыхать раздавленным в лепешку под завалами.

Как-то не тянуло его в 21-й век, ничего доброго там Галицкого, как не крути ситуацию, не ожидало…

Глава 3

– Надо, есть такое слово…

Юрий опасался вылезать наружу, но его порядком мучила жажда, и желудок все чаще издавал протестующие звуки, требуя еды, хоть бы окаменелого сухаря или куска лепешки.

Да и любопытство толкало Галицкого на опрометчивый шаг – что может быть найдено в брошенном мешке?!

Ведь зачем-то умирающий парень волок его до пещеры, истекая кровью и теряя последние силы?!

Юрий бросил взгляд на остывающее тело пращура, уже привычно встал на четвереньки, вздохнув – синий кафтан после таких пробегов вскоре станет грязно-белым, придется мел как то из ткани выбивать. Добрался до самого входа в лаз и долго лежал, прислушиваясь к звукам – не треснет где рядом веточка, ведь продираться через густой кустарник беззвучно даже у зверя не выйдет, любой спецназ себя треском выдаст. А еще со страхом в душе ожидал, что услышит приглушенную татарскую речь – худо-бедно, но десяток слов знал, а потому мог различить.

А вот с той стороны Донца звуки ружейной пальбы доносились редко, а пушечных выстрелов вообще не прозвучало, только порывом ветра донесло радостный татарский визг да обрывки русского мата – их ни с чем не спутаешь, с молоком матери слова впитываешь.

Полежав пять минут на теплых камнях, Юрий ящерицей выполз из дыры и приник к земле за раскидистым кустом, что закрывал вход в пещеру от любых глаз. Судя по диким воплям, казачий острожец сейчас брался штурмом. Приподняв голову и раздвинув колючие ветки, Юрий стал сверху обозревать идущее внизу сражение.

Башня крепостицы горела, в лазурное, без одного облачка небо, поднимался густой столб черного дыма. К великому удивлению Галицкого, бревенчатый тын у ворот был обрушен в ров, так что татарам не пришлось выбивать створки тараном. Несколько казаков, на медных пластинах доспехов которых отражали блики солнечные лучи, отмахивались саблями и пиками от густой толпы татар, что с нахрапом лезли в пролом, размахивая кривыми саблями. Причем поднимались по трупам в прямом смысле – в упор грохнула пищаль, снеся двух степняков с ног, их одноплеменники на это не обратили внимания, спокойно наступая на упавшие тела.

– Все, казаки, кранты вам настали!

Последних защитников буквально смяли мощным напором, взяв численным перевесом. Черной массой, радостно вопя и размахивая саблями, татары хлынули вовнутрь острожца.

– Момент удобный, пора!

Юрий приник к земле и стал спускаться вниз, протискиваясь между веток. И старался соблюдать осторожность – качающийся куст мог вызвать у наблюдательных степняков закономерный вопрос – это почему в безветренную погоду качается листва. Оставалось только надеяться, что возможных наблюдателей привлекает больше картина взятия крепости, чем подножие мелового кряжа.

Галицкий, чертыхаясь сквозь зубы, спустился вниз, и крепко схватил мешок за перевязанную бечевкой горловину. Рывком подтянул его к себе – ноша неожиданно оказалась совсем не тяжелой. И тут же увидел обтянутую кожей баклагу с торчащей затычкой и тесемками – настоящее сокровище, на которое он и не рассчитывал.

Пришлось проползти немного вперед, вытянуть руку и ухватить довольно увесистую емкость – литра на полтора, полнехонька, даже не булькнуло внутри, под пробку залили.

– Теперь живем, – радостно пробормотал парень и дал задний ход – разворачиваться в густых колючках было безумием. Путь наверх занял больше времени, но минут через пять Юрий оказался у спасительного лаза. Торопиться с изучением найденного богатства он не стал, как и пить из баклаги – нужно потерпеть, потом попить в свое удовольствие за спасительными сводами меловой пещеры.

Теперь Галицкий стал просто наблюдать за окрестностями, бросив мимолетный взгляд на деревянную Лавру. Татары ее уже ограбили, нагрузив три воза всякого добра и утвари. К последней повозке на арканах привязали монахов – полтора десятка, примерно. Выглядели они как черная виноградная гроздь, пусть и прозвучит такое несколько кощунственно.

– Что делают, твари! Зачем людин жизни просто так лишать?! Ох, и лишенько!

Прищурив глаза, Галицкий заметил несколько тел, неподвижно лежащих внутри двора. Разглядеть было трудно, далековато все же, но Юрий не сомневался, что несчастных убили.

– Отрыжки блевотной шлюхи!

Парень кипел негодованием – старики в рабстве не нужны, тут понятно, но чтобы их полосовать саблями просто так?!

Такое в голове никак не укладывалось!

Ладно, казаки – они вековые враги татар, и поступят со степняками также, согласно библейскому правилу – какой мерой меряете, такой и вам отмерят. Но убивать мирных монахов, которые к оружию никогда не прикасались, верх жестокости. Убийство ради убийства и утоления собственной кровожадности ставит любого в положение нелюди, каковую необходимо истреблять всеми способами.

И не жалеть ни в коем случае!

– И для казаков писец настал!

Острожец был взят, а последнее сопротивление окончательно сломлено. Наступил самый увлекательный процесс в жизни любого формирования, не скованного дисциплиной – мародерство. Видел он такое не раз на Донбассе, когда так называемые «добробаты» буквально «зачищали» брошенные дома от всяких ценностей. А порой и от хозяев, которых посчитали за пособников «сепаратистов». Видел «молодший сержант» Галицкий тогда и убитых женщин, но которых перед смертью зверски изнасиловали – пусть их и было на его памяти только две.

Все же такие преступления насильники старались вершить в стороне от чужих глаз, и прикапывать свои жертвы. Обычные призванные на войну солдаты, хотя уроды встречались и среди них, не одобряли такого гнусного лиходейства. Хотя, что и говорить, если видели бесхозное имущество, то поступали также, как и все. Как говорили москали в «лихих девяностых годах» – теперь, хлопцы, начнем «прихватизацию».

Татары «вкалывали» на грабеже крепостицы, как московские гастарбайтеры из знойного Таджикистана – беспрерывно выволакивали через раскрытые воротные створки всевозможное имущество, при этом ухитряясь тушить пожары. С последним все понятно – ведь степняки просто не хотели лишиться взятого на саблю добра.

Дело у них спорилось, что свидетельствовало о немалом опыте в таких акциях. В трофейные повозки запрягли коней, а теперь нагружали их скарбом. Нещадно нахлестывая плетьми, выгнали из крепости «живой товар» – баб и девок, несколько детей, судя по сарафанам, девиц. А вот мужчин, стоящих на ногах, было всего двое. Одного забросили на телегу, а другого, с седой бородой, один из татар рубанул саблей – только кровавые брызги полетели во все стороны.

– Суки червивые!

Галицкий прошелся ногтями по камню, кипя ненавистью. Можно говорить о «дружбе народов» часами, но посмотрев на такое зрелище, станешь хвататься за оружие сразу, как увидишь подобных «друзей». Зарубил татарин и старуху, что попыталась на него кинуться. Остальных баб и девок избили плетьми и стали привязывать к повозкам. Как до того поступили с мирными монахами на другом берегу Северского Донца, которой в самую пору теперь именовать кровавым.

– Ах, что творят, падлы!

Юрий матерился сквозь зубы – не читая учебников истории, он сейчас наглядно представлял весь процесс «людоловства». Помочь несчастным парень никак не мог, оставалось только бессильно сжимать кулаки, ругаться и призывать на голову работорговцев страшные кары.

– Вырезать за такие дела надо поголовно, не взирая на возраст – все они над рабами измывались, а потому никакой пощады…

Юрий осекся – он никогда не думал, что станет сторонником геноцида, однако насмотревшись на жуткое зрелище, захотел проехать по Крыму на танке, сминая все на своем пути. И только сейчас осознал, какая старина стоит на дворе, и какие страшные нравы в этом времени являются обычной нормой.

– Как у Юлия Цезаря – пришел, ограбил, пожег!

Не в силах более смотреть на творящееся на той стороне реки непотребство, Галицкий грязно выругался и полез в нору, прихватив баклагу и толкая впереди себя мешок с имуществом пращура…

Глава 4

– Жить можно, хоть и грязно…

Юрий посмотрел на свои руки – мел, земля, колючки – покрыли кожу корочкой, местами кровоточившую. Столбняк в 21-м веке был бы обеспечен, но в этом времени может и пронести, да и промышленных предприятий, что экологию загрязняют и бациллы разносят, здесь нет. Природа великолепная, дубравы кругом, одно плохо – жить небезопасно, в рабство к татарам угодить можно запросто, стоит рот раззявить!

В баклаге оказался ягодно-фруктовый взвар, видимо из прошлогодних запасов – чуть сладковатый с кислинкой, довольно приятный. Но с другой стороны хотелось бы просто умыться. Однако следует набраться терпения. Придется подождать ночи, а там сходить на реку. Надо простирнуть исподнее белье, затем хорошо искупаться и помыться илом. А потом золой от кострища промыть волосы.

– Ладно, потерпим до заката и посмотрим, когда татары свалят. Ночью помоемся и под утро, когда самый сон, в монастырь сходить нужно – может, кто там в живых остался. Да и реку переплыть нужно – наверняка оружие какое в крепостице найти можно, с одним ножом тяжко…

Произнеся последнее слова, Юрий хмыкнул – любой колюще-режущий инструментарий для него практически бесполезен, если только самому чего-нибудь нечаянно не отрезать. Не умеет он им работать, не учили кишки живым двуногим организмам дырявить, живот вспарывая. Не спецназ ни разу, или реконструктор с рыцарских турниров. Да и фехтованием никогда в жизни не занимался. Как и всякими единоборствами, что восточными, что западными, вкупе с армейским рукопашным боем, и боксом в придачу.

Нет, морду бить постоянно приходилось, куда же без этого на разборках за девку, или когда «предъявы» кидали. Но то исключительно практический опыт, на него так богата была прежняя жизнь, порой с негативным результатом, о котором свидетельствовала даже утраченная ныне фикса. На кулаках не дерутся, когда у противника в руках сабля, и махать оной супостат горазд. Живо в капусту нашинкует, как на засолку.

– Нам другой инструмент дюже нужен!

Нет, если и есть здесь оружие для него, то исключительно огнестрел. Вот самопалами Юрию приходилось в детстве заниматься, кто же из пацанов не баловался с «поджигами». Да и стрелял неплохо, постоянно тренируясь в тире – это была работа, от которой порой зависела жизнь. Бизнес ведь специфический – и разбираться заставит, и научит.

Правильно Андрий часто говорил, когда они бывали вдвоем на стрельбище. Золотые слова, только не успел приятель ствол выхватить, живьем его взяли, повязали, да и убили наверное.

«Хочешь жить, тогда научись хорошо стрелять, чтобы для начала просто выжить!»

– Ладно, посмотрим хранилище, что в наследство мне досталось. Может там чего ценное есть, или пожрать найдется?

Мысль о еде взволновало желудок, моментально отозвавшийся громким и недовольным бурчанием. Юрий скривился, распутал завязку и отложил веревку в сторону – при его бедности не стоило разбрасываться любым имуществом. И, засунув руку в мешок, принялся извлекать в сумрак подземелья какие-то рулоны.

Их оказалось ровно полдюжины – два старых пергамента и четыре чуть поновее. Не бумага даже, а прочная телячья кожа, как он смутно помнил из школьных рассказов по летописанию. На каждом прилепленная к витому шнурку печать. Причем не из сургуча, как на почте, к его искреннему удивлению. На витой тонкой веревочке крепился металлический кругляш с оттисками с двух сторон.

Юрий быстро разложил свитки – два ветхих имели печати из самого настоящего золота, по крайней мере, так ему показалось, когда металл чуть поддался под укусом зубами.

Четыре других свитка снабжены иными кругляшами – тремя свинцовыми, одним серебряным. Читать текст Галицкий не стал, только на него взглянув – муторное это дело разбирать церковнославянский язык. Для историков может и интересное, а ему то зачем?!

– Архив, значит, спасал? Да еще бумаги с золотыми печатями. Да уж – непростой у меня пращур, может и князь…

Юрий осекся – слова стали для него самого открытием. Нет, бабушка порой намекала, что они не простого рода, вот только допытаться какого именно, он просто у нее не успел. Отца с мамой почти не помнил к своему искреннему огорчению – только смотрел фотографии. Родители погибли когда ему было всего пять лет, а сестренке три.

Мутная история, непонятно за что их расстреляли в машине из автомата. До войны он попытался распутать это дело, да не смог. А потом сестренку посадили на «герик», девчонка от передозировки умерла, любовь несчастная. Вот тут они с Андрием и задумали свершить месть – кончили местного «барона», изрешетив машину из пулемета.

Нет бы уйти, так взяли «баксы» и этот чортов героин…

Галицкий отложил грамоты в сторону, и начал снова исследовать «закрома». Вышитый мешочек нес в себе богатства – с десяток золотых монет разного веса и размера, грамм от трех до десяти, да и надписи исключительно на латинице. И три огромного размера, из серебра – весом примерно с унцию. Была у него одна такая, похожих размеров, памятная, в десять гривен, с изображенным «кукурузником».

– И что мы имеем?

Юрий попытался разобраться и вскоре плюнул – знавал он нумизматов, тем бы сразу разложили все по полочкам. Однако высмотрел и выяснил, что три желтые монеты, более крупные по размеру и тяжелые, вроде бы французские. Они были с отчеканенными лилиями, как в фильме про мушкетеров, что смотрел в детстве, с песенками.

Но у короля с тонкими усиками весьма странный номер – «чортова дюжина», а имя вообще непонятное, из трех букв, причем всех несогласных, так что не хулительное, как можно было бы подумать поначалу. Но то латинским счетом, что разобрать трудновато. А вот арабские цифры вполне себе понятные – 1641.

– Такой сейчас рокив? Али больше?

Лихорадочно пересмотрел все золотые кругляши – на многих год не был отчеканен, на трех даты более ранние. Принялся за серебряные монеты – одну отложил сразу, без года, на второй по сторонам от королевского профиля (хрен знает какая держава), стоял 1612. Зато третья монета, новенькая, блестящая, просто ошарашила его.

– Та ж москальский герб! С двуглавым орлом! А почему латиницей все исписали кругом?! Ух ты – вот и рокив стал ясен!

Юрий повертел в пальцах монету – на ней были выбиты цифры – 1671. Он мысленно возликовал – если все монеты были потерты, а некоторые даже с затертыми буквами, то тут все четко отчеканено и блестит ярко. А, значит, денежка эта выпущена совсем недавно, два-три года тому назад, никак не больше, новенькая.

– Москали в своем царстве оные монеты зробляют? Це гарные штуки, как дивчина! Но странно…

Галицкий задумался – двуглавый орел, как помнилось, московиты от византийцев переняли, а Константинополь турки захватили лет двести с лишком тому назад, а то и все триста. Их вроде на поле Косовом разбили, которое сейчас сербы с албанцами делят.

– Что же я историю, дурень, не учил?! Знал бы, весь учебник от корки до корки прочитал, и всю википедию просмотрел. Да, вот за лень свою теперь собственной шкурой расплатиться придется. Зробить надо, себя не жалея, пока время до вечера есть! Все сии трактаты просмотреть, монетки изучить и понять, что в них толкуется!

Последним в мешочке оказался массивный золотой перстень-печатка, видел он подобные раньше. Тяжелый, на печати изображен вставший на задние лапы лев, с задранным хвостом, словно собрался «обметить» территорию. Животина до боли напомнила ему галичанский герб, там вроде похожий лев изображался.

– Надо будет печати эти с печаткой сравнить – оттиски посмотреть.

Знатная видимо штуковина, раз ей печати выдавливали – точно, пращур видимо из самых настоящих князей. Еще бы – свитки старинные, крест рубиновый с надписью королевской по латыни (перевели ему эти слова), да печатка золотая, с кошельком, в котором червонцы.

И все – больше ничего в мешке не оказалось, хотя Галицкий даже его вытряхнул. Решил на него улечься поспать, но посмотрев на мертвое тело, отказался от этой идеи. А потому пододвинул к себе свитки, решив изучить их от корки до корки, как говорят.

До заката времени хватает, солнышко в лаз светит ярко – можно подобраться к выходу, там спокойно прочитать документы и одновременно слушать, что твориться вокруг.

Юрий тяжело вздохнул:

– Все равно есть нечего…

Апокриф 1

Река Ирпень

Князь «Всей Русской земли, Галицкой и Волынской»

Лев II Юрьевич

2 июня 1323 года

– Брат, если мы не победим сегодня Гедемина, то потеряем все наши земли со временем. Их просто поделят между собой Польша и Литва, раздерут на куски, аки волки хищные!

Слова младшего брата Андрея, соправителя и друга по мыслям и делам, падали тяжелыми камнями. И поднимали в душе Льва Юрьевича мутные волны ощущения собственного бессилия.

Долгим было правление деда, великого князя Галицкого и Волынского Даниила Романовича. Его победоносные полки не раз победно сражались с ляхами и уграми, громили литву, отразили нашествие туменов Куремсы – он первым из русских князей стал с успехом сражаться против считавшихся непобедимыми завоевателей с востока. Однако мудрый князь понимал, что без помощи западных владетелей отстоять свои земли от татаро-монгольских захватчиков он не сможет.

Нужен был крестовый поход против язычников, вот только кто его возглавлять должен?!

Княжеский титул Даниила Романовича не мог быть внушительным для западных монархов, а ставить во главе объединенных ратей одного из них означало перейти рано или поздно на положение вассала. И он решился на отчаянный шаг – попросил королевскую корону у Рима. Посланники папы прибыли в Дорогичин в 1253 году и там короновали Даниила, первого этого имени, титулом «rex Galiciae et Lodomeriae» – «короля Галиции и Людомерии». Под последним понимали второе княжество – Волынское, с главным городом Владимиром.

Римского первосвященника совсем не смутил тот факт, что этот титул имел в своем имени и венгерский король, которому однажды посчастливилось захватить столичный Галич. И хотя мадьяр оттуда вскоре вышибли с большим треском галицко-волынские князья, они сохранили формальное титулование своего монарха.

Одновременно с этим королевская корона была предложена литовскому князю Миндовгу, чтобы тот принял католичество вместе с народом своих владений, православной Черной Руси и языческой Жемайтии. Тот подарок принял, а когда понял, что Рим на стороне Тевтонского ордена целиком и полностью, снова обратился в язычество.

Не состоялся крестовый поход и против татар, а потому после смерти отца, короля Даниила, его сыновья Лев и Мстислав не короновались монаршим венцом, плюнули на союз с западными странами и продолжили политику отца, отстаивая рубежи своей державы.

В 1305 году внук Даниила, Юрий Львович стал вторым королем, торжественно водрузив на себя дедовскую корону. Однако это нисколько не помогло в борьбе против тех же поляков и литвинов, зато удалось учредить в Галиче митрополию, выпросив разрешение у Константинопольского патриарха, встав таким образом вровень с Киевом, где издавна находился престол митрополит.

Его сыновья, Лев и Андрей, понимаю всю пагубность борьбы за престол, стали соправителями, причем старший брат правил в Галиче, а младший во Владимире, что на Волыни. Сестер удачно выдали замуж – Марию отправили в Польшу, за мазовецкого князя Тройдена, Анастасию за тверского князя Александра Михайловича, что яростно боролся с московскими князьями за первенство на великое княжение Владимирское.

Корону Лев на себя не водружал, однако на своих печатях стал указывать, что он «Rex Russiae» на аверсе, а «Dux Ladumiriae» на реверсе. То есть король Руси и князь Владимирский. Причем под «Русью» понимались отнюдь не все русские земли, а так называемую Червонную Русь, пошедшую от «червенских городков», за которые святой князь Владимир вел долгую борьбу с поляками. На русской речи полный титул звучал как князь «Всей Русской земли, Галицкой и Владимирской».

– А, братовец, – Андрей посмотрел на вошедшего в шатер сына Льва, княжича Владимира. – Ты сегодня в сечу не лезь, не дай Бог голову в ней сложишь, а наследника у тебя еще нет. Так что пока сыновьями не обзаведешься, меч в руки не бери и в схватку не бросайся!

– Да я ведь…

– Ты брата моего слушай, – глухо произнес Лев Юрьевич, – если меня не станет, то он тебе в отца место!

В голосе галицкого князя лязгнула сталь, и княжич склонил голову перед ясно выраженной отцовской волей.

– Мы должны победить, тогда сломим боярство в Галиче, что решило править самовластно. Нагнем его, дабы в покорности далее были и державу нашу в смуту не вгоняли в угоду своей алчности! Иного случая у нас не будет, время пришло!

– Ты прав, брат, – негромко произнес Андрей Юрьевич. – Я хоть и выдал свою единственную дочь Анну замуж за Любарта Гедеминовича, но завтра с ним могу сойтись на бранном поле. И хотя Гедемин вернул нам Берестье и еще несколько городков Черной Руси, но то было временно – от своих планов Литва не отказалась.

– Надо бить литву немедленно. Мы собрали силы всех южно-русских княжеств – с нами Станислав Киевский, Олег Переяславский и Роман Брянский, мой тесть. У нас пять тысяч войска, правда, дружинников мало – едва от ляхов в прошлом году отбились. Киевлян с переяславцами столько же, да две тысячи брянцев. Хватит ли для победы? Литовцев, что Овруч и Житомир брали, по слухам до двадцати тысяч?!

– Не знаю, брат. Земли здешние обезлюдели от татарского нашествия. Киев лишь тень от прежнего величия, до сих пор бывшие руины не заселили. Баскаки все соки с наших земель выжимают. Да, мы отправили за помощью к хану Узбеку – но когда он двинет к нам свои тумены?

– Ногаев пять тысяч подошло…

– Луга болотистые еще, не просохли толком. Ордынская конница быстроту потеряет, а у Гедемина сильные русские конные дружины. Сомнут татар, те из-под удара выйти не успеют.

– Отступать нам нельзя, брат.

– Ты прав, сие соромом выйдет и бояре нас предадут той же литве или ляхам, они сами не знают кто им выгоден, – с кривой улыбкой отозвался Андрей Юрьевич. – В победе наше спасение…

Князья замолчали – как никто они хорошо понимали, что выбора у них, по большому счету, уже нет, только яростно сражаться против литвинов. А там либо победить, или умереть.

– Вторую корону златокузнецы сделали, по той, что наш прадед король Даниил принял. После победы мы с тобой в Галиче вместе коронуемся по примеру ромейских цезарей. А там боярам жилки подрезать начнем – освященное право иметь будем. Ты, сын, эти златые короны сейчас на себя прими – дам тебе десяток гридней в охрану. Мало ли что в битве случится может, военное счастье переменчиво.

Отец тяжело вздохнул и посмотрел на своего юного сына, отметив, что лицо того посуровело. И стал тем же спокойным голосом отдавать ему свой родительский наказ, который мог быть и последним:

– В Луцке сотник Роман Гнездо тебе в помощь будет, он верный нам человек – его пращуры еще князю Роману преданно служили. А тысяцкому Дмитрию Дятьку не верь – лукав и подл боярин, Боярский совет супротив нас всегда подбивает, зерна смуты сеет.

Лев остановился с кривой ухмылкой на лице. И негромко произнес дальнейшие слова:

– Предаст он тебя в угоду ляхам, коли выгодно будет. А другие его поддержат – им свое богатство дороже нашей отчей земли будет. Зрадники они и лиходеи, их только твердая рука пригнуть может! Ничего, после коронации, я его с тысяцких уберу, сила уже будет наша!

Князь поднялся с походного стульчика, кольчуга звякнула. Водрузив на голову шлем, князь набросил на плечи красное корзно – плащ, что показывал его достоинство. И громко сказал:

– Пора, брат, на битву выходить!

Глава 5

– Прощай, пращур, я даже имени твоего не ведаю! Прости, что плохо схоронил, не в землице, а в склепу каменном, без домовины. Будет возможность – обязательно все правильно устрою…

Юрий постоял у заложенной камнями расщелины, в которую положил тело убитого татарами предка, толи возможного, а может и доподлинного. Могила нашлась почти сразу – рядом с пещерой была выветренная полость, достаточно глубокая. Как солнце закатилось, и наступила густая летняя ночь, так Галицкий приступил к делу.

Вытащил убитого парня из подземелья, уложил его в расщелину, скрестив руки на груди. Глаза он закрыл раньше, а сейчас просто положил на веки два плоских камешка. Бросил на грудь усопшего символическую горсть земли и принялся закладывать могилу известковыми камнями, которых имелось в достатке, сгребая также щебенку.

Вскоре вырос маленький холмик, с аккуратно уложенными камнями. В ямку Юрий воткнул импровизированный крест – связав короткой веревочкой две толстые прямые ветки, которые осторожно срезал ножам. Закрепил его плоскими камнями и встал.

– Сик транзит глория мунди, – прошептал случайно всплывшее в памяти чеканное латинское выражение, что в свое время заучил, чтобы при случае щегольнуть при девчонках.

Сейчас оно пришлось как нельзя кстати – действительно, именно так и проходит слава земная. Человек всю жизнь тщится к величию и богатствам, а получает, в лучшем случае, вот такой холмик. А в худшем будет просто брошен, или закопан на ближайшей помойке.

– Отче наш, иже еси, – единственная молитва, которую Галицкий знал, пошла со слезами на глазах. Он ее выучил на Донбассе, поневоле и от отчаяния, насмотревшись на убитых – на войне атеистов не бывает, все уповают на Божью помощь, и грешники, и праведники…

– Добрался, наконец, – Юрий осторожно выглянул из-за густых кустов – спуск к реке занял у него полчаса, настолько он осторожно пробирался через заросли. Повезло – вышел аккурат там, где камыши расступались в стороны, и получался удобный выход к реке, причем имелся песочек. За прошедшие триста лет этот небольшой пляж никуда не делся, только вряд ли сейчас здесь есть разбитое стекло и тьма окурков.

Вздрогнул от сильного всплеска на воде, чуть было не впал в панику, но опомнился. Так может хлопнуть хвостом очень крупная рыбина – или сом, или щука. Внимательно осмотрелся еще раз, прикидывая как не попасть в светлые лунные дорожки, особенно на речной глади.

– Пора помыться, а то вы, батенька, не князь, а самая натуральная свинья. Только пока не хрюкаете от грязи, – пробормотав себе под нос, Галицкий стал быстро разоблачаться от одежды, как ревностный духобор на свальном грехе со своими «единоверцами».

Скинул кафтан со штанами, снял сапоги и подступил осторожно к воде. Наскоро помыл ладонью обувку, поставил за куст. Затем размотал портянки – от них несло отвратным запашком, способным убить любую дамочку наповал. А потому он сразу зашел в неожиданно теплую воду – жирный ил чавкнул под пальцами, обрадовав – вполне заменяет мыло, только прополаскивать вещи нужно несколько раз.

Соблюдая предельную осторожность, вошел в камыши – теперь с противоположной стороне реки его никто не заметит. Хотя птички щебетали и вели себя вполне спокойно, рисковать все же не стоило – под лунным светом на речной глади обнаженный человек станет заметным. А тут вполне себе убежище – камыш со всех сторон укрывает от вражеских глаз, буде они следить за рекой станут.

Первым делом Галицкий хорошо простирнул грязные портянки и исподнее, тщательно протер илом – все же ощущение что их носил умерший немного его нервировало, да и запах высохшего пота и запекшейся крови изрядно раздражал. Крепкими пальцами отжал ткань, и выйдя на берег развешал на ветках кустарника с речной стороны, надеясь, что и камыш заслонит своей стеной белые тряпки.

Тут был прямой расчет – белье и портянки за час чуть просохнут, станут воглыми, но на теле быстро высохнут. А вот кафтан со штанами можно будет надеть влажными – а с утра под жарким солнцем они быстро высохнут. Тем более синий цвет на фоне зеленой листвы разглядеть даже зоркому от природы человеку все же затруднительно.

Верхнюю одежду, мелованную и грязную до отвращения, Юрий стирал намного дольше, и тщательнее – особенно пропитанный кровью рукав кафтана. В темноте было плохо рассматривать, насколько он хорошо замыл алый цвет «руды», оставалось надеяться, что теперь кровь будет не так заметна. Хорошо отжав толстое сукно, Галицкий использовал соседний куст в качестве «вешалки».

– Пошли дела…

Юрий с облегчением вздохнул – теперь можно было уделить внимание и себе. Набрал в ладонь ила, тщательно обмазал им все тело. Затем с помощью песка начал отмывать волосы, пустив в ход тот же ил. Полчаса трудился как заведенный, шкрябая кожу, будто смывал прожитую в двадцать первом веке беспокойную жизнь. И испытал ничем неописуемое облегчение, когда закончил помывку – даже на кровожадных комаров не обращал внимания, отмахиваясь от их атак сломанной веточкой.

– Пожрать бы карасей в сметане, да хоть просто зажаренных на углях, с лучком, – Галицкий голодными глазами посмотрел на реку, где продолжала плескаться рыба. Есть хотелось немилосердно. Можно было заполнить желудок речной водой, но Юрий решил не рисковать понапрасну. Пусть здесь здоровая экология, но река есть река, в ней могут быть отбросы, да тех же коней купают где-то выше по течению. Подцепить какого-нибудь ленточного червя или тех же глистов с аскаридами вполне возможно. Пусть и не так быстро, как в покинутом им времени, где получить подобных паразитов пара пустяков, и еще в добавку к ним инфекцию.

Водичку можно набрать в одном из ключей, что текли затейливыми ручейками от мелованного кряжа в его времени. Вряд ли сейчас их не может быть – то природное явление, а не дело рук человеческих. Так что можно немного потерпеть, и лишь потом, найдя ключевой родничок, вволю напиться и наполнить баклагу под пробку.

– Под утро зайду в монастырь, может кто-то спрятался там из монахов и уцелел. А если нет, то поищу еду, да хотя бы те же просфоры – не будут же татары, являясь мусульманами, их есть?!

Сделав такой вывод, Юрий надел влажное белье – комары его порядком достали, хоть на дворе 17 век, хоть 21-й, летающие твари те еще кровососы. Затем, чуть поморщившись, натянул штаны – пусть все мокрое, но зато ощущение свежести и телесной чистоты. Перемотал ступни портянками, засунул их в сапоги, затем надел на себя кафтан, застегнув его на все пуговицы. Рукав вроде немного отстирался, а вот прореху от вражеской сабли зашить невозможно – рассчитывал, что в подкладке будет игла с ниткой, но как не ощупывал в пещере ткань, так и не нашел ее.

– Потопали, княже, – Юрий усмехнулся, он иногда шутил сам над собой – это приносило изрядную пользу для души. И Галицкий двинулся в дорогу, внимательно смотря под ноги. И пройдя сотню метров, встретил полоску высокой травы и услышал журчание. Раздвинув руками осоку, в лунном свете увидел темное серебро родника. Наполнил до половины вымытую флягу и попил холодной водицы, что ломила зубы. Вкус ключевой водицы был бесподобным, и он за раз выпил где-то пару стаканов.

– Хватит, в животе уже булькает!

Приняв решение, Юрий вылил остатки воды и полностью наполнил баклагу. Заткнув пробкой, он подвесил ее к петлям кафтана за ремешки. Пусть будет немного неудобно, но зато руки свободные. Мало ли что может подвернуться на пути.

Теперь предстояло пройти с версту, подняться к Лавре, найти удобную позицию и там залечь на часок. Мало что – вдруг татары там засаду оставили, или кто-то из работорговцев вернется на место своего разбоя. А это было бы совсем некстати – повстречаться со степняками лицом к лицу не хотелось от слова совсем. Нет, будь в руках автомат с парой БК и гранатами, бывший «молодший сержант» рискнул бы, а с ножиком как то не с руки начинать баталии – его просто по земле размажут, или на полоски нашинкуют.

– Может лучше на ту сторону реки переплыть? Не могли же татары подчистую у казаков все выгребсти?! «Захоронки» остались, куда без них в эти пакостные времена. Да и оружие, наверное, припрятано, «стволом» разжиться нужно. Эх-ма, тяжело в деревне без нагана! Ладно, похожу днем по камышам, найду лодку – должны же ведь они быть – рыбалка тут какая!

Тяжело вздохнув, Галицкий направился вдоль берега реки, рассчитывая выйти напротив монастыря. А там осторожно подняться наверх и начать поиски у монахов…

Глава 6

– Никого вроде нет, обитель пуста. Уже светать начинает, нужно зайти – иначе с голодухи копыта откину!

Юрий рывком поднялся с теплой, не остывшей за короткую летнюю ночь, земли. Пышный куст вездесущего терна скрывал его до поры до времени от возможных врагов, но в тоже время не мешал смотреть за внутренним двором небольшого монастыря, что через три с половиной века станет известной Лаврой.

Обитель казалась безжизненной – ворота в бревенчатом тыне распахнуты настежь, двери в деревянную церковь, не такую и внушительную по размерам, распахнуты. Несколько деревянных построек, судя по всему, хозяйственные и жилые помещения, подверглись разграблению степных разбойников – ставни открыты, перед разверзнутыми входами набросана какая-то утварь. Видимо, во время грабежа татары отбрасывали ненужные им, или бесполезные вещи.

Галицкий, осторожно ступая, крадучись, подошел к воротам и вошел вовнутрь, прижимаясь к тыну, и стараясь держаться в тени от лунного света. «Волчье солнышко», как назло, было яркое, к тому же напрочь отсутствовали облака. И словно лампы, блестели рассыпанные по небосводу звезды – не самая лучшая ночь для скрытности.

Парень хорошо разглядел три темных комка – татары зарубили монахов, которых посчитали бесполезными рабами. Подходить к телам было бессмысленно, да и трупы Галицкий всегда старался обходить по дуге – обличье смерти всегда ужасно. И незачем лишний раз самому себе напрасно трепать нервы, зловещих зрелищ и так предостаточно.

Быстрыми шажками пройдя пыльную площадку, Юрий поднялся на крыльцо и зашел в церковь. Там было намного темнее, чем снаружи, однако пробивавшегося через узкие окошки лунного света оказалось достаточно, чтобы осмотреть храм изнутри.

– Да, набег гуннов на водокачку, как невинная игра в крысу, рядом с устроенным тут татарами побоищем…

За велеречивостью Галицкий попытался скрыть охвативший его душу ужас – внутри лежало с полдесятка монахов, под которыми расплывались темные лужицы. И вовсю жужжали мухи – за сутки людские тела стали для летающих тварей притягательными. Ведь на дворе лето стоит весьма жаркое, и спасительный дождик явно не намечается.

Иконы сорваны, расписные доски лежали на полу – видимо разбойники обдирали серебряные и золотые оклады. Утварь разбросана, алтарь разграблен, вышитые покрывала сорваны.

– Душегубы проклятые!

Юрий с трудом сдержался от ругани – все же он сейчас стоял в церкви, пусть и оскверненной «людоловами». Однако находиться здесь парень уже никак не мог. В храме стоял запах осязаемый смерти, приторно-сладковатый, сулящий одни сплошные неприятности.

– Твари…

Галицкий, не в силах больше стоять в поруганном храме, попятился наружу, выйдя задом на крыльцо. И машинально потянул руки к дверным створкам, чтобы закрыть их.

– Якши урус!

От глумливого голоса за спиной Юрия буквально подбросило в воздух – от неожиданности он обернулся, на него нахлынул самый настоящий ужас, которого никогда в жизни не испытывал. В горле запершило до такой степени, что дыхание перехватило, а с губ сорвалось одно-единственное слово, которое как нельзя лучше описывало его положение.

– Жопа…

Действительно, попал в полную задницу, и лишь чудом не обгадился от такой неожиданности. Перед ним стоял татарин в халате и в шапке с оторочкой, немного блестящими, видимо от жира, что въелся в ткань. В правой руке степняк держал кривую саблю, от лезвия которой отсвечивала луна. А в левой кисти была зажата веревка, которую бандит протянул ему, глумливо и нагло улыбаясь.

– Алга кол!

– Ни хрена не понимаю, хан!

Испуганно пробормотал Юрий, хотя уже сообразил, что дела обстоят не просто скверно, а крайне паршиво. Крымчак явно не хотел его убивать, понятно, что собирался связать. К тому же разбойников было трое, к первому подошли еще двое в таких же грязных и засаленных халатах. Ощерились улыбками, гады, веселясь от всей своей паскудной души.

«Засада, твою мать! Они в каком-то сарае сидели весь день, как коты перед мышиной норой, и ждали того идиота, кто ночью придет в монастырь. И дождались – таким кретином оказался я, собственной персоной. И что делать прикажите?!»

Галицкий мысленно взвыл от бессилия, однако опыт от беспокойного и опасного бизнеса у него был накоплен изрядный. Юрий решил побороться если не за свободу, то за жизнь, а для этого требовалось лицедействовать. Татар трое, пешие. А кони, видимо, в сарае стоят. Луки в руках не держат, а, значит, есть шанс, пусть дохленький, вырваться из западни, что устроили ему здесь крымчаки.

«Риск страшный, но гнить в рабстве не по мне! Вон как ощерился душегубец, оглоблю ему в сраку! Надо успокоить гаденышей, выиграть паузу, и попытаться сбежать!»

– Пощади! Все скажу! Тайны генштаба сил збройных хочешь узнать?! И богатства лежат в подвале, жемчуга и злато! Много злата у Януковича! Зизо дегеро, рум зизо! Шаррам! Рум зизо! Гайцы газазат! Алтын, динар, дирхем! Деньги, там много денег, мешками брать можно! Свилога!

Юрий рухнул на колени, как подкошенный, протягивая к татарину руки так, чтобы тот их смог спокойно связать. И разразился длинной чехардой слов, смешав все что на язык пришлось. И добавил запомнившиеся фразы из смешного российского фильма «Самолет летит в Россию», где троица незадачливых путешественников оказалась на востоке, и там вплотную познакомилась с местными реалиями.

– Пощади, великий государь!

Татарин немного опешил от такой покорности и громких слов, и Галицкий решил действовать, понимая, что поймал самый удачный момент. Он неожиданно упал перед степняком ниц, взвыл, чуть приподнялся, и тут же ударил кулаком в промежность, моментально осознав, что достиг цели.

– Уй!

Рука с татарской саблей машинально дернулась вниз – на такую реакцию Юрий и рассчитывал, она неизбежна после жестокого удара в пах. Хоть ботинком, хоть кулаком, но если точно попасть по «мужским причиндалам», то противник первым делом схватится за пораженное место. Да и боль навалится такая, что на несколько секунд даже очень сильный мужчина мгновенно потеряет реакцию на любые внешние раздражители. Что и случилось, а ночной воздух сотряс вопль:

– Сука!

Ярость выплеснулась в страшном ударе кулака прямо в переносицу, по сторонам которой были уже не глазные щелки степняка, прежде собой довольные, а широко раскрытые очи. Татарина отбросило на набегавшего подельника, тот отшатнулся чуть в сторону. Это невольное движение врага на секунду открыло для Галицкого путь к спасению.

– Падлы! Убью!

Дико заорав, Юрий спрыгнул с крыльца и рванул к распахнутым воротам, благо до них было недалеко. Бегал он превосходно – жизнь научила, устраивала всякие каверзы. Но сейчас торговец оружием показал невероятный результат, за секунду набрав невиданную прежде резвость, на которую не всякий конь способен.

Перепрыгнув тело монаха, Юрий проскочил в ворота и рванул вниз, к реке, свернув в кусты терновника. Переплывать Северский Донец он не собирался – хотя река неширока, но татары успеют его нашпиговать стрелами, как кусок сала чесноком. А вот в терновник на коне не въедешь – любой скакун без глаз останется, да и не пойдет лошадь в столь гибельное для себя место. А из кривоногих степняков бегуны еще те – привыкли к седлу крымчаки, в пехоте ни разу не служили.

– Ратуйте, люди! Татары!

Заорав в последний раз, чтобы предупредить спасшихся казаков или монахов, что из схронов вылезать на свет не стоит, Юрий буквально вломился в колючие кусты, и понесся по ним бешеным носорогом – бурлящий в жилах адреналин придавал ему дополнительные силы. Терять нельзя было ни секунды, и всячески увеличить отрыв от преследователей. А потому он выкладывался полностью, не ощущая уколов от веток.

За считанные минуты он проделал обратный путь, на который до того ушло полчаса. Выбежав на пойменный участок, сбавил ход, стараясь бежать тише. Еще метров триста преодолеть, и можно кинуть в реку первую попавшуюся под руку корягу и осторожно зайти в заросли терновника. А там либо отсидеться до прояснения обстановки, или начать подъем к меловому кряжу и укрыться в пещере.

Голода Галицкий уже почему-то не ощущал, и был готов просидеть в подземелье пару суток, а то и всю неделю, не высовывая носа из лаза. Слишком велико было потрясение от посещения обители.

– Таких приключений нам больше не надо…

Глава 7

– Ай-ля!

Раздавшийся впереди звонкий крик и громкий храп коней ошарашил бегущего во всю прыть Галицкого. С диким ужасом Юрий увидел, как на луговину вынеслись на лошадях полдесятка татар, и мгновенно понял, какую чудовищную ошибку он совершил.

По спуску через заросли терновника шла дорога, которую разглядеть сверху было нельзя, а час назад в темноте он ее просто не заметил, и прошел мимо. А должен был подумать – на левый берег Донца к казачьему острожку старцы из монастыря как-то добирались.

Не через заросли ведь шли?!

– Твою дивизию!

Галицкий развернулся, прикусив губу. Ему с самого начала требовалось бежать вверх по течению, не вниз. Тогда был бы хороший шанс – через полкилометра шел овраг, как он прекрасно знал, с такими густыми зарослями, что крымчаки просто бы уперлись лошадиными мордами в непролазные колючие кусты. А сейчас они наверняка гораздо гуще и более раскидистые – природа вокруг девственная.

– Ох, мать…

Из-за терновника в ста шагах впереди выбежали татары, яростно размахивая саблями – видимо прорубались ими через ветки. Будь ночь, у него оставался шанс метнуться влево и уйти за терн, затихнуть, спрятаться. Облава с прочесыванием дело тягомотное, а степняков мало сил даже на самую реденькую цепь. Но уже подкралось утро, темнота уступила место сумеркам, подкрашенным розоватым светом восходящего солнца.

– Ай-ля!

– А хрен вам!

Терять было нечего, его зажали и спереди, и сзади – и Галицкий бросился к реке, проломившись через камыши насмерть испуганным кабаном. И при этом ухитрившись сбросить с плеч кафтан, который помешал бы ему плыть к спасительному левому берегу.

Вода охладила его разгоряченное тело, а в голове заячьим прыжком метнулась лишь одна мысль – «надо нырять, иначе стрелой достанут». Юрий тут же рванулся, а когда вода дошла до груди, ушел с головой вперед, вытянув руки и задержав дыхание. И плыл, яростно загребая, сколько мог, понимая, что его сносит вниз течение, пусть и ленивое, обычное для Северского Донца в это время.

Но запаленное от бега дыхание сыграло свою зловещую роль – парню просто не хватило воздуха. И когда перед глазами пошли розовые круги, и держаться стало невмочь, он вынырнул на поверхность реки, чтобы глотнуть свежего воздуха и снова уйти под воду.

– Ай-ля!

Шею так сдавило, что Юрий не успел толком набрать в легкие воздуха. Зато выпученными глазами он увидел двух татар, что загнали в реку своих коней под брюхо. Один раскручивал над головой аркан, а вот второй его уже ловко набросил на горло Галицкому, и теперь поволок к берегу, как пойманную на блесну рыбину.

– Хр…

Юрия рабская участь не прельщала – он отчаянно боролся за свою свободу, отчетливо осознав, что нужен степнякам живым. Правая рука ухватила рукоятку ножа, и через пару секунд острая сталь полоснула по вервию. И тут же локоть стянуло новой петлей – второй татарин дико заорал и его конь рванулся на берег, выволакивая за собою вертящегося карасем на леске Галицкого, что до последней секунды продолжал борьбу. И окончательно лишившегося сил, когда лицо уткнулось в траву.

– Якши урус, якши кол!

От пинка в бок Юрия скрючило, и только тут до разума дошло понимание – татары не убили его лишь потому, что посчитали хорошим рабом, которого можно выгодно продать на невольничьем рынке. «Якши» ведь означает «хорошо», про русского они сказали, остается только «раб». А как иначе – русский либо мертвый враг, либо живой раб – других ипостасей в мировоззрении «людоловов» для них просто не предусмотрено.

– Суки червивые…

Только и смог прохрипеть Галицкий, когда очередным пинком его перевернули на спину. Он побоялся раскрыть глаза, только хватал воздух широко открытым ртом, как вытащенная на берег рыба. Мысль о том, что сейчас с ним могут сотворить эти нелюди, ужасала. Он в их полной власти, и за сопротивление в монастыре ему запросто вскроют саблей живот или разрежут живого на множество кусочков.

«Вот почему никогда нельзя сдаваться в плен – лучше конечный ужас, чем ужас без конца в ожидании, как смерти, так и ее прихода. Придется умирать, хоть и не хочется».

Странно, но он успокоился и смирился с собственной участью, даже выплюнуть из себя ругань не хотелось, да и сил на нее не оставалось. Боялся только, что пытать начнут, причем не с целью выбить информацию, которой у него просто нет, а так, попросту удовлетворяя кровожадные наклонности. И лишь одно обстоятельство немного приглушало отчаяние – свитки, рубиновый крест, печатка и золотые монеты – никогда не станут татарским достоянием. Найдет кто-нибудь из потомков заваленный камнями лаз (он это сделал заранее, дабы зверьки не погрызли пергамент), и обретет все это богатство, только пусть правильно им распорядится.

«Да, прав был один писатель – нужно не только прожить достойно, но и суметь так же принять смерть. Сейчас ударят саблей в живот, и станет очень больно. Буду умолять и плакать, но их сердца не задобришь – у татарвы камень там, они хуже нелюдей».

– Якши урус!

Татары о чем-то переговаривались между собою глумливыми голосами, да еще с очень нехорошим смешком. Их было вокруг него с десяток, не больше. Будь перед ними сейчас Рэмбо или кто-то другой из крутого спецназа, то может быть победил бы их всех, но не Юрию сейчас нападать – ничего врагам он сделать не сможет. А его участь определяется сейчас, и принимать ее придется покорно. Даже ругаться не стоит – придут в ярость крымчаки и начнут по-настоящему, с природным зверством, пытать. Так что остается только молиться, и надеяться на Божью помощь.

Галицкий с покорностью ждал боли, однако совершенно неожиданно горячая струя обожгла ему лицо. Он открыл глаза и от жуткого удивления онемел – татарин распахнул полы халата и мочился прямо на его лицо. Деловито так – как песик метит на столб.

– Ты че творишь, падло!

Попытка вскочить на ноги была загашена несколькими пинками, от которых Юрия скрючило от боли. Горячая моча продолжала литься на его голову – татары совершали этот увлекательный для них процесс поочередно, дружно смеясь, пресекая болезненными ударами любые попытки возмущения, пусть даже словесные.

«Обоссали с ног до головы, как забор кобели пометили. Ниже плинтуса меня опустили, показывая новое место в жизни – бесправного и бессловесного раба, с которым можно сотворить все, что на скудный ум взбредет и душе их поганой будет угодно. Надо терпеть – может быть удастся выбрать удачный момент. Сбежать и отплатить им той же самой монетой. Таких обид нельзя прощать этой немытой сволочи!»

Татары захохотали – «душ» прекратился. Юрия подняли на ноги, он открыл глаза и тут ему стало по-настоящему страшно, даже зубы защелкали во рту, прикусив язык.

– Кисмет!

К нему подходил раскоряченной походкой татарин, что только подъехал и спешился. Знакомая морда – на лице кровь, нос картошкой, глаза синевой заплыли, но сверкают яростно. А в руке сабля, кончиком направленная Галицкому прямо в живот.

«Все, конец мой настал! Второй раз носяру я ему не сверну – настороже, гад, да и сил у меня больше нет. А глаза как горят – одной только злобой, видимо решает как меня побольней зарезать, харакири сделав. Да, погано умирать буду, долго и в страданиях. Может что-нибудь сказать ему душе страдательное, чтоб от ярости задохнулся и меня зарубил?!»

– Как яйца у тебя, не округлились?! Ничего, хоть у одного баклана татарского деток больше не будет, ублюдков мелкотравчатых. Козел ты похотливый, конина педальная…

Юрий ронял слова как камни, отчетливо понимая, что другого варианта у него просто нет, и уже не будет. Лучше сразу принять смерть от сабли, как те убиенные монахи, а не подыхать от пыток, визжа и скуля. И на секунду остановившись, чтобы перевести дух, Галицкий окрепшим голосом высказал свои пожелания подошедшему вплотную татарину.

– Чтоб тебе одну свинину жрать, и на хряке ездить! А дети твои поросятками будут…

С внезапно исказившимся лицом степняк резко ударил его по голове рукоятью сабли. Юрий вскрикнул, прижал ладонью рану, чувствуя под пальцами горячую кровь и сдвинув лоскут кожи с волосами. И тут же его ударили ногой в пах – теперь руки дернулись в обратном направлении, схватившись ладонями за «причинное место».

– Уй, бля…

Татары громко засмеялись от вскрика Юрия, что округлевшими от боли глазами смотрел на истязателя. А тот ухмыльнулся – по жуткому оскалу на лице с куцей бороденкой и щелками глаз, стало ясно, что крымчак вполне понимает русскую речь.

– Ти совсем глюпий, урус! Сабли нет рука, а обидные слова говоришь, да?! Совсем тупой башка! Секим делать надо!

Степняки засмеялись, а «крестник» Галицкого даже не улыбнулся, продолжая свою речь:

– Но я не буду секим глюпий башки! Ты говоришь, что деток у меня не будет?! От ханум не будет, я в наложницы тебя, урус, возьму! Год тебя тоби буду, два года тоби, три тоби! Пока рожать не начнешь…

Двое татар, видимо понимавшие русскую речь, заржали, и тут же перевели слова – теперь смеялись все татары. От ясно очерченных перед ним перспектив, Юрий обуяла животная ярость и он кинулся на оппонента, желая только одного – порвать ему глотку…

Глава 8

«Почему меня не зарезали?! Так было бы лучше!»

Галицкий еле переставлял ноги, хотя лошади перешли с легкой рыси на шаг. Сил совсем не осталось, пот, моча и кровь спеклись коркой на его коже. Надрывно болели ступни, саднило запястья, легкое безумие начало одолевать разум – происходящее все больше и больше походило на кошмарный сон, в котором нельзя проснуться.

На берегу Донца татары не только не убили его, даже не стали дальше избивать – просто свалили на траву, сдернули с ног сапоги, связали руки арканом, конец которого прикрепили к седлу. И тронулись в путь, переговариваясь между собой – а Юрий побежал следом за ними привязанной собачонкой. Поначалу он стонал и ругался – колючки раздирали ему ступни, но потом потихоньку привык к боли. Несколько раз упал – тогда приходилось совсем плохо. Его волокло вслед за лошадью, и он буквально насаживался всем телом на шипы, веточки и камни, встречавшиеся на пути.

Один раз на память пришло, что людей так и казнили – привязывали за лошадью и гнали ту по степи. А она волокла следом человека – через несколько верст еще живой, но ободранный полутруп можно было закапывать или бросать в чистом поле на поедание дикому зверью. Однако татары вели себя иначе – несколькими ударами плетью по спине или рукам, а то и по голове, крымчаки заставляли Галицкого подняться на ноги – терпеть боль он был не в состоянии, и безумный бег продолжался.

Сильно припекало солнце, безумно хотелось пить. В горле пересохло так, что язык распух, и как казалось, превратился в наждачную бумагу. Аркан постоянно дергался, вытягивая вперед связанные руки, а плети жгли, жгли и жгли его многострадальную спину.

Юрий уже не над чем не думал, а просто бежал следом, шатаясь на чудовищном поводке. Безразличие и тупость, даже равнодушие к собственной судьбе – такого состояния он никогда не испытывал в своей жизни. Галицкий ощущал себя безропотной скотиной, а не человеком, понимая, что татары взирают на него как на раба.

Да и как протестовать прикажите – грозить заявлениями в полицию или писать в ОБСЕ?!

И не покричишь от бессилия – плеть причиняла жуткую боль, сравнимую с ожогом или шоку от контакта с электрическим током. Даже сейчас, в состоянии безразличия к самому себе, он больше не хотел испытывать ее хлесткие удары. Потому и шел, почти ничего не видя, хрипло дыша, постанывая и шатаясь. Юрий сейчас отдал бы все на свете за глоток воды и возможность просто рухнуть в траву, что показалась бы ему пуховой периной – настолько он вымотался.

«Голоса? Или мне кажется?»

Парень поднял голову – освещенная ярким солнцем степь расплывалась перед глазами, да и смотрел он на нее словно через мутное стекло. И потихоньку перед глазами наступило прояснение – он увидел длинную вереницу самых разнообразных повозок, которые тащили парные упряжки коней и быков. И люди – множество невольников шли за ними следом, накрепко привязанные веревками.

Однако татары не стали преследовать обоз, наоборот, они остановили лошадей. Юрий в недоумении немного постоял – впервые от него не требовали бежать дальше, и без сил опустился на траву. С минуту сидел на ней, а потом свалился на бок. Боли он не ощущал, одну тяжелую свинцовую усталость, что буквально разлилась по всему телу.

– Карош урус, якши раб, – над ним раздался голос старого «знакомца» – ухмылявшийся и глумливый. Руки дернуло, Галицкий ожидал пинок сапогом в бок, но к его несказанному удивлению, удара не последовало – у татарина явно было хорошее настроение.

– Вода! Туда!

Степняк ткнул рукою в сторону небольших зарослей густой травы в балке, более высоких, чем степной ковыль. Идти было далековато, но слово «вода» для него стало притягательным. С трудом Галицкий поднялся на ноги, с удивлением обнаружив, что его руки развязаны. И шатаясь пошел вперед, невольно убыстряя шаг.

Все кругом истоптано копытами и покрыто колесными следами повозок – видимо обоз тут останавливался на короткий привал. Здесь набирали воду и поили лошадей перед дальней дорогой через всю степь – именно такие ручейки и речушки, но более всего колодцы, были единственными источниками воды в обширном «Диком поле», где кочевали ногаи – все четыре их орды являлись покорными вассалами крымских ханов.

– Вода?! Не обманул, скотина…

Манящая гладь узкого ручья притягивала взор – шатаясь и постанывая, Юрий доплелся, и буквально рухнул в воду. Он пил стоя на четвереньках, жадно, не обращая внимания на проплывавший мусор. Теперь ему не пришло в голову мысли, что такую воду пить нельзя, ведь выше по течению татары поили лошадей, а еще дальше двое степняков набирали воду в кожаные бурдюки, делая запас в дорогу.

Весьма наглядная и доходчивая иерархия – вначале пятеро господ в грязных, вечно нестиранных засаленных халатах, затем с дюжину низеньких степных лошадок. А в самом низу социальной пирамиды абсолютно бесправный, избитый и обессиленный русский раб. Невольник ничего не имел, только определенную продажную цену на рынке, от которой ему, понятное дело, не перепадало ни крошки.

Однако сейчас Юрию было не до размышлений о сущности рабовладельческого Крымского ханства, он лежал посередине мелкого ручья, совершенно не обращая внимания на взбаламученную и грязную воду. И блаженствовал – усталость медленно уходила, боль слабела, становясь ноющей, а солнце уже не припекало как раньше.

Почувствовав себя немного лучше, Галицкий уселся прямо в ручье и принялся внимательно осматривать свои опухшие ступни. От прикосновений пальцев отмытая от множества корост кожа ощутимо болела, кое-где снова начала выступать кровь.

Юрий с трудом выбрался на берег – стирать одежду не стал, опасаясь, что немытые вечность татары могут воспринять это обыденное для чистоплотного человека действо крайне неадекватно. И он снова полной мерой огребется от них пинков и плетей, а этого сейчас ему очень не хотелось. И так все тело покрыто сплошными синяками, ссадинами, ушибами, порезами, а кое-где и неглубокими ранами, большинство которых было нанесено именно татарскими плетьми.

Рубашка и штаны порваны во многих местах, и очень скоро превратятся в лохмотья, которые в прошлой жизни он бы просто выбросил, а сейчас будет бережно сохранять свою единственную одежду. Вот так в жизни и бывает – начинаем ценить то, что раньше обесценивали. Надо только потерять необходимое, чтобы бережно сохранять оставшееся.

«Мне нужно было оставаться на время в пещере, так понесло в обитель. Забыл я про присказку, что любопытство кошку сгубило. Вот и сижу здесь и радуюсь грязной тепловатой водице, а мог бы пить из фляги родниковую, холодную и чистую, как слеза.

Да уж – человеческая глупость оплачивается по самому дорогому прейскуранту теми, кто ее живет. Одно утешает – таких идиотов, как я немало, вон целая очередь за телегами в неволю пошла. И я теперь пойду вместе с ними. О будущем подумать страшно – продадут злому хозяину, хотя бы тому татарину, и будут меня приохочивать к содомии.

И стану я Гюльчитай, и буду радостно вопить – господин меня назначил любимой женой!

Тьфу, что за мерзость лезет сейчас в голову!

Нет уж – горло ему перегрызу в таком случае, только более удобного момента дождусь. Сейчас нужно хитрить и лицемерить, пусть думают, что я смирился с рабской долей. Да и делать больше нечего, любую непокорность они плетьми подавляют, а лишний удар по моему истерзанному телу может стать для меня фатальным».

Юрий невольно застонал, представляя как его будут снова избивать – такого категорически не хотелось. Искоса посмотрел на татар – те занимались с лошадьми, что-то скребли, переседлывали. Дюжина коней – а он своими ножками десятки верст отмерил, причем босыми. И дальше придется идти своим ходом – рабам катание не положено.

А в голову снова полезли мрачные мысли, тут поневоле задумаешься о смысле бытия, и о своем месте, которое ты в нем занимаешь. И тут сам себя не обманешь, все как на ладони.

«Я самый бесполезный в этом времени человек!

Ты сам посуди, Юрий Львович – школу ты еле окончил, с трудом экзамены сдал. Образования у тебя, по сути, нет стоящего – учиться дальше не пошел, а работал слесарем на заводе. А из тебя работник аховый, сам прекрасно знаешь. Любой здешний ремесленник сто очков вперед даст, а то и больше – потому что нет еще станков, которые ты бы смог наладить. А что там еще из предметов?

История?!

Даже не смешно – из гетманов только Богдана знаю, а вот когда он правил, или еще будет править, не знаю. А про царей всяких вообще ничего не помню – и на хрена нам эти цари были нужны?

Летописи никогда не читал, даже с бодуна. Грамоты от пращура попробовал разобрать, ни хрена толком не понял – княжий стол «воединый», «венец королевский держати» – на свадьбе что ли?!

Какая-то «вислая печать хрисовула», хрен пойми, что это за материал такой, «на оную наложенная».

Бред какой-то!

Надо было эту гребаную историю учить, но до нее тогда руки не дошли, а сейчас поздно. Я в первый год «незалежности» на свет появился, когда Союз на куски распался. В то время историю писали все кому не лень, учебники твердили противоположное, не зря старая учительница за голову хваталась. Вышло, что историю сотворили в Киеве свою, в Москве свою, во Львове там вообще «родина укров»!

И все – я бесполезное существо для этого гребанного мира, чтоб он провалился и сгинул!

На коне держусь как собака на заборе. В машинах разбираюсь – но их тут нет – вон стоят лошадки. Да, я служил два года, потом год АТО – но я там танка «сепаров» ни разу не видел, чтоб из своего РПГ в него запулить. А здесь нет ни гранатометов, ни бронетехники, ни оружия современного, в котором разбираюсь чуток – надо ведь знать чем торгуешь.

Да где его тут взять прикажите?!

Здесь из самопалов палят, а я ими только в детстве баловался. Порох бездымный не сделаю, патронный капсюль тоже, ибо не знаю как нитроцеллюлозу с гремучей ртутью сварганить. Вот стрелять из здешних фузей, пищалей, аркебуз и мушкетов смог бы легко, не велика наука – достаточно примитивное оружие. Да и тюнинг им провести, видел в музеи эти бандуры – смотреть без слез жалко. Пулю Нейслера и Минье отлить не проблема, над ружейным замком поколдовать можно. Пороховые мины смогу соорудить при случае, рвануть что-нибудь, тот же мост – правильно рассчитать нужно, порох слабоват для взрывчатки, далеко не тротил.

Только в наемники мне и осталось подаваться – землю пахать и за скотом ухаживать не умею. Саблей орудовать можно научиться, как и кинжалом – раньше у меня просто насчет «холодняка» голова не болела, да и зачем, когда ствол под рукою. Так что только в инфантерию регулярную подаваться и снова в строю шагать.

Можно и в незаконное вооруженное бандформирование податься, туда, где «огнестрел» есть. Хм, а ведь странный термин – если незаконное, то значит есть вполне законная банда, вооруженная до зубов. Не иначе как государственная структура какая, а то сама и власть. Вроде этих татар – они не войско, а именно банда, причем с такой сталкиваться крайне опасно. Даже казаки в крепости не смогли от них отбиться. Так что хрен сбежишь от этих бандитов, в любой момент убить могут».

Юрий тяжело вздохнул – такая вот у него печальная судьба стала, в которой положение аховое, статус самый «подлый» – чисто рабский, и почти никаких перспектив…

Апокриф 2

Луцк

Князь Владимирский, Луцкий и всей земли Волынской

Владимир Львович

2 апреля 1340 года

– Княже, беда! Король Казимир с полками Галич занял!

– Как такое случилось?!

Владимир Львович от страшного известия чуть не подскочил с кресла – но тысяцкому Роману Гнездо поверил сразу. Доверенный человек «короля всея Руси» Льва II Юрьевича, он и ему, сыну, служил преданно. Жаль только, что сил за ним, с того самого рокового дня 1323 года, когда в битве с литовцами у реки Ирпень погибли отец и дядя, у него не осталось – в жестокой сече полегла вся галицко-волынская дружина.

Он не прокняжил в Галиче и года – Боярский совет по наущению тысяцкого Дмитрия Дятьку призвал на княжеский стол сына мазовецкого князя, по имени Болеслав, что был ему двоюродным братом – его мать приходилась отцу Владимира родной сестрой. Так что впервые княжеский стол перешел к правителю по женской линии, и на то были веские причины.

Мазовецкие князья считались в Польше одними из самых сильных, и галичские бояре рассчитывали, что с помощью поляков сумеют отстоять Волынь от притязаний Великого князя Литовского и Русского Гедемина. Под их давлением Владимир Львович, не желая кровавой междоусобицы, удалился в Луцк, но при этом не отрекся от королевского и княжеского «стола», в результате чего сохранил номинальную власть.

Отпрыск мазовецкого князя Тройдена вскоре прибыл в Галич. Он принял православие вместе с именем Юрий. Однако вскоре он решил перебраться во Владимир-Волынский – непрекращающаяся грызня с галицкими боярами закончилась, почти как всегда, уверенной победой последних. О том свидетельствовали грамоты, где ниже королевской росписи стояли подписи знатных бояр и воевод с епископом, с указанием всех их имен и должностей. До такого непотребства ни один из Романовичей никогда не опускался – мнение бояр всегда учитывалось, но в грамотах никогда не приводился столь внушительный перечень.

Встретив такой неласковый прием (он ведь не «природный» король, а со стороны «призванный») Юрий-Болеслав фактически бежал на Волынь, став попутно князем Белзским. И впервые стал именовать себя «Dei gratia natis dux minoris Russiae», что означало, что он «Божьей милостью природный князь Малой Руси». Впрочем, на других его печатях ставился привычный королевский титул.

По настоянию римского папы Иоанна XXII Юрий-Болеслав довольно быстро оставил православный обряд. И теперь его деятельность являлась вредоносной для Галицко-Волынской Руси, что стало доходить до сознания даже самых эгоистичных бояр. Вот только сделать они ничего уже не могли – Юрий-Болеслав взял в жены дочь Гедемина Евфремию, а на ее сестре Альдоне женился польский король Казимир.

Под угрозой интервенции со стороны Польши и Литвы галицкие бояре присмирели, а потому два года тому назад в Вишеграде между свояками было подписано соглашение, чисто родственное – если Юрий умрет бездетным, то все его владения переходят польскому королю.

Вот с этого момента зачастили боярские посланцы в Луцк – как никак но изгнанный ими Владимир Львович прямой преемник династии, а польский король с бока припека, династических прав абсолютно никаких. Да, он родственник мазовецким князьям. Но король Юрий-Болеслав по женской линии является Романовичем, никак не по отцовской.

Свойство по супругам вообще никакого отношения к Галичине и Волыни не имеет, мало ли кто на ком жениться соизволит? Так что каждому свояку еще одну королевскую корону истребовать?!

Двенадцать дней тому назад из Галича пришло известие, что король Юрий-Болеслав неожиданно скончался. Причем по всем весям сразу же пошел слух, что его якобы отравили бояре, которые были недовольны угрозой насаждения католической веры.

Такое предположение Владимир Львович отверг сразу – галицким боярам в последнюю очередь была нужна смерть «призванного короля». А потому луцкий князь немедленно отправил в столицу своего тысяцкого с грамотой, в которой объявлял о своем повторном вхождении на «стол отич и дедич», как прямой наследник династии Романовичей. Он надеялся опередить Казимира в его притязаниях, аппетит ляхов можно было урезать с помощью венгров, с которыми земли Червонной Руси имели давние взаимосвязи. И Литве – князю Гедемину не понравился бы захват Польшей всего Галицко-Волынского княжества.

– Юрия отравили по наущению Казимира, княже. Польские полки стояли в приграничье и сразу же вошли на галицкие земли в силе тяжкой. Универсалы короля тут же стали читать, что он идет карать коварных бояр за убийство Пяста. Вот послание от Боярского совета, княже – в нем он призывает вступить тебя на «стол» по полному «природному праву»! Они его подписали за день до вхождения поляков в Галич.

– Спасибо, тысяцкий, но грамота сия запоздала – Казимир уже в Галиче, а я не успею собрать рати. Поздно!

Владимир Львович осунулся, и горестно взмахнул рукою. С тоской посмотрел на тестя – два дня тому назад его юная дочь родила долгожданного наследника, нареченного Львом, в честь деда. И он хотел тайный брак обнародовать, сделал бы это завтра, но ситуация резко изменилась – теперь приходилось держать женитьбу в строгой тайне. Пусть лучше думают, что его сын является незаконнорожденным.

– По приказу польского короля стали хватать бояр, что поддержали вас, княже. Грамоту боярскую отыскали и порвали, но ее переписали трижды, так что я привез тебе списки. Боярские усадьбы начали грабить, на меня устроили облаву, но я выехал раньше и по пути меня догнал сотник Данило, который нарочно остался в городе для надзора.

– Это Казимир все устроил с делом подлым! На сбор ратей несколько месяцев уходит, а тут поляки ожидали момента, собравшись заблаговременно. Это война, тысяцкий, заранее подготовленная, а потому и отравление короля Юрия подстроенное.

– Но нам что делать, княже?

– Признавать власть Казимира не стану! Галичину он сможет захватить, но вот Волынь ему Гедемин занять не даст. Моя сродная сестра замужем за его сыном Любартом, что в православии Дмитрием наречен. Вот к нему и поеду за помощью, собственные рати мы собрать никак не успеем, а дружину нашу малую ляхи сразу уничтожат.

– Убьет тебя литовец, княже. Он может быть в сговоре с Казимиром – оба коварством своим известные. Дочь мою вдовой оставишь, и княжича сиротой. Давай я к литвинам поеду…

– То мой выбор, тысяцкий. Если убьют меня литвины, то начнется война за наследство Романовичей – Галичина достанется ляхам, Волынь отойдет к Литве. А сына моего Льва, твоего внука, сразу убьют, стоит объявить мне его сейчас наследником.

– Княже, но делать что будем?! Ляхи и литовцы отчие земли рвут кусками, а как нам на то смотреть?! Ведь мы веками земли эти мечом боронили, державу крепили…

– А державу нашу бояре своей ненасытной алчностью и жадностью погубили. Вровень с князьями им хотелось встать! И что – головы теперь им рубить будут, что они в гордыне своей подняли. А те, кто на колени встанет, служить верно иноземцам начнут – им вотчины, может быть, и оставят. Но не все, большую часть отберут. И богатств своих боярство лишится, а многие и с головами вместе. Вот к чему привело их лукавство, гордыня безмерная и подлое предательство земли Русской!

Владимир Львович положил ладони на стол – его лицо стало смертельно бледным. Тысяцкий понурил поседевшую голову, прекрасно понимая, что в эту минуту его князь и родственник принимает самое опасное, и возможно погибельное, в своей жизни решение.

– Я напишу две грамоты от своего имени, с вислыми хрисовулами! Золотую печать мою никто не оспорит! Как король, от венца не отказавшийся, и корону на свое чело возложивший! В первой я объявлю польского короля Казимира клятвопреступником и отравителем, обманом и жестокостью овладевшим Галичиной.

Владимир Львович прикусил губу, сидел долго в мучительных размышлениях. А затем снова заговорил:

– И напишу там еще, что если не вернусь живым от Любарта, то считать и литовского князя клятвопреступником и убийцей. А всем грамотам, по которым я якобы передал ему Владимир с Луцком и все Волынские земли, не верить – ибо они лжа коварная, вину от моего убийцы отводящая. Никаких земель ни Польше, ни Литве, я в наследство не даю!

А всю вотчину Романовичей завещаю своему новорожденному сыну Льву, от твоей дочери, тысяцкий Роман, мной полученного позавчерашним днем. И его прямым потомкам! И тому из них, кто земли отчие обратно вернет, или будет признан равными по достоинству властителями в том его законном праве! То пусть тогда он и станет королем!

И эти две грамоты завещаю хранить вечно, с двумя золотыми королевскими коронами нашей земли, что в казне моей, а также с крестом и печатью первого короля Даниила Романовича! В глубокой тайне хранить, чтобы сын мой, или потомок, мог предъявить их в своем праве!

Владимир Львович остановился, задумчиво теребя вислый ус, а затем уверенным голосом произнес:

– Будет хорошо, если я признаю Льва незаконнорожденным, и грамоту подпишу, что жалую ему городок и владения. Эта будет явная, для литовского князя Любарта и ляхов, чтоб их в заблуждение ввести. Серебряный аргировул прикрепим печатью, ему поверят и владения у моего сына отбирать не станут. А имя его будет Лев Владимирович Галицкий! А ты, тысяцкий, за свой род клятву принесешь с сыновьями, что служить ему будете верно, и сию тайну сохраните и потомкам передадите в секрете держать!

– Клянусь, княже! Все исполним!

– Золото из казны этой ночью все вывезешь и спрячешь, немного монет оставишь. И все драгоценности, и серебра половину. В Киевской Лавре настоятель мне предан – он грамоты спрячет, и вклад богатый ему дашь. А еще он иеромонахов подготовит, но ты одному сыну заповедай сан принять, но лишь после того как наследников воспитает. И внуку також – кто-то из потомков твоего рода в Лавре ту тайну хранить будет с бережением, а в нужный час ее откроет!

– Сделаю, княже! Исполню волю твою!

– И пусть летопись рода моего ведут, и свитки о том хранят. Пусть даже через триста лет потомки мои, Романовичи по праву, на стол отич и дедич со славой возвернуться!

Глава 9

«Почему он на меня так смотрит непонятно?!»

Галицкий тяжело вздохнул, покосившись на соседа по «связке» – измордованного мужика лет сорока, с большими натруженными ладонями, с лицом в синяках и ссадинах. Из одежды на невольнике одно нательное белье, порядком изорванное и в кровавых пятнах, а ноги босые. Впрочем, обуви у захваченных пленников не имелось, за редчайшим исключением. У некоторых имелись чоботы из заячьих шкурок, порядком изношенные, и, видимо, не представлявшие для разбойников ценности. В отличие от его кожаных сапог, отобранных еще на берегу Донца.

Дорога измотала Юрия совершенно, и, если бы на пути он с полчаса не отдохнул у ручья, то вряд ли догнал обоз удачливых степных разбойников. Повезло и в том, что последний двигался медленно – быки ведь не лошади, идут неторопливо, человек их обгоняет быстрым шагом.

Галицкий рассмотрел телеги и повозки – ими правили обычные селяне, понукая лошадей и быков. А там наваленные груды разнообразной крестьянской утвари – котлы, домотканое сукнецо, туго набитые мешки, топоры, мотыги, вообще инвентарь непонятного назначения и прочее, прочее, прочее. Посреди разнообразного добра сидели ребятишки – испуганные, притихшие и молчащие. А с ними девицы в сарафанах – причем было не видно, что их били или насиловали – одежда не порвана, на лицах нет синяков и ссадин, и обувь не снята.

Странно, почему к ним такую милость проявили упыри, что без всякой жалости измордовали всех пленников?!

За возами на длинных и толстых веревках бежали пленники – избитые и ободранные, в истерзанной одежде, грязные и запыленные. Видимо, многие падали в пути, и татары их тут же поднимали плетьми. Проверенный способ придать силы и ускорение.

«Что творят суки червивые, что творят! Да за такие вещи нужно всех вырезать повсеместно, не взирая на пол и возраст! Наловили людей, повязали, кого убили, всех избили, а теперь волокут на продажу! И еще гарцуют, веселятся – много, видимо, награбили!»

Юрий посмотрел на конных татар – те вытянулись цепочкой вдоль возов, обычно парами, и смотрели на пленников постоянно, даже когда переговаривались между собою. За всадниками шли заводные лошади, причем не в поводу – а это говорило об отличной их дрессировке. И вряд ли с помощью плети, как несчастных полонянников.

Невольникам разговаривать между собой не позволяли – Юрий несколько раз видел, как лупили плетью разговорчивых без всякой жалости. Поневоле тут притихнешь – целее спина будет.

– Ой лишенько, диток повбили! Изверги!

Где-то впереди раздался дикий вопль – закричала женщина. А затем послышался яростный тоскующий вой, и столько было в нем звериной ненависти, что Галицкий содрогнулся всей душой.

Это ведь как надо довести бабу, чтобы она волчицей завыла на всю степь, и при этом надрывно смеялась?!

Обоз встал – пленники испытали облегчение от короткой остановки. Их порядком шатало, ведь они проделали долгий путь. Никто не ел с самого утра, а то и с ночи, ни крошки во рту, а попить воды удалось лишь раз у ручья. Невольников осыпали руганью, нещадно избивали плетьми. Старались зацепить каждого, на ком прищуренный взгляд степняка остановился.

Всех женщин, судя по их разорванной одежде, затравленным взглядам и синякам, еще прилюдно изнасиловали, подвергли всяческому глумлению, и радостно смеясь при этом.

Татары кинулись к той «грозди», откуда раздавался дикий вопль матери, потерявшей в одночасье детей, и он прекратился, тут же сменившись жалобным криком и причитаниями. И снова вопль – но уже идущий от немыслимой и непереносимой боли, от которого Юрий содрогнулся в страхе, не желая даже представлять, что татары делают сейчас со своей несчастной жертвой, находящийся сейчас в их полной власти.

– Не отводи взора, иначе тебя так же прикончат. Не отводи, ради Бога! Стерпи – иначе худо и мне будет!

Мужик к нему лица не поворачивал, вроде стоял безучастно, но его шепот обжигал ухо. Однако тут обоз снова тронулся, под заунывный женский вой, что раздавался впереди.

– Смотри, урус, все смотри! Так будет с каждым, кто себя плохо поведет и не будет послушным!

Степняк в грязном халате говорил на русском вполне понятно. Именно так Юрий и воспринял его слова. И он повернул лицо в левую сторону, понимая, что любое непослушание будет подавлено на корню самыми жесточайшими наказаниями.

И тут Галицкий увидел в стороне бьющееся на траве обнаженное женское тело, а разглядев, едва удержал тошноту. Такого зверства он даже не предполагал в самых кошмарных своих подозрениях. И проделано оно было столь быстро, как могут только выполнить палачи, имеющие огромный опыт подобных казней.

На земле лежала несчастная истерзанная баба и горестно мычала окровавленным ртом – судя по всему, ей вырезали язык. А заодно отрезали нос, уши и одну грудь. Женщина была в сознании, о чем свидетельствовали выпученные глаза, только хрипела, и пыталась встать на вывороченные ступни. Руки за спиной были связаны, несчастная изгибалась, пытаясь вытянуть из задницы вбитый туда толстый кол.

– Смотри, урус!

Громкий голос татарина заставил Галицкого собраться духом – такой смерти себе он не желал категорически. Так и прошел мимо мученицы, не закрывая глаз и с трудом сдерживаясь от матов, из его глаз потекли слезы, сдержать их он не смог.

Впрочем, судя по многочисленным всхлипам, плакали многие в «грозди», однако затравленно молчали, дружно повернув головы к обочине. И все смотрели на казненную женщину.

«Вот так и добиваются покорности и полного подчинения! Страхом, жутким страхом и бесчеловечной жестокостью к любому, кто пытается хоть как-то сопротивляться. И тем ломают волю!

И в Крым мы придем уже полностью морально сломленными и перечить новым хозяевам уже не будем!»

Юрий мерил шагами пыльный шлях, уводящий его от родины, пусть и обретенной им снова во вроде бы давно прошедшем времени. А сам думал над своей будущей долей – его уводили рабом в далекий Крым, а память в народе штука такая – зло может помнить столетиями.

Крымское ханство оказалось уникальным явлением в европейской истории данного времени. Это государство, в котором главная масса населения, татары и ногаи, не занимались никакой полезной экономической деятельностью, даже вроде бы привычным для них скотоводством, которым и должны были заниматься как все нормальные люди.

А зачем им этими делами заморачиваться, если все могут исполнять рабы, причем гораздо лучше, чем сами татары, возьмись они хозяйствовать. Так создалось рабовладельческое государство, где главное занятие всех мужчин заключалось в промысле невольников. Почти каждый год устраивался набег на соседей, а иногда и два-три, порой на несколько приграничных земель сразу, для грабежа и захвата «живого товара».

Увозили все подчистую, старались выгрести зерно в первую очередь. В Крыму никогда не сеяли и не пахали землю. А кушать хлебушко, что характерно, хотели все немытые с рождения «господа». Но зачем покупать зерно, платить за него серебряные акче, гроши и копейки, если можно совершенно бесплатно силой отобрать его у соседей, оплатив положенные в торговле счета не деньгами, а острой сталью.

Рабы были самой ходовой валютой – они выполняли все работы, «господа» лишь взирали за их трудом, и при необходимости наказывали нерадивых или строптивых. Невольники стекались в Крым с разных сторон – пятая часть оставалась, а большую массу отвозили в Оттоманскую Порту, где их как скот, только двуногий и говорящий, продавали на рынках. Рудники, гаремы, галеры, дома зажиточных турок нуждались в постоянном поступлении «живого товара», причем в большей массе состоящего из русичей – Украина и южно-русские земли разорялись нещадно.

Постоянные набеги из года в год, и многотысячный уводимый полон, тысячи возов, забитых награбленным добром!

Система отработанная не то, что годами – веками!

Глава 10

«Только не сойти с ума, лишь бы не тронуться разумом в этом жестоком и безумном мире!»

Галицкий зажмурил глаза, стараясь не смотреть на творящиеся кругом непотребство. Была бы возможность, то заткнул бы уши, но приходилось все слышать. Юрий только тяжело вздохнул, покосившись на прилегшего рядом мужчину, совершенно ему незнакомого, с сединой на висках – он шел впереди связки невольников, в изодранной одежде, покрытой окровавленными полосками. Видимо оказал татарам яростное сопротивление, раз его так безжалостно посекли плетьми, хлеща со всей силы.

– Ой, мамо, мамо…

Девичий крик от повозки прервался, раздался глумливый смех татарина. Рядом стонала женщина, пыхтел насильник, другой стоял поблизости, уже удовлетворивший похоть, и сопел.

Массовое изнасилование продолжалось уже больше часа – разбойники, как встали на привал, заставили рабынь развести костры и варить в котлах мясо, пустив на забой захваченных коров и быков. А вот мужчин не тронули, продолжая держать их связанными в одной «грозди», причем проверили, как связаны запястья.

После того как все напились из мелкого и грязноватого ручья, второго, встреченного за день, стоя на четвереньках как скот, связки «живого товара» отвели обратно к повозкам. Юрий напился вволю, хотя вода шла взбаламученная, с мусором – вдоль ручья пили десятки, если не сотня рабов и рабынь. Но он не обращал внимания, настолько одолевала его, как и всех, жажда.

Привязав рабов обратно к повозкам, татары даже бросили им куски черствого хлеба и окаменевшие лепешки – именно одна такая и досталось Галицкому, вместе с просфорой. Последняя, видимо, трофей из разграбленной обители, куда он так неудачно предпринял вылазку.

– Ой, мамо…

Девица всхлипнула и замолчала – насильник, ухая как филин, поднялся и стал завязывать веревку на штанах. Юрий только зубами заскрипел от копившейся в нем ярости.

– Не надо, княже, им не поможешь, а себя погубишь…

Сосед, притворяясь спящим, зашептал ему в ухо. Юрий вздрогнул от неожиданности, в голове испуганной птицей заметались мысли, подхлестываемые воображением.

«Он меня принял за убитого пращура, благо мы с ним немного похожи – а еще отрицали генетику. Следовательно, моя версия о происхождении была правильной. Знать бы только за кого меня приняли?!»

– Терпи, княже. Даст Бог, выручат нас…

Однако уверенности в голосе говорившего мужчины не проявилось, видимо, он сам не рассчитывал на скорое освобождение. Галицкий решил пойти ва-банк, рискнуть:

– Ничего не помню, голова болит. А как меня зовут?

– От удара сильного люди порой память теряют, – после долгой паузы отозвался сосед, в голосе прозвучало явственное беспокойство. – Молиться будем, Господь не без милости, глядишь, память к тебе, господин мой, Юрий Львович, и вернется. Не будем к тебе внимания привлекать – если узнают, что ты потомок князей галицких, будет плохо. Так что я к тебе как к пану обращаться буду, прости.

Сосед приподнялся немного, делая вид, что переворачивается в беспокойном сне, потом улегся обратно на теплую землю. Голос тихо прозвучал с нескрываемой тревогой:

– Голова у тебя крепко разбита, пан Юрий. Плохо – как бы нагноения не пошло. С утра я тебе на рану помочусь, а ты мне на плечо – плохая там боль, тягучая.

– А тебя как звать?

– Григорием меня зовут, княже, прозвище мое Смалец с детства. Слуга я твой верный, двадцать лет правдой служу. Ничего, пока мы в дороге, расскажу все, что знаю, а там к тебе память и вернется. Бывает так часто, что люди ее теряют, а потом она сама возвращается обратно.

Шепот снова обжег ему ухо, и опять Галицкий не ощутил уверенности в голосе соседа, который оказался слугой ему. А потому осторожно спросил Григория о наболевшем:

– А год сейчас какой на дворе, Смалец?

– Червень начался, пятый день. А год… Вроде семь тысяч сто восемьдесят третий от Сотворения мира. Точно не помню, прости, княже. Отец Михаил так говорил, когда в летописи счет вел.

«Писец! Так я в будущем?! Ни хрена! Как все тут изменилось, экология восстановилась. Постой! Сотворение мира? Что-то тут не так! Надо уточнить, наверное, мы о разных вещах говорим».

Юрия год ошарашил, он почувствовал в нем неправильность, припомнив, что в летописях счет вели иначе, но как, он не знал, а потому спросил:

– А от Рождества Христова какой год?

– Вроде тысяча шестьсот семьдесят пятый, – не очень уверенно отозвался Смалец, после долгой паузы.

– А что тебя смальцем на польский манер назвали?

– Так ляха в котле сварил, жир с него казаки попросили вытопить. Жадный был пан, толстый, в маетке подати втрое собирал, жиду не доверял. Вот его и сварили, котел испоганили.

Юрий молчал, переваривая информацию. Нет, он знал о давней вражде казаков к полякам, про зверства, что творили обе стороны. Но одно дело услышать о таком, а другое лежать рядом с человеком, что самолично смог столь зверским способом умертвить другого.

«Так, сейчас июнь 1675 года, разница в исчислении лет 5508 – надо же счет я не забыл. И что мне дает эта дата? А ровным счетом ничего! Не историк я ни разу, что тут скажешь».

– Я припоминаю, что свитки прятал с вислыми печатями, крест рубиновый и перстень с печаткой льва гербового. Я ради них в обитель приехал? Чтоб схоронить в месте тайном?

– Да, к настоятелю отцу Михаилу, княже. А где прятал – никому не говори, даже мне. То родовые грамоты твои, тайные, много значат. А что в них написано, не ведаю, не читал.

– Грамоте разумеешь?

– Дьячок научил писать и читать немного.

– Неплохо. А я помню, что писать могу, а как – не знаю, – с деланным безразличием отозвался Галицкий, – вижу, что буквицы выписываю, не думаю что сумею.

– Сможешь, княже, хотя по первому разу будет трудно.

– А тебя как татары повязали, Смалец?

– Так тебя прикрывал, пока ты в своей свитке бурсачей в терн сиганул с мешком. Татарин в тебя из лука стрелу пустил, а я его из пистоля свалил. Ты успел тогда скрыться, за тобой токмо один погнался, а меня конем стоптали. Увернуться не успел, будь сабля в руке, то иначе бы вышло, – в голосе Григория просквозило сожаление.

– Я ведь тоже в свитке бурсачей был, как ты велел, вот и приняли за богомольца. Говорил же тебе, давай саблю свою возьму, из пистоля стрелять тебя научу. А ты мне – вера убивать не дозволяет, – в голосе казака прорвалось до поры скрываемое раздражение.

– Глядишь, вдвоем и отбились бы от нехристей. Ты же княжеского рода, Юрий Львович, должен же в тебе дух воинский сыграть. Не дело это вьюношей учить, науки постигать. Воевать надобно!

– Да, надобно, вон, что с бабами творят…

– А твоя они беда, княже? Дырка чай не замылится! Бабья их участь такая, то мужиков рожать, теперь татарву плодить начнут. Да они все магометанство примут, твари ушлые – на мордах уже написано, постанывают похотливо – татары таких особенно любят. А там если не жонками, то наложницами обязательно разберут.

– А мужики?

– Так они на то и мужики, не казаки! Тоже от веры православной большей частью отрекутся! Потому, что ушлые они больно. За казачьими городками поселились и довольны – от ляхов сбежали, земли много запахали – места привольные! Податей куреню не платят, а казаки их защищают. Вот и поплатились за жадность свою!

– А казаки что…

– А нет здесь казаков, княже – перебили всех татары, а казачата разбежаться успели по дубравам. А баб и девок, кого схватили, ссильничали да потроха взрезали – из казачки рабыни не выйдет, найдет время и прирежет хозяина, его жен и деток! Случаев таких много, вот татары в опаске и держатся, люто нас ненавидят. Кто, княже, вольности хлебнул, в рабах жить не захочет – лучше смерть принять!

– А девок почто на телегах везут?

– Таких не трогают – проверили на девственность всех. Товар дорогой – цена в десять раз больше. Портить его нельзя, за бесценок отдавать придется. И бить нельзя, кормить хорошо нужно – перед продажей всех раздевают, – казак зло хохотнул:

– Как привезут – половина из девок сразу смекнет, что дальше делать. В магометанство пожелают перейти, скажут османам сразу как увидят. И все – дело сделано. Татарва только зубами заскрипит. Их теперь только в наложницы или жены продавать в Царьграде будут. В гаремах пашей русские девственницы ценятся, даже у султанов таких много.

Григорий, такое ощущение, хотел сплюнуть от отвращения, но видимо слюны не оказалось в пересохшем рту.

– А ребятенки малые, тех магометанами сделают, а некоторые в янычары попадут – орты их исключительно из обрезанных бывших христиан составляют. Люто дерутся против нас, как звери! Ладно, княже, давай спать, а то чуть свет в дорогу погонят – а нам силы нужны. Сегодня сбежать лучше не пытаться – татары настороже будут. А дальше посмотрим, может нам случай и выпадет с Божьей помощью.

Юрий долго лежал, не смыкая глаз, и потрясенно смотрел на звездное небо, ошеломленный рассказом своего казака, что княжеским слугой оказался. В голове все смешалось в причудливую картину, о которой он раньше и не знал. Парень чуть слышно прошептал:

– Как все здесь непросто и запутанно…

Глава 11

– Не свезло нам, пан, уж больно татары настороже были, – казак шептал в ухо горячечные слова. Которую ночь они все лежали рядом, усталые до невозможности. Юрий стер ноги, еле шел, поддерживаемый Григорием, крепко бравшим под руки, благо татары разрешили это делать.

– Виданное ли дело – все ночи крымчаки полон свой проверяли, ноги и руки спутывали. Никогда о таком не рассказывали, кто из неволи домой вернулся. Думал, пал в степи будет, кто-то из казаков его устроит, так трава зеленая, ей высохнуть время надобно, а старая видимо весной сгорела. Эх, несчастье какое…

Смалец заскрипел зубами от бессилия. Первые две ночи они ждали возможности сбежать, перегрызя веревки. Однако караульщики оказались бдительными на диво, часто подходили и смотрели на спящих на земле рабов. А потому они просто засыпали, ведь утром нужно было снова идти, а тебя при этом плетью подгоняют.

Какой тут побег под таким надзором?!

Дорога до Перекопа заняла две недели – если бы кто сказал Юрию, что он сможет босыми ногами пройти этот путь под палящим июньским солнцем, спать несколько часов короткой ночью, а уже перед рассветом снова отправляться в путь – он бы категорически не поверил!

Но видимо человек по своей выносливости любое животное превзойдет. Два дня они брели, не встретив на пути ручейков с колодцами – татары давали рабам пить затхлую воду из бурдюков, и то наливали по несколько глотков в плошки. Кормили отвратно – утром засохшая корка хлеба или сухарь, и вечером тоже.

Лишь один раз им кинули обглоданные кости – видимо очередь подошла. Голод терзал настолько люто, что Юрию показалось, что ничего лучше махров горелого мяса он ничего в жизни не ел. Да пару раз за весь поход получили они с Григорием чуть пропеченные на углях коровьи потроха – их тоже съели, несмотря на дурной запашок.

«Князь» с казаком обессилили на пятый день – теперь о побеге можно было не думать, и так кое-как шли. Очевидно, крымчаки это заметили, а потому надзор заметно ослаб, а кормить стали чуточку лучше – днем доставалось по куску давно окаменевшего хлеба.

И плетями перестали бить – и так вдоль дороги оставались мертвые тела, многие умирали прямо во сне. Смерть каждого полоняника теперь была для людоловов сплошным убытком – когда рабов много, их не жалели, убивали непокорных для запугивания остальных. Но теперь зверства прекратились словно по мановению волшебной палочки – степняки умели считать, и каждый не дошедший до Крыма невольник – это неполученные за него серебряные акче или дирхемы.

Гуманные даже стали, до определенной черты, конечно, подтверждая правило – экономика правит миром!

– Бывал я здесь, княже, двенадцать лет тому назад было. Я ведь джурой у твоего отца начинал, он писарем в курене поначалу был, потом атаман его к себе взял – слабый телом, но сильный духом человек. На кресте ему поклялся, что сберегу тебя. Вот только ты немощный и хилый родился, что телесно, что душевно, а потому отдали тебя монахам. Думали, что помрешь ты, и род окончательно пресечется.

Смалец остановился, что-то прошептал еле слышное. А Юрий смотрел на звездное небо, что раскинулось над его головой. И впервые чувствовал себя песчинкой в огромном океане вселенной, что казалась безбрежной. Да степь тоже лишь кажется бескрайной – но ведь за полмесяца дороги они дошли до Перекопа. И он завтра увидит собственными глазами знаменитую турецкую крепость, от которой дошли до 21-го века только остатки чудовищных валов, впечатляющие своими размерами.

И тут Григорий заговорил снова, шепотом, чуть пододвинувшись и обжигая дыханием ухо.

– А я снова к запорожцам ушел – война с ляхами жестокая шла. Так что тебя только наездами короткими видел. Да и не нужен был – чернорясые тебя в оборот взяли накрепко. Вот я и пошел к Ивану Сирко – кошевой атаман он Запорожского войска Низового вот уже пятнадцать лет. Верят ему казаки, удачлив он в походах!

Юрий слушал напряженно – о таком ему Смалец еще не говорил. И теперь стало понятно, что настоящего князя Юрия Львовича он и не знал толком, так пара наездов в год коротких и все, а то и меньше. Так что не мудрено, что избитого и обезображенного татарами Галицкого, к тому же потерявшего память, казак невольно принял за князя. Хотя он бы сам сейчас себя не узнал – усох, осунулся, на голове шрам чудовищный, на лице плеть свои полоски оставила.

– Атаман Сирко «характерник» известный, так казаков называют, что способностями ведовскими наделены. С зубами родился, чем всех соседей до икоты перепугал. Однако отец сказал, что зубами своими он будет врагов грызть – этому поверили. И прав оказался родитель – нет более ревностного защитника православия, чем Иван Дмитриевич. Всю жизнь с татарами воюет, страху на них такого навел, что степняки своих детей «Урус-шайтаном» пугают ночами. Такой он и есть – наш атаман!

Смалец остановился – в его голосе прозвучала гордость – ведь он служил рядом с таким славным воителем. Юрий отвернул лицо в сторону – ему было стыдно, что он это имя в прошлой жизни слышал несколько раз, но не поинтересовался тем, что этот запорожец сделал.

– С утра мы зайдем за Перекопский вал, сам увидишь, какую крепость турки здесь построили. Сбежать теперь нам с тобой не удастся, через перешеек никто не пройдет. Утром все сам поймешь, говорить тебе сейчас не буду. Но не предавайся отчаянию – почти каждый год атаман Сирко в набеги на Крым ходит, и всякий раз удачливо. Может и нам с тобой повезет, молиться ежечасно о том надо.

Юрий в который раз стыдливо притих – кроме «Отче наш» он никаких молитв не знал. А ведь у монахов учился, в бурсе занятия вел. Правда, казак толком не знал, что он там преподавал. Но вот на вторую ночь, узнав, что его подопечный «забыл» почти все молитвы, кроме одной, воспринял известие совершенно спокойно. Сказал только грустным голосом, что такое зачастую бывает – от ударов по голове люди память порой полностью теряют, а иногда умалишенными становятся.

Так что всю дорогу казак его терпеливо учил «Символу веры» и молитвам – Галицкий проявил изрядное рвение, и уже сейчас мог по памяти воспроизвести любую, он запомнил с десяток.

– На Бога надейся, но сам не плошай!

– Верно, княже. До последнего бороться нужно, и на помощь братов надеяться! Они не бросят в беде! А если и не успеют с выручкой, то самому надо бежать из Крыма при любом удобном случае!

– Но как? Ты же сказал, что через Перекоп не пройти. Чонгар? Там через Сиваш переплыть надо. Арабатская стрелка? Через Керчь трудно совсем – на Тамани ногаи!

– Вот и память к тебе начала потихоньку возвращаться, княже, и это хорошо, таким ты мне сейчас нравишься, – удовлетворенно хмыкнул Смалец. – Раньше только одно знал – монахам в рот смотреть, слабый был – думал, не удерешь от конного, а ты смог! И путь тяжелейший выдержал, не скуля и падая, даже меня словом порой поддерживал. Я каждую ночь молюсь – вижу, что дух славных воителей в тебе проснулся! И это хорошо, теперь у меня есть надежда, что мы из беды выкрутимся.

– А как?

– Хитростью брать нужно, причем на Перекопе торговцы ждут. Знаешь, какие работники и слуги самые покорные и послушные?

– Откуда мне такое знать?

– Богомольцы, такие каким ты был. Со смирением и терпением все переносят, за оружие не хватаются, своим хозяевам не перечат и каверзы не устраивают. Потому мы с тобой ежедневно молились на каждом привале, перед закатом и перед восходом.

– Ах, вон оно что?

– Помощь Господня не помешает, да и людоловов нужно обмануть – то за доблесть почитать надобно. И кто-то из татар на нас глаз положил. Нет, никто из них не купит – весь навар с продажи сотникам и беям идет, а простым степнякам утвари бросят, горсть монет или пару совсем никудышных полоняников. Богомольцев тех же – они совсем никчемные, ремесла никакого не знают, да и в хозяйстве не столь рачительные как крестьяне. Калики перехожие. Вот таких неприкаянных сразу же сбывают торговцы. И за море не везут – зачем они там? Зато в любое кочевье возьмут спокойно – беды от богомольцев не ждут!

– Ага, понял. Дождемся момента – порешим хозяев…

– Как порешим? Не понял, – искренне удивился казак, – чего нам с ними решать? Легче зарезать!

– Вот и я о том же, Григорий. Кончать их надо. Только сразу скажу, что на коне ездить не смогу, не умею.

– Да знаю, – хмыкнул казак. – Ноги твои смотрел – никаких потертостей. У монахов порой следы, а у тебя нет – ничему доброму тебя в жизни не научили, раз из твоей головы все разом вышибло. А молитвы от Бога, из глубины души идут, оттого ты их сразу и вспомнил. И знания полезные остались, я про турецкие крепости с городками говорю, которых ты глазами своими никогда не видел. Зато хорошо представляешь, где они находятся – видимо листы смотрел рисованные. Одобряю! Умен, быть тебе войсковым писарем – в отца пошел ты, не всем силой брать.

– А как удирать будем, Григорий, ты так и ничего не сказал мне. Если через Перекоп не пройти?

– Морем! На «чайках» я не раз хаживал, да на стругах. Так что лодку или украдем, или у греков отберем. Лишь бы весла с парусом были, и доплывем до устья Днепра али Дона. А там рукой подать…

Глава 12

«В мое время жалкие остатки былого, а тут руками рабов циклопическое сооружение возвели, «великую татарскую стену», блин! Теперь понятно, почему это разбойничье гнездо до сих пор не придавили – поди, ворвись сюда с войском, когда тут такого нагородили. Потому и Перекопом назвали, что все тут перекопали».

Поперек перешейка был проложен циклопический ров в сорок метров шириной и десять глубиной, а длинной в восемь километров. Сухую каменистую крымскую землю насыпали по краю в виде вала – в результате чего высота земляной стены достигла почти двадцати метров. Если снизу смотреть, от дна рва, то сооружение в обычный девятиэтажный дом будет, никак не меньше – подбородок задирать придется.

Устрашающее зрелище!

– А вон видишь башни, Юрий? За предместьем, то есть «Малым городом», сама крепость Ор-Капу, как турки именуют, или Ор-Капи по-татарски, что означает «ворота во рву». Действительно – на север выходят одни ворота с подъемным мостом, а вот с юга ворот несколько, да и укрепления цитадели, где расположен «Средний город» не столь высокие и внушительные, но брать я бы не рискнул. А «Большой город» вообще одним только рвом окружен, да и зачем – татары ведь на свою крепость нападать не станут с тыльной части, а с севера попробуй еще подойди.

Казак мотнул головой, ощерился, видимо припоминая события давно минувших дней. Глаза его нехорошо блеснули, на секунду прорвалась ненависть, но Григорий тут же напустил на себя прежнюю личину. Так что не знай это Юрий, принял бы его за обычного богомольца – сгорбившегося от пережитых лет, тупого и покорного.

– От моря защищает еще одна крепость, ее называют Ферх-Кермен, то есть «город радости». Глумятся магометане – для рабов тут такую «радость» устроили, хоть святых выноси за порог. Слезами горькими несчастных вся земля здешняя пропитана, оттого и вода в колодцах солоноватая! Пьешь ее, а она горчит, так что вчера мы последний раз хорошо пили. Вечером нас хорошо накормили, чтобы мы выглядели в глазах торговцев здоровыми и крепкими, и цену поднять на пару акче. Но как вступим за Перекоп – то прошлый раз вспоминать будем как пиршество.

Юрия такое открытие не обрадовало – если считать пиром одну единственную сухую лепешку и обглоданные татарами кости, то от обычной пищи, которой будут кормить невольников, они вскоре помрут голодной смертью от непосильной работы.

Действительно, правильно говорят мудрые люди, что все в жизни относительно!

– В крепостях османский гарнизон из тысячи янычар и трехсот татар из охраны хана, по валу стоят караульщики. Здесь больше сотни пушек установлено, в любой момент помощь из глубины Крыма подойти может – а в ней тысячи степняков. Здесь вся орда собирается перед набегом и сам хан тут свои шатры разбивает.

– А кто местным гарнизоном командует, раз янычары тут оборону держат? Турок али татарин?

– Ор-бей из династии Гиреев обязательно должен быть. Он четвертый после самого хана, впереди лишь калги-султан, то есть наследник, и нурредин-султан – следующий по очереди. И лишь за ор-беем визирь и прочие беки, улемы да тысячники с сотниками.

Юрий задумчиво посмотрел на крепость – ее стены вырастали прямо на глазах, словно из-под земли по мере приближения к ним каравана с несчастными невольниками.

Татары радостно скалили зубы с довольными улыбками. Чего их не понять – из похода вернулись с богатой добычей, не приняли смерть от казачьей сабли или пули стрелецкой пищали. Так что можно год в некотором довольстве прожить, а потом в новый набег отправляться за партией «живого товара». А чего не жить за столь высоченными валами, что от любого неприятеля надежно оберегают.

С хода Ор-Капу не взять – крепкий орешек!

– Нас тысяча казаков была, все пешие, сам кошевой атаман командовал. С севера царский стольник Бологов наступал, с конными стрельцами и калмыками – у него воев столько же было. Но неудачно – двое ворот в малый город выбил, а ворваться не смог. А мы темной ночью до того приступа тихо в ров спустились – пластуны по стенам наверх забрались и караульных янычар вырезали. А затем веревки вниз скинули – вот по ним на самый верх вала мы и поднялись. Да к Ор-Копу двинулись, надеясь, что в «Большом городе» все спят и его толком никто не охраняет.

Юрий восхитился – дерзко повели себя казаки с атаманом, спецназ какой-то. И операция умно разработана – демонстративная атака с фронта на цитадель, и обход ее с тыла главными силами.

– Город мы взяли и пограбили, но янычары успели ворота в цитадель закрыть. Ее даже брать приступом не пытались, и так девять казаков потеряли, когда решили с налета вовнутрь прорваться.

Смалец замолк, внимательно рассматривая крепостные стены Ор-Капу – было видно, что казака одолевают воспоминания. Юрия заинтересовала эта история, и он спросил:

– Ты рассказывал, что здесь двенадцать лет тому назад был? И как дело тогда обстояло?

– Пограбили мы город хорошо, подожгли с трех сторон – дым пожарища далеко виден был. Выгнали из него татарву – мужиков порубили, а всех баб и детей пленили, их тысячи две было. Соединились с отрядом стольника Бологова у рва, по лестницам сошли вниз и наверх поднялись. И отходить в степь стали, но медленно шли, полон мешал. Вот тут нас татары и ногаи догнали, жаждой мщения пылали.

– Бой приняли?

– Пять верст шли, отбивались. А потом атаман приказал полоняников рубить – всех искромсали, и живо пошли. Татары взъярились, а что против «огненного боя» они сделать могут – залпами из ружей атаки их отразили. И резво в степь уходить стали, заводные кони ведь были, татарских лошадей много набрали. Ногаи преследовали недолго, а татары сразу же отстали, своих жен и детей хоронить принялись, чтоб до заката солнца успеть – по их магометанскому обряду так полагается.

Смалец замолчал, а Юрий молча пошел рядом, уже не задавая вопросов. Требовалось «переварить» ужасающую информацию – казак совершенно спокойно сказал, что фактически население целиком, пусть и небольшого городка, было уничтожено без всякой жалости.

Да, «людоловы» жестоки, на его глазах они убивали полоняников, устраивали им казни, хлестали плетьми. Да, работорговля отвратна – но татары прагматично свирепы, они торгуют пленниками, большую часть которых не убивают без нужды. А казаки за то им мстят, полностью вырезая всех, кто под руку попадется. Не жалея женщин и детей, стариков – то есть всех тех, кто с ними априори воевать не сможет.

Запугивают?!

Или дело настолько далеко зашло, что между ними смертельная вражда такова, что пошла взаимная резня. Похоже на то – недаром татары казачий городок пограбили, истребив все население поголовно, а потом огню предали. Но в то же время постройки монастыря не тронули, огню не предавали, хотя разорили полностью грабежом.

Почему?

И чем дольше Юрий задавал себе вопросы, тем более тягостной представлялась ему картина происходящего. Казаки и татары воевали друг с другом до полного взаимного истребления. И война эта будет продолжаться и дальше, но никто в ней вверх не возьмет – силы противоборствующих сторон примерно равны.

«Пока не вмешается третья сила, более могущественная. За татарами стоят турки, за казаками Москва. И воевать они будут еще лет двести, а то и больше – точно не знаю. Крым вроде какая-то императрица к России присоединила, не помню, как ее звали».

– Нагло сейчас себя татары ведут, силу почувствовали. В прошлом году гетманом Украины по обе стороны Днепра московиты Ивана Самойловича в Переяславле объявили. Рати собрали и походом на Чигирин пошли, где турецкий ставленник Дорошенко сидит. А без взятия оной гетманской столицы власть над Киевом непрочна. Только поход неудачно окончился, взять город не смогли, как турки с татарами ратью подошли. Воевода Григорий Ромодановский приказал отступать к Черкассам. Османы преследовать стали – Ладыжин и Умань разорили и сожгли в отместку.

– А поляки что же?

– Так они до сих пор в себя приходят после разгрома, мир с османами в Бучаче потому и заключили. По нему почитай половину Украины отдали, и дань в 22 тысячи золотых уплачивать согласились. Но сейчас новым королем Яна Собесского избрали, и снова воевать с османами начали, но опять неудачно. Не те уже ляхи, что с Хмелем и Кривоносом воевали, слабы стали – недаром московиты им восемь лет Киев не отдают, хотя по мирному соглашению давно должны это сделать.

– А московский царь?

– Алексей Михайлович воевать пытается, – отозвался Смалец. – Но тоже ему не везет – от Чигирина отступился, Азов в прошлом году стольник Бологов не взял, а на стругах выйти в море побоялся – там османские галеры выход из Дона запирали. А татары стали набеги устраивать, под один из них мы с тобой и попали. А теперь война будет – турки в силе тяжкой под Очаковым собираются, и как только с поляками вдругорядь замирятся, то двинутся на Чигирин, в помощь гетману Дорошенко, а оттуда на Киев пойдут.

Юрий только головой потряс – настолько его удивил политический расклад, данный простым казаком…

Глава 13

«Все – моего терпения время истекает, твари проклятые, кровососы, вас всех как клопов поганых, давить надо без всякой жалости!»

На глаза навернулись слезы отчаяния, Юрий кое-как сглотнул вставший в горле комок. Никогда в жизни он не представлял, насколько тягостна рабская участь, зато теперь на собственной шкуре испытал все ее прелести, вбитые в спину плетью.

– Теперь я понимаю, почему казаки вас всех режут без разбора – вы такую кару заслужили целиком и полностью!

Галицкий под нос пробормотал слова ярости, страшась, что его кто-то подслушает. И стал припоминать прожитый месяц, представлявший собой одну тягучую черную полосу.

Их с Григорием продали еще на Перекопе, стоило вступить в «Большой город», обычное скопище мазанок под громким названием. Там двух «богомольцев» сразу же купил старый татарин, с бородавкой на носу, тремя козлиными волосками на подбородке и заячьими усами. И сразу же, хорошо привязав к повозке, неспешно погнали в далекий Кезлев. О наличии такого городка в Крыму Галицкий не имел ни малейшего понятия.

Смалец оживился, сказал только, что турки называют город Гезлевым, и бежать лучше всего оттуда. Пронырливый оказался казак, натянувший на себя личину простачка – через день уже знал, что попали они к татарину, что кочевал поблизости от города. По выжженной солнцем степи шли неделю, делая небольшие переходы и устраивая долгие стоянки у редких колодцев. Гнали скот – большую отару купленных у ногаев овец, и несколько быков из русских трофеев, дошедших до Крыма.

И после долгого перехода оказались, к величайшему удивлению Юрия, на месте, где в будущих временах должен был стоять город Евпатория! Вот такой оказался Кезлев!

На окраине городка Ахмед, а так звали хозяина, имел дубильню, где выделывались кожи. От местного «производства», когда Юрий впервые на него попал, шел настолько вонючий запах, что стало понятно, почему кожевенников изгнали далеко от селения. Вот здесь, в компании трех крепких, но угрюмых рабов, и оставили Смальца – тот имел крепкие пальцы, чтобы мять извлеченные из чанов шкуры. Проверили на эту работу Галицкого, но тот оказался настолько слаб, что был с позором изгнан из дубильни, чему поначалу обрадовался – жить в пропитанном вонью помещении совершенно не хотелось. Лучше на степном, привольном воздухе…

Если бы он тогда знал о том, что его ждет!

Вблизи от Кезлева, верстах в десяти, оказались владения Ахмеда – там у него было родовое стойбище. Юрий поначалу с интересом рассматривал две юрты – в одной проживал хозяин, в другой находился его гарем. Татарин имел две жены, одна другой страшнее и мерзостней, старую и чуть по моложе, а также красавицу дочку лет четырнадцати, с ласковым именем Зульфия. И еще одного сына, совсем юнца, что с пастухами аратами постоянно пас скот – тысячная отара овец и большой конский табун все лето передвигались по огромному кругу, от колодца к колодцу.

Вообще-то сыновей было трое – но двое, уже женатые, погибли в набеге, причем от казацких сабель. К таковым неприятностям работорговцы во многих поколениях привыкли, неизбежные риски в профессии, так сказать. И восприняли стоически, как предначертанную судьбу – кисмет!

Все в воле Аллаха, а потому нельзя роптать!

На безутешных зрелых вдовицах срочно оженили паренька, что стал приемным папашей трех деток как бы в нагрузку – абсолютно прагматичный подход, раз калым давно уплачен.

В селении их не было – кочевали с юным супругом в кибитке, так сказать, разделяя его в трудах, и к лучшему – иначе бы Юрию совсем плохо стало. Ибо две оставшиеся мегеры изводили его всячески, лупцуя палками за любую вину, вольную или невольную, но чаще ими придуманную. А так как обе бабищи были вздорные, то избиения шли несколько раз на дню. Без выходных и проходных, как говорится!

– Урус, ты где, собака паршивая?!

Галицкий моментально вытер выступившие слезы рукавом грязного и дырявого халата, машинально поддернул изодранные ветхие шаровары, и выскочил из глинобитного сарая, в котором занимался «шибко умственной работой», как он ее с усмешкой называл – укладывал кизяки на зиму. А еще он их ежедневно готовил – процесс оказался несложный, но противный, однако лучше чем в дубильне.

– Да, госпожа, я здесь! Кизяки укладываю!

Юрий склонился в поклоне перед старшей ханум. Толстой, с черными усиками над верхней губой и недовольно сжавшимся в куриную гузку ртом. Она была старше своего мужа лет на пять, а потому к пятидесяти годам еще не подошла. Просто тут люди выглядели намного старше, чем в его времени, и многие сорокалетние считались стариками. И все просто – раз внуки есть – значит, к тебе уже подступила старость.

– Кизяки укладываешь?

Голос бабищи, которую Юрий мысленно обозвал «Лошарой», чуть подобрел, но самую малость – она день напролет наблюдала за рабом, всячески подгоняла гяура и считала, что если он остановился передохнуть хоть на немного, то является преступником.

– Пойдем, посмотрим, как ты их уложил, пес!

– Хорошо, моя госпожа!

«Это добрый знак, что она меня собакой называет. Если бы гяуром окликнула, то все, писец – отведал бы палки», – Галицкий с тоской посмотрел на увесистый дрючок в руках пожилой женщины, которым уже много раз его охаживали на удивление крепкой рукой. Плохо то, что увернуться от ударов было нельзя, как и прикрываться рукой.

В первый раз по незнанию он сделал это, за что был вначале нещадно избит татарами. А потом выдран плетью хозяином с предупреждением, что следующий раз за непокорство его просто охолостят как барана, без всяких затей, чтоб послушным стал.

Такая перспектива ужаснула парня, и он стал на диво покладистым – все же лелеял надежду вырваться из рабства и жениться, заведя детей – на это несколько раз намекал Смалец.

– Так идем, пес!

– Да-да, хозяйка!

Юрий заторопился – в душе радуясь что многочисленные мазанки привел в порядок. Сейчас они все пустые, но к зиме в них загонять для окота будут овец и жеребых кобылиц ставить. Вот тогда ему работы многократно прибавится – ибо татары пастухи ничего делать не станут, когда есть в подчинении хотя бы один христианский раб.

А таковых в стойбище было трое – сам Юрий, малец-валах, речи которого он не понимал, а татарских слов для общения не хватало. И русская девица по имени Варвара, пригожая, крепко сбитая, грудастая. Ее можно было бы назвать красавицей, если не обращать внимания на покрытое рытвинами лицо, на которое даже смотреть неприятно. Впрочем, с ней он не общался ни разу – запрещено под угрозой немедленной кастрации. И это не шутка, как могло бы показаться в 21-м веке, а спокойное предупреждение о наказании, которое последует неотвратимо.

– Так, вижу, что действительно уложил все правильно. Тебе не в Ису надо было верить и поклоны бить, а работать! А так ты ничему не научился, бездельник. Ничего, я не таких невольников заставляла работать, и тебя научу! Снимай штаны!

– Зачем, госпожа…

От такой команды Юрий опешил, попробовал спросить, не поняв, зачем нужно оголяться. Но осекся под грозным взглядом ханум, которая стала поигрывать увесистой палкой. Понимая, что играет с огнем, он приспустил шаровары и стоял молча, отчаянно краснея.

– А «он» у тебя ничего, потому делом сейчас займешься!

Хозяйка подошла к нему вплотную и уцепила крепкими пальцами «хозяйство». Галицкий стоял окаменевший от накатившего страха, ни жив, ни мертв, а в голове билась отчаянная мысль – «а вдруг сейчас мне все оторвет старая сволочь?»

Старая ханум не оторвала съежившийся до размеров наперстка «отросток», вышло все гораздо хуже – она наклонилась над грудой кизяков, спустила шаровары и подняла полу халата – Юрий смертельно побледнел, увидев в потемках сарая, в одиноком солнечном луче дряблую женскую задницу впечатляющих размеров.

– Я не могу, госпожа…

– Я тебе не нравлюсь?!

От грозного рыка у Юрия ушла душа в пятки. Он прекрасно понимал, что может ее здесь прибить, но то, что потом сделают с ним татары и представить боялся. Степняки были очень большими выдумщиками по части различных казней и мучительств, он уже на них насмотрелся. И становиться жертвой экспериментов категорически не желал.

– Нравишься, ханум…

– Тогда что стоишь? А, у тебя не встает?! Это хорошо, бею Кезлева молодой евнух в гарем нужен, старый совсем ослеп, не может никак справится всего с шестью женами и наложницами. Ты его заменишь, завтра же за тобой приедут нукеры бея…

– Нет, нет, госпожа, он уже встает! Ты прекрасная ханум, лучшая роза Крыма, достойная цвести в садах Бахчисарая, Стамбула и Иерусалима. Ах, как ты прекрасна в стихах поэта, страдающего от импотенции и больного гонореей – он был бы рад утолить твои желания!

От дикого страха Галицкий стал лихорадочно молотить всякую чушь, стараясь выиграть хоть немного времени. Для спасения самого драгоценного, что у него осталось – превращаться в евнуха бея, да попасть под власть полудюжины озверелых от сексуального голода женщин (бей преклонных лет старик – он его раз увидел с расстояния), Юрию категорически не хотелось. И хотя у него давно не было женщины, но сейчас он абсолютно не испытывал возбуждения, а лишь липкий страх.

– Ты говоришь как настоящий поэт! Мне сказали, что ты в медресе пророка Исы не только учился, а еще и учил. Первый раз вижу образованного гяура, и, надеюсь, в последний!

– О нет, госпожа, я постараюсь утолить страсть в твоих чреслах и разбудить костер познания! Просто день был тяжелым, а меня плохо кормят. Ведь если ветки не подбрасывать в пламя костра, то оно погаснет. Но если кормить огонь хорошим кизяком, то он сотворит чудеса и согреет уставшую от житейских хлопот прекрасную пэри.

Прозвучавшая угроза в голосе ханум была настолько явственной, что Юрий выдал чуть ли не соловьем любовную руладу. И отчаянно краснея и матеря себя последними словами, приступил к ублажению старухи, используя знания из отдаленных времен…

Глава 14

– Вот и стал ты жиголо, князь, – Галицкий зло хохотнул, и принялся отплевываться, что делал каждое утро на протяжении вот уже месяца. Но плюйся, не плюйся – Юрий постоянно ощущал, что влез в какое-то дерьмо, от которого ему вовек не отмыться.

И тем более болезненным было ощущение от того, что его рабская участь значительно облегчена, если сравнивать с первым месяцем пребывания в неволе. Тогда его избивали каждый день, на теле сплошные синяки, проснуться для него утром стало величайшим страданием. Вечно не выспавшийся и голодный, он месил ногами центнеры дерьма с пересыпанной травой и соломой, и потом лепил из них «куличики» голыми руками, потеряв всякую брезгливость в «производственном процессе». Метался по стойбищу как угорелый, пытаясь все успеть сделать – и все равно получал палкой по хребтине без всякой жалости.

«Ты никчемное существо в этом мире, князь. Ты даже кизяк лепить не умеешь – сейчас пацана из города привезли, совсем малого, а он за день их налепил вдвое больше, чем ты. И управляется на диво быстрее, и две этих упырихи его палками не бьют, довольны!

Правда и тебя не бьют, только пару раз от старика перепало, когда сюда приезжал проверять. А бабы его быстро выпроваживают, чтоб не мешал утехам прелюбодейским. Сбылась мечта моего подросткового дрючуна – я почти каждую ночь провожу в гареме с двумя телками, обучая их ремеслу из фильмов «дас ист фантасиш». Пожалуй, это единственное ремесло, что ты умеешь делать в этом мире, и самое прибыльное, господин проститут… Или мужского рода как звучит проститутка?

Ты даже правил грамматики не знаешь! Какая с тебя польза в этом мире, кусок свиного дерьма!»

Галицкий растянулся на вполне приличной кошме, а не той ветоши, по которой скакали блохи вприпрыжку – эту он хорошо выбил. Халат и шаровары у него были хоть и потрепанные, но вполне сносные, и даже приличные, в сравнении с одеяниями других рабов. Да и в отдельном сарае жил, почти как белый человек среди негров – читал в детстве книгу о страданиях чернокожих, правда как она называлась и о чем там шла речь, не помнил совершенно, как не пытался.

– Хоть так жизнь изменилась, будем считать, что к лучшему, – Юрий пододвинул плошку – там было целое богатство, немыслимое для любого раба. Горсть изюма, немного халвы, кусочек чего-то сладкого, похожего на пастилу – сегодня баба расщедрилась, та, которую он «Кощеем» нарек. Худая как жердь, видимо, глисты целым батальоном завелись, совершенно плоская, без грудей немочь, но мать красавицы Зульфии.

– А изюм вполне хорош, и без косточек!

Юрий прожевал горсть, сыто рыгнул. Кормили теперь его не сказать чтобы хорошо, татарки давали ему все то, что сами ели, как говорится, с собственного стола. Только кушали они не охти – баранина да, ее варили чуть ли не каждый день – вначале казалась очень вкусной, а теперь слишком жирной. Лепешки пресные, брынза, часто перепадал кумыс. Пойло из перебродившего кобыльего молока показалось отвратным, но потом привык как то, теперь даже вкусным находил и немного бодрящим.

Сладости, типа содержимого плошки, ему перепадали часто – татарки отдавали их ему постоянно, подкармливали вкусненьким, чем могли, дабы «пламя любовного костра не угасло».

– Не жизнь, а ягода-малина, только на душе чего-то дюже сильно погано. Будто сволочь я последняя, и дела творю подлые!

Юрий в очередной раз отплюнулся и мучительно покраснел, припоминая, что было прошлой ночью. Какое-то свингерство сплошное, барахтанье в клубке, потные тела теток, которым он задал жару. Поначалу он все никак не мог толком раскрепостится, но с каждым днем становился все уверенной – а татарки с самого начала не стеснялись, изголодавшись по любовной ласке – Ахмед, из того разговора, что понял, два года не ночевал в гареме…

– Тебе веру нашу принять надобно, Арыслан могучий, – «Лошара» провела пальчиком по его груди, горячее дыхание обдало ухо. А вот «Кощейка» привалилась на его ноги, играясь с неким органом, которым он сегодня ночью доставил им немало удовольствия.

Странно, но сейчас он не испытывал отторжения к теткам, привык что ли – да и они начали доставлять ему немалое удовольствие, творя порой то, отчего девчонки в его прошлой жизни отказывались. Да и не такие они и старые оказались – ханум на четырнадцать лет старше, а «кощейка» всего на пять. Да и речи татарской его научили, и по-русски болтали при этом – он такой язык научился понимать, да и сам на нем говорить стал неплохо – видимо, в языковую среду полностью погрузился.

– Ты наш Лев, никуда мы тебя не отпустим, услада телес и души наших, – вторая хозяйка принялась целовать ему ноги, иной раз тщательно вылизывая – ее острый язычок начал возбуждать порядком измотанного ночной баталией «льва». Этим именем его стали именовать обе татарки, глаза которых подозрительно заблестели в ночной тьме.

– У тебя будет лавка в городе, а наставником в вере мулла. Сын тебе товара всякого из походов привозить будет, а ты торговать ими беспрепятственно. А как старый Ахмед умрет, болен он сильно, до зимы не доживет, то мы тебе еще дубильню отдадим, наш повелитель, и женами тебе верными станем, обещаем.

– Да, это так, могучий Арыслан. Ты ученый человек, в медресе учился – грамоту освоишь, тебя толмачом бей возьмет – почтенным человеком станешь. Ты ведь к вере правильной душой потянулся своей, в заблуждениях Исы пребывая, и жизнь новую в Кезлеве начнешь!

«Кащеюшка» замолчала, и принялась творить языком всякие непотребности, которым он ее терпеливо обучил. Творчески подошла женщина, так что вскоре он замычал от удовольствия. А старшая ханум тоже в стороне не осталась, самое горячее участие в забавах приняла, а как он ее обхаживать стал, так ладонь укусила, которой он ей рот прикрыл. А то могла бы своими криками все стойбище разбудить…

«А что я теряю?!

Княжеский титул, который мне никогда не светит!

Деньги? Десяток золотых, перстень и рубиновый крест невелико богатство в сравнении с лавкой и дубильней. Торговля она завсегда прибыльна, дело мне знакомое, вряд ли прогорю.

Стоп-стоп!

Ты забыл, парень, что бесплатный сыр только в мышеловке бывает. Да, жизнь у тебя станет спокойной, бабы под боком, наложницу купишь, как многие тут делают, кто веру меняет. Тогда почему другие от веры своей не отказываются?

Тот же Смалец смерть предпочтет принять за нее!

А тебе не кажется, Юрий Львович, что ты окончательно в подонка превращаешься?!

Ты от своей никчемной струсил, за жизнь цепляться стал, скулить как щенок. Ты ведь предашь все, что сможешь. Ты их ведь ненавидел, а теперь рассматриваешь союз с ними – всех предаешь, не задумываясь. Зачем ты вчера парня пнул, который тебе услужить хотел?

Ты власть почувствовал, над другими беспомощными рабами покуражиться захотел?!

Каким же ты мерзавцем становишься!»

Внутренние голоса перепирались между собой недолго – Юрий присел на кошму и надрывно застонал – еще никогда в жизни ему не было так мучительно стыдно. Он припомнил фильм про запорожских казаков, где один из «лыцарей» предал братьев и пошел против них в бой, ради прелестной полячки, что смотрелась просто шикарно.

– Там ради красавицы, а тут для двух теток с лавкой и дубильней?! Трусливый скот ты, а не князь. Узнай предки, что я попытался задумать, так изрубили бы на куски. Это в прошлой моей жизни веру меняют, как хотят, и новые ценности прививают. «Радужные» в моде, куда мир там покатился?! Семьи разрушаются, «фемки» и ЛГБТ из всех щелей прут – агрессивные, а людей не по делам судят, а по деньгам.

Как же пакостно на душе!

Юрий застонал и упал на кошму, чувствуя, как в глазах расплываются слезы. Ему стало по-настоящему стыдно, что он чуть не встал на путь предательства. Но тут промелькнула мысль:

«Ты принял решение – так иди до конца. Жизнь есть постоянная борьба, в которой человек проверяется на излом!

Они твои враги, нет общечеловеческих ценностей, искать их бесполезно. Просто ты этих баб на секс подсадил, а они оголодавшие. Вспомни, как эти две твари тебя палками охаживали?!

Припомнил, как ты хотел их растерзать?!

Так что врага не грех обмануть, воспользуйся их доверием себе во благо. Готовь побег, Смалец ведь ждет от тебя помощи! А ты тут в неге и удовольствиях расплылся!»

Юрий жестко усмехнулся – теперь он знал, что ему делать. Он подошел к углу мазанки, отколупнул глину и достал деревянный крестик, который сам сделал. А три тонких веревочки в гайтан превратил, тщательно их свив между собой. И решительно надел на шею…

Глава 15

– Ахмеду за обиду и рабыню акче щедро отсыпали, да и я от этой страшилы давно хотела избавиться. Так что отнеси ее в степь, Арыслан, и брось там, волкам и собакам есть тоже нужно!

Глаза ханум блеснули, и Юрий понял, что под видом просьбы он получил приказ, причем категорический. Все правильно, его обязательно проверяют на «вшивость», насколько будет стоек в той вере, которую готовится принять. А потому Галицкий натянул на губы циничную улыбку и понимающе посмотрел глазами на старшую жену Ахмеда.

– Все сделаю, как ты сказала, ханум. Живое мясо для шакалов всегда будет лучше мертвечины.

И сразу же отвернулся, чтобы татарка не увидела его сощурившиеся в ненависти глаза. Немного постояв, он отправился за мазанки – там лежала умирающая русская рабыня, та самая, с рябым некрасивым, даже отталкивающим лицом, имени которой Юрий так и не узнал.

С ней случилось несчастье – пять дней назад попалась двум крымчакам, и ее изнасиловали. Видимо, она или сопротивлялась, или ударила кого-то, но ее избили, причем страшно. Лежала в мазанке без сознания, металась в горячке и мучительно умирала, от тела исходил страшный запах гниющей внутри плоти.

С утра несчастную за ноги вытащили из сарая и бросили на землю, и вот теперь Юрий получил страшный приказ. Для проверки, очевидно – женщины нутром чуют мужскую ложь, а последние дни он только и занимался лицедейством. Еще бы – ему удалось проникнуть в сарай, где Ахмед держал всякие вещи, награбленные его убитыми сыновьями в набегах. И там отыскал два клинка – один с узким лезвием, типа стилета, а другой массивный тесак, которым человека разрубить можно. А еще одежду татарскую, халат с шароварами и сапоги, примерно по ноге Смальца.

А вечером все отнес в балку, благо надзора за ним не было, и последние две недели он свободно гулял по степи – стоило только выразить желание принять ислам.

Тайник Юрий выкопал заранее – уложил там все вещи и оружие. Добавил узелок с продуктами в дорогу, что тоже своровал – куски вареной баранины, кислый сыр, несколько лепешек, да сласти, которыми его наделили хозяйки. Добавил небольшой бурдюк, налил в него воды из колодца.

Бежать он решился этой ночью – за пару часов дойдет до дубильни, там разбудит Смальца, рабов не охраняли. Лодки видел на берегу – бери любую и отплывай. Если будет караульщик, то Смалец его зарежет – в халате казака примут за татарина. И они отплывут в море сразу.

А там как повезет!

Наивный план – но Юрий не желал больше оставаться рабом, чувствуя, что пройдет еще немного времени, и тогда предаст все и вся на свете. Да и пропажи вскоре обнаружатся – а подозреваемым станет он, ибо никто другой из невольников таких возможностей не имеет.

– Бедная, бедная…

Юрий заскрежетал зубами, глядя на лежащую в беспамятстве девушку. От нее шел тяжелый запах, живот вздулся, губы заметаны белым. Несчастная умирала, причем до ночи вряд ли дотянет. Он наклонился, размышляя, как потащить несчастную. За ноги не хотел – головой начнет биться по земле. А потому Галицкий крепко зацепил ее под руки и потащил легкое тело, стараясь не морщиться от запаха.

Спустившись в балку, и пропав из видимости, он поднял несчастную на руки, и понес к заранее выбранной каменистой расщелине, вполне просторной, чтобы в ней уместилось тело. И засыпать там землей и камнями, чтобы зверье не погрызло.

Идти было недалеко…

– Тебя как зовут?

От слабого голоса Галицкий подскочил и обернулся, сжимая в руке стилет. Девушка смотрела на него пронзительно синими глазами на смертельно бледном лице. И ответил:

– Юрий Львович Галицкий.

– Я так и думала… Сын ты боярский, не калика перехожая… Хитрил ты все время, татарок обманул… Вон нож в руке держишь. На побег решился?

– Да, сегодня ночью уйду. А тебя как зовут?

– Варварой… Сельцо Репьевка, под Острогожском… Батюшка мой там однодворец, в полку служит солдатском… Оттуда злыдни умыкнули… два года прошло…

– Я запомнил, буду там, расскажу.

– Умираю я, нутро все горит… У тебя крест есть?

Юрий расстегнул халат и снял гайтан с деревянным крестиком. Вложил в холодеющую руку девушки и все понял – рецессия у нее началась, когда смерть отступает на чуток и дает короткое облегчение от мучений. А затем наваливается в последний раз…

– Сними мой, а этот надень…

Юрий потянул у нее с шеи шнурок – бережно вытащил простой медный крестик. Затем надел на тонкую шейку свой гайтан, спрятал деревянный крестик под изорванной тканью и застыл, смотря печальным взглядом на умирающую Варвару.

– Поцелуй меня… Не побрезгуй…

– Что ты, Варенька, говоришь, милая.

Юрий наклонился и поцеловал девушку в холодные губы, что начали синеть прямо на глазах. И услышал тихий шепот, который издает уходящая из тела душа:

– Отомсти за меня нехристям… Брат ты мой названный… во Христе…

По телу Варвары пробежала короткая судорога, девушка чуть выгнулась и замерла. Широко открытые глаза смотрели в голубое сентябрьское небо, по которому плыли несколько облачков.

Юрий опустился на колени перед усопшей на колени и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца – и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, еще раз поцеловал девушку, и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.

– Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.

Он положил тело в расщелину и стал закрывать ее камнями. Трудился как заведенный, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.

– Не знаю, смогу ли убить ножом – ни разу такое не делал. Стрелять – стрелял, но то была война – не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, еще бы раз так сделал. Будь автомат – перестрелял бы всех, и не вздохнул. А тут придется клинком по живому резать…

Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть – она одолевала его, причем не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах – и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом.

– Что ж – сегодня и сведем счеты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…

Приняв решение, Юрий уселся на камень, мучительно захотелось курить. Хотя он думал, что избавился за время рабства от этой дурной привычки. Нет, снова захотелось глотнуть пахучего дымка, и настроиться. Так Галицкий раньше всегда делал, когда понимал, что придется стрелять – во время сделки всякое могло быть…

Юрий шел к стойбищу решительным шагом, хотя с каждой секундой, увиденная там картина нравилась ему все меньше и меньше. Во первых, из гаремной юрты раздавались жалобные причитания жен, а рядом с ней высилась груда разнообразного барахла, что было раньше в распоряжении ханум, и небрежно разбросано по гарему.

Но ведь не отъезжать они собрались?!

Тем более, когда старик Ахмед, их властный муж стоит посередине с самым грозным видом, вцепившись в рукоять сабли.

А вот и во-вторых!

С хозяином четверо татар пастухов с плетьми и арканами, с решительными злобными лицами. И малец валах рядом крутится, а ведь с раннего утра паршивца на стойбище не было, сбежал куда-то. А ведь за такое дело ханум могли и прибить.

Юрий прикусил губу – он понял, что маленький подлец сбегал к кибиткам и рассказал старику о творящемся прелюбодействе и похищенном оружии. Если только второе случилось, то гарем не был бы столь ограбленным, и женщины бы не выли отчаянно и тоскливо. А если не сообщил о украденных ножах, то татары не вооружились сами до зубов и не припожаловали целой бригадой на разборки со «стрелкой».

– Сейчас начнется бой, мне в нем не выжить, – прошептал Юрий, сжимая рукоять спрятанного в кисти и рукаве халата стилета. С тоской взглянул на небо – по нему плыли два облака. Посмотрел на степь – к стойбищу скакали несколько всадников.

– Подмогу вызвал, тогда нападать нужно первым, – прошептал Юрий, чувствуя, как забурлил внутри адреналин. Он натянул на лицо рабское выражение и посеменил к Ахмеду, упав за десять шагов на колени, и уткнувшись головой в пыль…

Глава 16

«А вот и хрен тебе, пастушок, я все же не раз дрался», – перед глазами была видна протянувшаяся к нему тень, и в этот момент не поднимая склоненной перед Ахмедом головы, Юрий напряг мышцы. И когда пятно тени на земле протянулось к нему, метнулся в сторону. И успел вовремя – аркан накрыл лишь место, где он был долю секунды тому назад.

Ударить степняка клинком в живот не получилось, зато лезвие полоснуло крымчака по лицу – брызнула кровь, раздался истошный вой. Юрий лягнул взад, что твой конь, и попал каблуком во что-то мягкое – сдавленный стон послужил ответом на вопрос – а так ли удачливы татары в рукопашной схватке, где все средства хороши.

Татары расслабились, видя склонившегося перед повелителями раба. За что и поплатились, в свою очередь став объектом атаки невольника, которого заранее посчитали никчемным противником. Но они были воинами, участвовали в набегах, а потому быстро пришли в себя. И роли мгновенно поменялись – Юрий с отчаянием в душе понял, что его не станут рубить саблями, а жаждут взять живьем. Потому достать клинком третьего противника не получилось. Жилистый татарин отскочил в сторону, Галицкий попытался пырнуть противника стилетом и почти дотянулся, располосовав халат. И на этом схватка закончилась – взбунтовавшегося раба ударили по кисти, выбив оружие, а затем огрели клинком плашмя по голове.

– Загрызу, бакланы позорные…

Юрий только рычал, пытаясь даже кусаться, но его повалили на землю. И стали топтать ногами, пинать по ребрам и голове. Сколько шла ожесточенная схватка, он не помнил, потеряв сознание…

– Якши, урус, – Ахмед вытер рукавом халата вытекавшую из разбитого носа кровь. Юрий удовлетворенно хмыкнул – на кулачках татары оказались ему не противниками, судя по внешнему виду оппонентов. Хозяину он разбил нос, его главному арату посадил синяк под глаз, еще один пастух заметно прихрамывал, а другой, совсем молоденький татарин, баюкал поврежденную руку, шмыгая носом. А вот пятого степняка, которого он полоснул клинком по лицу, не увидел, но, судя по запекшимся в пыли лужицам крови, досталось тому крайне серьезно. Может быть станет одноглазым, что немало грело душу – хоть не зря погибнет.

В том, что его убьют, Галицкий не сомневался, причем понимал, что вначале будут жестоко мучить. Он лежал совершенно голым на деревянных жердях, положенных друг на друга в виде буквы Х. Запястья и лодыжки были крепко привязаны кожаными ремешками к концам этого «андреевского креста», что станет для него местом казни.

– Ты обманывал меня, урус, – прохрипел Ахмед, поигрывая ножом, – ты мерзкий осквернитель гарема правоверного, колдовством своим соблазнивший чужих жен, что славились верностью мужу…

– Протри глаза, рогоносец!

– Что?! Рогоносец?

Татарин машинально потер ладонью глаза, затем схватил себя рукою за лысую голову, шапку в пылу схватки он потерял. Ощупал, его лицо исказилось одновременно радостью и ненавистью.

– Но у меня нет рогов!

– Они у тебя могли бы вырасти, – Юрий говорил предельно серьезно, хотя, несмотря на трагическое положение, в котором он оказался, с трудом сдержал рвущийся наружу смех.

«А ведь он верит, что я немного колдун, может, стоит на этом сыграть? Или хотя бы выиграть немного времени – люди в это время слишком суеверны, таким не грех воспользоваться».

– В твоих женах поселился дух шайтана, они были драчливы и сварливы – я просто изгнал его из них, и они стали добры к тебе, почитая тебя как мужа, и Аллах оказался к тебе благосклонным.

– Как ты мог изгнать шайтана?! Ты ведь в Ису веруешь!

– А разве пророк Иса не почитаем правоверными? В Христе есть святость – вот и удалось изгнать с ее помощью из них шайтана.

– В твоем «стручке» святость?! Не смеши баранов на пастбище, нечестивец!

– Причем здесь мой «стручок»? Он лишь бич, с помощью которого избивают одержимого, выгоняя из него беса.

– Якши, – татарин расплылся в улыбке, которая очень не понравилась Галицкому. – Ты изгнал из моих жен, храни Аллах, шайтана. Так?

– Так! Я изгонял лишь беса, – осторожно произнес Юрий – оскал Ахмеда его начал потихоньку ужасать.

– Вот и хорошо, я благодарен тебе за это урус. И в знак почитания твоей услуги, пусть твой «бич» останется в моем гареме навсегда. Я его возложу на самое почетное место, и пусть мои жены каждый день на него взирают, помня, что с его помощью изгнали из них шайтана. Ты умрешь, но твой «кнут» останется после тебя.

«Ни хрена себе перспективочка! Если и умирать, то только не оскопленным евнухом», – пронеслась в голове мысль, и Галицкий ухватился за нее, негромко, но твердо сказав:

– Шайтана изгнал крест, а не мой «кнут»!

– Я возьму твой крестик и положу его под твой «бич», – ухмыльнулся татарин. – Это добавит рвения моим правоверным женам, которые увидят посрамление символов Исы – ведь они выполнили свою роль, изгнав из них порождение шайтана!

– Бесы могут вернуться…

– Нет, уже никогда не вернуться, урус – я буду стегать их вот этой плетью. Я хорошо запомнил обряд изгнания шайтана!

– Но я не могу без креста, он должен быть всегда со мною!

– Он с тобой и будет, урус, теперь навсегда, до последнего часа жизни, – Ахмед усмехнулся волчьим оскалом.

«Не я, а он издевался надо мной, хитрый и мерзкий старик», – в голову набежала мысль и в этот момент грудь пронзила боль, татарин приступил к ужасающему действу. Орудуя кончиком ножа, он старательно вырезал кусок кожи на груди Галицкого.

«Только не стонать, нельзя показать ему страх. Старая сволочь оказалась не суеверной, так что не стоит больше разыгрывать колдуна», – боль накатила страшная, мысли улетучились. Но Юрий не стонал, накрепко сцепив зубы, и сжав кулаки.

– Кожицу отдам женам – они ее сохранят по твоим «бичом», ха-ха. Хорошая выйдет для них память! А ты теперь имеешь знак креста на груди – и носить его будешь до конца своей никчемной жизни! Впрочем, не горюй, урус, она будет не очень короткая, постараюсь чтобы ты несколько дней подыхал в мучениях. Я тебе позора своего не прощу, сластолюбец похотливый, ко мне в гарем каждую ночь проникавший.

Ахмед прямо задохнулся от сжигавшей его внутри ярости. Глаза горели огнем ненависти, а на губы опять наползла отвратительная улыбка. Старик ухватил пальцами его «мужское достоинство», сжав его до боли, словно желая вырвать с корнем.

– Я тебя сейчас выхолощу и оскоплю собственной рукой, дабы обиду смыть…

– Ты только и можешь холостить, – Юрий усмехнулся, хотя ему было до ужаса страшно. Но он продолжал хотя бы внешне сохранять невозмутимость, не желая вымаливать пощаду, которую все равно не дадут. К чему тогда унижаться и выпрашивать милость?!

– Жаль, у тебя сабли не было в сарае, только ножи. Повезло тебе старик – будь добрый клинок, я бы тебя с твоими пастухами во дворе изрубил бы в куски. Вы же не умеете драться как воины – с голыми руками вас всех побил – тебе нос в кровь разбил!

– Ночью хотел всех убить, гяур?

– Зачем? Я не разбойник, а воин. Днем бы зарезал одного, взял бы саблю, и посек бы всех. Вы мне не противники. На коне, и с луками, то да – тут вы бы победили, а на земле стоя, да на саблях – изрубил бы всех. Не веришь? Мы можем попробовать!

– Обмануть урус хочешь? Я не стану с тобой биться, ты нас можешь зарубить, хотя в такое раньше бы не поверил. Тем больше нам славы, что мы одолели такого воина как ты. Юз-башы ты, урус, не меньше – нагло повел себя! Может и так!

Ахмед впился в Юрия глазами, горящими ненавистью. Галицкий продолжал сохранять невозмутимость на лице, пытаясь спрятать растущий в душе снежным комом ужас. Он понял, что сейчас его начнут резать, и, старался придумать, что можно сказать если не для избавления от мук, то хотя бы получить отсрочку.

– Сотник, значит, я угадал, урус! Что же, не так мне позорней, что ты осквернил моих глупых жен. Но я тебя сейчас выхолощу, ты в моих руках, без сабли – так что сделаю все что захочу.

Крепкие пальцы оттянули плоть так, будто хотели ее оторвать – в отчаянии Галицкий прохрипел:

– Постой!

Часть вторая. Свобода

Глава 1

– Постой!

Рука с ножом дернулась, сделав даже не надрез, порез. Татарин остановился, внимательно посмотрел на Юрия. Тот, скривив потрескавшиеся губы, негромко произнес хриплым голосом, продолжая силой воли сдерживать рвущийся наружу страх:

– Ты прав, только я не сотник! Я князь Юрий Львович, мои пращуры были королями Галичины и Людомерии, вот только триста лет как потеряли родовые земли. Кто я на самом деле могут подтвердить двое в Кезлеве – они знают меня в лицо, и им ведомо мое княжеское происхождение.

– Так, ты урус, князь?!

Ахмед задумался, вертя пальцами нож. И смотрел Юрию прямо в глаза – тот своего взгляда не отводил, знакомый с «гляделками» на встречах, когда в любую секунду вместо глаз покупателя мог увидеть черный зрачок пистолетного дула.

– Да, ты на самом деле князь, – Ахмед ощерился. – Я был глуп, что не придал внимания твоему нежному телу. Подумал, что мальчик для утех, есть такие. Да, ты был избит и исхлестан плетью, но никогда не трудился в своей жизни – ладони чистые, без мозолей. Почему сразу не предложил мне за себя богатый выкуп?

– Я князь, и свободу лучше добыть сталью, чем золотом! Я ждал удобного момента, чтобы убить караульных и сбежать!

– Ты говоришь правду, теперь твои глаза не лгут, как раньше, – Ахмед задумался, взгляд стал немного рассеянным. – Ты надеялся на своих сообщников в городе? Чтобы бежать при их помощи?

– Нет, я хотел сам их освободить! Для чего приготовил здесь все к побегу и спрятал.

– Когда ты хотел бежать, князь?

– Сегодня ночью, – Юрий отвечал быстро, стараясь говорить только правду – старый татарин оказался далеко не простачком, и умел отличать истину ото лжи.

– Зарезал бы нас всех, князь? Как баранов? Не отвечай, по глазам вижу, что так и было бы. Ты перехитрил меня, моих жен, моих аратов – слава Аллаху, что я разглядел обман в последний час.

– Мы на войне, Ахмед, и она идет вечно!

– Ты прав – мы на войне, вечной войне – я потерял двух сыновей, ты тоже терял в бою своих близких – по глазам твоим вижу. Я убивал, и ты убивал – у тебя впервые взгляд живого мертвеца, а не раба. Ты страшный враг, князь! А потому выкуп с тебя можно взять, в том не будет для меня позора! Ты не беден – твои руки выдают тебя, а потому я возьму выкупом тысячу рублей, или пятьдесят тысяч османских акче.

– Это очень большой выкуп, Ахмед. Я не смогу столько выплатить, пусть даже я князь.

Юрий задумался – по дороге в Крым Смалец ввел его в курс денежных отношений. Рублей в Московии не чеканили, только мелкие монетки, такие как копейка, что напоминала чешуйку. Попытка заменить серебро медными деньгами вызвала сильный бунт – казак о нем тоже рассказал. А крупными монетами были ефимки – так называли ходившие по европейским странам талеры. Галицкий прикинул, что такой он держал в руках в пещере и теперь знал, что три талера-«ефимка» составляли два рубля. Акче же маленькая монетка, чуть больше грамма или около того.

– Слишком большой выкуп – за князя да, именно такой. А я изгой! Мои владения заняты поляками, они совсем рядом с Подолией, что войска султана заняли недавно. Так что четыреста рублей, Ахмед.

«Никогда не следует соглашаться на предложенную продавцом цену – даже если выкупаешь собственную свободу. Тысяча много, пятьсот норма за такого как я. И то доказывать надо, что я князь. Если выгорит дело о сумме выкупа, то отправлю Смальца с грамотами к царю Алексею Михайловичу, расскажу казаку, как найти тайник».

– Тысячу, князь, ни акче меньше. Сам посуди – треть хан заберет себе, треть, а то и больше на подарки возьмут беи, что мне останется? Двести или триста рублей, не больше. Так что тысяча рублей с тебя князь, меньше брать с тебя Коран не позволит!

– А разве там написано, какая сумма следует на выкуп русского князя, Ахмед?! Вроде ничего подобного не прописано?!

– В Коране сумма не написана, но по нему поступать надлежит. Так что тысяча рублей и подарок дорогой с тебя князь, за обиду. На меньшее я не пойду, князь, не забывай.

«Торгуется, значит, не убьет уже. Все же великое дело алчность человеческая, многое на нее списать можно. Но тысяча рублей безумно много – сорок пять, а то все пятьдесят килограммов серебра. Даст ли русский царь столько монет за никому неведомого изгоя, пусть даже с грамотами. Скорее примет за самозванца.

И тогда мне хана полнейшая!»

– Только в эту сумму войдет слуга и монах, мой духовник! Это мои люди, Ахмед, я их обязан выручить из беды! Они поедут за деньгами – я останусь у тебя в заложниках.

– Вижу, что ты на самом деле князь, раз о своих людях так заботишься, – несколько отстраненно произнес старый татарин, взгляд его стал блуждающим, он словно погрузился в тяжелые размышления.

– Тысяча рублей огромная сумма, князь, но для тебя вряд ли станет тяжелой. А ведь выкуп может резко возрасти, если хан заберет тебя к себе в Бахчисарай. Давно русских князей в полоне не было, как я помню. Что тогда останется мне? Обещание, что ты выплатишь, станет пустым звуком – сильные и богатые люди никогда не считаются в своих интересах с бедными и слабыми, так всегда было.

– Будут два мешка денег. Один вручат хану, один достанется тебе. Думаю, такое можно легко устроить.

– Да, такое возможно. Но если русский царь не даст за тебя денег, что тогда делать?

– У меня два королевских венца. Короны Даниила Романовича и его внука Юрия Львовича. Они стоят тысячи рублей – я отдам их крымскому хану из рода Гиреев, или отпишу визирю Кара-Мустафе.

Юрий говорил спокойно, хотя имя визиря узнал в Кезлеве от Смальца. Но сейчас напускал на себя многозначительность, чтобы татарин не только утолил свою алчность, но испугался возможной расправы со стороны сильных мира сего. И сейчас он выложил свой главный довод – тот, который на его взгляд должен подействовать убойно.

– Эти короны стоят гораздо больше, чем можно представить. Польский король Ян Собесский называется также королем Галицким и Володимерским, но королевские венцы находятся у меня. Поляки заплатят большие деньги, чтобы получить их…

– Как и визирь Блистательной Порты, – глухо произнес Ахмед, о чем-то мучительно размышлявший.

– Так оно того стоит, Ахмед, королевские короны так ценны сами!

Негромко произнес Галицкий, понимая, что его правда сейчас подействовала – ведь коронами действительно можно было рассчитаться как выкупом. Хотя Юрий их не видел, но подумал, что золотые обручи должны быть разукрашены, если не бриллиантами, то рубинами и прочими драгоценными камнями, иначе быть просто не могло.

– Да они ценны, – глухо произнес татарин, поднимая на Юрия глаза – в них плескалась безысходная тоска. А затем произнес с нескрываемой ненавистью и лютой злобой:

– Ты хитрец, князь. Если хан или визирь примут твои короны, то тем самым Блистательная Порта и Крымское ханство берут тебя под свою защиту, и твои родовые земли будут отобраны от ляхов! А за такой дар султан Магомет должен будет отдариться!

– И что?! Ты же получишь свои деньги!

– Я получу свою смерть за то, что сразу не поставил бея в известность о столь знатном пленнике, потомке королей! А ты всегда сможешь попросить у хана мою голову, и получишь ее на блюде!

Яростно выкрикнув последние слова, Ахмед неожиданно заткнул Галицкому рот тряпкой и вытер рукавом халата выступивший на лбу пот. Затем прищурил пылавшие злостью глаза.

– Обмануть меня хотел, князь, не выйдет. Я тебя сам убью, собственными руками разрежу на сотни кусочков и разбросаю по степи, чтобы тебя сожрали волки. Зачем мне деньги, которые я никогда не получу, а расплатой станет моя собственная жизнь.

Вот теперь Юрий ощутил, как на него накатывает ужас. Татарин говорил спокойно и рассудительно, тщательно взвешивая каждое слово. И они падали на него тяжелыми камнями, давя последнюю надежду в душе в кровавую лепешку.

– Ты можешь сказать, что твои люди сообщат о тебе бею Кезлева?! Такое может быть – и сюда отправятся его нукеры – куш слишком велик! Но оставь надежду, что меня покарают за убийство князя! Нет, тебя никто не найдет, потому что ты сегодня сбежишь ночью в степь, зарезав моего пастуха, и там пропадешь, сожранный волками.

Татарин шипел, еле слышно говоря слова – Ахмед всячески старался, чтобы его не услышали люди. И с каждым словом Юрия пробирало до самого копчика ледяным ужасом, а он в ответ даже промычать не может, глядя в глаза, в которых застыла ненависть.

– Мустафа потерял глаз – зачем мне он нужен?! А разве я виноват, что ты ночью «сбежишь»? Нет, не виноват. Я сам отвезу тебя в степь, и, заткнув тебе поганый рот, чтоб никто не слышал твоих гнусных криков, буду медленно резать, и начну отсюда, исчадие похоти и гнусного разврата, соблазнитель чужих жен!

Татарин так сильно сдавил ему мошонку, что Юрий задергался с выпученными от боли глазами. Ахмед жутко улыбнулся и отпустил плоть. Затем громко произнес:

– Снимите уруса с жердей, свяжите руки и ноги, бросьте в сарай, где он спал! Утром я отвезу его в Кезлев и пусть сам бей послушает рассказы этого нечестивца, соблазненного самим иблисом! Думаю, смерть на коле будет для него наградой! И смотрите, чтобы рот был заткнут – в нем голос самого шайтана, да храни нас всех от него Аллах!

Сказав эти слова, Ахмед наклонился и негромко произнес:

– А ночью мы продолжим в степи нашу беседу! Старые нукеры никому ничего не скажут! И ты будешь подыхать мучительно долго!

Юрия сняли с жердин, крепко связали, отнесли в сарай и бросили на кошму. Галицкий отбил себе ребра, застонав. В голове проносились вереницей растревоженных ос мысли:

«Лучше бы ничего не говорил татарину про короны – сговорились бы. А так мне хана – подыхать буду долго!»

Глава 2

«Почему он меня сейчас не прирезал?! Глупость какая! Побоялся бея?! Да кто ему сказал бы – я ведь блефовал, как и в прошлой жизни бывало, когда сделки были неудобные.

И зачем собственного пастуха резать?! Это же идиотизм в высшей мере – люди ему преданны?!

Тут что-то другое – ощущение, что старик видит меня насквозь, и это все увертюра к какой-то пьесе. Может быть, этот пастух соглядатай бея?! Все может быть – избавиться от двух проблем разом!

Однако не понимаю, почему он перенес казнь на ночь, а не распластал меня как лягушку?!»

Два подошедших пастуха развязали ремешки на лодыжках, освободили ноги. И тут же стянули их ремнем, чтобы пленник не вздумал дергаться. Один из них, заметно прихрамывая, обошел Галицкого и стал развязывать ему правое запястье, ремешки резко ослабли. И тут Юрий услышал перестук лошадиных копыт, и вспомнил, что подходя к стойбищу, видел далеко в степи скачущих всадников – видимо сюда ехали эти татары.

«Однако, чего это на них Ахмед выпучил глаза? Видимо, не его дружки примчались, а кто то другой? Но тогда кто?»

Не успела проскочить последняя мысль, как татарин подскочил на месте с неожиданно побледневшим за секунду лицом. Рванул из ножен саблю, и тут же раздался громкий крик:

– Гайда!!!

Старинный казачий клич Юрий знал, и слышать его приходилось. Теперь он понял, что это были за всадники и тут же ударил кулаком остолбеневшего пастуха, что на секунду ослабил хватку на его запястье. И подкинув ноги, перевернулся – вовремя.

– Убью!

На него набегал Ахмед с поднятой вверх саблей – татарин решил рассчитаться с обидчиком, его лицо было искажено лютой ненавистью. Так ведут себя люди, что решили умереть, но убить врага.

За спиной хозяина показались верховые, которых можно было бы принять за крымчаков на отдалении – в халатах и шапках. Вот только вблизи хорошо различались вислые усы на чисто славянских лицах. Юрий успел заметить семерых спасителей – но времени на получение от них помощи уже не оставалось – Ахмед был в нескольких метрах.

Требовалось спасаться самому, благо одна рука оказалась развязанной, а пастух отлетел в сторону, к тому же он был без сабли. Юрий рванул в верх жерди, напрягая все силы – и выставил преграду из большой «рогатки», с отчаянием чувствуя, что долго ее не удержит.

– Шайтан!

Ахмед рубанул от души, а Юрий чуть отшатнулся насколько смог. Это его и спасло – сталь буквально в сантиметре прошла поперек груди. Жерди упали – он их не только не удержал, но и свалился на землю. Татарин занес над ним клинок, но тут раздался выстрел и Ахмед пошатнулся, затем у него подогнулись ноги и он, выронив саблю, упал к ногам парня. А тот как завороженный посмотрел в глаза умирающего – они притягивали, но порождали в душе ярость, ведь этого мига Галицкий ждал почти три месяца.

– Гайда!

Пожилой казак с морщинистым лицом, оселедец у него был совсем седым, рубанул замешкавшегося пастуха – тот прикрылся рукой и острая сталь ее отсекла в один миг. Татарин дико заорал, и этот крик вывел Юрия из оцепенения, он мгновенно осознал, что нельзя упускать ни минуты, любое промедление приведет к тому, что спасители могут стать его собственными лютыми палачами.

«Надо немедленно убить татарок, бабы могут рассказать о моем чуть не свершившимся отступничестве. И еще зарезать щенка – валах сдаст меня казакам так же легко, как донес татарину!»

Каких либо сомнений не оставалось – схватив саблю Ахмеда, Юрий разрезал ремешки на запястье, затем освободил ноги. И как был голый, перепачканный кровью, ринулся в юрту гарема. В голову плеснула волна ярости, ми Галицкий проревел:

– Убью, суки!

Запах крови пробудил в душе дикие чувства, о которых он раньше и не знал. В них было перемешано все – пережитый кошмар ожидаемых пыток, ненависть, ярость, страх перед казнью за отступничество, бешенство – Галицкий в эту секунду и сам бы не смог описать, что у него творилось в груди и голове. В потемках Юрий увидел старшую ханум, в ее широко раскрытых глазах плескался дикий ужас. Женщина закричала:

– Не убивай меня, Ары…

Вопль перешел в хрип – Юрий, сам от себя такого не ожидал – рука двинула саблю вперед, и острие клинка вошло в мягкий живот татарки чуть ли не на всю глубину.

И вот тут его словно ток пронзил!

Убийство принесло ему радостное безумие и неимоверное ощущение собственной силы. Когда то он читал о подобных случаях – но не думал, что сам испытает состояние блаженной дикости от свершившегося убийства. И с криком вытащил клинок из тела, надавив на рукоять и разрезав живот. Запах дымящейся крови и потрохов привел его в экстаз – Галицкий заметил спрятавшуюся под кошму вторую татарку.

– Куда, падло?!

Сделав несколько шагов, Юрий стал втыкать острие сабли сверху, тело под кошмой извивалось, женщина пронзительно орала. А он как заведенный все втыкал и втыкал саблю в окровавленную кошму, желая только одного – не слышать диких воплей. И когда они стихли, Галицкого настигло странное опьянение – он захотел убивать дальше, не в силах противостоять этому безумному и притягательному желанию.

– Гайда!

Казаки захватили стойбище целиком, но за сараями звенели сабли, там шла рубка. Галицкий не бросился на помощь спасителям, нет, он помнил, что нужно убить валаха. И ворвался в сарай, где обитали мальчишки рабы, сжимая в руке окровавленный клинок.

– Что, сученок – выдал меня татарам! Смерть твоя пришла! Молись, гаденыш!

– Не надо…

Мальчишка упал на колени, в отчаянии вскинул руки, и в эту секунду, озверевший от первых убийств Галицкий, не сознавая, что творит, рубанул саблей по голове. Несчастный доносчик пронзительно закричал от боли, но Юрия вид дымящейся крови привел в беспамятство – он еще несколько раз ударил саблей, и тут был схвачен крепкими руками.

Клинок вырвали из вывернутой за спину руки, Юрия свалили на землю, крепко к ней прижав:

– Держите его, хлопцы, он в неистовство впал!

Голос был знакомый до боли, а от ладоней исходила сила – дернувшись несколько раз, Галицкий завыл и потерял сознание…

– Ты даешь, княже! Меня аж жуть пробрала – бешеный волк такого страха не нагонит, как ты! Весь в кровище и в кишках, голый, лицо все перекосило, глаза белые, безумные. Хлопцев оторопь взяла, свалили тебя кое-как, да водой стали отливать. Скаженный ты, в бою так нельзя – убьют, ибо не увидишь, что вокруг тебя творится.

Юрий слушал Смальца, сидя в окровавленной луже – его потихоньку отпустило. А теперь затрясло – память стала услужливо подкладывать картинки, где он убивал несчастных татарок, а потом доносчика валаха. И от этого к горлу подкатила тошнота – Галицкий скрючился, захрипел, и тут же его вырвало, причем желчью, так как с утра ничего не ел и не пил.

– Что я наделал…

Отчаянный вопль был заглушен новым приступом рвоты – выворачивало наизнанку, словно наказывая за тот кошмар, который он и устроил. И в тоже время в голове появилась абсолютно холодная и спокойная по своей циничности мысль:

«Свидетелей нет, ты их всех перебил, а пастухов прикончили запорожцы. Так что все хорошо обернулось. И чего ты переживаешь – ты сам их хотел убить, прямо жаждал – и свою мечту осуществил! Плюнь на трупы и забудь – о врагах никогда не вспоминают!»

Юрий содрогнулся всем телом, задрожал – парню на секунду показалось, что он сходит с ума. И в голове теперь у него не собственные мысли, а засел кто-то. И ему подсказки да советы дает с усмешкой бывалого и матерого убийцы.

– Шизофрения…

– Что ты сказал, княже?

Смалец спросил его тихим голосом, именую по-старому, благо никого рядом не было. И тут же сдавил за плечи крепкими руками:

– Не переживай, Юрий Львович, по первости завсегда тяжело убивать – всю душу переворачивает, если не спокойно, в запарке убить. На вот, утрись халатом, пойдем тебе одежду подберем. Вовремя мы подоспели, видел как тебя на земле мучили, а потом крест разглядел. Редкой казни тебя предать хотели, казаков на кол обычно сажают, кто живым попадется. А тебя как святого мученика!

– Ты откуда взялся?

– А в Кезлев казаки на «чайках» пришли, больше тысячи хлопцев, с кошевым атаманом, самим Иваном Сирко, о котором я тебе говорил. Христиан невольников освободили, магометан изничтожили всех, кроме насильно ислам принявших людишек, что православные кресты прежде носили. А я сюда сразу поскакал, знал ведь, что ты тут в рабстве томишься. Да и коней набрать надобно много, а татар всех уничтожить, чтобы сполоха у них не случилось раньше времени.

– А я тебя хотел этой ночью освободить, халат украл, да тесак большой. Еды припас – знал, что ты голодный. В ночь хотел уйти, да валах подлец все подсмотрел, да меня татарину выдал.

– Ах, воно как вышло, – задумчиво протянул Смалец и усмехнулся. – Изменников потребно убивать сразу, ибо предавший раз, предаст снова и снова. Их рубить надо, христопродавцев!

Глава 3

«Мир полностью сбрендил, и я вместе с ним схожу с ума в кровавом угаре. Люди обезумели от убийств, что вообще преступлениями у них уже не считаются. Я думал, что татары исчадия ада, однако запорожцы, вековая слава Украины, страшны в своей жестокости».

Мысли в голове смешались в голове Юрия в причудливый, надрывно болящий клубок. Второй день продолжался марш по осенней степи, сопровождавшийся таким количеством убийств, которых он никогда не то, что не видел, даже представить не мог в самом больном состоянии, при воспаленном воображении.

Высадившиеся в Кезлеве (или в Евпатории в привычном для него будущем времени) запорожцы действовали решительно и беспощадно. Судя по продуманности, такие походы для казаков были обыденностью, и все отлично знали, как им надлежит поступать.

Горожане не ожидали увидеть в предрассветный час на улицах города вражеских отрядов, что начали подчистую вырезать все магометанское население – пощады никому не давали. Счет убитых шел на сотни, но освобожденных от рабства христиан и насильно обращенных в ислам было как минимум вдвое больше. Сбежать из города никто из крымчаков не смог – захватившие коней казаки тут же выслали в степь многочисленные разъезды, что перехватывали и безжалостно уничтожали беглецов, которым посчастливилось покинуть обреченный Кезлев.

Из ограбленного города уже днем потянулась длинная колонна повозок с освобожденными христианами, впереди и по сторонам которой шли сильные казачьи разъезды от нескольких десятков до двух сотен вооруженных до зубов запорожцев, умелых воинов. Они врывались в татарские кочевья, где никто из степняков не ожидал появления в глубине Крыма векового, и самого безжалостного врага…

«Или только я один сумасшедший, а все вокруг меня вполне нормальные люди?!»

В первый день от жутких картин увиденного Юрия несколько раз вырвало, ему было жутко стыдно за то безумие, в котором он собственными руками лишил жизни трех человек. Галицкий корил себя беспрерывно, с отвращением смотрел на собственные руки.

Однако занявшие стойбище запорожцы не только не отругали его за чинимые казни, наоборот, он удостоился похвалы от кошевого атамана. Иван Сирко, седоусый казак с длинным оселедцем, крепко обнимая за плечи сына своего старого товарища, громко сказал, что прежний «хилый и дурной бурсак» стал, наконец, вполне «справным казаком, а не тем убожеством, на которое смотреть тошно».

Стойбище Ахмеда разорили полностью, из татар в живых осталась лишь красавица Зульфия и две маленькие девочки, которых взяли в ясырки – пленницы. Теперь их участь могла сложиться совершенно по-разному – для одних можно было стать наложницей или женой, а таких охотно покупали соседи запорожцев донцы, а потом и матерью казака. Для других быть проданной в холопки русским боярам или на Кавказ в Кабарду – там могли принять и в жены, но скорее вековать в рабынях.

Десяток христианских рабов Ахмеда освободили, дали всем татарскую одежду вместо тех лохмотьев, что были на невольниках. И накормили до пуза, пустив под нож десятки баранов.

Затем казаки приступили к сбору добычи – забрали всех верховых объезженных лошадей, запрягли повозки, подчистую выгребли все имеющее определенную ценность – оружие, одежду, металлическую утварь, ткани и ковры, со сноровкой обдирали с трупов женщин драгоценности и украшения. И тут же, на глазах у всех, деловито пытали воющих от боли бывших рабовладельцев. А потом из укромных местечек вынимали горшки с монетами, раскапывая землю или круша глину.

Уходя из полностью разоренного стойбища, забросали колодцы разрубленными на куски трупами, чтобы сделать воду непригодной для употребления. Ведь рано или поздно, но за ними отправится погоня – вот только поить своих лошадей жаждущим мщения татарам будет нечем, в бурдюках воды не навозишь, а кони пьют много.

Одного только казаки не делали – не жгли округу, в небо не поднимались дымы от пожарищ. Но и тут был прагматичный подход – не стоило предупреждать врагов о своем приближении. Потому целые сутки нападения казаков на крымские кочевья шли совершенно безнаказанно – ничего не подозревающие хозяева с диким ужасом в глазах взирали на окружавших кочевья казаков, и уничтожались повсеместно. Немногие успевали оказать сопротивление и погибали под ударами казачьих сабель.

Лишь на вторые сутки у татар началась самая настоящая паника – видимо, выжил кто-то из беглецов, сбежавший от жестокой расправы. И мгновенно понеслась от кочевья к кочевью горестная и страшная весть – казаки в Крыму лютуют и всех режут.

Рабовладельцы и людоловы бросали в стойбищах драгоценное имущество, и с заводными лошадьми, забрав только жен и детей, уходили в степь самым быстрым аллюром, спасаясь от казачьих сабель. Запорожцам доставалось их богатство, да брошенные рабы, многие из которых радостно приветствовали единоверных освободителей.

Однако были кочевья, где хозяева начисто вырубали своих невольников – толи крымчаков терзала злоба от того, что их «живая собственность» станет свободной, или просто хотели запугать идущую на север огромную колонну освобожденных из плена христиан.

Война шла на полное взаимоуничтожение – пощады никто не просил, впрочем, ее и не давали. Юрий старался ожесточиться сердцем, взирать спокойно на чужую смерть он не мог, поначалу просто отворачивался в сторону, терзаясь душой.

Первым же вечером, не выдержав горестных причитаний, приставил турецкий пистоль к голове воющей молодой татарки, которой вспороли живот. Выстрелил сразу, набравшись решительности, избавив несчастную от дальнейших мучений.

Но этот жест милосердия не только не одобрили, осудили, а один из мужиков, освобожденный из плена кузнец с широченными плечами и изуродованным лицом, с недовольством бросил ему полные укоризны слова – «ох, и добрый ты человек, боярин!»

Спустя минуту Галицкий надрывно хохотал, нервы у него сдали – это была фраза из кинофильма советских времен, который он смотрел несколько раз. В нем ученый изобрел «машину времени» и попал во времена Ивана Васильевича, непонятно, правда, когда это было и кто этот царь…

– Совершенно убогий арсенал, как турки и татары таким воевали, ума не приложу?!

– Это османские фузеи, боярин, – отозвался Смалец – при людях он теперь только так именовал Галицкого. – Татарва огненным боем не владеет, больше луком – метко метают стрелы, поганцы!

– Да хоть китайские или арабские, Григорий, – отмахнулся от уточнения Галицкий. – Смотри – по способу воспламенения имеем колесцовые механизмы, для взведения которых нужен специальный ключ, и листовые пружины – тут кремнем бьют по огниву, высекая искры на пороховую полку. А вот тут совсем примитивные ружья, скорее пищали – вначале нужно укрепить зажженный фитиль, раздуть его хорошенько, ткнуть тлеющим концом в порох. И к чему такой геморрой?!

Галицкий нашел себе работу сразу, и по сердцу. Все три месяца он испытывал яростное желание приложить свои руки к чему то, в чем хоть немного разбирался. Но таких занятий в восемнадцатом веке для него не отыскалось. Нет, Юрий мог сделать многое, вот только одинаково плохо или совсем отвратно.

Даже в лепке кизяков не достиг совершенства – хотя что там сложного? Бери дерьмо, смешивай с соломой и травой, и лепи «куличики»! Не получалось, хоть тресни, работать быстро!

Казаки захватили в Кезлеве три маленьких пушки и полсотни разнообразных ружей, а также множество пистолей – последние они сразу же «затрофеили», выражаясь современным языком. Каждый из запорожцев имел несколько пистолей, до полудюжины – из них стрелял в бою, по окончании которого заряжали пистолеты снова.

– Разнокалиберность страшная, ощущение, что тут нет двух одинаковых стволов. А, значит, требуется разная навеска пороха, пули откалибровывать бесполезно – для каждого ствола нужна своя эксклюзивная пуля, причем каждую точно не подгонишь, нужно обертывать в бумагу…

– Так отлил сам, и все, – удивленно спросил Смалец – он просто не понимал, чего хочет добиться его бывший подопечный.

– Для запорожцев в этом проблемы нет – каждый из казаков подгоняет вооружение под себя. И учится метко стрелять, изведя массу собственного пороха. А сама жизнь производит естественный отбор – неумелые погибают, а выживают сильнейшие.

– Так это ж правильно, – пожал плечами Смалец, – я не пойму чего ты добиться хочешь, боярин?

– Хочу, чтобы оружием каждый умел хорошо пользоваться. Чтобы огненным боем разить врага так, чтобы самим потерь понести намного меньше. Так что давай разбирать этот хлам, приведем его в относительный порядок и начнем обучать мужиков «огненному бою». Всей печенкой чувствую, что скоро пострелять придется от души…

Глава 4

– Ты откуда знаешь про воинскую науку, княже? В бурсе при монастыре монахи такому не учат, – Смалец недоуменно смотрел на Юрия, а тот не сразу нашелся, что и ответить. А потому занялся набиванием трубки, которую запорожцы «люлькой» называли. Три месяца провел без курения, думал, что отвыкнет, но нет – пагубная привычка не забылась.

– Среди монахов разные люди есть, Смалец, некоторые военное дело хорошо знают. Про походы рассказывали, нужно только слушать было. Да и книги имелись – а там многое написано, главное запомнить. Я их тогда не слушал толком, а как по голове от татар получил саблей, так сразу вспомнил – видимо, лучше себя уметь защитить, чем еще раз невольником стать.

– И то верно, – после паузы отозвался казак. – Выходит, память от удара не только вышибло, но кое-что и вспомнилось во благо. Занятно… Хотя чего только на белом свете не случается по воле Божьей!

– А то и верно, – отозвался Юрий и перекрестился вслед за Григорием. В «православном лыцарстве» веры придерживались так же строго, как дисциплины в походе.

Последняя вообще была железной – за пьянство могли казнить сразу, за изнасилование бывшей христианской рабыни тоже следовала смерть, а про сон на карауле или трусость в бою и говорить не приходится – наказание полагалось самое беспощадное. Воля атамана в походе закон – неподчинение приказу или невыполнение являлись преступлением, караемое без всякой жалости, прямо на месте.

Юрий знал про это раньше из обстоятельных рассказов Смальца, когда они плелись в невольничьем караване. Но одно дело слышать, а другое увидеть собственными глазами.

Та казачья вольница, которая представала перед его глазами, исчезла, замененная военной организацией, где сотни сводились куренями, а полки именовались загонами. Да, командный состав весь был выборным – но в этом то и сила казачества, ибо в атаманы и сотники попадали только те, кому каждый из казаков безусловно доверял, и знал, что их не поставят в пустую растрату.

Воинский дух стоял на недосягаемой высоте, плен считался позором и безусловно осуждался. Да и не сдавались казаки неприятелю – что поляки, что татары казнили их люто, придумывая всевозможные мучительства. Вооружены запорожцы были превосходно, причем и саблей рубились знатно, и из пистолей стреляли метко – все прекрасно понимали, что с оружием нужно заниматься ежечасно, чтобы не сгинуть в бою.

Единственное, что резало глаз – это бандитский вид. Все казаки выглядели в своих потрепанных одеяниях, которые можно даже именовать лохмотьями, крайне непрезентабельно. Причем, что многие освобожденные ими невольники, особенно из кезлевских горожан, магометанство принявших, одеты куда лучше, даже нарядны.

Юрий шел вместе с колонной освобожденных пленников, на одной из повозок, куда было уложено награбленное в кочевье Ахмеда самое ценное имущество и три крепко связанных ясырки. Маленькие татарки могли в любой момент сбежать в темноту, к своим единоплеменникам, а степь большая, поди найди их там.

Невольников было, на первый взгляд, до пяти-шести тысяч, причем половину из них составляли освобожденные в Кезлеве. И вид большинства горожан был отнюдь нерадостным. Галицкий прекрасно их понимал – ислам приняли добровольно, владели лавками, мастерскими, торговали. В общем, поселились всерьез и надолго, обросли имуществом и семьями. А тут раз – и жизнь резко перевернулась – пришли «освободители». Так что, оказавшись перед страшным выбором – жизнь или смерть – они вынужденно пошли за казаками, втайне их ненавидя. Зачем их Сирко повел на Украину, Юрий не понимал – легче было бы оставить ренегатов, раз этого они и хотели.

«Их тут таких половина, запорожцев бояться, но дай им момент, живо бы удрали. Каждого на родине, куда их ведет кошевой атаман, никто не ждет, в лучшем случае холопство или крепостное ярмо. А тут у них была более или менее налаженная жизнь, достаток, работа. Так что «освобождение» им совсем не в радость, и они проклинают атамана, при этом искательно улыбаются казакам, потому что боятся до икоты.

А вот вторая половина невольников благословляют небеса за свободу – и я их прекрасно понимаю, сам такой был. Эти с татарами драться будут яростно, вот только мужики не казаки, привычки к бою у них нет. А обучить их толком за три дня невозможно, как не старайся».

Юрий тяжело вздохнул – все, что было в силах, он совершил, причем кошевой атаман, заслушав его сбивчивый рассказ в первый день, задумчиво посмотрел на парня, которого считал раньше непригодным. Взгляд пожилого казака был настолько пронзительным, что Галицкий стушевался. Однако Сирко только кивнул ему, одобрил и произнес странную фразу – «нужда закон меняет».

Вот так неожиданно для себя Юрий стал сотником, под начало которого отданы девять десятков освобожденных в татарских кочевьях невольников – мужики прямо пылали жаждой мести к своим угнетателям. А потому учились «огненному бою» яростно и самоотверженно. Вот только одна проблема – лишь одному из них раньше приходилось стрелять из пищали, остальные не имели никакого представления о военном ремесле.

Однако в помощь кошевым были посланы десять достаточно зрелых казаков, лет так двадцати, которых возглавлял Смалец – что Григорий наплел Сирко, Галицкий не знал, но казак взвалил на себя все многотрудные обязанности. Да и другие запорожцы из приданного десятка вели себя как то непривычно – ладные и справные воины, имеющие изрядный боевой опыт, не перечили и тем более не насмехались над Юрием, даже на обучение в бурсе не пеняли. Наоборот, слушали внимательно, а полученные распоряжения буквально вдалбливали в подчиненных им мужиков – каждый стал десятником. А вот чего стоит его «стрельцы» предстояло узнать к вечеру – впереди был Перекоп, запиравший путь к Днепру, к долгожданной свободе…

– Вот и все, княже, не думал, что так легко пробьемся, – негромко произнес Смалец, глядя на высокий перекопский вал. Кошевой атаман просто обошел его край по обмелевшему Сивашу, расчистив дорогу, пока янычары готовились отбивать демонстративный штурм на «Большой город» и Ор-Капу. Этого времени хватило, чтобы провести длинную вереницу освобожденных невольников и сотни повозок через мелководный участок – буквально на руках протащили, утопая по колено в грязной соленой воде. И снова вышли в степь, на шлях, что вел к Днепру.

– Не говори «гоп» пока не перепрыгнул, – мрачно отозвался Юрий, глядя за пылью вдали, которую подняли тысячи копыт лошадей. Несколько сотен казаков, что прикрывали отход колонны, сейчас отходили – их преследовали взбешенные турки и татары, которые осознали, как их провели. И теперь жаждали догнать и полностью истребить коварных гяуров, что привел на благословленные земли Крыма Урус-шайтан.

Неожиданно длинная колонна остановилась, вдоль повозок проскакали конные запорожцы, затем проехал сам кошевой атаман. Поднявшись в седле, Сирко громко прокричал:

– Не хочу неволей никого вести в Гетманщину! Кто хочет обратно идти в Крым, отходи в сторону – только вещи оставьте, то будет плата. И живите как хотите, раз выбор свой делаете.

Слова атамана были услышаны всеми, и Юрий не удивился, когда на правую сторону шляха за десять минут отошли почти все жители Кезлева, тысячи три человек, может чуть поменьше Большинство освобожденных невольников из татарских кочевий остались стоять рядом с повозками. Они мрачно смотрели на отступников от веры, так же угрюмо взирали на ренегатов и казаки.

Атаман приподнялся в седле и громко крикнул:

– Они свой выбор сделали, оставшись в магометанстве. А, значит, их дети пойдут набегами на нас! Это враги православной веры, окончательно отрекшиеся от Христа! Да будет им воздаяние, беру весь грех на себя! Рубайте предателей, казаки!

– Гайда!

Боевой клич запорожцев пронесся по степи, и конные казаки ринулись ошеломленных кезлевцев. Отступники даже не сопротивлялись, покорно подставляя шеи. Да и чем им было биться – и оружия у них нет, да и духа тоже, раз на милость турок и татар понадеялись.

Юрий впервые почти спокойно смотрел на ужасающую картину массового убийства – сверкала сталь, заполошно кричали жертвы, протяжные стоны и хрипы сотен умирающих людей накрыли шлях. Везде царил кошмар смерти – не нашлось бы художников, кто смог изобразить весь этот творящийся по желанию людей адский сюжет.

Караван вскоре тронулся в путь, оставляя место кровавого убиения людей для пиршества воронов и зверья. Однако пройдя несколько верст, остановился. Снова пронеслись вдоль повозок джуры Сирко – так именовали молодых казаков, что выполняли при атаманах и старейшинах роль оруженосцев и слуг. Они громко кричали:

– В круг ставьте повозки, в круг. Накрывайте лошадей! Здесь биться будем!

Интерлюдия 1

Москва

24 сентября 1675 года

– Ты, княже, за кошевым атаманом приглядывай, хитер он больно! Вроде бы и с нами, и на сторону поглядывает, хороняка лукавый! Как бы чего не учудил!

– Великий государь, больно предан вере православной Ивашка Сирко, так что на сторону ляхов и татар не переметнется. Но с гетманом Дорошенко, коего турки поддерживают, разговоры вел, это так. Да и сыном покойного гетмана Богдана Хмельницкого, Юркой, в сношениях раньше бывал – но то видно потому, что в казацких войнах против поляков участие принимал, и побед над ними немало добился.

– Да, знаю, Очаков он штурмом недавно взял и разорил. Арслан також взял, огню предав. На Крым ходил многократно, хану зловредство учиняя, с разором земель магометанских.

– Он и сейчас на Крым отправился по Днепру на чайках, что вы, государь, ему отправили по своей милости. Хочет Кезлев град разорить, али какой другой городок, и люд православный от плена освободить и на Гетманщину всех невольников вывести.

Ромодановский отвечал уверенно, он достаточно хорошо знал натуру кошевого атамана – истового защитника православной веры. Да и нестяжателя – от своей доли в добычи Иван Сирко всегда отказывался, и поведения доброго – не пил горилки совершенно, что было редкостью среди запорожского казачества.

– То благое дело, Бог ему в помощь. Но ты присматривай, не лежит у меня к нему душа. Два раза мне присягать отказывался, и в мятежах против царства нашего отмечен был, и хулил бояр наших всячески.

– Не спущу глаз, государь. Людишки мои в окружении кошевого имеются, донесения шлют.

Царь откинулся на высокую спинку кресла, поморщился – в последнее время его одолевали сильные боли в опухших ногах. Вид у великого государя, повелителя огромного Московского царства был не здоровый – мешки под глазами, опухлости на чуточку зеленоватом лице, подрагивающие пальцы, лежащие на широком подлокотнике.

Плохой был вид у царя – крайне болезненный!

Три недели назад он подписал указ о назначении наследником престола своего старшего сына Федора, которому исполнилось четырнадцать лет. Вообще-то покойная супруга Мария Ильинична подарила ему пять сыновей, но в живых осталось двое – Ивану вообще девять лет, мал совсем. И оба сына болезненны, у них также как у него, опухают ноги, а младший к тому же немного скорбен на голову.

Алексей Михайлович поджал губы, сердце кольнуло – большие надежды он возлагал на сына Алексея, но пять лет назад в возрасте 16 лет царевич неожиданно скончался. Поползли слухи, что сына якобы отравили – но они оказались ложными, когда дьяки Приказа тайных дел провели самое тщательное дознание.

Зато у вора Стеньки Разина вскоре появился самозванец, объявивший себя «воскресшим» Алексеем – сам атаман в своих «прелестных письмах» писал, что «идет защищать царя от злых бояр-отравителей и душегубов». Однако поначалу встретил «лже-Алексея» неприветливо – таскал за бороду и бил по лицу. Сами казаки назвали самозванца «Нечаем» – вроде как «нечаянный», неожиданный для них подарок.

Однако победив восставших, схватили «лже-Алексея», пытали страшно – Алексей Михайлович поджал гневно губы, все дело он приказал хранить в строгой тайне.

Затем появился новый «лже-Алексей», которым оказался сын боярский Ивашка Клеопин, «умом повредившийся». Пытали его также страшно, допытываясь до истины, и обоих воров без всякой жалости казнили на плахе, четвертовав прилюдно.

Но в прошлом году объявился новый самозванец, на этот раз объявивший себя царевичем «Симеоном». И с этим самозванцем был казак Ивашка Миуский, что клялся на кресте и сабле, что сей самозванец есть «истинный царевич», коему надлежит служить.

И самое плохое, кошевой атаман войска Запорожского Ивашка Сирко всячески приветил «воров», оказывая им знаки почтительного внимания. И немудрено такое лукавство – Сирко домогался сам до гетманской булавы, только сам Алексей Михайлович поддержал авторитетом Москвы кандидатуру Самойловича.

Ивашку Сирко тогда схватили, выманив из Сечи обманом, и отправили в Тобольск, но почти сразу простили, отправив обратно. Атаман присягнул царю Алексею Михайловичу, и держать его в ссылке стало опасно – запорожцы могли в любой момент учинить мятеж с совершенно непредсказуемыми последствиями.

Но кошевой атаман затаил лютую обиду, как на гетмана Самойловича, так и на Москву – и теперь дождался удобного момента, чтобы «насолить» за свое унижение.

Медлить было нельзя!

В Сечь были немедленно отправлены дворяне Чадуев и Щеголев с царской грамотой, в которой кошевой атаман извещался, что настоящий царевич Симеон скончался в четырехлетнем возрасте почти в одно время с настоящим царевичем Алексеем. Посланников сопровождал небольшой стрелецкий отряд – ехать на Сечь без сопровождения было бы безумием, нападать на воинский отряд открыто бы не стали.

Запорожские казаки царских посланников встретили в Сечи, в этом разбойничьем гнезде, крайне неприветливо, в один момент даже показалось, что их могут убить.

Однако гетман Иван Самойлович расстарался – арестовал запорожских посланцев у себя в Батурине, взяв их в заложники. Так что страсти поневоле утихомирились – никто не хотел доводить дело до кровопролития. Да и воевать с казацкой Сечью было не с руки – кое-как подавили восстание Стеньки Разина, причем тысячи мятежников рассеялись по всей стране, спрятались по укромным местам, и только ждут удобного момента, чтобы устроить в державе новую смуту.

Пришлось посылать новую грозную грамоту – но в тоже время обещать, что построенные на Десне «чайки» с хлебным и денежным жалованием, сукном, порохом и пушками немедленно отправят в Сечь, как только будет выдан самозванец и казак Миуска.

Сирко покорился – «лже-Симеона» отправили в Москву, прикованным в телеге, как и вора Стеньку Разина, и отписали, что «зловредный» казак Миуска бежал «незнамо куда». Пришлось сделать вид, что «отписке» поверили и довольствоваться одним вором. Тот оказался католиком из города Лохвицы Сенькой Воробьевым, отец которого был подданным польского коронного гетмана Дмитрия Вишневецкого, а на самозванство его подбил тот самый «удачно сбежавший» казак Миуска. «Вора» прилюдно четвертовали, но недоверие к Сирко только возросло.

Царь посмотрел на князя Григория Григорьевича Ромодановского, что командовал всеми русскими ратниками на Гетманщине и осуществлял надзор за всеми малороссийскими делами. Ему он верил – именно князь разбил под Острогожском отряды повстанцев, которые возглавлял младший брат Стеньки Разина Фрол. И опыт в делах воинских у него изрядный – сражался с поляками и татарами в прошлую войну изрядно и с успехом, отчего Алексей Михайлович держал его на особом счету.

– Поляки требуют, государь, чтобы мы Киев с городками им вернули, чтоб граница по Днепру была как прежде.

– Не отдавай, сули им что хочешь, проволочки всяческие чини, княже. В Москву пусть отписывают в Посольский приказ, а ты не знаешь ничего, и не ведаешь. Ссылайся, что указов не получаешь от моего имени, а мы тут их изводить будем.

Алексей Михайлович усмехнулся – согласно Андрусовскому перемирию Украина была разделена на две части – по двум берегам Днепра. В каждой гетманщина, со своим гетманом. Их признавали Речь Посполитая и Московское царство соответственно. Было еще войско Запорожское Низовое, по обе стороны Днепра – сейчас эта вольница перешла полностью на сторону Москвы. Но что будет дальше – одному Богу известно, ибо мнение разбойных казаков переменчиво.

А сам Киев должны были передать полякам через два года после подписания перемирия. Но прошло уже восемь лет, как там оставались русские войска. В Москве ссылались на угрозу со стороны Турции, и при каждом случае злорадствовали над поляками, что потерпели от нее обидные поражения и заключили позорный мир.

Но вечно заниматься отговорками и увертками уже было нельзя, поляки каждый раз настойчиво требовали вернуть Киев по условиям подписанного русскими перемирия.

– Киев ляхам возвращать нельзя, княже. Нужно найти такие слова али доводы, чтобы он навечно за нами остался.

– Буду думать, государь.

– Вот и думай, князь. А как надумаешь, и мысли твои пользу принесут для царства немалую, Киев оставив навеки-вечные, то и награда от меня последует достойная.

Алексей Михайлович остановился – в груди кольнуло. В глазах заплясали искорки – царь был тучен, порой не воздержан в жирной и мясной пище, но не страдал зубами, как его старший сын Федор, у которого они шатались в деснах. И тут вспомнил о заветной мечте всех князей Ромодановских, о которых повествовали в своих челобитных.

И негромко произнес:

– Если задумка твоя свершится, то будешь впредь называться, и род твой, князьями Ромодановскими-Стародубскими! А если Киев с городками днепровскими навечно останется за царством нашим, то Стародубский град возьмешь себе в вотчину…

Глава 5

«Все мое ноу-хау заключается в двух вещах – за три дня научить обычного мужика сноровисто заряжать ружье и стрелять картечью, целясь по стволу. Потому что на этих османских дурындах полностью отсутствуют примитивные прицельные приспособления. Которые в принципе на них не нужны – кривой, как клюшка для хоккея с мячом, приклад, его стрелки засовывают исключительно под подмышку, и так стреляют. Это самые дебильные ружья, которые мне пришлось видеть в жизни. К тому же без сошника их не удержишь – тяжелая конструкция».

Странно, но видя приближающийся вытянутый полумесяц татарской конницы, Юрий не ощутил привычный мандраж, который обычно бывает перед боем. Спокойно так взирал, не испытывая желания спрятаться и закрыть глаза. Он сам не узнавал себя, настолько изменился в этом мире, где убийство считается нормой, а война обыденностью. Да и смерть сопровождала его все эти долгие дни, насмотрелся на ее обличье, и попривык как то, спокойно взирая на творящиеся вокруг ужасы.

Сотня наспех подготовленных «стрельцов» занимала оборону в центре построения, причем огневые позиции были под повозками – там разместились три десятка стрелков с двумя ружьями каждый. Зато за каждым стояло по двое «заряжающих», которые должны спешно перезаряжать ружья. Для учебы Юрий отобрал десяток самых никудышных дурынд, у которых расклепали тыльную часть, превратив в трубку. Полученное отверстие тут же заткнули палкой, выполнявшую роль заглушки.

Вот на этих «учебных ружьях» и началась тренировки по заряжанию – засыпали через наскоро изготовленные из кожи воронки золу с песочком, изображавшую порох. Затем пыжили пробкой из войлока, бросали горсть камешков, что играли роль картечи, снова забивали пыж. А потом вынимали заглушку и очищали ствол. И так тренировались до полного изнурения, пока не научились заряжать примерно за одну минуту.

Стрелять учились лежа – утыкая конец клюшки в землю, и кладя ствол на прикрепленный к днищу повозки крюк. Первые учебные стрельбы, проведенные вчера, обнадежили – с расстояния в полсотни метров картечью, да по такой большой мишени как лошадь, промахи практически исключались. Да и самим «стрельцам» татарских стрел можно было не бояться – сверху перекрытие как в блиндаже.

Все ружья были эксклюзивными, сплошные маты – нет слов. Дуло от полутора сантиметров до трех – в его времени их бы посчитали, по меньшей мере, крупнокалиберными. А последние, самые увесистые образцы, даже мелкокалиберными пушками – там ствол в диаметре с 30 мм пушку с БМП-2.

Опытные казаки «на глазок» сделали порции пороха, которые тут же засыпали в изготовленные из ткани и кожи стаканчики. Отмерили и картечь – обрезки свинца и камушки, закатали в бумажные цилиндрики, благо во время грабежа казаки хватали и писчие листы, в том числе покрытые замысловатой восточной вязью – и пригодилось, что тут скажешь.

И все работы на ходу, как говорится, «на коленке», согласно поговорке – хочешь жить, умей вертеться!

Бумажные патроны были давно известны, только турки почему-то ими не пользовались, предпочитая мерные стаканчики. Так что запорожцы на сей паллиатив не обратили внимания, зато удивились командам и заранее подготовленным стрелковым «лежкам», как под повозками, так и на них, чтобы стрелять в движении, «с колес».

Вот и все ноу-хау, но теперь поддержку казакам можно было оказать более существенную, ведь каждый боец на счету. Всех остальных мужиков запорожцы вооружили, чем только можно – от топоров и ножей до пик с кольями, чтобы было чем отбиваться от татар.

Малые трофейные пушки, представлявшие короткоствольные пищали на деревянных колодах, установили на самых тяжелых возах, превратив в толи примитивные тачанки, а может и в прообраз самоходной артиллерии – тут Юрий не смог определиться с названием. Перед выстрелом колеса заклинивались для уменьшения отдачи конструкции. Проведенные испытания показали, что вполне пригодная для боя с татарской конницей вышла конструкция, но требуется проверка в боевых условиях.

«Натаскали» скомплектованные расчеты, вот только пороха в Кезлеве захватили мало – всего несколько бочонков. Галицкий посчитал его поначалу дрянным, но Смалец уверил, что османский порох считается лучшим в мире, чему Юрий сильно удивился…

– Ал-ла!

Татары бешено визжали, но к ощетинившимся возам не приближались, а начали устраивать гигантскую «карусель». Ударили казацкие ружья – не все правда – триста шагов для «гладкоствола» с круглой пулей запредельно много. В ответ густо полетели стрелы, осыпая сгрудившихся людей и лошадей. Вот только занятая на пригорке позиция оказалась выгодной для запорожцев – ружья и луки начали соревноваться в «убойности».

– Гайда!

Казацкая конница вырвалась из импровизированного укрепления, врубилась в татар. Степняки тут же обратились в бегство, пожалуй, притворное. Зато спешившиеся с коней янычары из гарнизона Ор-Капу, человек двести, в своих красных одеяниях, смотрелись вполне регулярными войсками. Спокойно пошли на повозки, за которыми прятались «стрельцы», не обращая внимания на ружейный огонь казаков – то один, то другой янычар падал на землю, но потери, как видел Юрий, были небольшими.

Затем отборные воины султана поставили свои тяжелые фузеи на сошники и с сотни метров выстрелили по повозкам. Но Юрий успел перед вражеским залпом отдать команду «укройся».

Посчитав, что гяуры достаточно устрашены, янычары достали ятаганы и устремились в атаку, но их опередили конные татары, погнавшие лошадей к русским повозкам, на которых высились груды отнятого у степняков добра. Видимо вид богатств, до которых были охочи казаки, возбуждал крымчаков не менее, а то и более. К тому же, они прекрасно видели, что стреляющих из ружей казаков и полной сотни не наберется. Так что навалиться всеми силами, ворваться во-внутрь построения, и устроить безжалостную рубку взбунтовавшимся рабам.

Такое, видимо, имелось желание у «людоловов», но оно совершенно не совпадало с интересами противоборствующей стороны. Залп картечью в упор из нескольких десятков ружей затаившихся «стрельцов» оказался для крымчаков совершенно неожиданным. Потеряв с десяток коней, степняки тут же повернули в стороны, и по красным одеяниям приблизившихся янычар ударили пушечки и ружья. Потеряв упавшими на землю два десятка воинов, янычары неустрашимо бросились в атаку, однако новый залп в упор несколько охладил ярость.

Турки заколебались – желание атаковать у них пропало, тем более они прекрасно видели огромную толпу мужиков, вооруженную всяким дрекольем – штурм мог привести к самой настоящей бойне, итог которой был крайне непредсказуемым. Потому янычары стали медленно отступать, осыпаемые пулями. Добравшись до оставленных на коноводов лошадей, османы практически вышли из баталии, предоставив татарам возможность одолеть яростно сражавшегося противника.

Юрий практически не командовал – к своему удивлению, он обнаружил, что казаки спокойно руководят вчерашними невольниками, ставшими ныне «стрельцами» и «канонирами». Так что Галицкий внимательно смотрел на баталию и оценивал перспективы дальнейшего противостояния. А они для крымчаков выходили скверные.

Да, их было примерно две тысячи всадников против вдвое меньшего числа казаков, но те опять засели за возами. Колчаны у степняков значительно опустели, а сотня перебитых стрелами мужиков и баб ничего не стоила – они не войны ни разу. Осаждать импровизированную крепость бесполезно – переть на ружья, и как оказалось еще и пушки, мало желающих – татары шли за добычей, а не за смертью.

Взломать оборону можно только пушками, но их доставка от Ор-Капу займет много часов, а близится вечер, за которым наступит и ночь. И тогда весь численный перевес будет низведен – уже запорожцы получат преимущество в ночном бою. А решительность казаков не сломить – они показали готовность сражаться до последнего, перебив три тысячи «новообращенных» магометан…

– Изрядно удивил ты меня, сотник, – без всякой иронии произнес кошевой атаман Иван Сирко, смотря с седла на едущего в повозке Юрия. И негромко добавил:

– Выходит полезными бывают знания, почерпнутые из книг?! Может быть, ты не все мне рассказал?!

Юрий сразу уловил явственную иронию в голосе пожилого атамана. Не найдя, что сказать в ответ, а врать не хотелось, знал, что ложь сразу же определят, Галицкий только молча поклонился…

Глава 6

– Ты ешь, ешь, не смотри на меня. Свинина всяких похвал достойна, каравай сегодня испекли, еще горячий – только из печи. А взвар теплый – осень давно на дворе.

Кошевой атаман усмехнулся, и задумался, поглаживая ладонью свои впечатляющие вислые усы. Оселедец сдвинулся на левую сторону, будто отгоняя беса, что должен сидеть там за плечом и всячески искушать православного на недобрые дела.

Юрий посмотрел на большой кусок окорока, взял в руки острый нож и отрезал себе порядочный кусок. Отломил большой ломоть пышного пшеничного хлеба. Затем привычно ухватил в левую руку массивную серебряную вилку, взял в десницу ножик, и начал быстро нарезать пахнувшую чесноком свинину, накалывая кусочки на вилку и отправляя их в рот. Соскучился Галицкий по привычным столовым приборам – есть руками уже не хотел, не в походе ведь, да и в рабстве намаялся.

Ел неторопливо и также размышлял над своей судьбой, что в очередной раз перевернулась в одночасье. И не понять совсем – к добру или злу это, ибо уповать на капризы Фортуны нельзя.

«Поход закончился и сижу сейчас в Сечи на птичьих правах, абсолютно не зная, что делать дальше. И непонятно, за кого меня Сирко держит на своем хуторе – толи за почетного гостя, или за знатного пленника, которому разрешили заниматься, чем угодно по душе, но держат строгий пригляд. Да, непонятно все это, одно пока ясно – атаман на меня какие-то планы строит, вот только мне о том ничего не говорит».

Размышляя, Юрий ел окорок, ловко управляясь ножом и вилкой, ломал пышный хлеб на кусочки, прихлебывал взвар из глиняной кружки, искоса бросая взгляд на задумавшегося атамана. Мысленно радовался, что не только освободился из плена, но и получил покровительство самого Ивана Сирко. Теперь можно было строить планы на будущее, вот только ничего путного в голову пока не приходило.

– Скажи-ка, сотник, отчего в Москве тринадцать лет назад бунт вышел, что царя Алексея так сильно напугал?

– Так война с ляхами казну опустошила, вот и решили медными деньгами ущерб восполнить, – усмехнулся Галицкий – за время своего пребывания в этом мире Юрий узнал о нем много интересного. И если раньше он не проявлял интереса к истории, то сейчас как губка впитывает воду, стремился получить хоть какую-то информацию. Потому внимательно слушал знающих людей и порой не стеснялся их расспрашивать. И не просто запоминая, но даже записывая за ними имена и пытаясь хоть как то восстановить точную дату того или иного события.

– Жалование выдавать начали медью, а подати в казну собирать серебром. И делалось это по предложению боярина Федора Ртищева, а в «подметных листах», что разошлись по всей Москве, обвиняли в корысти еще боярина Илью Милославского, царского тестя. А так как отчеканенные медные деньги были не обеспечены…

– А разве деньги нужно чем-то обеспечивать?

Иван Сирко выгнул бровь в показном удивлении, и Юрий поспешил с разъяснениями:

– Так из пуда меди можно начеканить столько копеек, сколько этот самый пуд меди и стоит. Не больше – иначе великий соблазн станет для фальшивомонетчиков. Как не крути, но только потом за один серебряный рубль давали почти тридцать медных, но вначале для них сумасшедший доход пошел. А тут само государство дурить народ попыталось, с первых дней, когда доверие было, маржа ведь лихая поперла.

– Маржа?

Вот тут Сирко искренне удивился, и внимательно посмотрел на Галицкого. Юрий развел руками:

– Это прибыль, батько. Разница между себестоимостью товара и его ценой. В себестоимость входят все расходы на изготовление товара – материал, труд работника, пошлины, которыми этот товар облагают, подати. А цена позволяет получить маржу…

– Знаю, просто ты слово незнакомое сказал, княже…

Рука с вилкой застыла в воздухе – Юрий не донес кусочек мяса до рта, замерев в несказанном удивлении. Но справился с нахлынувшим волнением, кое-как прожевал кусок.

Сирко смотрел на него с усмешкой в глазах.

– С веками выродилось наследство короля Даниила, еще дед твой родословец свой мне отдал. А с чего бы его просто так писарем ставить?! Вот, посмотри на свое «древо», князь, знать будешь, – атаман с усмешкой на губах протянул Юрию свиток.

Галицкий убрал от себя всю посуду, смахнул ладонью крошки, не заметив, как одобрительно кивнул атаман, и развернул бумагу. Взглянул – действительно семейное «древо», видывал он такие, некоторые богатеи из России и Украины подобные на свои рода составляли, заплатив историкам в архивах сумасшедшие деньги.

Посмотрел на «корень» – князь Роман Галицкий, а выше его сын – король Даниил, потом Лев с Мстиславом. Дальше сыновья, внуки, правнук и жены с детьми их указаны. И все – пресекся род. Только «веточка» в сторону пошла – очень длинная, двенадцать поколений насчитал. А вот «побегов» в стороны практически нет – вымирали Галицкие, едва один из сыновей выживал и оставлял столь же нежизнеспособное потомство.

– Мы еще с Зиновием давно рядили, что с вами делать, – Сирко посмотрел на удивленное лицо Юрия и пояснил:

– С гетманом Богданом Хмельницким, князь. С одной стороны хорошо ляхам такой гвоздь в задницу забить, особенно по завещанию последнего в роду короля, который обвиняет поляков и Литву в убийстве. Но с другой, ты уж прости на честном слове – из выродившихся Галицких короли, как из коровьих «лепех» доспехи. Вроде и тяжелые будут, если много наложить, но ни сталь клинка, ни пулю держать не смогут.

Юрий промолчал – крыть в ответ было нечем. Он припомнил, с каким презрением отозвался тот же Смалец о настоящем «бурсаке». Да и чего говорить – память тут же услужливо показала, какой была его собственная жизнь в дальнем прошлом-будущем – как в поговорке переделанной – природа на потомках отдыхает!

– А вот ты непонятный, необычный. К тому же Юрием Львовичем нареченный – таких совпадений не бывает, на то воля Господа Бога нужна! Потому Смалец и удивился несказанно с первого дня – пришел с одним человеком в монастырь, а вместо него появился другой.

Кошевой атаман усмехнулся – Юрий с трудом выдержал тяжелый взгляд его пронзительных глаз. Но опять промолчал – просто не знал, что отвечать в такой ситуации.

А Сирко заговорил дальше:

– «Бурсака» мы хорошо знали – никчемный он совсем, юродивый – а ты иное дело. И крови Галицких, в том нет сомнений, а потому почесть тебя за самозванца права не имею, пока рассказ твой не выслушаю. Но вначале вопрос тебе один задать хочу – с того дня, когда ты со Смальцом встретился, изменилось твое отношение к добру и злу? Осознал ли ты что это такое, и как теперь понимаешь?!

Юрий опустил глаза, не выдержав пронзительного взгляда старого «характерника», что пылающим клинком впился в него. Все банальные слова, что хотел сказать, исчезли, и, поджав губы, ответил честно – лгать не было смысла, да и опасно.

– Этот вопрос задавал однажды человеку, с которым имел когда-то разговор. Он мне так ответил. Добро есть набить морду соседу, разложить и изнасиловать его жену, отобрать имущество. А зло, это когда твой сосед делает все это, но только уже с тобою!

Сирко усмехнулся, горящий взгляд атамана погас. Затем он негромко, но с одобрением произнес:

– Это две разные стороны добра и зла – главное, понять, на которой ты находишься. И кто твои друзья и враги. Ты, похоже, это понял, и не тыкаешься теперь как слепой телок в поиске коровьего вымени. Так что рассказывай свою историю, а я ее послушаю. Попробую отделить зерна от плевел и понять, что с тобой делать.

– Повесть о моей жизни невероятная, батька, чтобы в нее любой здравомыслящий человек мог поверить!

– Считай меня тем, кто готов поверить в то, чего быть не может. И рассказывай все, что на душе лежит, как на исповеди. И не торопись – времени у нас много, буду слушать твой рассказ внимательно. И лишь потом судить да рядить буду, как с тобой поступить.

– Тогда выслушай меня, атаман…

Юрий задумался на минуту, мучительно размышляя с чего ему начать свой рассказ. И решил рубануть сразу:

– Все дело в том, что появился я на свет в 1992 году от Рождества Христова, в том самом будущем, что еще не скоро наступит…

Глава 7

– Это хорошо, что ты ничего толком не помнишь, что происходило, – у атамана потемнело лицо во время долгого монолога Юрия, он только несколько раз спрашивал и уточнял. Да курил люльку, окутавшись клубами густого табачного дыма, о чем-то напряженно размышляя.

– Почему, батька?

– Да потому что писать будешь свою книгу, а не переписывать страницы чужой, которые ты толком не знаешь! И не будешь стремиться воссоздать подобие уже пройденного и прожитого!

Иван Сирко взглянул на Галицкого – глаза атамана почернели, а горделивая осанка с широко развернутыми плечами чуть ссутулились, будто от неимоверной тяжести взвалившейся на пожилого человека.

– Я знаю, что ты сказал правду, ведаю, что не безумный, хотя любой другой тебя за такового примет. Вот только более никому не вздумай о том говорить, даже под пытками, ибо после сказанных слов еще горшие муки примешь. Даже на исповеди батюшке, которому доверие испытывать будешь – никогда не признавайся! Никогда! Иначе… Лютую смерть в костре примешь!

– Я понимаю…

– Не было тебя там, в тех будущих сатанинских временах! Не было – а лишь сон кошмарный, да дьявольское наваждение! Так и запомни намертво, княже! Один токмо сон!

Атаман замолчал, Сирко даже прикусил губу, мучительно размышляя, а Юрий боялся произнести даже слово, чтобы не помешать. Так медленно текли минуты, пока Сирко не промолвил:

– Татарок изрубил в юрте, потому что они тебя к отступничеству от веры склоняли?

От неожиданности Галицкий остолбенел – он не думал, что от кого-то может услышать такой вопрос, ведь свидетелей не осталось. Иван Сирко лишь усмехнулся, глядя на побледневшее лицо парня.

– Слаб человек духом, потому что тело жизни требует. Только я тебе не в укор говорю, если ты Перекоп вспомнил. Какое у тебя отступничество может быть, если веру ты сердцем не принял, и ни молитв с Символом Веры не знал?! От Смальца заучил, на память принял, а вот душою не взял. Так какой ты предатель, если клятву не давал?!

Кошевой пристально посмотрел на Юрия – тот под его давящим взглядом почувствовал себя крайне неуютно. Задрожавшими пальцами Галицкий начал набивать табаком свою трубку.

– Кури, бесы дым тютюна не любят, а казаку он только во благо. И потом… Одно только мне ясно – раз Господь Бог послал такого как ты в наш мир, то видимо, неладные времена в нем наступить хотят. А может и исправить в нем что-то нужно, причем кровь тогда придется пролить, на первый взгляд, может быть и невинную.

Юрий постарался закурить трубку, а слова атамана, словно гвозди, впивались в его разум.

– А потому я тебе это говорю, что понял ты, что такое добро и зло, и смерть нести, если потребно будет, не побоишься. То испытание тебе было послано, и другие еще будут, гораздо тяжелее и страшнее, – так что укрепись душой, веруй в Бога, жди их и готовься…

Иван Сирко замолчал, но от его спокойных и размеренных слов Галицкого бросило в холодный пот, ледяные капли по всему телу выступили, со лба даже потекли.

«За что мне все эти несчастья – Господь не мог выбрать другого, и меня в качестве непонятно кого сюда засунул?! А ведь еще хлебну дерьма полной ложной – атаман меня предупреждает, а не пугает понарошку. Выходит, что татарский плен был пустяшной забавой?!»

От горестной мысли Юрий поперхнулся табачным дымом, но откашлялся, а новая затяжка даже немного успокоила его капитально растрепанные за четыре прожитых месяца нервы.

– Может быть, тебе будет казаться, что все ополчились против тебя, даже меня начнешь обвинять в своих бедах, но это будет не так. Укрепись духом, и пройди через положенные испытания – и тогда, быть может, тебе и откроется предначертание.

Атаман пыхнул люлькой, затянулся через длинный мундштук, и продолжил думать вслух:

– Мы не можем сейчас знать Его замыслы, но ведь татарин не просто так вырезал на твоей груди крест, чего крымчаки никогда не делают. Да и зачем им это – они на кол сразу сажают, или полосками кожу спускают, али чулком сдирают. Хотя такое тебя неизбежно бы ждало. А может и ожидает в будущем, кто знает, все возможно…

От спокойных слов атамана Юрия чуть ли мандраж не пробил. Он на секунду представил такую казнь, прикинул, что он будет чувствовать. Живое воображение сыграло плохую роль – тело затрясло, как в лихорадке, когда он воочию ощутил подобие мук.

– Ладно, на том закончим, но слова мои накрепко запомни. Никто и никогда не должен узнать, что ты из грядущего, никто и никогда, даже когда в бреду лежать будешь! Понял ли ты меня?

– Да, батько, никому не скажу. Себе дороже выйдет!

– То верно! Думаю, твое время скоро наступит… Да, пули свои сделать сможешь, что на шестьсот шагов бьют?

– Сделаю, проблем никаких нет…

– Есть, княже, а потому не нужны они сейчас. Может быть потом, когда нужда придет, но не сейчас. А потому храни секрет свой в тайне, даже мне знать о том без надобности.

– Хорошо, так и сделаю!

– Взятый татарами казачий городок помнишь?

– Конечно, при мне осада случилась.

– Слобожанские казаки напрасно поселились. А донским казакам туда ходу нет, у них граница по Бахмуту. Так что решил я тебя пока поселить на правой стороне Донца, за землями монастырскими ничей там кусок – ни царский, ни слобожанский, ни донских казаков, а вроде наш, запорожского войска. Дать тебе эту землю в полное право не могу, не в моей это власти, но и запрета на то тебе не положу. Понимаешь?

– Не совсем, батько, прости великодушно. Зачем мне эти земли, если я один как перст?

– А кто тебе сказал, что ты один?

Кошевой атаман усмехнулся, глядя на ошеломленного Юрия. И с той же странной улыбкой произнес:

– Освобожденные из татарского полона мужики на запорожских землях часто селятся, десятину платят казакам по собственной воле. Токмо сами должны от набегов татарских отбиваться. Почти все твои «стрельцы», сотник, да еще с женками, под твою руку настойчиво попросились. Ты ведь казак, раз еще дед твой на Сечь прибежал в давние времена, когда все его маетки ляхи под себя подгребли?!

На вопрос Сирко Галицкий не знал, что ответить, только молчал, ожидая, что еще скажет ему старый атаман.

– Ты хоть и бурсак, но права твоего никто тебя лишить не может. Ибо в бою на Перекопе с нами сражался, десятком казаков командовал, и долю в добыче честно заслужил. Так что создавай там свой хутор и живи – никто из казаков тебе препон чинить не будет.

– Да как так, батько?!

Юрий растерялся совершенно – жизнь в «Диком поле» после недавнего пережитого набега крымчаков его не привлекала от слова совсем. И он не понимал к тому же, что задумал кошевой, раз туда его так выпроваживает. Да зачем это надо?

– Еще раз тебе повторю! Ты полное право на собственный хутор имеешь, никто его оспаривать не будет – был бурсак, да сплыл, снова стал казак. А о княжеском положении своем не поминай никому, то ладно будет. Свитки и короны королевские пусть дальше в меловых пещерах хранятся – время придет, и достанешь их в нужный час, кому надо покажешь, – Сирко посмотрел на Юрия и улыбнулся все также странно.

– Ты ведь изгой – так издавна называли князей, что вотчин своих лишились и со «стола» изгнаны были. А еще изгой со своего времени – так что тебе место нужно уже здесь!

Атаман пыхнул люлькой, окутался табачным дымом, и после недолгой паузы произнес:

– А там сельцо мужицкое пустое стоит. Людишек татары в полон угнали, и по делу – поленились они крепостицу возвести от жадности своей. На дубраву понадеялись – там хотели спрятаться. И поделом им! Ногаи хаты не жгли, так что жить будет где. Из урожая что-то осталось – я всех селян, что к тебе «стрельцами» прибились, еще неделю тому назад туда отправил, как полон на Сечь привел.

Юрий внимательно посмотрел на кошевого атамана – такая предусмотрительность «характерника» его напугала. И тут Иван Сирко рассмеялся, причем искренне.

– Земли пустые стоят – а мужики хлеб для казаков растят. Мало у нас жита, если бы не царское хлебное жалование, голод случался бы. Да и селян не так жалко, если татары следующим летом зорить придут – казачьи хутора мне куда дороже, – атаман внимательно посмотрел на Галицкого, словно оценивая, на что он способен.

– На убой я тебя не отправляю – все оружие османское да татарское людям твоим оставили, все возы с пушками, да и добра подкинули в счет доли. Припасы на зиму, опять же, и порох с царского каравана. Я никогда долю свою не брал с походов, но тут попросил, когда дуванили, тебе ее полностью отдать. Так что отобьетесь сами, если что, и казачьи земли сохраните – первыми на себя татарский набег примите.

– Благодарствую за заботу, батько!

– Кроме Смальца, я тебе пятерых казаков отрядил, с тобой поедут, сторожевой заставой. Да двое джурами к тебе пойти согласились, хоть воин из тебя никакой. Ладно, Смалец их чему угодно научит добре!

Юрий еще раз поклонился, испытывая смутное беспокойство – он чувствовал какую-то недосказанность, скрывавшуюся в словах атамана, но не верить Ивану Сирко не мог…

Глава 8

– И что мне с этим хутором теперь делать?

Вопрос невольно завис в воздухе, заданный самому себе для успокоения. Стало ясно, что кошевой атаман Иван Сирко его надежно упрятал в самом дальнем «медвежьем углу» от всех любопытных глаз – и в первую очередь от самих сечевиков. Да и сотником Галицкого называл с явственной иронией в голосе – таковым, понятное дело, Юрий не был, и являться никак не мог.

Как в поговорке – ни по рылу, ни по чину!.

А вот то, что над ним не было ни куренного атамана, коих в войске Низовом до четырех десятков насчитывалось, ни паланочного полковника, главного атамана на местах, говорило о том, что расположение разоренного татарами селения, прилепившегося к горному кряжу, в верховьях Торца, находилось на краю «Дикого поля» вне войсковой территории запорожцев.

Видимо, беглые крестьяне хотели жить в своей воле, не прося защиты у казаков, за что и поплатились этим летом жестоко. И сколько таких селений сгинуло на кромке «Дикого поля» никто и не скажет – крымчаки зорили округу как могли. А потому желающих поселиться в этих благодатных местах мало. Лишь беглые, да холопы – как отменили Юрьев день на Москве, так и побежал народец поближе к югу, в эти края. Однако таких было немного. Большая масса беглецов просила покровительства у донских казаков, потому что знали – «с Дона выдачи нет».

«Хотел бы убить, давно бы проделал так, что я бы чихнуть не успел. Возникает ощущение, что кошевой атаман решил мне испытание устроить – выживу ли я с людьми в столь гиблом месте, где набега ногаев можно ожидать в любую минуту, а помощь получить весьма проблематично. Ну что ж – выбора нет, нужно просто выжить».

Юрий огляделся – на небольшой хребтине стояло пять хат с постройками, почти цепляясь стенами, друг за друга, что давало какие-то шансы на оборону. Но возможность устоять мизерная, на полчаса боя, никак не больше, причем от полусотни татар.

Но вот следов ожесточенной схватки не было видно, только разграбления, причем весьма быстрого. Видимо татары нагрянули внезапно, а караульная служба по какой -то причине либо не велась, или дозорных вырезали так тихо, что те не подняли тревоги.

Галицкий трезво оценил перспективы – и нашел место благоприятным. Справа неширокая, но с крутыми склонами, балка, по которой протекал Торец, петляя и бурля на пороге. Слева лощина, глубокая, заросшая деревьями и кустарниками почти на всем протяжении, но в одном месте с пологим краем, и проложенной к хатам тележной колеей. Балка с лощиной далеко впереди сходились, образуя угол. А сзади нависал поросший лесом хребет Донецкого кряжа, в виде подковы, как бы обрамляя своей стеной небольшую долину, стиснутую его склонами.

Самое смешное, но Юрий бывал здесь в прошлой жизни – но тогда все было изуродовано карьером и озером, наполненным всякой промышленной гадостью, а чуть подальше раскинулись заводские цеха, прекратившие свою работу лет так через десять после установления «незалежности». А лесов в помине не осталось, вырубили подчистую, только чахлые тополя, да кустарники с высокими сорняками и бурьяном.

Однако сейчас все вокруг было настолько живописно, что можно только посетовать на деятельность потомков, капитально загадивших эти места и практически полностью погубив экологию.

– Не успели крестьяне вовремя в лес смотаться – татары бы их долго там ловили…

– Три девки с парубком сбежали, да детей с ними двое – совсем малые. Потом вернулись, и жили здесь осторожно, в страхе великом – решили казаков дождаться. Нас увидели, и снова укрылись на кряже, вчера возвратились. Рады, что защита теперь будет.

– И женихов изрядно, выбор большой для невест, – пошутил Юрий. – Мы ведь не сечевики, которым жениться нельзя, и не зимовые казаки даже. Так, искатели приключений на свою задницу, на страх и риск поселившиеся, прямо перед носом татар. А потому не стоит дожидаться набега, а укрепиться нужно, как следует. А то сдается мне, что по этому спуску в лощину, татары и прискакали. Упали, как снег на голову, когда их не ожидали.

– Так оно и было, княже…

– Называй лучше боярином, а то не дай Бог услышат другие, – Юрий повернулся к Смальцу. – И давай, Григорий, определимся на будущее – я князь Юрий Львович, но совсем не тот, кто в бурсе учился, хотя кровью с ним мы повязаны накрепко. Так уж вышло, просто прими это без всяких объяснений – про многое тебе лучше и не слышать.

– Я давно это знаю, с первого дня, княже. Потому что я Гнездо по роду своему, служилые ваши люди. И чудом великим то почел, давно пора сказать, кто меч забытых русских королей поднимет. Я ведь тоже последний остался, иных больше нет. Может, по женской линии и остались, но мы даже шляхетское достоинство давно утратили, как и имения.

– Родословец вел свой?

– Нет, княже, да и зачем оно мне? Зато грамотный, у сечевиков читающие люди в почете – тебя ведь в бурсу не просто так отправили. А имения? Так я не старшина войсковая, чтоб ими обладать. Так что в зимовые казаки пора переходить. Пусть в Чертомлыкскую Сечь больше хода не будет, зато женой обзаведусь и деток сотворить постараюсь побольше, чтоб род наш было кому продолжить.

– Сюда рано или поздно, но московский царь руку свою дотянет. Так что сыном боярским вдруг станешь, а сельцо твоим будет, так что устраивайся здесь как можно крепче. Чую, от запорожцев сия землица отойдет, причем довольно скоро – лет так через тридцать пять.

Юрий точно не знал, когда русский император Петр Сечь погромит, но дату поражения шведов под Полтавой и бегства с королем Карлом гетмана Мазепы в свое время запомнил – 1709 год.

– Вон оно как выйдет?! Тогда понятно, – Смалец странно посмотрел на Юрия, но ничего больше не сказал. Галицкий подумал, что казак знает про него гораздо больше, видимо Сирко с джурой ему весточку отправил. А потому спросил:

– Как добрался то с обозом?

– Быстро, боярин, на конях упряжных ведь повозки, не на быках. Повезло, что татары не перехватили – октябрь на дворе, листва падает, степняки на зимовки ушли. Мы тебя лишь на сутки опередили.

– Так мне скакать пришлось, если бы в Крыму не тренировался в седле сидеть, а потом до Сечи верхом добираться – сейчас бы раскорякой ходил. А так быстро догнали, почти…

Юрий еще раз посмотрел на золотистые кроны деревьев, поморщился – времени до наступления зимы с ее холодами оставалось все меньше и меньше. А потому следовало поторопиться со строительством, иначе участь будет горшая, а еще раз идти в Крым невольником ему совсем не улыбалось. Как и другим «стрельцам», что здесь решили поселиться.

– Склоны внизу лощины и балка на два аршина надо срезать – эскарп получится, земляная стенка. На нее конному хода нет, да и пешему залезть трудно, коли поверху ряд кольев под наклоном поставить. А землю корзинами наверх поднять и вал отсыпать, по нему частокол пустить надо. Или по валу жилые срубы поставить, с бойницами наружу и окнами вовнутрь.

– Со срубами возни много будет, а тын быстро поставить можно. Хм, эскарп, говоришь, боярин?! По иноземному, выходит.

– В книгах по фортификации приводится. Деревья вырубить подчистую, на тын пустить. Толстые сучья заострить, и на тех склонах, где врагу забираться сподручнее, втыкать в землю – желания штурмовать резко поубавиться. По углам тына срубы поставить высотой саженные нужно, а то и больше – то башни будут. На площадках по пушке поставить, охоту штурмовать картечь живо отобьет. Артиллерии у татар нет, и не предвидится, а османам свои пушки сюда тащить на хрен нужно – они на Чигирин пойдут походом, гетманскую столицу воевать.

– Два десятка мужиков у нас, топоров хватает, лопаты и заступы есть – думаю, до снега со строительством управимся, – Григорий задумчиво посмотрел на сельцо, что-то прикидывая.

– Вот только как с жильем быть, не вмещаемся, баб ведь дюжина. Три хаты только на всех остается, две других заняты. Одну тебе отвели, самую лучшую – там ясырки твои, да слуга Ванька, что с тобой у татарина в рабах был. Ну и я там проживать буду, если не выгонишь, джуры твои с нами, опять же. Да местные девки с детьми одну хату уже заняли – самую маленькую, – Григорий задумчивым взглядом окинул селение.

– Сараи, правда, есть, но там скотину держать надобно, две коровы да коз девки с парнем успели в лес прогнать. Лошадей наших полтора десятка. Опять же – кузню нам надо поставить, благо коваль у нас свой есть, и всякого железо в достатке.

– В тесноте, да не в обиде. Всех впихнем – перезимуем как-нибудь, а летом строится нормально начнем. Хотя… Вдоль тыльной стены срубы поставить надобно, а в них очаги сложить – вроде казармы станут… То есть куреня. Зиму эту там бедовать мужики смогут, не такое перетерпели в рабстве. А летом строиться начнем, места хватит, чтоб два десятка домов поставить, семейные все будут.

– Ага, уже на парочки разбиваются, кто кому нравится. Я предупредил настрого, что блуда не допущу, изгоню на хрен. А зимой отправим в Лавру, пусть обвенчаются. Но лучше батюшку сюда привезти, а потому первым делом часовню поставить нужно.

Юрий прикусил губу – про часовню и священника у него из головы как-то вылетело, в Бога ведь он почти не верил в том времени, только сейчас стал приобщаться. После того как с ним судьба злую шутку сыграла, и там, и здесь, в рабство отправив…

Глава 9

– Хоть что-то получилось надежное и приглядное, чем то кривое посмешище, – Юрий приставил к стене сарая османскую фузею, превращенную им за четыре дня упорного труда в приличное ружье. Причем, снабженное большим числом ноу-хау, о которых в этом времени еще не ведали нынешние оружейники.

Времени ушло много – выстрогал нормально ложе с прикладом, наложил ствол, а кузнец закрепил его кольцами. Кузню поставили в первый же день под навесом, укрепив наковальню, соорудив горн с кузнечными мехами. С ковалем Микулой, широкоплечим верзилой с могучими бицепсами (культурист любой позавидует) Галицкий был знаком еще по крымскому походу. Знающий и сообразительный мужик, с ходу понял, что от него требуется, и работал как проклятый трудоголик, без всяких «перекуров».

Юрий устроил на ложе гнездо для шомпола, разобрал и отладил ружейный замок, вставил и затянул новый кремень. На ложе укрепили антабки с ремнем, благо выделанной кожи имелось в достатке. В этом времени он здесь погонных ремней вообще ни у кого не видел – пехотинцы ружья носили на плече, а всадники крепили к седлу.

Ружье обзавелось прицельной рамкой и мушкой, а также «новоизобретенным» штыком, для которого установили специальное крепление. Штык Микула отковал с длинным обоюдоострым клинком, с рукоятью и нижней гардой. Снабдили и ножнами, так что можно было применять его в качестве кинжала, и ножа для бытовых надобностей.

– Да, боярин, такого чуда я не только не видел, но о том и слышать не приходилось, – Грицай, со странной фамилией Незамай, покрутил в своих руках штык, примерился и легко срубил веточку.

– В европейских странах только багинет появился, такой же, как этот мой штык, только рукоять тонкая, не ухватистая, да неудобная. Ее в ствол вставляют после выстрела и используют как пику или русскую совню, только короткие. Правда, последняя в одно заточенное лезвие.

Удовлетворенно ухмыляясь, со знанием дела пояснил Галицкий. В свое время Юрий прочитал о старинном стрелковом оружии несколько книг. Даже с антикваром пообщался, и, особенно тесно реконструкторами, что выдали ему немало полезных советов.

Бизнес ведь дело такое, не знаешь, чем займешься в будущем, и что прибыль принесет. Так что лишними знания здесь не бывают, они завсегда будут полезными. Вот и пригодились, хотя как он мог знать, что на три с половиной века в прошлое его закинет.

– Хитрая задумка, – пробормотал казак, не отрывая взгляда от ружья – запорожцу оно явно понравилось, и, судя по горящим глазам, будь у него возможность, увел бы немедленно.

– Да и за спину повесить можно, и в любой момент с плеча сорвать. А само ружье от удара саблей поперек спины от смерти убережет. Заметь, полка на замке сверху надежно самим огнивом закрывается – не будет высыпки пороха при долгой скачке.

– Дюже понравилась твоя задумка, боярин, вещица гарная!

– А ты как думал, я о том два года размышлял, столько стараний положил. А хочешь, мы тебе такую же сотворим? Из лучшей османской фузеи переделаем. Или ваши самопалы переправим в полезные, чтоб у всех казаков ладные ружья были. То будет за сторожевую службу, что здесь несете. Только, чур, помощника мне выделите, и без штыка ружье будет.

– Да он без надобности, стрельцам твоим нужен, а нам саблей сподручней в бою рубиться.

Казак сощурил глаза, видимо представляя себя с ладным ружьем, но хватку проявил сразу, деловито уточнив:

– Сколько сдерешь за обновку, боярин?

– Исключительно натурой, казак, – рассмеялся Юрий, заметив непонимающий взгляд казака. И пояснил, ухмыляясь:

– Отстрел турецких стволов на себя возьмете, как я третьего дня пальбу устроил у подножия кряжа. Дело то хлопотное, но отнюдь не хитрое, вот лежат пулелейки разные.

Юрий показал на разложенные по холстине формы, предназначенные для выплавки свинцовых пуль.

– Если ты далеко решил стрелять – на две сотни шагов, ты пулю бумагой обертываешь вначале, а потом в ствол шомполом долго забиваешь, чтоб лучше прижалось?

– Да все так делают, – удивился казак. – Если просто пулю бросить в дуло, то не далеко полетит, и в цель редко попадает.

– То газы пороховые вырываются, энергия теряется. А если пулю точно отлить, без зазора, то ее можно в ствол просто бросить и не забивать шомполом, теряя время на заряжание. В бою ведь каждый миг будет дорог, может быть, еще один дополнительный выстрел жизнь твою спасет.

– Так оно и есть, боярин. Только стволы ружейные от таких пуль лопнуть могут, там и неровности есть, и железо порой худое.

– Вот для того и отстрел предварительный ствола производить нужно, чтоб пулю точно подогнать. А заодно отбраковать плохие стволы. Нет, без всякого риска все сделать можно – фузею крепишь к дереву, через скобу привязываешь фитиль горящий. И, отойдя в укрытие, тянешь за веревку. Фитиль тыкается в пороховую полку, выстрел и вдругорядь проба.

– Так дороговато выйдет такое ухищрение!

– А мне людей больше жалко, казак, чем османские фузеи. Но, думаю, из пяти стволов только один разорвет, вроде добротно они сделаны. У меня их четыре десятка – а стрельцов двадцать всего, если меня с кузнецом не считать. Так что потеря восьми стволов не сильно будет накладна, зато в качестве ружей полная уверенность.

– Хитер ты, боярин. Хорошо, отстрел твой произведем, только покажешь, как все правильно учинить.

– И кузнецу помогать станете, каждый свое ружье делать будете, под себя подгонять. Вон бревнышки видишь? От прежних хозяев остались – просушенные на совесть. Из них ложе с приклад выстругать нужно, по образцу имеющемуся, – Юрий положил руку на ружье.

– Я сам все сделал, собственными руками, в охотку. И вы сделаете также – зато каждый из вас весь процесс видеть будет, и с другими сечевиками поделится. Опыт штука полезная.

– Прав ты, боярин, – Грицай, довольный как кот, наевшийся чужой сметаны, ухмыльнулся. Но добавил серьезным тоном:

– И секрет свой не утаиваешь, за то благодарность будет особая. Думаю, на пользу всем казакам будет.

– На войско Запорожское Низовое радею, к чему благодарность мне. А вот помочь могу в будущем немало еще. Нужны ружья османские или другие, много стволов нужно. Я их по этому образцу переделаю. И стрелять они будут намного точнее, поразить врага станет легче.

– Это как так можно?

В голосе казака прозвучало недоверие, причем явственно выраженное. Грицай смотрел настороженно – впервые он засомневался. Юрий усмехнулся, и решил подначить казака:

– Возьми новое ружье и пойди к кряжу. В этой лядунке, то есть патронной сумке, пять патронов. Зубами рвешь бумагу, насыпаешь порох на полку, и в ствол высыплешь потом, затем пулю. Бумагу в пыж скомкаешь. Стрелять будешь, но так как я скажу.

Юрий взял ружье в руки, встал так чтобы видел не только Грицай, но и подошедший Смалец, что уже несколько минут внимательно прислушивался к их разговору.

– Мушка тебе знакома, но ты целился по стволу на нее. Так?

– Да завсегда. А что это за нашлепка?

– Это целик, в нем выступ для мушки. Если та, когда ты прицеливаться начнешь, полностью прорезь закроет, причем вровень с линией, то во врага точно попадешь, как на него наведешь. Но если мушка в целике «плясать» в стороны начнет, вниз или вверх вылезать, то промах обязательно будет, и пуля не туда полетит – вместо головы в ноги, или в сторону. Ну что – хочешь попробовать, нет ружье не девка, чтоб его пробовать…

Казаки рассмеялись незамысловатой шутке, а Юрий только ухмыльнулся – он ждал такой реакции.

– Так что иди и постреляй из ружья, и сам мне ответ дай, по совести своей. Иди на кряж, там шкура старая коровья висит на земляной стенке – из нее пули легче выковыривать, свинец дорогое удовольствие. Я мелом круг обвел, в него и целься со ста шагов. Не торопись с выстрелом – по центру круга наводи ружье. А после каждого выстрела подходи и смотри, куда пуля попала. Так станет понятно, какую ошибку совершил.

– Все понял, боярин. Пойду стрелять, неймется мне!

Грицай торопливо ушел, а Смалец, наклонившись к Юрию, негромко произнес, кивнув в сторону ушедшего казака.

– У Сирко джурой был, здесь его глаза и уши.

– Так оно и понятно, Гриша, что абы кого кошевой атаман сюда не пошлет. Потому и делюсь секретами, о которых рассказать можно. Они только в пользу войска пойдут.

– А есть такие, о которых знать пока нельзя?

– Есть, помнишь, я тебе про пули говорил? Пока не пришло их время, так мне атаман сказал.

– Жаль, – отозвался Смалец и присел рядом. – Работ здесь много, деревья еще рубить, не перерубить. Но земляную стену, которую ты эскарпом назвал, уже на две сажени провели. Вал отсыпать начали, тын ставить. Не знаю, когда и построим.

– Глаза бояться, а руки делают, – рассмеялся Юрий. – У меня ружей на переделку много, а людей отрывать от работ нельзя. Так что один как-нибудь справляться буду, война ведь в любой момент нагрянуть может, степняки народ беспокойный.

– Вот потому пусть на тебя Ванька поработает – строгать он умеет, вон ложек понаделал. Бабы с девками сами справятся, а парню ремеслу учиться нужно, у него в руках любое дело горит.

– Хорошо, помощник мне все же нужен, – отозвался Юрий, – хотя на казаков надежду питаю. Помогут, наши ружья им понравятся.

– Ладно, будем надеяться. Пошел деревья рубить, – Григорий поднялся с чурбака, а Юрий принялся строгать отложенное в сторону ружейное ложе. На запорожцев он рассчитывал, хотя сечевикам запрещалось заниматься хлебопашеством, но охота и рыбная ловля разрешалась. И ремесло было под запретом, кроме оружейных дел – те только поощрялись. Ведь казак для войны живет, оружием добычу себе захватывает.

Со стороны кряжа послышался заглушенный расстоянием одинокий ружейный выстрел…

Интерлюдия 2

Киев

28 ноября 1675 года

– Что у тебя там стряслось такого, что решил побеспокоить меня? Не видишь – недужен я…

Григорий Григорьевич откашлялся, отпил из кружки горького настоя, что оставил ему лекарь с наказом пить каждый раз по два глотка. Но вроде помогало – только отхаркиваться часто стал.

– Что ты, княже, как можно, разве я без понимания. Но ты сам велел тебе сразу сообщать о кознях кошевого атамана Войска Низового, буде они обнаружены будут.

Дьяк Малороссийского приказа Лаврентий Нащокин всплеснул руками, но было видно, что притворно участлив хитрец и пройдоха с крысиным носом. Ромодановский поморщился, однако внимательно посмотрел на доверенного человека всесильного боярина Артамона Матвеева, что в большой милости у самого Алексея Михайловича находился.

Еще бы – выдал свою воспитанницу Наталью Кирилловну Нарышкину замуж за овдовевшего царя, и сразу вверх пошел – до Боярской думы. Доверенным «ближником» и советником государя стал, его подручником. И уже думный боярин и глава двух важнейших приказов – Посольского и подчиненного ему Малороссийского.

С таким человеком ссориться не с руки – зело опасен, и очернить в глазах царя любого может. Так что дьяка лучше выслушать участливо и хворобе при этом не предаваться.

– И что стряслось то?

– Пока ничего, княже, только зело непонятно мне многое. О том и печаль моя. Но рассказ долгий у меня, князь-батюшка, а ты недужен зело. И потому может боярину мне отписать о делах тех и совета у него попросить, а тебя не беспокоить.

Угрозой для князя пахнуло явственной и очень серьезной, несмотря на лебезящий тон дьяка. Григорий Григорьевич мгновенно собрался, пропускать помимо себя любые известия он не собирался, даже находясь в горячке. Тем более те, что к боярину Матвееву шли.

– Ты дело говори, а о здравии моем не беспокойся. Царской службе то помехой не будет.

– В середине сентября атаман Сирко из Крыма воротился с освобожденным полоном и богатой добычей, – при последних словах глаза дьяка заблестели, словно замаслились. Еще бы не завидовать «крапивному семени» – это тебе не посулы в приказных избах принимать, волокитой непрестанной взятки вымогать у просителей.

– То ведомо мне, – отозвался князь, – как и то, что татарам большой ущерб нанес, и как через Перекоп пробился.

– А поход тот от Гезлева начался, куда сечевики на «чайках» своих приплыли, и побросали, чем растраты на постройку оных стругов казне причинили большие.

– То воля государя нашего дарить войску Низовому струги эти, на которых жалование на Сечь доставлено было. Так что не тебе упреки возводить в том деле, что тебя не касается.

Князь моментально отрезал домогательства дьяка, решившего его именем с запорожцев «поминки» выбить и долей малой добычи поделиться – ибо большую часть с казаков даже царь не выбьет. Если только кошевой атаман сам в Москву значимые «подарки» не отправит.

– Что ты, батюшка, я просто за интерес казны побеспокоился…

– Кроме тебя есть, кому о том радение проявить, – князь окончательно отверг притязания дьяка и тот поскучнел лицом. И заговорил уже деловито, выкладывая свои домыслы.

– В Гезлеве атаман людишек много освободил от татарской неволи, и среди них сынок был помершего писаря из Сечи Юрий Галицкий, происхождения шляхетского, оное потерявший. Бурсак сей в Святогорской лавре в полон татарами был взят.

– И что? Народа много в невольники отловили – такие набеги крымчаки каждый год устраивают. А что монастырь не отстояли, то худо, зачем я тын вокруг него приказал поставить, если татары с ходу им овладели?! И разор там полный учинили, монахов повязав.

Ромодановский искренне недоумевал, не понимая, куда клонит хитроумный дьяк. А потому начал испытывать раздражение, однако себя сдерживал, не желая открыто проявлять недовольство.

– Вот сей бурсак в походе невольников учить огненному бою стал, кошевой атаман ему под начало целую сотню мужиков из полона отдал. И их так подготовил, что за Перекопом атаку янычар стрельбой отразили.

– Быть того не может?! Лжа!

Григорий Григорьевич взъярился – он много лет воевал, сыновья уже в походах участвовали, много лет саблю в руках держат. А потому знал хорошо военное дело – ни один бурсак, что станет писарем или священником, не в состоянии за столь короткий срок сам огненному бою обучиться, не то, что других стрельбе научить.

– Бурсака сотником?! Атаку янычар отразить?! Не может быть!

– А если тот бурсак и вовсе не бурсак, княже?

От слов дьяка возмущение Ромодановского тут же утихло. Действительно – если человек во многих битвах побывал, хорошо воинское дело знает, да прежде мушкетерами или стрельцами командовал, то справиться должен был. А потому князь сразу уточнил:

– А прожитых годов сколько сему «бурсаку»? Служил ли ранее королю польскому али свеям?

– Не знаю, княже, – дьяк развел руками. – Выглядит сей муж зрело, будто лет много, возраста лет тридцати. А служил ли он свеям или ляхам не ведаю. Вот только…

Григорий Григорьевич внимательно посмотрел на Нащокина, тот явно был смущен и находился в растерянности. А потому князь поторопил его кивком – «бурсак» его самого заинтересовал не на шутку. Если тому столько лет, то в войне с ляхами участвовал.

И тут его обожгла пришедшая в голову мысль – что могло быть и совсем плохо, наоборот – с поляками против московских войск мог сражаться. Ведь Сирко тоже козни против царя чинил!

– В обитель в мае пришел ну не юнец, но еще не зрелый муж. А тут словно постарел сразу намного лет.

– В татарском полоне тяжко, и горести многие человек претерпевает. Страдания старят сильно…

– Но не за три же месяца так человек измениться может! Мне весточка из обители на Святых Горах вчера пришла, от монаха одного, – дьяк заговорил осторожно.

– Оного бурсака он видел перед набегом, и пишет, что воевода, который острог построил и Славянском назвал оный, на него ликом похож, как старший брат походит на младшего. Но именем последнего почему-то представляется, и желает, чтобы так его и называли.

– Острог?! Какой острог, почему не знаю?!

Князь чуть ли не взъярился – какой-то воевода, толи «бурсак», или сотник, что больше похоже на правду, да еще из ляхов, строит крепостицу самочинно – а он ничего не знает!

– То земля на полдень от лавры в тридцати верстах, запорожцам вроде принадлежащая. И отвел ее кошевой атаман Сирко толи под хутор, али под крепостицу малую, именно оному Юрию Галицкого, коего чуть ли не с детства знает. Как и покойный гетман Богдан Хмельницкий – о том мне весточку из Сечи отправили.

– Хм, непонятно…

Григорий Григорьевич задумался – теперь к удивлению добавилось беспокойство. Вроде как запорожцы признали государя Алексея Михайловича, но живут сами по себе и соваться в дела Сечи приказным людям не позволяют. А тут крепостицу тайно поставили рядом с царскими землями, и что-то мутят, видимо, нехорошее.

После размышлений князь спросил:

– И давно строят сей острог?

– Уже как восемь седьмиц, княже. А каков он не ведаю. Токмо знаю, что Сирко струги по Донцу отправил с грузами до сего Славянска, да сечевых казаков в охранение обоза, что к лавре прибыл. А сколько людишек там, тоже не ведаю. Будто полоняники все бывшие, из Крыма пришли. А беглых вроде там и нет.

Ромодановский задумался – все бывшие татарские невольники освобождались от «крепостного состояния», а потому вмешаться в дела Сечи он не мог. Лишь укрывательство беглых не допускалось, хотя казакам, что запорожским, что донским, на это было наплевать. Недаром вор Стенька Разин именно беглых, что на Дону укрылись, на бунт подбил.

Острог нужно проверить на укрывательство, хотя там и казаки из Сечи, а вот конфликта с ними нужно избежать. Да и посмотреть на сего Галицкого необходимо, что он за человек и почему под государеву руку до сих пор не пошел и челобитную не подал.

– Крепостицу слобожанскую у Лавры сожгли, но там казаки сотника полка Харьковского Лободы рубеж защищают. Потому, не мешкая надо приказ ему отписать – оный Славянск посетить, все посмотреть и роспись о том учинить. И оного воеводу Галицкого под высокую государеву руку привести, а заодно посмотреть, что за человек.

– Немедленно отпишу, княже…

Глава 10

– Вставай, господин мой! К заутрене бьют.

Ласковый голос татарки пробудил Юрия от ночных грез, настолько сладостных и греховных, что и просыпаться не хотелось. Но нужно вставать – Рождественский пост идет, и боярин подавать пример должен в религиозном рвении, которого он в себе не чувствовал.

В хате еще было тепло, стенки хорошо протопленной печи за ночь не остыли. Спал на жесткой лежанке – двух сдвинутых лавках, прикрытых медвежьей шкурой, старой и обтрепанной, потому на нее даже татары не позарились. Про перину и не думалось – это сколько кур извести нужно, чтобы пару набить. Подушек от прежних хозяев одна осталась, и у него под головой лежала – не по чину другим на такой спать, все лучшее для боярина.

Потянулся по привычке, мысленно пороптал на нелегкую судьбу, совершенно не стесняясь стоять перед девушкой в исподнем белье. И бодро потопал к умывальнику, который сообразил модернизировать. Обычный глиняный горшок с коническим деревянным клапаном внизу – нажал на него ладонью, и полилась водичка в «поганую» кадушку. Местные варианты горшка с «носиком», как у чайника, подвешенного на веревочке, его порядком раздражали – каждый раз нужно наклонять емкость, надавливая на «клюв» и мыть себя одной ладонью.

Умывшись теплой водичкой и почистив зубы мелом, используя в качестве щетки лыко, Юрий взял протянутый Зульфией вышитый рушник и утерся. Признаться честно, но отношение к нему холопки, единственной среди вольного люда, его изрядно озадачивало.

Две ее племянницы, совсем малые девчонки, перестали быть ясырками, как только были окрещены отцом Михаилом. Кухарка Авдотья, тетка лет сорока, пережившая крымскую неволю и оставшаяся без мужа и детей, взяла девочек под материнскую опеку.

Юрия такой поступок ошеломил – пережившие рабство люди должны были ненавидеть трех его невольниц. Понятное дело, что они таковыми в его глазах не являлись – просто побоялся, что девчонок прибьют, а вот на боярскую собственность посягать не посмеют. Однако никто их ничем не попрекал, наоборот, относились радушно, даже к Зульфие, которой исполнился пятнадцатый год. Да и сам он к татарке относился как к младшей сестренке, иной раз мог побаловать подарком, но порой испытывал смущение – та часто вставала перед ним на колени и всегда подчеркнуто относилась к нему как к господину, стремясь угадать его любое желание.

– Ана с детьми уже в церкви, мой господин. Позволь твоей рабыне, помогу тебе одеться!

– Хорошо, – недовольно буркнул Юрий и сунул девчонке рушник. Затем натянул штаны, завязав тесемки, сунул руки в рукава простого кафтана из зеленого сукна, намотал на ноги портянки и вбил их в сапоги, которые услужливо поставила перед ним стоящая на коленях Зульфия.

– За порядком смотри тут, – буркнул он привычное – раз и навсегда зарекся благодарить всех жителей острога, тяжело было воспринимать свое начальственное положение, и то, что все ему обязаны, и потому каждый из них стремиться услужить.

И нахлобучил шапку с меховой оторочкой из норки – этот пушной зверек здесь часто встречался, как и бобр – вот что значит не испорченная цивилизацией экология.

– Благодать то какая!

Зима наступила снежная, но относительно теплая, морозов еще не было. Юрий оглядел построенную малую крепость, которую назвал Славянском в честь города, что в будущем должен располагаться на этом месте, правда, цепляя самой окраиной. Фортеция была в виде трапеции, вперед выдвигались две малые башни, а широкое основание в полсотни метров по углам занимала церквушка, выполняющая еще роль сторожевой башни. И курень для служилых – бревенчатая казарма с бойницами на внешнюю сторону, над которой высилась печная труба.

Везде протянулся бревенчатый тын, да со стороны балки высилась воротная башня. Худо-бедно, но полгектара надежно огородили, теперь можно было татар встречать, если набег зимний будет – такие случаи часто бывали. И мало приятно – быть застигнутыми врасплох, не имея пусть даже таких крепостных стен.

Да и народа хватало с избытком – почти сотня без малого православных душ решилась проживать на самом краю зловещего «Дикого поля», где встретить смерть или неволю легче простого.

Отметив взглядом бдительных караульных, Юрий вошел вовнутрь бревенчатого храма. Там было гораздо теплее, чем на улице, все же сейчас здесь столпилось почти все население городка. Боярина ожидали, освободив проход – и церковная служба тут же началась.

Священник читал службу раскатистым голосом, пахло ладаном от кадила – все истово крестились и молились. Юрий выполнял все требуемые действия, только мыслями своими был настроен совсем на другое, не мог никак оторваться от постоянных мирских забот и трудов.

Населения резко прибавилось, когда в начале ноября прибыли струги к лавре. Иван Сирко свое слово сдержал – на них нагрузили продовольствие и фураж, зерно, железо и сукно, и многое другое – все, что смогли купить через купцов.

Сумма, потраченная кошевым атаманом, не просто немалая – убийственная для Юрия. Полтысячи рублей, а как возвращать такие деньги помыслить теперь страшно.

Зато теперь можно было не опасаться голода – все погреба и хранилища в остроге были забиты всяческими припасами под завязку. Под навесами стояли большие стога сена, в сараях блеяла и мычала животина, крякала и кудахтала птица. Так что жизнь, как писали раньше, налаживалась, и можно было надеяться на лучшее.

Прибыло еще почти сорок бывших невольников, решивших пойти под боярскую руку. Два десятка мужчин, дюжина женщин, несколько детей – влились в население острога, вызвав острейший жилищный кризис. Теперь до лета бабам, девкам и детям – а это три дюжины душ – предстояло ютиться в четырех хатах. Шесть десятков мужчин и парней освоили курень, посередине которого успели возвести большую печь. Над лежанками пришлось в два яруса установить полати на столбах – так что спальных мест хватило на всех. А летом начнется широкомасштабное строительство мазанок – после Рождества батюшка обвенчает всех скопом две дюжины новобрачных.

Обзавелся Юрий самым настоящим войском – три десятка мужиков и парней, хлебнувших досыта татарского рабства и почувствовавших вражескую кровь в крымском анабазисе казаков. Никто из них уже не хотел заниматься хлебопашеством или ремеслом, жаждали послужить стрельцами под началом боярина. Галицкого посчитали удачливым сотником, которому покровительствовал знаменитый «характерник».

Юрий только обрадовался их желанию – он желал иметь под рукою пусть небольшое, но собственное войско. И при этом полностью решался демографический вопрос – имевшихся в остроге женщин едва хватило для создания семей с людьми «мирных», так сказать, профессий. Причем, «слабый пол» здесь таковым не являлся – какие «ноготочки-реснички» – бабы и девки реально впахивали даже зимой, а что будет летом, когда все они станут беременными, и представить страшно.

Так и стоял, машинально крестился и думал о своем, но тут короткая служба закончилась, и он первым пошел к кресту. Получив благословление, зашел в курень – здесь было пусто. Прибрано, никакого безобразия – левая половина предназначена для «тягловых» мужиков. А вот правая, более почетная, отведена для «служивых». Под лежанками стояли короба – в них хранилось нехитрое имущество.

Выйдя из казармы, Юрий продолжил привычный обход, направившись к воротной башне. Поднялся по лестнице наверх, зашел вовнутрь, отворив тяжелую дверь. Двое стрельцов «бодрянки» вскочили на ноги, третий смотрел в прорезь прикрытой бойницы – единственный источник света, другие были закрыты глухими ставнями. «Отдыхающие» из трех караульных дремали на полатях, благо от жаровни шло вверх тепло.

– Десятник пошел проверять посты, боярин, – поступил доклад, и Юрий мысленно усмехнулся – великое дело армия!

На суточный караул заступал один десяток, два других каждый день подвергались интенсивным «дрессировкам» первую половину короткого зимнего дня. А вторую занимались распилом досок, заготовкой дров и прочими хозяйственными заботами. И так день за днем – до самой весны будет, без продыха и передыха. Ибо как говорил прапорщик во времена срочной службы – «солдат без работы есть преступник».

Однако не успел Галицкий и слова сказать, как со сторожевой башни ударили в било три раза, затем прозвучал одиночный звон. Юрий быстро направился к двери, слыша лай собак, а в спину донесся радостно встревоженный голос караульщика.

– Никак гости пожаловали?!

Глава 11

– Слобожане пожаловали, интересно только с чем?!

Галицкий разглядел многообразие свиток на всадниках, все в традиционных папахах со шлыками, при саблях. А еще с ними шли трое саней, по две лошади в упряжке.

Прищурил глаза – разглядел серые свитки своих запорожцев – Смальца, Грицая и двух джур. Остальные четверо сечевиков, с «новыми» фузеями, ушли по первому снегу на Днепр. Вместе с другими казаками, что сопровождали обоз до Торского городка, который поставили поблизости запорожцы полвека тому назад на соляных озерах, всего то в десяти верстах.

В остроге уже забурлила жизнь – жители просекли махом, что сулит сей визит – московское царство потихоньку протягивало свою руку в «Дикое поле», стремясь крепостями отгородится от постоянных набегов крымских татар. Так что строительство нового городка просто не могло не остаться без пристального внимания Малороссийского приказа.

К тому же, после отмены «Юрьева дня» повсеместно велся сыск беглых, судьба которых была крайне незавидна. Ищущих свободы били жестоко кнутом, и возвращали прежним владельцам. Но уже как холопов, вся разница которых с рабами в том, что их убивать нельзя по прихоти помещика. А вот запороть до смерти могли запросто. Либо продать другому владельцу, или подарить, если на то есть желание. Чтоб впредь не бегали!

– Началась большая политика!

Оглядев приближающихся казаков, задумчиво пробормотал Галицкий и демонстративно неспешно пошел в свою хату, что именовалось всеми «боярской», отнюдь не «атаманской», как полагалось бы. Но так и казаков здесь почти не проживало. Оставшиеся четверо сечевиков каждый день, еще до заутрени, выезжали парными дозорами далеко в степь, и возвращались вечером – прозевать татарский набег не хотелось.

В доме рачительная Авдотья, что вела здесь хозяйство, убирала остатки стряпни со стола, при этом ухитрившись принарядиться. Зульфия с девочками уже убежали в соседнюю хату, однако порядок навели – все стоит по местам, пол чисто выметен.

Так что время еще оставалось – Юрий скинул с плеч «стрелецкий» кафтан с патронными газырями, надел «парадную» свитку, расшитую для красоты шнурами. Водрузил на голову папаху со шлыком, что свисал ниже плеча – ничего не поделаешь, такова здешняя мода у всех служилых и вольных людей.

Хлопнула дверь, и, выдыхая пар, зашел Смалец, раскрасневшийся от короткой поездки. Сразу перекрестился на икону и доложил:

– Харьковского слободского полка сотник Лобода, Семен Афанасьевич, в степи встретили. С ним полдюжины верховых казаков, а еще трое возницами на санях с мороженой рыбой. Сказывал, что с объездом до Торского городка, а к нам по пути заехал на дневку – после полуночи от обители вышли. Мыслю, лукавит сотник – нарочно сюда шли под предлогом таким, все тут осмотреть да вынюхать.

– Еще бы ему не лукавить, – усмехнулся Юрий и пожал плечами. – Непонятно откуда крепостица взялась и что за народец в ней проживает. А еще под Малороссийский приказ подвести, чтобы подати собирать, да сыск беглых устроить. Обломятся!

– Ты уж осторожнее, княже…

Смалец прикусил губу – слово в горячке выскочило, покосился на Авдотью. Однако женщина сделала вид, что ничего не слышала, наливая взвар в расписной ковш, как требовала традиция гостеприимства. Юрий только усмехнулся от такой «конспирации» – баба была умная, болтала как и все – охулки на язык не клала. Но в рот воды набирала, когда речь заходила о его делах, тут не словечка из нее не выходило.

– Молятся еще?

– Ага, – мотнул головой Смалец. Такова традиция – четверть часа гости молитвы читали перед надвратной иконой, дабы хозяева могли подготовиться и достойно их встретить.

– Тогда пошли, не будем их томить понапрасну – люди ведь служивые, за обиду могут почесть.

Галицкий вышел из хаты, Смалец и Авдотья с ковшом встали по сторонам. И в эту секунду слобожане вошли через ворота, ведя коней в поводу. Мужики тут же от них приняли лошадей, отвели под навес – там расседлают, накроют попонами. А потом и теплой воды принесут, и сена зададут – процедура встречи гостей была уже отработана, несмотря на всего два прежних визита. И все жители Славянска хорошо знали, что каждому надлежит делать в такой ситуации. Следом приняли трое тяжело нагруженных саней – усталые кони только головами мотали.

Сотник Лобода был невысок ростом, но кряжист, силы немереной. И вооружен до зубов, так оно и понятно – татары близко. Пара пистолей за кушак воткнута, сабля с рукоятью золоченой, и ножны разукрашены. Понты и тут дороже денег!

– Здрав будь, атаман! Примешь путников?

– И тебе не хворать, сотник! Хату для казаков твоих отведем и приветим, не беспокойся.

Юрий отвел руку чуть в сторону, и вперед вышла Авдотья. Нараспев произнесла, протягивая ковш.

– Отпей взвара с дороги, боярин!

– Не боярин я, хозяюшка, а сотник казачий, – Лобода одним махом осушил ковш, и перевернул, показывая, что даже капли не осталось. Подкрутил ус и отдал емкость Авдотье.

– Век цвети, красавица.

Тут сотник сильно польстил уведенной когда-то с Белгородчины девице, что двадцать лет в ханстве прожила, но веру менять категорически отказалась. Женщина от похвалы зарделась и поклонилась.

– Пойдем в хату, незачем на холоде стоять.

Юрий пропустил поперед гостя, затем зашел сам, показав на сундук, после того как гость перекрестился на икону в «красном углу»:

– Разоблачайся, зброю скинь – татар не ждем. И садись за стол – у меня самого с утра крошки во рту не было.

– Ага, не видно в степи – я разъезды далеко выслал. К сивашам откочевали на зимники, но опаску держать нужно.

Лобода скинул зимнюю свитку, папаху, положил сверху пистоли и саблю. Тем самым показывая, что полностью доверяет хозяину. Уселся за стол, положив на столешницу руку. Впрочем, так же непринужденно повел себя Юрий, заведя обязательную беседу.

– Как в обители сейчас? Все не могу выехать, делами загружен. Сам видишь, за крепостицей присмотр нужен.

– Да, возвели вы ее крепкую, с пушками и пищалями. И жителей изрядно уже – когда мне архимандрит рассказал, я сильно удивился. Да, в возах рыба мороженая – монахи попросили вам привезти. А мне не в тягость – я из Торского городка соль привезти хочу – не пустыми же сюда ехать, а так завернул к вам по дороге.

«Ври больше – двадцать верст не крюк. Любопытство тебя разбирает, что твориться на окраине запорожской. Или наказ из Малороссийского приказа получил, рассмотреть все прилежно. Так я тебя, милый, сейчас с самого начала обломлю, чтоб иллюзий не питал!»

– За рыбу тебе наша благодарность особая – с монахами мы подрядились, один раз я уже отправлял казаков со стрельцами. Иначе бы совсем худо было – пост ведь строгий, а без рыбы тяжко его нести. В Торце ее мало, да мелкая, а в озере, что поблизости, уже сетями много выловили – пусть разводится дальше. Народа у меня тут много, и все, как обычно, хотят вкушать хорошо и с разнообразием.

Оба собеседника посмеялись над незамысловатой шуткой. А Юрий продолжил дальше говорить о делах хозяйственных, сознательно провоцируя сотника на неудобные вопросы.

– С настоятелем отцом Иозекилем подрядились хлеб ему привезти, если урожай добрый будет – этой осенью колосья почти все полегли. Сельцо это крымчаки разорили, людей увели – а ведь здесь окраина войска Запорожского Низового. Десятина церковная в том будет – мы заветы блюдем строго. А нам на Донце рыбу ловить позволят, коптить и солить на берегу – вот и приварок постоянный будет.

– То добре, о людишках заботу иметь надобно. Поди они у тебя с разных мест?

– Может раньше из разных и были, но теперь все едино из Крыма – сечевики всех освободили из полона, да с боем за Перекоп вывели. Я и сам, грешный, в плен на Святых Горах попал – саблей по голове огрели и рухнул беспамятно. А когда очнулся, меня уже повязали, даже имя свое поначалу припомнить не мог.

– Бывает, – протянул участливо Лобода, – обитель ведь всю разорили, половину монахов в неволю увели, другие в лесу укрылись. Мою сторожу сожгли, всех казаков перебили, баб и казачат тоже.

Сотник заскрипел зубами от вспыхнувшей ярости, переживая тот злополучный татарский набег. Да и Юрию стало грустно, когда припомнил свой рабский путь до Крыма.

– Сведем с ними счеты, Семен Афанасьевич, теперь им не по зубам выйдет сюда наведываться. Кровью умоются…

– А так и будет, острог крепкий теперь стоит. Сказывают, что всю осень возводили, трудов не жалея.

– Без сентября, сотник – мы тогда еще из Крыма шли. Но потрудились знатно, а с весны продолжим – сторожевой заставы башню поставим, да еще засеки устроим – от набега и убережемся. Наказ у меня от кошевого атамана беречь сей край от степняков.

«О здоровье царя не рассказал, а я специально не спрашивал – визит чисто частный. Но это пока ни о чем не говорит, глазами уже всю стену обшарил, оружие и снаряжение с формой рассматривая. Сильно удивлен сотник, но вида пока не подает, и вопросов не задает. Подсыл он из приказа, к бабке не ходи, потому что осторожничает!»

– А вот и трапезничать будем, – Юрий попытался вести себя естественно, когда Авдотья зашла в хату, неся перед собой большое блюдо с пышными пирогами, только что вынутыми из печи.

Словно по мановению ока, в течение всего нескольких минут стол был накрыт вышитой скатертью, в центре поместились пироги с разнообразной начинкой – с кашами, квашенной капустой, с рыбой и репой, морковью и луком. Да плошки добавились – с той же капустой, солеными огурцами и грибами, привезенными из Белгорода. Да взвара два кувшина с кружками. Вот и все – бедный стол, что сказать. Так Рождественский пост самый строгий, особенно в последнюю неделю. Рыба и то отступление из правил, и только для служивых, что караулы несут, хворых, беременных баб и деток, да еще тех, кто в дороге находится…

Глава 12

– Стрелецкий сотник ты, Юрий Львович, оказываешься… Хм… необычно сие для казаков сечевых…

– Ничего необычного, атаман Иван Сирко так и говорит порой – «нужда закон меняет»! Запорожцы ведь конными на татар ходят, а мы на лошадях лишь передвигаемся – худо мои люди в седлах сидят, да и коней у нас мало. Зато в пешем строю сражаемся – атаку орты янычар отобьем легко, надо только несколько сотен стрельцов подготовить.

Галицкий пожал плечами, раскурил трубку – тем же занялся и харьковский сотник. Несколько раз затянувшись табаком, Юрий успел все обдумать и негромко произнес:

– Мои стрельцы вроде как зимовые казаки, но таковыми не являются. Скорее на твоих слобожан похоже. Голоса в делах Сечи, сам понимаешь, за нами нет, но люди вольные.

– А почто челобитную в Малороссийский приказ не пишешь? Помощь ведь нужна и порохом, и пищалями, припасом всяческим.

– Так о том кошевой атаман пусть заботу имеет, а мы войску служим честно, потому долю от добычи получаем. А крестьяне нас прокормом обеспечивают за защиту, мы их огненному бою учим всех поголовно, и без всякого обхождения. А тем, кто сам себя защищать не хочет, путь с нашего городка чист – пусть сваливают на все четыре стороны!

Юрий усмехнулся, наблюдая, что сотник Лобода слушает его с напряженным вниманием, хотя делает вид, что ведет простую беседу. Вот только глаза выдавали – взгляд был цепким. Еще бы – до идеи массовой военной подготовки в эти времена разговора не было – либо «служилые», те, кто воюет, либо «тягловые» люди – подати и сборы платящие, и обеспечивающие прокорм и полное содержание первых.

– Потому, что если я стрельцов своих в поход против врага выведу, то они сами должны острог отстоять, если татары с ногаями к нему приступом подойдут. Однако, если ратников ополчения добре подготовить, то и против более сильного числом врага они выстоят.

– Да, супротив огненного боя татары всегда отходят, и на укрепления, откуда палят из пищалей, стараются не лезть.

– Так по уму стрелять нужно, а для того учить долго надобно и тщательно, с прилежанием.

Слова были сказаны, и понимай их как хочешь. Намек серьезный – обученных воинскому делу людей просто так не пленить, по крайней мере, без серьезной воинской силы. И розыск беглых не провести, можно и отпор получить не шуточный.

– То кошевой атаман предложил, чтобы каждый, кто на войсковой земле живет, ее отстаивать мог оружием. Казаки и стрельцы по набору в походах, а прочие в городках оборону держа. Но для начала опробовать мое предложение решил, и для опыта острог построить, людишками заселив. Причем, как видишь, казаков здесь мало – но стрельцы их заменяют.

– Стрельцы твои в одноцветных кафтанах ходят. С московских полков пример взял?

– Ага, чтоб путаницы не произошло. А ратники одеты, во что горазд каждый, но они за тыном сидеть будут и в поход не ходят. Хотя, если нужда будет, кошевой атаман их всех ополчить может.

– Понятно, рать увеличит многократно.

Лобода покрутил головой, нахмурился – идея всеобщей службы его явно озадачила не на шутку. Юрий прекрасно понимал, о чем сейчас думает сотник «слобожан».

Ведь что у запорожцев, что у донских казаков на землях проживала масса народа, что в работниках были, ремеслом или хлебопашеством занимались, или промыслами. Стенька Разин именно таких на бунт подбил, и «гулящих людишек» набрал. Войско из таких аховое, воевать толком не умеют, но вот смуту учинить запросто могут. А тут стрельцы подготовленные – есть повод для тревоги.

А ну если не против татар и ногаев выступят, а вместе с ляхами супротив царя московского?!

– Вижу, на стене у тебя мушкет висит удивительный. Да и стрельцы твои такими вооружены поголовно.

– Необычного действительно много, Семен Афанасьевич. Стрельба из него намного точнее выходит, и чуть дальше, чем из обычных фузей. Пуля точно подогнана под ствол, зазора нет, в бумагу оборачивать ее не приходится, а оттого заряжать можно быстрее.

Юрий взял ружье и положил его на стол. Следом положил все принадлежности, что стрельцу полагались, включая штык-нож. Лобода тут же впился во все взглядом.

– В походе множество османских мушкетов захватили, стволы от них. А вот все остальное моя задумка. Замок переделан, почти без осечек обходится – сто выстрелов спокойно сделать можно, потом перебрать заново. Ложе с прикладом удобные, опять же ремень есть – хоть на плече носи, когда пешком идешь. Хоть через шею поперек спины вешай. Последнее для всадников очень полезно, если в рубку ввяжутся…

– По спине саблей не полоснут, ствол удар на себя примет. Как занятно, – пробормотал Лобода, прощупывая сильными пальцами погонный ремень. Видно было, что новое ружье его занимает – он тронул мушку в кольце, затем ткнул пальцем в целик.

– Так, а что это?

– Совмещаешь в прорези мушку – и стрельба точнее пойдет. Запорожцы новинку сию опробовали, им сильно понравилось. Теперь в Сечи переделывать все ружья будут по этим образцам. А это штык, вроде багинета – вот так он крепится, – Юрий вытащил клинок из ножен и за секунды присоединил его к стволу. Затем пояснил:

– А так уже в руках пика будет, пусть короткая, но всадника на нее принять можно, да и вражеского мушкетера заколоть – шпагой он отбиться не сможет от выпада. На аршин расстояние будет дальше для укола, а в схватке это важно. Да и бердыша для упора не нужно, фузея эта намного легче обычного мушкета, да и в бою, в свалке, большим топором не шибко помашешь – заколют штыком с одного выпада.

– Понятно, – мотнул головой сотник, и ткнул пальцем в газыри, – а это берендейки такие?

– Так точно. Лучше бы заряд с пулей бумагой обернуть, да в патрон превратить. Вот только нет у нас бумаги, пришлось пеналы делать из бересты, она влагу не пропускает, и войлочным пыжом закрыта. Порох на полку насыпал, затем в дуло – следом пыж забил и пулю кинул. Если далеко стрелять нужно, то еще один пыж. А если спешка какая, то поступать, как свеи в боях делают, можно – как пулю на порох кинул, прикладом по земле стукнул и хватит. Курок взводи и стреляй!

– Вижу в походах и сражениях ты побывал изрядно, раз такому дело научился. А где именно воевал? Опыт у тебя изрядный, с умением. И людей учишь, и оружие чудное делаешь во множестве.

– Стволы только османские, все остальное тут варганим, и амуницию с одеждой воинской шьем. Кошевой приказал поторопиться, с утра до вечера кузнецы и работники трудятся. Атаман сказал, что тревожно в степи, турки с татарами к большому походу готовятся.

Юрий говорил спокойно, заставляя сотника открываться все больше. И ожидал просьбы, которая тут же последовала.

– Дал бы ты фузею свою со всеми принадлежностями к ней?!

– Казакам твоим, Семен Афанасьевич, али в Малороссийский приказ отправить хочешь?

– И так, и так, – смутился сотник, понимал видимо, что игра его давно раскрыта – Галицкий умело уходил от вопросов по поводу своего прошлого, но в тоже время навязчиво рекламировал оружие.

– Новинка больно удивительная. Чудо чудное, Юрий Львович. Мыслю, гораздо полезнее московских пищалей будет. И мушкетов лучше, что у солдат полков иноземного строя.

– Намного лучше, чего скрывать! Хорошо – дам тебе два ружья со всей амуницией и снаряжением, что к ним полагаются. Одно тебе, другое дьякам Малороссийского приказа передашь. Может и успеют до османского похода производство фузей и переделку мушкетов наладить. Враг у нас общий, с ним сражаться всяко придется. Только чур – отдарок за тобой, у нас стволов не так и много, атаман спросит. Железо нам доброе нужно и порох к нему. Да уголь древесный – запас заканчивается.

– Отправлю требуемое, Юрий Львович, как в обитель прибуду. Благодарствую за хлеб-соль, но в дорогу уходить нужно. Тут десять верст всего – через час на месте будем, сани то пустые…

Глава 13

– Первый праздник в этом мире, где никто не отмечает Новый Год! Зато Рождество куда значимей, тут народ верует искренне.

Юрий набил табаком трубку – пристрастился к курению накрепко, хотя раньше такое за собой не наблюдал, хотя время от времени пачка сигарет имелась в кармане.

Странное время стояло на дворе, для него непривычное – год начинался не с 1-го января, а с первого дня осени, а летоисчисление велось не от Рождества Христова, а от Сотворения мира. И елку новогоднюю, то есть рождественскую, здесь не ставили.

Смалец, многое видевший в этом мире, и помотавшийся по свету изрядно, поведал, что в германских землях обычай украшать дома еловыми и сосновыми ветками имеется, как и разница в календаре. Ибо православные живут по юлианскому, а католики по григорианскому.

Галицкий все эти долгие месяцы только и делал, что удивлялся и учился, хотя раньше думал, что после школы не возьмет в руки ручку. Последних здесь не было, писали гусиными перьями, острить которые стало для него поначалу нешуточной проблемой. Перепортил массу перьев, пока наконец не приловчился. И уже всерьез подумывал, как сделать хотя бы медное перо и прикрепить его к палочке.

Пришлось держать в пальцах такое, даже писать им, макая в чернильницу – бабушка показывала, как раньше дети учились в советских школах. Но нелюбовь к обучению сыграла свою роль – Юрий категорически отказался от старческих новаций и теперь искренне жалел о том. Ибо привычных вещей своего времени он здесь не видел, а они здорово бы могли облегчить обыденную жизнь.

Тут буквально все делали или из дерева, либо из глины. Вместо привычных жестяных ведер кадушки из плотно пригнанных дощечек, вместо эмалированных или пластиковых тазиков глиняные или деревянные лохани. Из дерева и глины делалась вся домашняя утварь. Чего только не было – крынки и горшки, ложки и кружки, миски и чашки, блюда и пуговицы, бочки с игрушками. Список всевозможных вещей из этих очень доступных материалов огромный, и ценой дешевой.

С первого дня прибытия на Сечь Юрий занялся привычным для себя делом – бизнесом. А главное в нем сбор информации по спросу и предложению, которые, как известно и определяют цену. И не стоит торопиться сбросить нужный товар сейчас, зачем демпингом заниматься, если спустя какое то время цена может хорошо подняться. Так что завел тетрадку, прошил витым шнурком стопку листов бумаги, купил связку перьев. И начал то, чем занимались коммунисты согласно словам бабушки – «учет и контроль» – эту фразу он хорошо запомнил.

Первым делом расспросил знающих людей и составил перечень цен на товары, причем по разным городам Малороссии, и дальше вплоть до Москвы. Тетрадь быстро пополнялась списком товаров – телега стоила четверть рубля, а восьми ведерная бочка всего пять алтын, то есть 15 копеек. Покупать продукты вышло не так дорого, но лучше выращивать свое, и скотом заняться, благо земли много.

Однако тратить деньги пришлось – эту зиму нужно пережить, а потом до нового урожая дотянуть как-то. Пусть дешево, но согласно поговорке – копейка рубль бережет!

Лошади имелись свои, у татар взятые и хорошо, ибо цены были кусачие – от трех до пяти рублей за голову. Скотина тоже била по карману с тяжестью кувалды – коровенка в два рублика, овца в 20 копеек, а шкура с нее вполовину меньше – один гривенник. Курица безмозглая, но пернатая на алтын тянула. Но яйца нужны (полсотни штук те же 3 копейки), как и овчинные полушубки – цена самых дешевых до полтины доходила. А тридцать стрельцов одними только полушубками снабдить в 15 рублей расходов выйдет. И пусть пуд мяса или отборной рыбы в 15 копеек шел, но в день на сотню людей этих самых пудов до трех выходило на один присест съесть, а еще овощи с хлебом вполовину цены тянули.

Так что хочешь, не хочешь, но на самообеспечение переходить срочно нужно. Глины и песка вокруг много, под ногами буквально – нужно кирпичи самим делать и обжигать. А то покупать для кладки печей 10 штук за копейку – жаба зеленая душит. Пусть воз дров в 6 копеек идет, как и сено – все это самим нужно делать, благо леса вокруг топором нетронутые, и лугов полное разнотравье со всех сторон.

Но расходы по карману бьют сильно!

Любой металл далеко не в ходу, дороговат изрядно, и не важно, железо это или медь. Цена свирепо кусалась – пуд железа в 90 копеек, а меди фунт в 17 копеек, благо деньги из этого металла исчезли из оборота. А ведро угля древесного для горна по три копейки, а его нужно очень много, работы в кузнице с утра до вечера идут под звон нескончаемый. Так что собственные ямы для пережога осенью копать стали – все экономия выходит.

Чтобы всерьез хлебопашеством на черноземе заниматься плуги нужны с лемехом железным, лопаты, косы-литовки и прочий инвентарь – а это железо, и много. Да для того же строительства топоры и гвозди нужны, пилы двуручные. И многое чего другое – списки у Галицкого росли и пополнялись каждый день новыми делами.

На том же Торце, если его запрудить, то лесопилку с водяной мельницей поставить нужно в первую очередь – без этого никак не обойтись. Так что весной нужно людей выделять, благо знающие хорошо это дело есть. И закупить все необходимое, да те же пилы. Потому что бревна распиливать вручную – то еще удовольствие, посмотрел, как пильщики вкалывают с утра до вечера на высоких козлах. Доска очень нужна – масса проблем при строительстве сразу решится, да и соседям продавать можно с выгодой изрядной – по Донцу селения и городки ставят.

Так что необходимо как можно быстрее любой труд механизировать – тогда производительность резко повысится и себестоимость станет намного меньше. И подумать, как конные косилки с сеялками изобрести. Видел такие в музее, жаль только не поинтересовался их устройством вплотную. Так что придется идти долгим методом проб и ошибок, втридорога оплачивая столь необходимый опыт.

С оружейным производством дело наладилось. Теперь трудились два кузнеца – к Микуле еще один коваль прибыл, да плюс три подмастерья. В мастерских работа пошла – переделка османских ружей весьма выгодным делом оказалась, прибыльным. Как обычно с продажей оружия и происходит, а в этих временах особенно – здесь убийство врага абсолютно не наказывалось, а даже поощрялось.

После большой войны с поляками цены на оружие упали, бум закончился, но теперь снова стали приподниматься. Те же сабли по три рубля пошли хорошо – полторы сотни штук влет продали, из трофеев. А ведь некоторые из них, серебром украшенные, или из персидской стали и по пять рублей ушли. Взамен османские ружья по полтине скупили, запорожцы этими трофеями не интересовались – а зря. Московские пищали по три – пять рублей продавались, иностранные мушкеты по шесть-восемь, за такую же цену уходила пара пистолей.

Облегченные фузеи «новой выделки», со всеми принадлежностями полагающими, включая пулелейки и две дюжины снаряженных патронов, по семь рублей влет расходились – цену бы поднять на рублик не помешало бы – но она заранее с атаманом обговорена была. Прибыль на круг положив более пяти рублей вышла – отправили уже три десятка ружей, да полсотни для своих стрельцов и ратников – почитай бесплатно досталось. А сотня мушкетов уже чистую прибыль принесет в полтысячи рублей, и большую часть долга к весне закроет.

А летом и трофеи новые пойдут…

– Господин мой, позволь я тебя раздену, ты спишь уже.

Тихий голос Зульфии пробудил Юрия и тот с трудом поднял голову от стола – не заметил, как уснул. Галицкий осмотрелся – в хате было темно, горела свеча, разгоняя темноту по углам. И никого, кроме них двоих – ни детей, ни Авдотьи, ни Смальца – однако пару раз такое уже бывало, и он не придал этому значения. И сейчас дремал на ходу – объелся на радости мясом, благо пост закончился, а рыба с овощами надоела до жути.

Покорно уселся на лежанку, Зульфия стянула с него сапоги и раздела донага. Да так быстро, что Юрий даже не понял, толком не проснувшись и продолжая дремать лежа, накрытый одеялом.

– Я здесь, мой господин…

Обнаженное тело татарки обожгло его как пламя – от неожиданности он попытался вскинуться. Но две нежные и теплые руки обвили его за шею и прижали его лицо к двум маленьким упругим холмикам.

Юрий даже возмутиться не успел толком. И мысли в голову раньше не приходило соблазнить девчонку, с которой вообще-то мог сделать все, что в голову бы только пришло. Но сейчас его обнимала и неумело ласкала вполне созревшая девушка, которая хорошо знала, чего желала, судя по страстному дыханию и определенным действиям.

– Я люблю тебя, и хочу быть твоей всю ночь, мой господин. Ана сказала, что тебе женщина очень нужна. Как мужу и повелителю. Я вся твоя, и жажду тебя, мой господин…

Целоваться Зульфия совершенно не умела, тыкалась губами и дрожала. Но это, как не странно и возбудило Юрия – от долгого воздержания он воспламенился порохом на полке, только краешком сознания понимал, что нужно быть нежным и осторожным…

Интерлюдия 3

Москва

24 января 1676 года

– И какой ты подарок мне ты принес, боярин? Зело интересно мне стало, а ты развлечешь меня.

– А вот, государь, полукафтан стрелецкий, необычный, и с шапкой. А к нему мушкет облегченный, что фузеей именуют, и всякое оснащение воинское, которое в сечах и походах потребно.

Алексей Михайлович с нескрываемым интересом посмотрел на множество разнообразных предметов, что в порядке были разложены по широкой столешнице. Взял в руки кафтан – полы короткие, едва до колен будут, сукно зеленое, на ощупь не из дорогих, но и дешевым назвать нельзя. Вместо меха подбит дешевой овчиной, такой рубля три стоит, никак не больше. Карманы накладные, зато на груди с двух сторон ткань набором нашита, и пеналы берестяные торчат – по шесть штук.

Царь выцарапал пальцами один, открыл крышку – под войлочным пыжом зернистый порох. Удивился:

– Необычная берендейка. А пуля где?

– А вот на поясе, государь. Две сумочки с пулями, по дюжине в каждой. А рядом еще две берендейки по шесть зарядов. Удобно очень, сам попробовал так поносить – гораздо лучше, чем у стрельцов мои, над которыми я «головой» служил.

– Тебе виднее, боярин – ты полковником служил, опыт изрядный имеешь. А хитро придумано, ничего не скажешь.

– Фузея еще мудреней, царь-батюшка. Ствол от османского мушкета, а вот замок на нем хитрый. И надежный зело – осечек почти не дает. И стреляет намного точнее, чем стрелецкие пищали – тут хитрости в прицеливании. Вот мушка, вот целик – если глазом присмотреться и точно одно в другое взглядом соединить, бьет точно. Я вчера сам опробовал – с двухсот шагов пули в круг, с аршин размером точно попадают. Хотя несколько выстрелов впустую сделал, но приноровился.

– Хм, зело удивительно, – Алексей Михайлович взял в руки фузею и подержал на весу – прицелился. Все же не только из пищали стрелял, но и довелось из мушкета аглицкого. Фузея ему понравилась – легкая, ухватистая и удобная. Смутил на секунду ремень на ней, потом понял, для чего он предназначен, когда на плечо себе закинул.

– А ведь так фузею носить удобнее, особенно в походе – руки не заняты, и вес на ремень приходится.

– А в случае нужды фузею легко можно в пику превратить. А для того вот этот нож к стволу прикрепить, – боярин Артамон Матвеев вытащил из ножен длинный кинжал и быстро присоединил к стволу.

– Кольни, государь.

Алексей Михайлович взял фузею как копье и попробовал – вышло ловко, хотя царь с рогатиной на медведя никогда не ходил.

– А кто тебе все это прислал, боярин?

– Дьяк Малороссийского приказа Лаврентий Нащокин, государь. Он харьковского полка слобожанского сотника Лободу отправил в острог, что этой осенью был поставлен запорожцами близ Северского Донца, рядом с обителью на Святых Горах, которую летом татары разорили.

– Слышал я о беде этой. Каждый год крымчаки городки и церкви зорят, беды одни от них.

– Потому и набеги устраивают, государь, что османы их на то толкают. Но и мщение то же наступает – этим летом запорожцы на Гезлев ходили, татар перебили бессчетно, и три тысячи полоняников из Крыма вывели, с добычей богатой.

– Уже сказали, что атаман Сирко удачлив был. Но ты про фузею эту говорил, а потом Ивашку, плута зловредного, в беседу вплел.

– Так оный Ивашка в деле этом отметился. Причем, фузеи эти по его приказу в городке Славянске делают в полной тайне, в том самом остроге, где сотник Лобода побывал.

Алексей Михайлович моментально насторожился – кошевой атаман войска Запорожского Низового вызывал у него подозрения. А тут острог быстро поставили и дела в тайне ведут.

– И кто у казаков в Славянске этом воеводствует?

– Сотник стрелецкий Галицкий, рода шляхетского, но в Сечь дед его сбежал, когда ляхи последний маеток у него отобрали. Якобы в бурсе он учился, в монахи стремился постриг принять этим маем. И для того в обитель на Святых Горах приехал, но там татарами в полон был взят. И в Крым уведен, в городок Гезлев.

– Сотник стрелецкий? Откуда у запорожцев стрельцы? И кто он – если постриг хотел принять, то бурсак, а тут стрельцов под начало взял сотником. Ты, боярин, говори, но не заговаривайся! Тут что либо одно выбирать нужно – или сотник, либо монах!

– Вот и я голову который день ломаю, надежа-государь – за кого оного Галицкого мне принимать? В обитель приехал вьюноша бледный, слабый и никчемный, а из крымского полона вернулся сотник, муж зрелый, ухватки воинские знающий.

– Как такое быть может?!

Нахмурился Алексей Михайлович, он и так подозрительно относился к Сирко, а тут совсем непонятные дела пошли. Он задумался, пытаясь найти отгадку в столь необычном случае.

– В Гезлев, значит, запорожцы ходили. А не для того, чтобы этого Галицкого освободить из татарского плена?!

– Так и было, государь. В походе Галицкий сотню мужиков освобожденных огненному бою обучил, и как казаки говорили, оные стрельцы атаку янычар отразить смогли с потерями большими.

– Тогда он сотник, и бывалый, раз смог такого добиться. И воевал много, опыт имеет – раз такую фузею сотворил! Кузнец может ее и делал, но вот все пояснения от сотника только могли идти. Он голова всему делу, а кузнецы лишь руки!

– А еще ликом они сильно схожи – бурсак с сотником этим. Очень схожи – монахи в обители их видели, одного прежде, а другого позже. И все твердят, что обличье у них общее, только в воеводе сила чувствуется, а в бурсаке слабость изрядная была.

– Тогда братья они, иного быть не может, – подвел черту царь, и внимательно посмотрел на Матвеева. Дело крайне заинтересовало, с такими случаями встречаться не приходилось. Но в то же время вызывало серьезные подозрения – Алексей Михайлович не любил непонятностей.

– Только имя у них почему то одно – Юрий Львович. Дьяк Нащокин проверил – бурсак весной был в Сечи, и там его знали именно под этим именем. И воевода в Славянске и в походе крымском тоже Юрий Львович, или так решил называться, пряча свое настоящее имя. Хотя они братья, в этом нет сомнений. А потому дьяк решил проверить, а бурсак ли Славянского городка воевода?!

– И как?! Не томи душу!

– Нет, грамоте плохо разумеет. Говорит необычно, а пишет с такими ошибками, что понять трудно. Расписку с него за два бочонка пороха и пять пудов железа, что в двадцать рублей казне обошлись, и в обмен на две оных фузеи со снаряжением доставлены были сотником Лободой.

– Вот оно как. Бурсак погиб, а его брат, которого атаман освободил из плена, его имя на себя принял, чтобы свое в тайне сохранить. Так это воровство какое спрятать решился?!

– Слобожанский сотник написал в приказ, что воевода Галицкий рассказал ему, как свеи свои мушкеты быстро заряжают. И как воевать с этими фузеями надо, чтобы ворогу большие потери причинить.

– У свеев воевал под началом. И что ты надумал с самозванцем и вором делать?!

– Отряд большой посылать нужно и силой брать, только потери, государь, будут. У Галицкого три десятка стрельцов справных, отменно стреляют все. Да еще столько же мужиков огненному бою обучены хорошо. И запорожцы рядом – битва может быть серьезная, ему и донские казаки помочь могут. Сам знаешь, надежда-государь – хоть время разинского бунта прошло, но смута и гниль в душах казачьих остались.

– Тогда обманом вытянуть его оттуда и повязать. Грамоту напиши немедля – я подпишу. Сотника Галицкого в кандалы и на дыбу, как злодея! Розыск сам учини строгий. Если невиновен – то отпусти обратно, дай сто рублей, а если вину на нем отыщешь, то мне доклад делай немедленно. И выманивай воеводу осторожно – мыслю, хитер и умен он, раз фузею такую измыслил. Ничего заподозрить не должен, хороняка…

Глава 14

– Весна скоро, дыхание ее уже ощутимо, Смалец! Ты чего морщишься? С утра ходишь и зудишь?

– Да маята на душе, княже, все из рук валится с самого утра. Вроде бы в мирную обитель едем, сердце должно радоваться как всегда, а внутри будто тетивой лука душу натянули.

– Брось, все нормально!

Юрий пожал плечами. Сам он с самого утра чувствовал себя хорошо, хотя не выспался. Зульфия его всю ночь ласкала беспрерывно, девчонка словно с цепи сорвалась – от ее заботы и теплоты он прямо млел. Как то не встречалась ему раньше на жизненном пути в той жизни такая девчонка. Там все просто было – каждая вторая через пару встреч настойчиво интересовалась содержимым кошелька и банковских карточек, а каждая первая задавала не тривиальный вопрос – «а что ты мне можешь дать?».

И при том тоже любопытством тянулась к тем самым моментам, что заботили каждую вторую. А милой и любящей татарке нужен был он сам – с его проблемами и печалями, и голова никогда у нее не болела, и настроение всегда было хорошее – словно солнышко в окошко светило каждый день, и согревало, и все освещало.

Славянск готовился к приходу весны – зиму как-то пережили, в трудах, заботах и хлопотах. Почти все запасы железа извели, но в Сечь сотню фузей и пару дюжин новых пистолей отправили. Последние стали местной разработкой – полностью идентичными по конструкции, поточного производства образцы. Пора было потихоньку налаживать серийное изготовление «огнестрела», вводя единый калибр.

Не мануфактура, конечно, но определенные производственные мощности и подготовленные мастеровые уже были в наличии. Тем более удалось открыть школу в атаманской хате, набрав для обучения молодежь двух полов – не до раздельного обучения.

Батюшка взялся обучать всех грамоте, при том оказался не воздержан на руку – подзатыльники отвешивал. Юрий учился у него словесности, и при этом сам принялся обучать арифметике – открыв в себе удивительный багаж знаний, вбитых со школы, которые в молодости он посчитал благополучно забытыми. Галицкий собственноручно расчертил и склеил листы, испытывая при этом какой-то детский восторг, повесил на стену хаты таблицу умножения, которая произвела фурор.

Заодно принялся за географию, начертив примерную карту Малороссии и окрестных земель Московии. Понятно, что любой картограф удавил бы его голыми руками, или сошел с ума, но не обремененные образованием жители Славянска задумку встретили с необычайным воодушевлением. Даже взрослые мужики потянулись в школу, чтобы посмотреть, насколько огромен окружающий их мир.

И послушать рассказы знающих людей, особенно Смальца, которому приходилось бывать и в Москве, и в Варшаве, и даже отметиться в германских землях.

Странно, но после первых уроков татарка его принялась изводить вопросами и по ночам – пришлось рассказывать о слонах, бегемотах, тиграх и бизонах, вспоминая просмотренные телевизионные программы. Видимо, на девчонку это произвело неизгладимое впечатление, и она стала смотреть на него совсем оглупевшими от счастья глазами.

Единственное, что не на шутку напрягало, так это постоянные попытки отца Михаила наложить на него епитимьи за «блуд». От прелюбодейства воевода отгавкался, доказав как дважды два, что он холост, а Зульфия невольница, рабыня. И от блуда открестился, заявив, что с православной это грех, но не с магометанкой. Более того, не моргнув глазом сам стал убеждать священника, что именно через любовь пытается обратить татарку в православие, как ее маленьких племянниц привела к истинной вере Авдотья, опекающая их с материнской заботой…

Так что год протянуть «волынку» можно было, а то и больше. А там может и проблема сама по себе рассосется, ведь прошедшее время все по своим местам расставит…

– Приехали, сотник, вот и обитель!

Юрий вырвался из дум, посмотрел на Лавру. Следы татарского разгрома еще виднелись, сгоревший небольшой скит на склоне, что стоял на отдалении, не восстанавливали.

– Воевода, поехали лучше обратно, тяжко мне на сердце! Такое ощущение, что недобро на нас кто-то зрит. На душе скребет!

Юрий задумался – к Смальцу теперь в своих отговорках присоединился и Грицай, у запорожца глаза тревожно блестели. Теперь следовало принять такие предупреждения всерьез – оба сечевика прошли десятки боев и стычек, возраст у них более чем серьезный по местным меркам. А все кто на войне выживает, полностью доверяют своей интуиции.

Двое джур, казаки пятнадцати лет – Павло и Бородай (названный так с юмором), тоже выглядели серьезно – видимо парням передалась тревога их старших и опытных товарищей. Однако сколько не пытался настроится Галицкий, подобных ощущений не испытывал.

После короткого раздумья, Юрий произнес:

– Свитки и раритеты мне забрать нужно, и перенести в надежное место, так будет намного спокойнее. Да и не станет архимандрит по пустякам ко мне посыльного отправлять. Видимо, дело серьезное у него, раз мое прибытие потребовалось.

– Но раз так, сотник, может нам не торопиться в обитель въезжать. Давай джуру отправим в Славянск – к вечеру два десятка стрельцов на подводах прибудут. Вот тогда и зайдем в Лавру – оно так надежнее станет, мы любую засаду растерзаем в клочки.

– Татар боишься?

– Какие крымчаки, сотник? Снег не истоптан, монахи делами занимаются спокойно. Но уж больно все лепо и тихо, что в подозрения сразу бросает. Не может быть такого!

– В обители никто воевать не станет и кровь проливать! А потому едем безбоязненно, просто нервишки у вас шалят не ко времени. Так что не отговаривайте меня, и так время на поездку потратили, а дома дела ждут. Завтра поутру обратно выедем – все хорошо будет!

– Как знаешь, воевода, но поберечься надобно! А ты следом за мной езжай, мало ли что…

Грицай дал шенкеля и первым отправился к Лавре, за ним последовал Бородай. Юрий тронул свою кобылу – со сторон его прикрывали Смалец и Павло, готовые в любой момент встретить нападение, положив руки на рукояти пистолей. Вот так втроем и въехали в раскрытые ворота обители, сразу заметив, что спешившийся Грицай о чем-то говорит со стоящим во дворе обители настоятелем. Архимандрит что-то спокойно выговаривал казаку – тот молчал, лицо хмурое.

– Доброго здоровья, Юрий Львович. Весть получена с грамотой – тебя надежа-государь Алексей Михайлович в Москве желает видеть! А мне сопровождать велено! Везти приказано со всяческим бережением!

Сотник Лобода стоял перед ним спокойно, только сабля на поясе, пистоли за кушак не заткнуты. Да и слобожанские казаки, числом с десяток, пока спокойно стояли на дворе – но опять же – только при саблях, фузей в руках не держали. Да и вели себя подчеркнуто миролюбиво.

– И тебе здравствовать, Семен Афанасьевич! Погоди немного…

Галицкий спрыгнул с коня и подошел под благословление архимандрита, склонил голову, потянулся губами к длани. Настоятель привычно забормотал, но не молитвенные слова, а предупреждающие:

– Смири сердце, воевода, и свару в обители не устраивай. Козни то дьяков приказных, донос на тебя. В измене заподозрили, на коварство ляхов ссылайся, как обговаривали. Храни тебя, Господь!

Юрий выпрямился, мельком глянул на своих запорожцев – те были готовы к схватке со слобожанами, дай он только команду. Нелюбовь у них совместная друг к другу – у «вольных» и реестровых. И численный перевес последних сечевиков нисколько не смущал – они успели оценить могущество огневого боя, и на стрельбе руку все набили, изведя за зиму несколько сотен «пеналов». Так что даже схватки не будет – перебьют всех, кто под арест его взять пришли, и сомнений испытывать не будут.

Вот только оно надо?!

«С царем мне воевать не с руки! Славянск разорят, да и слобожане не причем – они царский указ выполняют – вон грамота с печатью в руке у сотника. Не хочет Лобода со мной воевать, демонстративно сам пистолей не взял и казакам своим не велел вооружаться. Не стоит его подводить – хотя моим сечевикам такое предложение не по нутру!»

– Это царская грамота, сотник?

– Да, воевода, вот, возьми…

– Не нужно! Казакам со мной приказано ехать?

– Нет, Юрий Львович, про них ни слова не написано. Велено срочно добираться в Москву – сами верхами, а тебя в кибитке, с бережением, чтоб в дороге не растрясло.

– Понятно. Смалец, кобылу в острог отведи и делами занимайся как обговорили раньше. И за степью наблюдайте – татары дремать не станут. А я к государю Алексею Михайловичу прибыть с поспешанием должен…

Глава 15

– Помыться в баньке, прах подери! И что со мной будет – отсюда не достучишься и не докричишься!

Юрий покачал головой и уселся на охапку прелой соломы, чувствую, что начинает потихоньку сходить с ума. И в который раз вспоминать все свои прегрешения и допущенные ошибки.

Сотник Лобода сдержал слово – две недели бешенной скачки по зимнику запомнились нескончаемой вереницей постоялых дворов при ямских станциях. Для «постоя» путников, как видно из самого названия, предназначенных. И где имелось все необходимое для отдыха, от бани до трактира. А также сонмища озверевших и оголодавших клопов, что атаковали его каждой ночью. Привычные к таким реалиям уставшие казаки только храпели во сне и машинально почесывались, а Юрий первые три ночи заснуть не мог, зато потом отсыпался в кибитке.

Дни мелькали за днем – только сейчас он ощутил всю чудовищную величину расстояний, которые в той жизни совершенно не ощущались во время езды по асфальтированным дорогам. Все шло сплошной чередой – с раннего утра выехали, а вечером он уже засыпая ел принесенный в комнату ужин. Разносолами не баловали – подавали обычно кашу с кислой капустой и здоровенный шмат убоины или запеченную целиком птицу – курицу, утку или полтину гуся. Запивал обычным взваром или сбитнем – горячим напитком на меду, куда щедро сыпали пряности. А вот местное пиво невзлюбил с первого раза – пенистый напиток отдавал брагой и горечью.

За все время пути раз пять были в бане, чистили верхнюю одежду и стирали исподнее – архимандрит, хорошо знакомый с местными реалиями, сунул в дорожный мешок сменную пару.

Какое блаженство было ощутить на себе чистое белье, а до того смыть с себя грязь мочалом – ободранным липовым лыком. И посидеть в горячем пару. А потому дал себе зарок – построить в Славянске нормальную «белую» баню, а не то убожество, которое они впопыхах соорудили. Топить приходилось каждый день, ибо сотня горожан всегда мылась посменно, строго распределяя дни недели.

А вот по прибытию в Москву стали происходить странные вещи – попав в Земской приказ, сотник сдал его, как говориться из рук в руки, дьяку с козлиной бороденкой и крючковатым носом вместе с царской грамотой и подорожной. В приказной «избе», большом таком здании, несмотря на скромное название, он прожил пять дней безвыходно, совершая прогулки только до «отхожего места». Еду приносили дважды в день, однообразную, как на постоялых дворах, обильную, в больших мисках, но уже без убоины – Масленица прошла и наступил Великий Пост.

Как в поговорке про несчастного кота!

Напрасно Юрий тогда роптал и требовал встречи с боярином Артамоном Матвеевым, возглавлявшего Посольский и Малороссийский приказы и подписавшего подорожную. Просто он тогда не знал что ему делать – весть о том, что царь Алексей Михайлович умер, донеслась в самом начале пути. Скверно, что не прислушался к казакам – отсюда и злоключения, может быть про него просто бы забыли со временем.

А так не свезло!

Неделю тому назад его отвели в терем, но поднялись не наверх, а спустились в подклеть, в самое натуральное каменное подземелье, с таким характерным запахом внутри, что Юрий ужаснулся. Он моментально осознал, что его ожидает, но бежать было поздно.

В подземной тюрьме его встретили хмурый подьячий и трое фактурных жлобов, один вид которых нагнал на него страху – профессия палача и ката, или «заплечных дел мастера» – у них на лбу была большими буквами написана. Молчаливые, будто языки им отрезали, тюремщики отвели его к низенькой дубовой двери с большим железным кольцом и втолкнули его вовнутрь. И также молча затворили за ним дверь, окончательно отрезав от прошлой жизни…

– Надо было наплевать и послушать Смальца – сейчас бы делом занимался, а не тратил время бездарно. Вот что значит не прислушаться к мнению опытных людей!

Юрий поднялся с соломы и прошелся по камере размером сажень на сажень, или два метра на два. В аршинах правда арифметика выглядела внушительней – три на три – но вот размеры конуры, в которой приходилось постоянно наклонять голову, такой счет не увеличивал ни разу.

Спал на охапке пованивающей соломы, чуть ли не упираясь ногами в стену. С противоположного угла немилосердный запах шел от «поганой» кадушки, куда Юрий справлял нужду. Ее не выносили с того дня, как он попал в узилище, а потому вонь стояла просто неимоверная – Галицкий задыхался, глаза постоянно слезились.

Раз в день его даже кормили – просовывали под дверь, а там была щель в десять сантиметров, еду. Две миски – одна заполнены жидким хлебовом, отдаленно похожем на мучную болтушку с куском склизкого черного хлеба, а другая с водой. Причем эти емкости никогда не мыли, настолько они отвратны были наощупь.

Понятное дело, что есть такое он не стал, лишь позволял отпить пару глотков – остальную воду тратил на умывание. И сильно ослаб, голод терзал его. Но пока держался, хотя чувствовал, что скоро или сляжет, или начнет есть эту пакость.

Источник света проходил в эту же щель – от факелов, что постоянно горели в подземелье. С нее же шел свежий воздух, которым дышалось с упоением. Счет дням Юрий бы давно потерял, но обнаружил закономерность – если не сунуть миски обратно под дверь, то их никто не требовал. Но раз в день слышались шаги – кто-то подходил к его двери. И стоило высунуть неиспользованные миски, то они заменялись на две наполненные.

Орать, взывать и требовать было бесполезно – никто не отзывался на крики и мольбы. Приходилось только ждать решения собственной участи, терпеливо или покорно – большой разницы здесь не было. Можно было бесноваться, вылить содержимое кадушки и разбить ее об стену, только Юрий опасался проводить столь рискованный эксперимент. У него окрепло стойкое ощущение, что дверь не откроют, и ему придется дальше жить в этом аду, и, возможно здесь и умереть.

– Приплыли… Писец!

Ругательное слово было выплюнуто кусочком смертоубийственного свинца. Для него стало доходить многое – именно боярин Артамон Матвеев в чем то взъелся на него, а не покойный царь Алексей Михайлович. И нет на нем «воровства» – то есть государственной измены, как понималось под этим словом в эти времена. А потому появилась надежда, что удастся если не «обелить» себя от облыжных, клеветнических обвинений, то, по крайней мере, отвести их от себя…

Скрип двери разбудил Юрия от тревожного сна, походившего больше на беспамятство или забвение. Хлынул поток свежего воздуха, от которого закружилась голова – настолько он был опьяняющим. А закрытые веки порозовели от света факела.

– Вставай, сыск чиниться будет!

Пинок под бок окончательно стряхнул дремоту, а сильные руки оторвали его от соломы и поставили на ноги.

«Пусть лучше сыск, чем такое медленное угасание. Хоть какое то разнообразие в жизни появится. Как вовремя они пришли!»

Мысль пронеслась радостно, с оптимизмом. Юрий разглядел пришедших – его держали два ката, подьячий стоял чуть в стороне. Не успел он сказать и слова, как его подхватили как пушинку и немного протащив по коридору, чуть ли не внесли в раскрытую настежь дверь. И только сейчас Юрий осознал куда он попал, и как он «попал»!

«Писец! Запытают, падлы!»

Большое помещение со сводчатыми каменными сводами было освещено светом нескольких факелов. Обстановка более чем скромная – стол в углу, с листами бумаги, чернильницей и гусиным пером – за него тут же уселся давешний подьячий.

Деревянное кресло, пока пустое, а вот на лавке сидит дьяк, в шубейке и шапке – видел эту крысиную морду с бегающими глазами. И вся обстановка, если не считать предназначенного для него действа. Глаза быстро узрели висящий у потолка на балке блок с переброшенной веревкой – дыбу он узнал сразу и внезапно ощутил как разлился по всему телу жар.

«Попал, пытать будут!»

На полу жаровня с пылающими углями – такую и под ноги висящему на дыбе человеку подставить можно, а рядом веники из лыка. Смалец говорил, что горящими каты в Московии по спине водят, после того как кнутом постегают. Хорошо хоть, что кроме знаменитого кнута «длинника», из-под которого «подлинная правда» из жертвы выходит, более никакого палаческого инвентаря нет. Не то что в Киеве, там иглами могли бы из человека всю «подноготную истину» вытянуть, а у ляхов так пыточный инструмент одним своим видом любого в смятение приведет.

«Не дрожи как овца, думай, как выбраться!»

Мысль промелькнула и Юрий почувствовал как кровь забурлила в жилах, сердце стало биться толчками. Жаль, что его не учили штучкам спецназа, а то бы он дал им тут всем время обосраться.

– Не балуй, – над ухом раздался предупреждающий рык самого зверовидного ката. Руки неожиданно вывернули за спину – оба палача запыхтели, крепко связывая запястья. Сила у них была таковая, что дергаться бесполезно, особенно когда отступили.

– Фома, начинай

Сидящий на лавке дьяк зевнул, деловито отдав распоряжение и равнодушно смотря на Юрия рыбьим взглядом. И вот тут Галицкий внезапно понял, что никакого предварительного допроса не будет, он просто начнется с самой пытки, причем немедленно.

– Вы что творите…

Слова не вышли из глотки, от нахлынувшей в плечи боли Юрий протяжно застонал, ощутив, что его ноги оторвались от пола, и он завис на вывернутых за спину руках, что могли вырваться из плеч – таково было страшное напряжение в мышцах.

Один из палачей стащил с его ног сапоги, потом послышался треск материи – с нем буквально разодрали кафтан с исподним бельем, бросив вонючие грязные тряпки на пол. Кат тут же ногой, как заправский футболист, отправил их в дальний угол. Штаны с Галицкого снимать не стали, и это немного обрадовало его в столь безнадежном положении – значит «холостить» его не станут, и то хорошо.

– Допрежь не сечен кнутом, на нем токмо следы плетей татарских, – скучным голосом произнес Фома, ощупывая крепкими пальцами тело, что массажист, и явно его изучая, тут же докладывая свои соображения.

– Кожа белая, пальцы без мозолей, но воинские, сильные. Потертостей нет, ни на ногах, ни на лядвах – на конях мало ездит, да и обувь добрую носит всегда. Приступать?!

«На хрена ходить пешком, и в седло взбираться – у меня две машины было – сел на сидение и поехал. А чего это дьяк кивает?!»

– А-а!

Вопль вылетел из Юрия – от внезапного толчка в спину натруженные руки вырвались из плеч с чудовищной болью, пол неожиданно приблизился, в глазах потемнело…

Часть третья. Воевода

Глава 1

– Облей!

Лицо охладило водой, которую ему щедро плеснули прямо в лицо из ковша. Машинально сглотнув живительную влагу, попавшую на пересохшие губы, Юрий медленно пришел в сознание, темнота перед глазами потихоньку расступилась.

Резкая боль нахлынула на плечи, вывернутые из них руки были над его головой, а не сзади спины. Крепко связали их веревкой и подвесили на дыбу. Мерзко и больно ощущать себя притянутым к потолку, когда кончики пальцев ног ощущают холодный камень внизу, почти касаясь пола. И боль терзала – страшная тягучая боль в плечах.

– И кто ты таков, вор, ответствуй про себя?!

Голос был чужой, незнакомый – властный, уверенный в себе, хамоватый – таким всегда говорят те, кто других людей считает за полное дерьмо, недостойное дымиться даже на отдалении.

Встречался он с такими в жизни, что в Украине, что в России – мнили себя вершителями судеб, небожителями, что подобно звездам на небесном своде засиявшими.

«Завиноватить хочет сразу, падло, криминальные замашки. Начнешь отвечать на вопрос – проиграешь все позиции, встанешь в позу и ягодицы раздвинешь. Знакомо!»

Влага на глазах начала потихоньку расступаться, появился свет, и теперь он смог отчетливо рассмотреть задавшего ему вопрос. Бородатый мужчина почтенных лет, глаза пронзительные, сразу видно, что боярин, для которого любой казак, даже сотник, червь, а уж простой мужик и не человек вовсе, а так, тля навозная.

– А с чего ты взял, что я вор?! Сразу же ворами честных людей обычно те считают, что сами к воровству ой как склонны!

Слова сами сорвались с губ – нахлынула спокойная ярость, теперь Юрий хорошо знал, кому он обязан за свои мучения. Подстриженная чуток борода, не лохматая, как обычно он видел у московитов, когда ехал по дороге, и уже был на столичных улочках. Очень богатая и нарядная одежда, поперек груди на кунтуше нашиты витые золотом шнуры, откидные рукава тоже блестят шитьем дорогим, красивым.

Сразу видно, что богатый и властный олигарх, привык всех в позу ставить, а тут сам нарвался на хулительные слова. Аж лицо побагровело от злости, и кулаки сжались.

«Не любишь, болезный, когда в обратку прилетает?! Так учти урок на будущее – за нами не заржавеет!»

– Жги, Фома! Выбей из вора строптивость!

За спиной раздался щелчок, послышался свист и одновременно всю спину обожгло жгучей болью, обвило ее и растерзало, как показалось, все внутренности. Юрий дико заорал, выпучивая глаза от напряжения, по ноге побежала горячая струю.

– А-айя!!!

И спину тут же обожгло второй раз, качнув вперед – теперь надрывно отозвались вывернутые руки и Галицкий завыл, и тут третий удар буквально сотряс и так заполненное жуткой болью тело.

– Ух – нах!

Терпеть не было мочи, Юрий чуть не потерял сознание от боли, кишечник самопроизвольно опорожнился.

– Хватит! Так ответствуй, вор и злодей, за дела свои! Обзовись именем своим настоящим!

«Из приказа Малороссийского донос! А это глава приказа – боярин Артамон Матвеев, любимчик покойного царя, о котором мне атаман Иван Сирко рассказывал!

Такой олигарх меня спокойно прикажет запытать до смерти. Попал я как кур в ощип!»

Мысли пробежали в голове, но на место отступившей боли пришел не страх, а решительность. Нужно было бороться дальше, как в последнем бою. Снова нахлынула мутной волной ненависть, но на этот раз не звериная, а холодная и расчетливая.

«У тебя язык есть, а тут самая натуральная «стрелка», перед тобой «пахан». И разговор нужно вести по «понятиям» – иначе «братва» просто не понимает. Покажешь слабину или страх, и будет кончено!

Ведь меня на боль берут, запугивают и хотят сломать, чтобы пощады у них попросил. А раз так, то виновным себя признаю и «разведут» меня, причиняя с каждым разом большую боль, и пощады не будет – слабых затаптывают сразу.

А потому надо ему рыло умыть!

И свидетелей, больше свидетелей в разговор завлечь!

С толпою он ни хрена сделать не сможет, ему самому руки вывернут и башку набок свернут!

Ведь он бывший любимчик, а не настоящий. У нового царя свои могут быть фавориты, и под Матвеева яму уже сейчас копают! Врагов ведь он нажил немало!

Не могут не выкопать и завалить – что-то я не слышал, чтоб новые владыки слуг старых не меняли, и пинка им не отвешивали! Есть те, кто царю и поможет этого олигарха в яму свалить!»

Мысли текли быстро, прерываемые приступами острой боли в плечах и на истерзанной кнутом спине. Но говорить надобно, только язык его сможет спасти от дальнейших мук.

– Ответствуют воры, а те кто честно государям московским служат говорят сразу и честно!

Галицкий дернулся на дыбе, громко зашипел от терзавшей его боли. А потому заговорил яростно и напористо, стараясь как можно больше назвать свидетелей и авторитетов, вовлечь в допросные листы множество имен – он видел, как подьячий быстро писал гусиным пером, занося на лист все сказанные им слова.

– Мне нечего скрывать своего честного имени. Я Юрий Львович Галицкий. Знатнейшего православного рода, о котором, как и о моей персоне, тебе скажут кошевой атаман войска Запорожского Низового Иван Дмитриевич Сирко и старшина войсковая, которая меня в лицо знает, как отца моего, и деда, что вере православной служили истово.

А еще знает архимандрит обители, что на Святых Горах, отец Изеиль, мой духовник и наставник, и прочие важные люди!

И меня в Москву доставили с бережением, в кошевке, по царской подорожной, как было написано в грамоте покойного царя Алексея Михайловича, да будет имя его свято, и будет он в раю находится у десницы нашего Господа Иисуса Христа, ныне и присно и вовеки веков!

Все находящиеся в пыточной машинально перекрестились, и лишь с некоторой заминкой последовал сам боярин. Короткой такой заминочкой, но заметить ее могли многие. И донести кому следует и куда надо – не все же тут боярину верой и правдой служат, в таких «конторах» обычно и «стукачей» хватает, и интриг начальственных.

Юрий всей кожей ощутил, что такого ответа от него никто не ожидал, видимо подумали, что извиваться будет, как червь раздавленный, и милости со слезами просить. А так как все перекрестились – то теперь маленькая победа достигнута.

Первая!

«Теперь посмотрим, как они против моего главного свидетеля попрут, хоть он и покойный, но для них авторитет непререкаемый! Привлекать его смело в допрос надо, супротив «царского имени» не попрут, задумаются, причем всерьез!»

– Надежа-государь приказал доставить меня с бережением, по царской подорожной – а подпись благоверного царя Алексея Михайловича видели многие, как и печать его. А сопровождал меня в дороге сотник полка слобожанского Харьковского Лобода.

Но умер наш великий государь, не смог я ему секреты рассказать о делах воинских!

Юрий дернулся на дыбе, он старался говорить быстро и напористо, а, главное, обличая и делая заранее виноватым имя пока еще не названного им врага и предателя. Теперь он знал, что ему делать и торопился высказаться, чувствуя, что разговор скоро примет иной характер.

– Но фузеи новые, для ляшских схизматиков смертельно опасные, успел я сам передать в приказ Малороссийский, через руки сотника Лободы, надеясь, что великому государю нашему о том сообщат.

И князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому, что ратями малороссийскими ведает, кошевой атаман Иван Дмитриевич Сирко фузеи секретные тоже отправил. Дабы воевода сам мог убедиться насколько они для врагов веры православной опасны будут и врагов святой Руси разить смогут!

Глава 2

Юрий старался даже не сколько говорить – он перешел на торжественный тон, глядя на немного ошарашенные лица присутствующих в пыточной людей. Видимо, тут не привыкли к таким выспренно громким речам, обычно выбивая нужные показания из сбивчивых ответов жертвы.

«Что ребята, тяжко столько народа со мной на дыбу подвесить, да еще царя-батюшку с ними под следствие подвести!

Ничего – я вас всех под «слово и дело государево» подвести всей кодлой сейчас смогу!

Но делать этого не стану – так вы сплотитесь. А потому имя вора на себя примеривать будет боярин Артамон Муравьев – злую шуточку над тобой царская грамота сыграет, которой меня выманили. Потому что нет у тебя документа, чтоб меня пытать!»

– Не о том тебя, вор, спрашиваю!

Боярин Матвеев опомнился, видимо, сообразил олигарх, куда Галицкий дознание уводить стал.

– Ты отвечай, почто в остроге, что построил, под именем брата своего молодшего спрятался, хороняка! Что тайное и злодейское в том Славянске на государя помыслил?!

Матвеев даже ногой топнул, хотя сидя в кресле такое делать было невместно. Да и неудобно. Вот только на Галицкого демарш боярина не произвел впечатления. Сейчас все силы Юрия сосредоточились только на одном – максимально очернить в глазах присутствующих самого Матвеева, подвести его, как говорится, под монастырь.

И единственным оружием у него оставался язык!

«Трудно говорить, когда боль жестоко терзает тело. Но надо – и убедительно, чтоб до копчика проняло! Это не собственные палачи Матвеева – Посольский приказ не имеет узилищ!

Да, в Малороссийском есть пыточные, но мы сейчас находимся не в Киеве, а в Москве. Это люди или Земского, либо Разбойного приказа, так что Артамон над ними не хозяин. Так что любимого пуделя Мальвины нужно на глазах людишек обляпать грязью хорошенько, да так, чтобы те на него сразу донесли куда следует».

Мысли текли неторопливо, было больно до ужаса. Но Юрий собрался, чтобы достойно ответить. И в этот момент Матвеев крикнул, в голосе боярина прорвалась ярость:

– Жги!

– Уй-я!

Юрий взвыл от боли, кнут ожег его по плечам. Задергался, беспомощно вися – плечи горели адовым огнем. Хрипло завыл и выплюнул слова, помня напутствие архимандрита.

– Сука ляшская! Ты вор! Сам хороняка притаившаяся. Я в остроге от ляхов скрывал тайну оружия, а ты о ней, шпынь ненадобный проведал! Панам хотел все выдать и теперь пытками секрет оружия из меня вымогаешь, чтоб схизматикам проклятым выдать!

В подземелье нависла звенящая тишина – лица приказных побледнели, это стало заметно. Обвинение, брошенное в лицо всемогущего боярина было убийственное – все осознали мгновенно. В том числе и сам Матвеев, в ярости закричавший палачу:

– Жги!

Кнут щелкнул и прошелся по спине – но странно, боль от удара была не резкой и ошеломительной, а слабой, и совсем не надрывной. Палач либо промахнулся, либо ударил чуть-чуть, стараясь не причинить жертве страданий. И Юрий решил воспользоваться моментом:

– Меня татары пытали – зри крест вырезанный у моего сердца! Я им ничего не сказал, и тебе предателю не скажу! Ты Русь святую ляхам давно за десять тысяч злотых продал, обещал им тайну оружия поведать! Бороду на ляшский манер постриг и их поганые одеяния надел – тьфу на тебя, хороняка, вор и изменник!

– Жги! Жги!! Жги!!!

Кнут защелкал – Юрий завыл и задергался. Опять же боль была слабой, но она все же имелась, хотя палач явно жалел его. Видимо, на «заплечных дел мастеров» и приказных людей его горячее обвинение боярина принесло определенное впечатление.

«А дьяк как в спину боярина злорадно смотрит, будто кинжалом собрался ударить. И палачам знак рукой дает – ладонью на пол показывая. Подьячий строчит с высунутым языком – все мои обвинения в адрес боярина тщательно записывает, тут гадать не надо. Теперь надо себя из дерьма вытащить, а боярина там и утопить!»

– Государю нашему Федору Алексеевичу все секреты воинские расскажу без утайки, как и надлежит! Божьей милостью патриарху Московского и всея Руси святейшему Иоакиму тайну открою!

Но не тебе изменнику подлому, Артамошке Матвееву, рода низкого сквернословцу, пердуну, бегуну и сутенеру! Что польскую одежду напялил шут гороховый, русской уже брезгуешь, паршивец, нос от нее воротишь, нечестивец! Срамник!

Побагровевший Матвеев соскочил с кресла и подскочил к висящему Юрию, больно схватил его за подбородок, рванул – в пальцах остался клок волосков. Заорал прямо в лицо:

– Я роду знатного, холоп! Ты сам срамник, пес безродный! Я с поляками в сражениях бился….

– Теперь им сейчас служишь преданно, зрадник! Я из княжеского рода королей Галицких. У меня две грамоты королевских в тайном месте хранятся с золотыми печатями хрисовулами! Их я патриарху отдам, государю Федору Алексеевичу, а не тебе псина подзаборная! Тьфу на тебя! Смерд из грязи к трону подобравшийся!

– Ты княжеского рода?! Лжа!!!

Глаза Матвеева округлились, и тут смачный плевок попал прямо в них. Затем еще один, на этот раз кровавая слюна потекла по седой бороде. Боярин снова схватил его за подбородок, но вот подлого удара не ожидал – изогнувшись и дернувшись, Юрий нанес ему удар коленом. Этого хватило – Артамона унесло на каменный пол. Терять больше было нечего, и Юрий заорал во весь голос:

– У тебя нет приказа государя Алексея Михайловича, в котором тот повелел меня пыткам предать! По своему желанию меня на дыбу вздернул, лишенец и смерд! Лжу ты выдумал, чтоб меня умертвить под пытками! Очень не хочешь, чтобы Русь силы обрела! Люди православные! Вы же видите – это вор, тать и изменник!

Силы покинули Юрия – боль его доконала, он повис безвольной тушкой. Зато в Матвеева сотня бесов вселилась – боярин в ярости схватил пучок лыка, сунул его в жаровню – оно вспыхнуло. И кинулся на висящего на дыбе Галицкого – ткнул пламенем в грудь.

– Смерд!

Но на ругань снова получил в ответ оскорбление и пинок от дергающегося на дыбе Юрия.

– Сам холоп!

– Убью!

Боярин впал в бешенство, уклонился от удара и попытался ткнуть импровизированным факелом в глаза. Однако вмешались приказные людишки, число которых резко увеличилось – они навалились со всех сторон на Матвеева и отволокли его в сторону. Тот вырывался, орал и плевался – но его бережно и с почтением держала большая кодла.

– Что тут происходит в моем приказе, Артамон Сергеевич?

В пыточной появился новый боярин – в тяжелой шубе и высокой шапке, в руках посох, на бородатом лице горят недобрым огнем глаза. И голос веский такой, поневоле подчинишься.

– Государь Алексей Михайлович повелел хороняку этого и самозванца зловредного пытать беспощадно!

– Лжа! Нет на то у него приказа! Пусть грамоту покажет!

После выкрикнутых слов Юрий бессильно повис.

– А есть грамота на то от покойного царя Алексея Михайловича?

Рокочущий голос боярина раздался среди всеобщего молчания. Но Матвеев неожиданно побледнел и пробормотал:

– На словах мне о том покойный надежа-государь повелел…

– А в грамоте настоящей сказано было доставить меня с бережением, – Юрий со стоном произнес фразу. И добавил с хрипом:

– А боярин под пыткой то бережение воспринимает, царское повеление нарушает по желанию своему… То крамола…

Это были его последние слова – перед глазами все поплыло и Юрий потерял сознание…

Глава 3

– Ничего, батюшка, зарастут руки твои. Через седьмицу сможешь поднимать их чуток, а через месяц как новые станут. А там со временем и силушка вернется, сабельку острую в ручки возьмешь.

Юрий с отрешенным лицом слушал голос ката, только придя в сознание от боли – ему их вправили в плечи. Палач оказался опытным костоправом, что не мудрено при его ремесле. Без того никак не обойтись – умеешь пытать, умей залечить организм.

Резкое изменение своего статуса Галицкий ощутил сразу – его бросили не обратно в вонючий подвал, а отнесли в небольшую комнатенку. Там уложили на лежанку, вправили руки – отчего он и пришел в сознание. Потом кат обмыл беспомощное тело водой с уксусом – уж больно характерный был запах. Лохань с водой дважды меняли – настолько она была грязной после первого раза, что пришлось мыть кожу снова и насухо обтирать чистыми тряпицами. Теперь палач втирал в него пахучую мазь, от которой засвербило в носу. Однако боль в исполосованной кнутом спине стала утихать, а плечи не столь надрывно болеть.

– Сейчас, батюшка, мы тебя на тюфячок чистый положим и исподники наденем – они твои, из мешка дорожного взяты, чистые. А мешочек вон в углу стоит, все на месте. Вот так, потерпи немного, и вот…

Сильные руки подняли его как ребенка, а на дощатую лежанку подручный быстро положил мягкий тюфяк. Судя по хрусту, набитый сеном. И его тут же уложили на мягкое, причем на живот.

Юрий все моментально понял – теперь дня три придется лежать только так. Ибо спина ободрана, а на бок лечь еще больнее будет – с его то плечами сейчас любое касание вызовет весьма неприятные ощущения.

– Я тебе на спинку твою исподнюю рубашку накину, а то одеяло колючее, а так привыкнешь. Малец с тобой сидеть будет – и горшок «нужный» отнесет, и воды попить даст. Поправляйся, батюшка!

– И тебе не хворать, мил человек, – пробормотал Юрий. – Благодарствую, долга не забуду.

Сказал – понимай как знаешь!

Но палач понял правильно, поклонился и вышел, дверь тихо затворилась. В углу послышалось сопение, и, повернув голову, Галицкий увидел на соседней лавке мальчишку лет десяти, босоногого (и это ранней весной), в штанах и рубашонке, подвязанной веревкой. Все правильно – здесь все люди перепоясывали одежду ремнями, кушаками, шнурками или вот такими веревками – но последнее от бедности.

– Где я?

– В усадьбе подьячего земского приказа Акундинова. Трифон Семенович велел за тобой, батюшка, смотреть.

– Тебя как зовут?

– Лукашка, холоп я.

– Дай попить! И помоги сесть…

Мальчишка кинулся помочь, и ругаясь вполголоса, кое-как уселся на лежанке. Оглядел комнатенку – маленькая светлица была немногим больше его камеры, топчан широкий с тюфяком, стол и лавка. Окошко закрыто свинцовой рамой с «клетушками», куда были вставлены мутные пластинки слюды. На столе кувшин литра на два и глиняная кружка – мальчонка быстро налил кисловатого морса.

«Клюква с медом, неплохо. Подьячий не поскупился», – пронеслась в голове мысль, пока Юрий пил из подставленной к губам кружки. Такого вкусного и одуряющего напитка он никогда не пил еще.

– Я каши чуть попозже принесу, батюшка, исхудал ты очень. Трифон Семенович сказал потихоньку вас кормить, по нескольку ложек. На поварне уже варят, жиденькую гречку, с сальцом.

Мальчишка облизнул губы и Юрий понял, что он сильно голоден. Да и синяк под глазом говорил о том, что юному холопу живется не сладко – побои особенно часто наносят те, кто сам унижен в своем положении. Дворня на такими беспомощными, вернее беззащитными мальцами, часто издевается, а как малыши им ответить могут?!

– Как в холопы попал?

– Батюшка в солдатском полку служил, убили его под Оршей. А матушка этой зимой в горячке слегла и померла. Вот меня и отдали подьячему в услужение, за корм и одежу.

– Понятно, – буркнул Юрий, и тут же спросил. – Как зовут того, кто мне руки вправил и обмыл?

– Фома Силыч Рукавишников в Земском приказе большой человек, с Трифоном Семеновичем они дружат.

– Понятно, – отозвался Юрий. И подумал, что два профессионала следствия чем то еще связаны, кроме службы. Однако, что делать со столь скоропалительным выводом он не знал. А потому стоило мальчишке убежать, Галицкий задумался над произошедшем.

«Скандал я выдал знатный. И спас свою шкуру. Как и рассчитывал, у Матвеева оказалось много врагов – а вот покровитель умер. Боярин действовал привычно, по инерции, совершенно забыв, что ситуация кардинально изменилась. Наследник престола, ставший полновластным монархом, теперь имеет собственный взгляд на вещи.

Ладно, сейчас у меня мало информации – но ситуация изменится в самые ближайшие дни. Недаром мое узилище стало более комфортабельным, почти как гостя держат. Что ж – маемо, то шо маемо!»

– Вот, батюшка, кашка поспела, и пирог с мясом, – мальчишка вошел в комнату, занеся пышущую паром большую миску, до половины заполненную кашей. В ней лежал и большой пирог, с открытой сверху начинкой. Юрий разглядел кусочки мелко нарубленного мяса, обжаренного с луком и вареным яйцом – запах шел просто одуряющим – рот моментально наполнился слюной в предвкушении пиршества.

– Откушай, батюшка!

Малец сунул углом пирог, Юрий откусил – вкусно. Прожевал и проглотил. В животе заурчало – неделя вынужденного «строжайшего поста», сыграла свою роль. Галицкий почувствовал зверский голод. Но силой воли остановил себя и проглотив десяток деревянных ложек вкусной каши с поджаренным салом, обгрызя один угол пирога, Юрий выпил кружку морса, улегся с помощью мальчишки на кровать и уснул…

– Я дворцовый стряпчий Толстой, Иван Андреевич, из московских дворян, – сидящий напротив него на лавке мужчина, примерно его ровесник, поклонился, причем почтительно.

– Окольничий Иван Михайлович Милославский желает тебе здравствовать, и спрашивает, в состоянии ли ты, воевода и сотник войска Запорожского Низового, ответить на опросник. Твои слова будут доложены великому государю Федору Алексеевичу.

– Спрашивай меня, Иван Андреевич, я склоняюсь перед волей великого государя и царя.

– Ты объявил себя княжеского рода, происходящего от королей Галицких! Сможешь доказать свое княжеское происхождение?! Или то лжа мерзкая, тобой на дыбе в горячке сказанная – отвечай честно, воевода! И тайну не скрывай, я знать ее должен!

– Скрывать перед волей великого государя ничего не стану. Я действительно потомок королей галицких. У архимандрита обители, что на Святых Горах в тайной пещере спрятаны две грамоты с золотыми хрисовулами короля последнего Владимира Львовича, и одна с серебряной печатью. А кроме того три грамоты с печатями архимандритов Лавры, что в Киеве, с летописями нашего рода, до меня доходящими!

По мере перечисления Юрий видел, как расширяются глаза дворцового стряпчего. Не поверить сказанному он не мог – за обман царя полагалась страшная смерть. А потому Толстой сразу же поверил, что Галицкий говорит ему чистую правду.

Сидящий рядом, но за столом, подьячий живенько стал писать гусиным пером по листу бумаги. Он словно сжался и боязливо посмотрел на Юрия, внезапно осознав, кто у него гостит.

А Галицкий продолжил говорить, чеканя слова:

– А еще там две древних короны – одна первого короля Даниила Романовича, римским папой отправленная, вторая сделана для соправителя князя Владимирского и Волынского Андрея Юрьевича, убитого литовцами на реке Ирпени. А еще рубиновый крест и перстень-печать королей галицких. А также мои деньги в кошельке из десяти червонцев и трех талеров. Более там ничего нет, вход я заложил камнями, отец Изеиль стоял рядом!

Грамоты и короны достояние моего рода, а польские короли самозванцы! Настоящих корон у них нет и не было! Потому я опасался смерти от рук убийц, которые могли быть подосланы ляхами и никогда не открывал своего настоящего королевского и великокняжеского рода. Но великому государю Федору Алексеевичу могу открыться и прошу от него защиты от ляшского коварства и покровительства!

Юрий склонил голову и сморщился от боли в плечах. И негромко добавил, глядя на ошеломленного его рассказом стряпчего:

– К сожалению, не могу о том написать собственноручно, да и короны с грамотами предъявить государю-царю и великому князю! Нужно отправить нарочного с надежной охраной в обитель на Святых Горах. Там мой ближний доверенный, сын боярский шляхетского рода Григорий Гнездо – он сможет все доставить в Москву с моими стрельцами.

– О том не нам думать и решать… княже!

После короткой паузы стряпчий назвал его по титулу, видимо решив, что толикой уважительности дело не испортишь. Затем заговорил дальше, тщательно выговаривая слова:

– Государь прикажет отправить гонцов с охраной – у царя Федора Алексеевича стольников достаточно. О том я доложу окольничему Ивану Михайловичу Милославскому – время терять нельзя.

При последнем слове стряпчий осекся, видимо проговорился, а Юрий возликовал. Он знал, что Милославские родственники царицы, матери нынешнего царя Федора, и злые недруги боярина Артамона Матвеева…

Интерлюдия 1

Москва

19 апреля 1676 года

– Государь, людишки Земского приказа, что слова боярина Матвеева и князя Галицкого во время свары слышали, мной к присяге подведены и молчать будут под страхом лишения живота.

Юный царь Федор Алексеевич кивнул, его лицо исказила болезненная гримаса – пятнадцатилетний юноша сильно страдал от непонятной болезни, ноги его опухали. Царь поморщился, посмотрел на патриарха Иоакима, затем перевел взгляд на самого Ивана Михайловича. Окольничий тщательно скрывал радость, хорошо понимая, что сейчас решается участь его главного оппонента, который стоял перед ним преградой в прежние времена, отодвинув от власти весь влиятельный род Милославских.

Именно патриарх Иоаким, боярин Артамон Матвеев и сам окольничий Иван Милославский стали членами своеобразного триумвирата, сложившегося после внезапной смерти царя Алексея Михайловича.

Взошедший на престол царевич Федор постоянно болел, а потому чтобы не подпустить к трону и к реальным рычагам управления всем Московским государством представителей знатнейших княжеских родов, природных Рюриковичей, именно эта троица смогла договорится между собой. Опираясь на поддержку могущественного московского дворянства, хорошо запомнившего злосчастные времена «семибоярщины», когда князья привели в Москву поляков, чем усугубили Смуту, они сделали все возможное для уменьшения влияния Боярской Думы.

И вот теперь решалась судьба одного из членов «троицы», юный государь колебался, не в силах принять решение. Царь Федор хорошо помнил, как в феврале его буквально заставили принять решение об упразднении приказа Тайных дел, созданного отцом, и единственного учреждения, абсолютно неподконтрольного Боярской Думе и выполнявшего только распоряжения московского царя.

И вот теперь направлять в ссылку преданного отцу боярина не хотелось, но уж слишком был своенравным боярин Матвеев, много на себя брать стал без меры, что и показал недавний случай.

Но решения принимать нужно, никто с него ответственность не снимал. Причем одно должно истекать из другого, и не дать возможности для резкого усиления любому боярскому клану.

– Боярина Матвеева, за оскорбление посла цезарского, что для достоинства царства нашего ущемление немалое, сослать в Пустоозерск со всеми чадами и домочадцами. Вотчины его на казну нашу отписать, оставив часть для прокормления. Службу его верную помню!

Царь посмотрел на радостно заблестевшие глаза Милославского, что заведовал незначительным Аптекарским приказом и тут же огорошил его, круша планы родственника по матери.

– Посольский и Малой Руси приказы пусть возглавляет думный дьяк Ларион Иванов, мне нравится как «куранты» читает.

«Обзоры» иноземных событий, почерпнутые из газет, читались на заседаниях Боярской думы, ко когда молодой царь прихварывал (а это было почти постоянно), он слушал их в опочивальне.

Федор Алексеевич усмехнулся, видя как Милославский явственно загрустил – видимо примерял на себя боярскую шапку, получив под свое начало два важных приказа.

К тому же думный дьяк Иванов являлся сторонником Нарышкинского клана, бедного, но многочисленного и горластого. В котором спали и видели на троне малолетнего царевича Петра, рожденного от второй супруги царя, подсунутой именно Матвеевым.

И царь решил ослабить их позиции – до него дошли слухи, что Нарышкины с Матвеевым втихую мутили бояр, говоря – «царевич Федор слаб и болен, и лучше править Петру, мальчик бодр и здоров. А пока вырастет, править будет боярская Дума».

– Мачеху мою царицу Наталью Кирилловну с царевичем Петром Алексеевичем и его сестрами, отправить в сельцо Преображенское. Пусть живут для здоровья своего подальше от Москвы.

Патриарх Иоаким нахмурился, зыркнул в сторону улыбнувшегося Милославского – но открыто возражать не стал. Все прекрасно понимали, что фактически это ссылка на дальнюю окраину столицы. Но формально проявляется «искренняя забота о мачехе и единокровном брате». И таким ходом царь показывает, что интриг возле самого трона допускать в дальнейшем не будет, и есть способ, который пустит в ход. О том просила его и старшая сестра царевна Софья Алексеевна – девица оправдывала свое имя, и как он, училась у Симеона Полоцкого.

– После моего воцарения, ты, Иван Михайлович, получишь боярскую шапку, как полагается по свойству.

Федор Алексеевич этими словами исполнил лишь одну мечту Милославского – обещал тому чин думного боярина, но вот с назначением на «весомый» приказ, такие как Посольский, Разрядный, Стрелецкий или Большого Дворца не спешил. Даже царю нужно было учитывать мнение Боярской Думы, где главенствовало местничество, и резкое усиление Милославских никому бы не понравилось.

– «Новоизобретенные» фузеи и ружья делать дальше впредь по образцам ляшского князя Галицкого. А старые пищали впредь не изготовлять, и в полки стрелецкие и солдатские не направлять.

Царь остановился, юноша немного подумал, и заговорил дальше ломающимся голосом:

– Оному князю все свитки и регалии вернуть полностью и повелеть никому их не показывать впредь в наших землях. То дела малоросские, и войска запорожского низового, да гетманов – нас давние и старые споры о первородстве пока не касаются.

Вот так – раз князь польский, так и назовем его князем, с нас не убудет – как аглицких лордов с их непонятными для русских титлами. Есть у ляхов князья Острожские и Вишневецкие, так пусть будет дальше и князь Юрий Галицкий – Московского царства сие не касается ни в коем разе. И князь оный в глазах московского боярства и дворянства и не князь вовсе, раз титул его в Москве не объявлен, а родовые грамоты велено никому не показывать вместе с королевскими регалиями.

Но одно слово «пока» говорило о том, что молодой царь держит в уме на будущее этого изгоя – и по всему выходило, что для Речи Посполитой оный князь может превратится в занозу, если поддержать его притязания на родовые земли, что поляками Русским воеводством именуются. Но такого просто быть не может, когда турецкие и татарские полчища могут снова хлынуть на Украину – тогда не только полякам достанется, Московское царство может и своей части Гетманщины лишится.

– Изгой этот, князь Юрка Галицкий волен ехать куда угодно – в Сечь или к себе в городок Славянск, путь перед ним чист! Но если останется в землях своих, то со своими стрельцами обязан выйти в поход супротив турок и татар под нашей полной властью.

Спокойно сказанные слова юного царя говорили о многом – новопостроенный острог признавался вотчиной потомка бывших королей. И тем самым вбивался клин между изгоем и запорожцами в борьбе за эти земли. А в склоке они себя обессилят и полностью признают без всяческих уверток московское владычество над ними.

– О том написать ему через приказ Малой Руси грамоту!

Царь Федор Алексеевич задумался, юное лицо заострилось, на лбу собралась складочка.

– За ружья и пистоли изгою галицкому выдать награду в пятьсот рублей. А за невзгоды, по ошибке перенесенные, от моего имени дать поминки из казны Большого Дворца, дабы неприятности сгладить. И не скупиться – сукном одарить и припасом воинским. А для его войска, что против турок и татар готовиться будет дать ему сукна и железа, пороха, ружей старых и пушек, нам негодных.

Возникла небольшая пауза – было видно, что молодой царь уже сильно устал. Но Федор Алексеевич докончил твердым голосом:

– И охочих людей пусть нанимает – тут ему препон не чинить. И людишек, что с польской стороны беглецы, тоже принять может в свои владения, под покровительством нашим находящиеся…

Глава 4

– Вначале думал, что этот мир сдвинутый напрочь, а я один в своем уме. После Крыма понял, что это жизнь такая, а мои мозги набекрень встали. Теперь же, после визита в Москву, – лицо Юрия перекосила гримаса ненависти и злобы, – все встало на свои места. С волками жить – по волчьи выть, сказал бы. Но американцы, которых еще нет, недаром говорят – ничего личного, это бизнес!

Юрий осторожно зашел в мелкий, едва по щиколотку, ручеек, уселся на дно. Тело окутала теплая вода – лето стояло жаркое, не то что ручьи и речушки пересохли, сам Торец скукожился и усох по глубине и ширине. Это в 21-м веке не река, а сплошное непотребство, отравленная промышленными стоками. А сейчас лепота – вода чистая, рыбы много, пойма заросшая, по берегам дубравы растут.

– Лукашка, грязь смывай!

Выкупленный из холопства в Москве у подьячего паренек живо принялся тереть пучком травы спину, живот, и особенно осторожно плечи. После дыбы руки хотя и окрепли, но неосторожное движение каждый раз напоминало о московском гостеприимстве, когда по желанию боярина Матвеева его без суда и следствия, даже без всякого предварительного допроса, вздернули на дыбу «облегчить душу».

«Если бы в панику ударился, то пытали бы до смерти. А так вовремя сообразил обвинить боярина, у которого даже царского приказа на руках не было. Если когда-нибудь сведут нас кривые дорожки на жизненном пути – убью на хрен!

Ибо нет у меня иного выхода – этот бородач из ссылки рано или поздно вернется, ему вдовая царица Наталья Кирилловна из рода Нарышкиных по гроб жизни обязана. Потому что удачно он ее замуж за московского царя Алексея Михайловича выдал, недаром я его в горячке сутенером назвал. И хорошо, что этого слова здесь не знают – убили бы меня особо жутким способом. Четвертовали на запчасти, или на кол посадили.

И то в Москве сочли бы такую казнь гуманной, за «оскорбление царского величества»!

У той царевич малолетний подрастает, по имени Петр Алексеевич. Хорошо, что запомнил по учебнику, мать моя история, на хрена я тебя не учил в школе, балбес безмозглый!

Ведь оный Петрушка будет будущим императором Всероссийским. Так что лет через десять, может толику подольше, сморщат меня за милую душу, за гланды наизнанку вывернут. И повисну я снова на дыбе, и полной задницей отведаю всех прелестей.

Еще этих долбанных Нарышкиных пруд-пруди, и все моей крови жаждут, за «подставу» с Матвеевым. Причем, не я ее начал, но меня уже виновным определили, и крови моей жаждут. Одно хорошо – покровителем обзавелся, лет на десять меня окольничий Милославский старше, но на юного царя влияние имеет. Вон как его племянник Иван Толстой шустро мои грамоты с коронами привез. От новых пыток спас, а то бы за самозванство растерзали бы. А так выпустили из Москвы – туда меня теперь не затянешь, даже царевной и полцарством в придачу.

Ну их на хрен!»

Юрий молча сидел в ручейке и размышлял о наболевшем. Мальчишка осторожно и бережно уже смыл с него всю целебную грязь, благо в озерах ее было черпать не перечерпать. Хоть курорты устраивай как в будущие времена, если бы не ежегодные татарские набеги, которые давно поджидали на берегах Торца – пограничной с «Диким полем» реки. Само по себе слово «Торец» и означает «край», «рубеж».

Именно от левого берега Кривого Торца, а потом Казенного – но так его пока еще не называли в это время, а именовали Тор – начиналось «Дикое Поле». Там на обширных просторах, которые он уже измерил собственными ногами, кочевали ногайские орды, данников и подручных крымских татар во всех их грабительских набегах на русские и казачьи земли. Вернее, вначале только на казачьи, ибо таковыми они были все в окрестностях, являясь своего рода передовым рубежом.

По левому берегу нависавшего с севера извилистого Северского донца были земли Слобожанщины – поселений слободских казаков из малороссов – Харьковского и Острогожского полков. Кое-где, они уже перехлестнули на правый берег – выставили казачью сторожу у обители на Святых горах, забрались в будущую Луганщину.

И что хреново – нацелились идти дальше на юг, в земли пока еще вольного запорожского и донского казачества.

За слободскими казаками, или «черкасами», как их тут называли, стояла Московское царство во всей его силе – полки получали хлебное и денежное довольствие, порох, оружие и сукно. И демонстрировали верность царю – пять лет назад под Острогожском наголову разгромили донцов атамана Разина, что попытались идти на Воронеж. И пока не подозревают, что через сто лет сами станут крепостными холопами – этот факт он запомнил на уроках истории «незалежной».

Дурни? Еще какие!

Дальше вниз по Северскому Донцу уже стоял Трехизбянский городок донских казаков, а по всей южной Луганщине, в междуречье Миуса и Кальмиуса, расселялись донские казаки. «Свидомые» историки из будущих времен отрицали этот факт как таковой, но дела обстояли именно таким образом, как Юрий успел убедиться собственными глазами, которым имел привычку верить.

От новообразованного Славянска до Бахмутского городка, западного форпоста донских казаков было едва ли полсотни верст пути по выжженной солнцем степи. Вот только здесь проживали не только донцы – соляными промыслами на речке Бахмут владели слобожане, ставили там свои варницы, чем сильно злобили местных казаков. Правда, сами слобожане трудились там только летом, а к зиме варницы вымирали.

Торговля солью завсегда была прибыльна и приносила приличный куш Московскому царству в этих метах. Ибо слобожане «отстегивали» значительную часть прибыли в казну. Хитро сделано – донцы гибнут с татарами, защищая варницы, а доли за пролитую кровь им не выделяют!

Дальше на юго-запад находились земли зимовых казаков запорожских, что шли по реке Кальмиусу, с севера на юг, до впадения в Азовское море. И выбора для их немногочисленных городков не оставалось – или погибнуть под набегами ногайцев, или слиться с донскими казаками в единое целое. А потому между Кальмиусом и Миусом шли постоянные схватки между ногайцами и казаками – первые шли грабить, а вторые не желали отдавать благодатные места, на которых проживали уже многие десятки лет, чуть ли не целое столетие.

Народец здесь обитал такой, что можно было только дивиться – настоящий плавильный котел, что был в текущем 17-м столетии. Последний историки не зря именовали «бунташным веком».

Первыми хлынули сюда жители и казаки Северщины, что на свою голову активно поддержали в начале Смуты самозванца Лжедмитрия. Вначале они попали под жесточайшую расправу войск царя Бориса Годунова, когда даже младенцев каратели жарили на сковородах, желая запугать мятежный край. Чуть позже царь Михаил Федорович из новой династии Романовых, так начал «подводить под свою высокую руку», что народец стал массами бежать на Северский Донец и Дон – татары и ногаи казались не так страшны набегами, как московские воеводы.

После введения «Соборного Уложения» царя Алексея Михайловича, утвердившего в Московском царстве крепостное право, население Дона увеличилось чуть ли не вдвое.

Народец из боярских вотчин массами побежал на юг, памятуя, что «с Дона выдачи нет». Прибавилось беглецов после жестокого подавления Медного бунта. И особенно раскола – проведенной реформы патриарха Никона. Теперь сторонники старого обряда хлынули в донские степи, очень раздраженные репрессиями, что на них были обрушены.

Число бедных «голутвенных» казаков быстро выросло, и значительно превысило «домовитых» казаков, что селились по южному течению Дона. Нашелся удачливый атаман Степан Разин, что сводил вольницу по Волге до Каспия, в поход «за зипунами», то есть за добычей. Последней набрали изрядно, устроив персам погром, а заодно овладев Астраханью, где были преданы казням московские воеводы и дворяне.

И полыхнуло восстание!

С невероятным трудом царские воеводы его подавили, донская старшина, опасаясь большой войны, выдала Разина на казнь пять лет тому назад. Но множество беглецов укрылось в здешних краях от расправы, непогашенные угли бунта продолжали тлеть под слоем пепла.

Одна сплошная головная боль с проблемами!

– Одежду подавай, Лукашка!

Облачившись с помощью мальчишки в «стрелецкий» кафтан с газырями, вооружившись до зубов, что было суровой необходимостью в этих неспокойных краях, Юрий отхлебнул из фляги взвара. Кисловатый напиток из прошлогоднего терновника, чуть подслащенный медом, после лечения грязью и купания, изрядно приободрил.

«Все мои владения, которыми так щедро наделил меня царь, вернее окольничий Милославский, за счет запорожцев, по сути обречены на заклание от первого большого татарского набега. Они выдвинуты на запад и прикрывают как лавру на Святых Горах севернее, и солеварни на юго-востоке. Смех и грех – «торецкое княжество», пока так его никто не называет, и отданное самозванцу из будущего.

Надо выжить, причем ясно, что в одиночку не удастся. Москва может быть и поможет, но по остаточному принципу, в котором обычно ничего и не остается. Так что нужно собирать население дальше и как-то выкручиваться самому, а не ждать у моря погоды».

Юрий пошел в балку, где его поджидали с конями джуры. Бородай поддержал под уздцы кобылу, пока Галицкий уселся в седло, Павло подхватил Лукашку – тот сзади уцепился за молодого казака. И пошли шагом по степи, покрытой балками, дубравами и небольшими кряжами. Вскоре показались валы Торского городища – небольшой крепости, возведенной этой весной, и названной так по реке.

«Надо жить как все, если хочешь выжить. Теперь есть два способа для этого – «крышевание» и «отжатие». Их надо сочетать грамотно, и притягивать население. Без людин не устоять!»

С Тором произошло по второму способу – «отжим» чужой собственности известен с древнейших времен. В грамоте из приказа была указана граница по восточному берегу, так что слобожане отправились на бахмутские варницы, благо их всего несколько десятков приехало на возах. Вот оттуда и впредь они соль будут возить, пока татары коммерцию не порушат, в том у Галицкого сомнений не было.

Защищать конкурентов он не собирался, хотя поначалу такая мысль показалась ему кощунственной. Но по размышлению пришел к выводу, что раз его «подставили», то и он других имеет право под удар подвести. Ибо, как Юрий знал подобный бизнес по 21-му веку, за «защиту» платить надобно. А слобожане оказались прижимисты на удивление, надеясь, что их и так охраняют построенные другими крепости, что примут на себя татарский набег и отразят его собственными силами.

«Шас – скупой платит дважды! Свою соль мы как-нибудь сами найдем кому сбыть, благо покупателей хватает!»

Глава 5

– Как съездил, княже?

Смалец встретил Юрия у ворот Славянска. За последние месяцы городок разросся до весьма приличных размеров, полностью заняв возвышенность. Пригорок опоясывали земляные валы, усиленные эскарпами и тыном – вкопанными заостренными бревнами, и поставленными башенными срубами. Возводить дополнительные укрепления не стали – отразить татарский набег можно и так, благо уже есть, чем встретить степняков.

– Нормально, Григорий Иванович, все как всегда, и потихоньку. Тор посмотрел – валами крепость уже прикрыли. Варницы работают, соль продавать будем осенью. У тебя как?

– Через неделю реку перегородим плотиной, лесопилку сегодня ставить начали, благо пилы кузнецы сделали. Бревен груду навезли – теперь с досками все хорошо будет.

– Можно только радоваться.

Негромко отозвался Галицкий, спрыгнув с седла. Огляделся – жизнь в городе шла своим чередом, на приезд князя никто не обратил особого внимания, кланялись в пояс и все. Смальца прежним прозвищем уже никто не называл – сын боярский Григорий Зерно сын Иванов являлся управляющим и правой рукой признанного Москвой изгоя.

– Разросся наш Славянск, с трудом узнал, когда приехал в мае. Строим и строим, а все «жилищный кризис» решить не могу. Видно какая-то напасть с квартирами во все времена.

Юрий пробормотал под нос, стараясь, чтобы Смалец его не услышал. И обвел взглядом покрытые черепицей крыши построенных домов. Благо глины хватало с избытком, причем самой разной. С весны начали обмазывать все деревянные строения глиной, белить мелом. Организовали лепку и обжиг кирпичей и черепицы, в чем назрела острая необходимость – нужно было класть повсеместно печи. Солома или камыш на крышах домов были удалены как источник пожаров – татары могли применить зажигательные стрелы, сейчас переставшие быть угрозой.

– Так без малого восемь сотен душ за стенами собрались, каждую неделю люди приходят под твою руку проситься. Не все хотят на «домовитых» казаков горб гнуть в работниках, а «голутвенными» далеко не каждый сейчас станет. Да и не нужны здесь «гультяи», им на Дону самое место, не на самом краю «Дикого Поля».

Юрий усмехнулся – действительно, далеко не все бежавшие на юг стремились тут «казаковать». Семейные предпочитали работать, брались за привычное хлебопашество или ремесло, ища в казачьих городках надежное убежище от татарских набегов. Тут не было крепостного ярма, да и войсковая старшина, хоть и те еще эксплуататоры, но не шла ни в какое сравнение с вотчинниками, которые драли со своих крестьян три шкуры. Покинуть ведь помещика нельзя, «Юрьев день» давным-давно отменили по «Соборному Уложению» царя Алексея Михайловича, которого «Тишайшим» бояре зря именовать стали.

Так что переселенцев и беглецов хватало – Юрий оставлял всех вольными, хотя холопов имел. Причем, те своей долей не тяготились – не нравиться, так уходи от владельца, степь большая.

Но вот с поселенцами все было иначе – с каждым заключался договор, то есть «ряд», на обоюдных условиях. Опять же – не по нраву, иди в казачьи земли, там примут. Но если решил остаться, то крест целуй князю на верность, чтоб без обмана.

А дальше все просто, выбор у каждого есть!

Хочешь, ищи место в одном из селений, которых больше десятка, там и устраивайся – первые пять лет никаких податей, кроме сборов на церковь. Но тут вопрос весь в селянах – захотят ли они тебя принять сразу, или поживешь у кого из них в работниках несколько лет, пока сам на ноги не встанешь как хозяин. Если нет ничего, кроме души, то три года работаешь на зажиточного соседа, потом получишь надел земли на двор и необходимый инвентарь, а по возможности и скотину с птицей. Тут кто как себя в работе проявит, батрацкая судьба незавидная.

Но можно остаться и в городке – опять же в работниках, если ремеслу нужному не обучен. Обычного труда хватало за глаза – от заготовки дров до строительства. Управляющему всегда не доставало рабочих рук – работа находилась каждому, жильем и пропитанием обеспечивались. Ремеслами занимались в охотку – гончаров тех с избытком имелось. Торговлишка кой-какая шла, те же копейки в обороте водились.

А так Славянск и Торское городище ничем не отличались от других русских городков – посадские люди издревле вольные, но тягло несут, и в ратники их записывают при необходимости, как в тех же стрелецких и солдатских слободах.

Юрий решил сразу ввести поголовную воинскую повинность. Служить в его княжеском войске был обязан каждый мужик, доколе сможет держать в руках оружие. Без такого казачьего уклада проживать в здешних краях нельзя, от татарских набегов нужно было отбиваться всем миром, чтобы не стать невольником. «Казачьи вольности» Галицкий пресек на корню – не хватало еще выборов и атаманства, и везде ставил своих начальственных людей, благо за первую зиму многих из крымских невольников, которым он доверял, взял на заметку.

Жизнь в городке кипела, раздавался живой перестук кузнечных молотов – оружейная мануфактура была его детищем, единственным «казенным» предприятием, на современный лад. Полдесятка мастеров, да дюжины две подмастерьев и работников, уже выдавали в день одну фузею с полным комплектом снаряжения, за что получали в виде оплаты целый рубль – по гривеннику мастерам, и по две копейки на каждого всем остальным, при полном довольствии и комфортабельном по местном меркам жилье, что само по себе говорило о привилегированном статусе.

Весьма приличные деньги зарабатывали «княжеские оружейники» для данных времен, где работник получал по 20–40 копеек, стрелец и солдат по рублю, а подьячий в приказе три рубля в месяц. И это при том, что жилье и пропитание они оплачивали из собственного кармана.

Галицкий миновал казарму и церковь, посмотрел на возводимую мазанку будущей школы – нужда в грамотных людях была просто жесточайшей. Однако оставалась надежда, что лет через пять удастся переломить ситуацию к лучшему.

И подошел к своему «княжескому терему» – все отличие которого от городских мазанок заключалось в том, что был очень большой хатой с двумя печами. Зато построен в рекордно короткий двухнедельный срок, не с земляными, а дощатыми полами.

Посмотрел на зеленые ростки единственного в городе огорода. Довелось ему побывать перед отъездом из Москвы в «Немецкой слободе» – к его великому удивлению узнал там, что картофель и подсолнечник давно известны и выращивают их в качестве декоративных растений. Купил сразу клубни и семечек для посадки – на него смотрели как на дикаря, когда он не захотел платить полтину за ценную инструкцию по выращиванию этих диковин, незнакомых московитским варварам.

– Здрав будь, княже!

В доме его встретили низкими поклонами Авдотья и Зульфия, теперь княжеский титул никого не удивлял – пусть «ляшский» князь, но он и в Африке князь. А тем более для горожан, которым высокий статус Галицкого чрезвычайно льстил – они де «княжью люди».

– Обедать подавать, княже?

– Попозже, немного отдохну, – Юрий пошел в светлицу, что служила ему кабинетом. Мельком посмотрел на стол – ведение столь разнообразного хозяйства в двух городках и нескольких селах, где проживало до полутора тысяч человек, требовало постоянных записей. Общие цифры он держал в голове, но вот детали приходилось постоянно уточнять у Смальца, который оказался умелым управляющим. И одновременно дворецким и «тысяцким» – командующим ополчением.

Ничего тут не поделаешь, каждый выполнял множество функций на нескольких должностях – дичайший кадровый голод!

– Дозволь снять сапоги, княже.

Зульфия днем всегда обращалась к нему именно так, будто не было безумных ночей. Девушка обезумела от счастья, когда в конце мая он вошел в построенный «терем». Никогда о нем так не заботились, предугадывая любые желания. Вот и сейчас татарка встала перед ним на колени, и сняла запыленные сапоги. Затем размотала портянки и мокрой тряпочкой протерла ступни. Юрий прикрыл глаза – он действительно очень устал.

Однако через минуту сон моментально пропал – на звоннице яростно ударили в набат…

Глава 6

– Татары, княже, изгоном идут! Тысячи две!

Грицай спрыгнул с коня, что тяжело с хрипами дышал – джура тут же принялся выхаживать чуть ли не запаленного казаком мерина. Лошади конных стрельцов выглядели не лучше – гнали, что было конских сил, схватка с кочевниками не сулила ничего доброго. Все же ногаи, как не крути, природные всадники, с детства на коне выросшие, и не переселенцам и беглым с ними в джигитовке состязаться. А казаков, способных на равных рубиться с татарами, было всего с десяток.

– Время выиграли, сотник, сигнальный дым в Торском городище видят, селяне в леса успеют уйти и скотину угонят. Посевы, правда, потопчут окаянные, надеюсь, что не все погубят!

Юрий в сердцах махнул рукою, накатила горечь – тут упираешься, с рассвета да заката люди работают, а «людоловы» придут и все порушат в одночасье. Осталось только надеяться, что ногайцы получат сегодня хорошую взбучку, после чего зарекутся ходить на Торец – эти три реки для них тем самым «краем» станут, который отделяет живых от мертвых.

Татарский набег люди ожидали, понимая неизбежность нашествия, потому население Славянска встретило его почти спокойно. Благо уже два раза проходили своего рода учения, когда дозорные разъезды поднимали тревогу – однако татарские отряды оказывались малочисленными, до сотни всадников. Так, разбойничий набег одного, максимум парочки родов – застать врасплох и разорить несколько селений и выселков, и уйти со спешно награбленным добром обратно в степь.

Однако дозорные успели заранее предупредить крестьян по Торцу и те укрылись в лесу, нанеся разбойникам чувствительный урон. Все дело в том, что до отъезда в Москву, Галицкий приказал выдавать к новым ружьям и пистолям «славянской выделки» отлитые пули Нейслера, решив, что татары «спишут» потери на слишком метких и хорошо обученных стрельцов. Вряд ли степняки будут вскрывать тела мертвых, чтобы определить какой пулей их поразили, и с какого расстояния.

Именно на новые фузеи, которых изготовили почти две сотни, плюс полсотни длинноствольных пистолей к ним, и рассчитывал Галицкий. Свой план боя он ставил на точную и быструю стрельбу, всех стрельцов с осени готовили постоянно и тщательно, израсходовав на учебные стрельбы почти треть скудных пороховых запасов.

Даже таблицы для проверки зрения пришлось изготовить – слабовидящих оказалось немного. Их распределили среди нестроевых, которых в любой армии во все времена всегда находилось достаточное число – не всем же сражаться в строю. Нужны те же обозники, мастеровые, оружейники, да санитары, в конце концов.

Переделанные турецкие ружья пришлось продать, благо цену предложили за них на удивление не просто хорошую – очень выгодную. Все проживающие на границе с «Диким Полем» на оружии уже не экономили, в воздухе ощутимо пахло войной. И тем более, что фузеи, пусть с османскими стволами, но с новейшим оснащением, представляли технологический прорыв в сравнении с московскими тяжелыми пищалями, большая часть которых была фитильными.

В отличие от будущих времен, здесь не было «уклонистов» от военной службы. Наоборот, считалось за позор, если по какой-либо причине, не «записывали в княжье войско». Да и дорогое то было удовольствие – каждый стрелец получал оружие и снаряжение, стоимость которого равнялась десяти рублям, которые записывались в долг.

Огромная сумма, что могла упасть на нерадивых или недисциплинированных ратников – и раздавить их хозяйства, полностью разорив. Так что, все просто горели желанием служить, осознав свое новое положение не крепостного или холопа, а вольного человека, что обязан сражаться за свою свободу, не жалея собственной жизни.

Все стрельцы уже сейчас представляли внушительную силу, с ними проводились регулярные занятия, и опять же, по методикам куда более поздних времен, когда пехота являлась «царицей полей»…

– Рогатки поставить! Ворота закрыть!

Смалец громко отдавал команды – и вовремя. Последние опаздывавшие селяне загоняли скот за стены – коровы мычали, лошади ржали. Над кряжем поднимался в небо столб черного дыма – дозорные не сплоховали и вовремя подожгли сигнальный костер.

Галицкий прикусил губу – в трех верстах поднимались густые клубы пыли – стояла жара. То подходила ногайская орда, и можно было представить, что такая картина сейчас наблюдается по всему южному порубежью Московского царства.

Крымчаки всегда накидывались сразу с нескольких направлений, внезапно – такое наступление не позволяло отреагировать на него переброской резервов. А казачьи сотни слободских полков просто сминались огромной численной массой ногаев.

С такими набегами бороться трудно – в глубине, на Белгородчине, устраивались сплошные засечные линии, охраняемые отрядами стрельцов и городовых казаков, которых поддерживало спешно собираемое конное дворянское ополчение. Но пока суть да дело, татары успевали ограбить Слобожанщину, и набив повозки добром и захватив сотни, а то и тысячи невольников, живо отходили обратно. А там добирались спокойно до Перекопа и уже в городах Крыма сбывали «живой товар».

Юрий посмотрел на защитников Славянска – вдоль частокола на валах стояло около сотни стрельцов, отличимых от других жителей «казенными» зелеными кафтанами. На обмундировании нельзя экономить – с него начинается любая армия, которую формируют на регулярной основе. И не важно какая система принята – кадровая или милиционная.

В резерве находилось еще примерно три десятка – конный отряд в почти полном составе. Торское городище защищало еще полсотни стрельцов, плюс три десятка «партизан» из селян. Угнав скот и укрыв семьи в лесу, что тянулся на десятки верст чуть ли не до Святогорской обители, они должны были нападать на мелкие отряды татар, при любой возможности обстреливать степняков. И осуществлять взаимосвязь между двумя крепостями…

– Не вовремя ты пушки снял с площадок, воевода. Могли бы пальнуть ядрами – по такой массе не промахнешься!

– Израсходовать порох напрасно?!

Юрий выгнул бровь – про местные пушки он высказывался исключительно непечатно. И про три османские «дуры», и о четырех орудийных пищалях, подаренных от имени царя Федора Алексеевича. Одно хорошо – все они были отлиты из меди, и участь их была предрешена – пойти на переплавку. Благо нашлась пара знающих мастеровых, удравших из Тулы – видимо, условия работ им сильно не понравились.

– К осени отольем пять новых орудий, по крайней мере, надеюсь на это. Вот тогда и будем порох тратить, а сейчас побережем. Да и одних стрелков хватит для обороны. Нам сейчас главное татар шагов на триста подпустить и накрыть их залпами.

Юрий внимательно наблюдал за ордой, что разделилась на три отряда – один направился к Торскому городищу, а другой рассыпался на несколько сотен – татары решили пройтись гребенкой по всем брошенным селениям и пограбить оставленные жителями дома. А третий, самый многочисленный, стал охватывать Славянск с трех сторон, лишь от Торца, к которому с правой стороны примыкали кустарники с лесом, крымских разъездов пока не было. И жаль – там степных налетчиков поджидали сюрпризы, причем не из категории самых приятных.

– Урус, сдавайся! Иначе всех убивать будем! Добро давай, жен давай!

Несколько горячих разбойников подскакали на три сотни шагов, прекрасно зная о никудышной дальнобойности и меткости русских пищалей. Вот только сейчас их поджидало горшее открытие – тын окутался белыми пороховыми дымками. Огонь открыли два десятка самых лучших стрелков, которые с нетерпением поджидали этого момента.

Низкорослые татарские лошадки сразу стали жертвой, и начали падать на землю одна за другой. В первую очередь стреляли исключительно по коням, цель очень большая. Спешенный татарин уже не воин, а медленно бегающая на кривых ногах мишень.

За минуту истребили всех «парламентеров» вместе с лошадьми – небольшая победа моментально подняла дух гарнизона. Послышались шутки и веселая ругань – все же вид убитого врага и запах сгоревшего пороха здорово поднимает настроение.

– Идут напуском, воевода! Стрелы начнут метать из луков!

Смалец стоял рядом с Галицким, и как бы рассуждал вслух. Однако Юрий понимал, что старый опытный казак просто таким образом подает ему советы, не роняя авторитета воеводы.

Так что прислушаться к ним было необходимо и Юрий отдал громко отдал приказ:

– Всем, кроме стрельцов, укрыться. Любопытным обдерем кнутом шкуру! Смотреть за мальцами! Брать ориентир по кустам на четыре сотни шагов! Стрелять по команде!

Галицкий внимательно смотрел за накатывавшей на город татарской лавой. Ориентиры для правильного прицеливания были подготовлены заранее – колья вбиты на триста, редкие кусты оставлены на четыреста, а деревья на пятьсот шагов.

Вообще-то пуля Нейслера могла добить и на шестьсот шагов, но на такую дистанцию могли стрелять только самые опытные стрельцы. Но для обычных мушкетов такое расстояние было вдвое больше, а для пищалей даже втрое – причем точность становилась никакой.

– Сейчас посмотрим, что значат дальнобойные ружья в руках умелых солдат, – пробормотал Юрий и громко скомандовал, видя как татары доскакали до кустов и начали поднимать луки.

– Огонь!

Со стен громыхнули ружья, и когда пороховой дым немного рассеялся, уже последовали новые выстрелы – подготовленный стрелок делал их до четырех в минуту, но и три являлись прекрасным результатом. Но сейчас почти все стрельцы перекрыли установленные нормативы, в ход одновременно пустив больше сотни ружей.

Тоскливое ржание беспощадно избиваемых коней, громкие крики и хриплые предсмертные стоны татар – несколько минут стояла ужасная какофония. И все закончилось – полсотни разбойников были истреблены вместе с лошадьми. Крымчаки в ужасе настегивали коней, стремясь поскорее выйти из-под губительного и совершенно неожидаемого ими обстрела. А им вслед летели пули, лошади с татарами падали, даже выскочив за линию деревьев, от которой ни один лук просто не добьет до частокола.

– Урок разбойники усвоили, больше приближаться не будут. Не захотят погибнуть – ведь они пришли за добычей, а не за смертью…

Глава 7

– Что, чумазые, такая война вам не по нутру?!

Татары отхлынули от стен Славянска – попытка обстрелять город зажигательными стрелами не просто провалилась, а потерпела полный крах. Вернее, для «людоловов» произошло жуткое фиаско – даже в ночной темноте хорошо проглядывались конские туши.

По ним и вели прицельный огонь не только со башен, но из засек, заранее подготовленных для прикрытия пошедших в поиск за стены стрельцов, решивших попытать удачу.

Немудреное сооружение, которое использовалось с давних времен, только творчески переработанное. Своего рода знакомые по всем военным фильмам 20-го века противотанковые «ежи», в которые превращалась связка из трех кольев. Такие рогатки, установленные вплотную к друг к другу, да с наброшенными и переплетенными веревками становились для любой конницы непреодолимым препятствием, особенно когда за ними располагались стрелки с убойными фузеями, что стреляли втрое дальше обычных степных луков. Да и конь со всадником гораздо большая мишень, чем вставшие на колено стрельцы.

Юрий был не просто приятно удивлен, скорее ошеломлен тем преимуществом, что показала пуля Нейслера перед луком. Татарская конница, попав под точные залпы всегда несла большие потери и сразу откатывалась, что днем, что теперь ночью…

– Солеварни пограбили подчистую, княже. А вот Бахмутский городок взять не смогли – донцы отбились. Обоз сюда идет, к броду – ногаев в охранении четыре сотни, не больше. Орда ушла дальше на полдень, только пыль столбом стоит. Думаю, скоро повернет обратно и с востока нагрянет на кальмиуские городки.

Глаза Грицая возбужденно блестели, ноздри хищно раздувались от предвкушения скорого боя. Еще бы – любимое для всех запорожских и донских казаков занятие начиналось – лозунг как у большевиков, о котором однажды прочитал в книге про знаменитого гуляй-польского анархиста Нестора Махно – «грабь награбленное»!

Осада Славянска и Торского городища не продлилась и суток – татары категорически не пожелали нести жутких потерь от дальнобойных пуль. Тем более, что «коварные урусы» их сознательно спешивали, а такое для кочевников смерти подобно. Остаться даже без заводных коней в разбойничьем набеге – жуткая перспектива. Ведь уйти от неминуемой погони казаков, что быстро собирались в полусотни и сотни, станет для налетчиков крайне затруднительным делом.

Так что ногаи предпочли не рисковать, ушли на юг, или «полуденную сторону», даже толком не ограбив селения – добычу увозить было не на чем. Все повозки и телеги жители угнали в лес или в крепости, благо имели на это несколько часов времени из-за раннего предупреждения, ведь все увидели сигнальный дым с кряжа.

Отряд для вылазки вывели из двух крепостей изрядный – более двух сотен всадников, полторы сотни посаженных в седла стрельцов, «ездящей пехоты», с коноводами. И двинулись на юго-восток, к Бахмутскому городку, где стояли солеварни. Но получив донесение от высланной далеко вперед казачьей сторожи, отошли к бродам у будущей Дружковки. Степь только на первый взгляд большая и ровная, но удобных маршрутов для больших возов с добычей и привязанных к ним пленников не так и много.

Вот здесь и решили перехватить караван с невольниками и награбленным у них имуществом. Засаду организовали быстро, отведя лошадей в балки и оставив на коноводов. Заняли огневые позиции, отправив вперед казаков – нужно было заманить авангард татар в подготовленную ловушку, и тем самым, значительно ослабить воинство «людоловов».

– Скачут, княже! Охоту на наших устроили!

– Ничего, сами скоро дичью станут!

До полусотни татар гнались за десятком казаков – Грицай играл с ними в смертельно опасное занятие, стараясь сильно не отрываться от преследующих крымчаков. И тем самым распаляя их призраком скорой победы в успешной погоне, в которой азарт зачастую затмевает рассудок. И глаза уже не видят ничего вокруг, кроме удирающей добычи.

Разбрасывая мириады брызг в стороны, казаки на полном скаку влетели в Кривой Торец, обмелевший в это жаркое время. И припустили на взгорок, не оборачиваясь на радостный визг татар, что почти их настигли. Вот только рано степняки обрадовались, не подозревая что здесь для них притаилась неумолимая смерть.

– Огонь!

Команды можно было не подавать, стрельцы нутром чувствовали, когда следует открыть стрельбу. Берега окутал густой пороховой дым – палили из-за камышей и кустов, и главное со стороны пригорка, что закрывал татарам бегство назад, к видимому вдали каравану.

Степняки попали в классический «огневой мешок», вырваться из которого удалось немногим. Их тут же бросились преследовать казаки, настигая самых нерасторопных ногаев и безжалостно их рубя. А стрельцы уже строились в колонну, мимоходом добивая подранков – «людоловы» в невольники не годились, так что пощады лучше не давать.

– Ружья зарядить! Шагом марш!

Отдав команду, Юрий быстро пошел рядом с вытянувшейся колонной. Теперь нужно было поторопиться, благо у татар царило полное замешательство. А оставшиеся за спиной нестроевые уже принялись собирать трофеи – и первым делом извлекать из трупов людей и лошадиных туш дорогой и жутко дефицитный свинец. Убитых татар вскоре обдерут до нитки – в хозяйстве все сгодится, особенно почти задарма.

Жаль, что годного оружия на продажу у них ничтожно мало – сабли одна на троих, а дорогие османские дальнобойные луки встречались совсем редко, один на сотню. Но продать их можно было рублей по тридцать каждый, не торгуясь – брали сразу, вырывая из рук, и дворяне, и калмыки. Да и бил такой лук далеко, почти как коническая пуля. Вот только редок у нищих ногаев чрезвычайно из-за своей дороговизны. Ведь не крымские татары, что на перекупке рабов сколачивали большие состояния.

Между тем ситуация для степных разбойников резко ухудшилась – с востока и юга стали приближаться клубы пыли. Юрий поначалу мысленно пожалел, что ринулся к каравану пешим строем, и хотел было отдать команду перестроиться из колонны в каре. Однако татары первыми разглядели в приближающихся всадниках разъяренных запорожских и донских казаков. Будучи атакованными с трех сторон, понеся у реки жестокие потери от ружейного огня, у «людоловов» не выдержали нервы – рассыпаясь по степи, они бросились в паническое бегство, настигаемые преследователями.

Везде происходили конные сшибки, но перевес в силах был на стороне казаков – степняков безжалостно истребляли. А Юрий вздохнул с нескрываемым облегчением – заполученный богатейший трофей целиком достался ему и делить ни с кем не придется. Ибо принятая в степи казачья традиция гласила – то что в бою взято, то свято!

Юрий цепким взглядом рассматривал длинную вереницу возов, повозок и телег, нагруженных грудами награбленного добра, и привязанной к ним скотиной. На освобожденных от неволи людей Галицкий не обращал внимания, а мысленно прикидывал как этим всем разумно распорядиться. Останавливая порой взгляд на больших чугунных котлах и двух небольших орудийных стволах – не помогли чумакам защитить солеварни московские большие пищали – а так именовали здесь эти пушки. И громко приказал, чтоб все освобожденные полоняники услышали его команду:

– Обоз гнать за реку. Полон может идти по домам!

– Как же так, благодетель?! Там добро наше навалено?!

– Имущество ваше уже татарское было, когда мы его отбили! А вы его ни уберегли, ни защитили, – отрезал Юрий поползновения чумака с вислыми усами, что растерянно на него взирал.

– Так что не хрен тут вопить, что-то вы на татар и ногаев не роптали, покорно шли за ними на веревках, как бараны. Если бы не мы, то через месяц вами торговали на невольничьих рынках Бахчисарая и Гезлева. Так что судьбу благодарите, что мы вас отбили! Добро еще раз получите, раз живы остались и домой вернетесь. Оно дело наживное!

– Кормилец! Мужа убили, меня с детками в полон взяли, – закричала женщина, обнимая двух ребятишек, близнецов лет пяти от роду. – Как мы выживем, коли наше добро ты себе взял?!

– Я на саблю татарскую добычу взял, мои стрельцы кровь проливали, некоторые живота своего лишились – а у них тоже и семьи, и детки, – Галицкий ожесточился сердцем. Еще полгода тому назад он бы заплакал рядом с этой несчастной, и сам бы ее наделил из собственного кармана. Но пройдя круги ада, рабства и московской дыбы, Юрий уже иначе смотрел на этот жестокий мир со своими правилами.

Какой на хрен гуманизм, когда все его воспринимают за слабость и радуются, что «развели» на жалость лоха!

О своих людях надо заботится в первую очередь, а другим пусть бог подаст от своих щедрот!

– Все, кто пожелает, может мне присягнуть немедля! Тогда каждого под свою защиту возьму и неволя вам будет не страшна. Я князь Юрий Торецкий, из рода Галицких – у меня все люди вольные. А вы сами по себе жили, поминок на защиту никому не платили, так что на себя пеняйте, да на свою жадность! Ишь чего захотели – на чужом горбу в рай въехать! Чтоб другие за ваше добро умирали! А хрен вам в зубы! Вот татары и посланы были в наказание, и будут еще приходить раз за разом – не отобьетесь, все на арканах в Крым пойдете невольниками!

Юрий яростно закричал, вооруженные стрельцы скалили зубы – освобожденных чумаков и селян они за своих не считали. А перспектива возможной, да что там – уже неизбежной угрозы рабства, моментально переломила настроение селян. Все осознали что никто от набегов их защищать не станет, так что вольная жизнь закончилась в одночасье. И выбора нет – просить защиты либо у донских казаков, но уже не имея имущества, либо у князя, с надеждой, что потерянное добро вернут. Так что больше полусотни человек приняли второе решение, закричав:

– Дозволь к тебе прислониться, княже!

– Бери нас под защиту!

– Верно служить будем, князь Юрий!

«Вот и ладненько, метод кнута и пряника сработал, людишек мне удалось «отжать». Теперь надо чумаков под «крышу» подставить, чтоб впредь доходами от соляного промысла делились. Все они поняли, вон у их старшего глаза поскучнели разом. А что ты хотел, милый, бизнес крутить и долю не отстегивать?! Так не бывает!»

– Княже, верни хоть возы, нам соль везти нужно!

– Видишь за речкой пригорок – замыслил я там земляной редут возвести и людишек поселить. Так что лопаты дам, харчем обеспечу и принимайтесь копать – силушкой вас наделили, за неделю управитесь. А там отдам возы, но уже пустые, впрочем кониной и кормом вперед вас всех обеспечу на недельку-другую. Принимаешь условия?!

– А куда деваться, княже, мы в твоей воле!

Старшина пожал плечами и так хитро взглянул на Галицкого, что тот понял – «крышу» с его стороны приняли, и пора обговорить свою долю прибыли в соляном «бизнесе»…

Глава 8

– Княже, твои фузеи шибко нужны! Что хочешь за них отдадим, или мену какую давай устроим?!

– Хорошие ружья, Максим Исаич, кто спорит – мне они самому нравятся, – Юрий усмехнулся, глядя на прищуренные глаза бахмутского атамана Фролова. Хитрющий казак лет сорока, все поглядывал на ружья торецких стрельцов, и уже в который раз приступал так с подходцем.

– Сподручно с такими с татарами биться, урон им большой наносишь, а потерь почти и нет, княже.

– Так ружей нужно таких не десятки, а сотни – под залпами ни одна конница не устоит, что татарская, что ляшские «крылатые гусары». А чтобы с успехом сражаться с любым противником, стрельцов нужно учить долго и тщательно. Я много бочонков пороха извел, но стрелять своих людей выучил – сам видишь с каким успехом сражаемся.

Юрий старательно избегал разговора, видя, каким ужом крутится бахмутский атаман, который шесть лет тому назад, по проверенным слухам, отчаянно «гулеванил» по Волге, в одном из отрядов Стеньки Разина. Отчего Фролов всегда открещивался, ссылаясь на то, что в Бахмутскую сторожу пришел как раз во время бунта. Да оно и понятно – кому нужен сыск на свою голову по таким делам, где плахой крепко попахивает.

– Так и мы выучимся, казаки у меня бывалые, и порох найдем. А пищали у нас имеются с пистолями!

«Что бывалые они, кто же спорить будет! Семь против одного можно ставить смело, что бывшие разинцы. На окраины войска бегут, в сторожу, чтобы атаманы с «домовитыми» казаками их не изловили и с головою царским воеводам не выдали. И староверов ты привечаешь, и беглых, и голытьбу встречаешь ласкою завсегда.

Так что понятно, почему в твоем Бахмуте восстание против царя Петра атаман Кондратий Булавин поднимет, пока еще мальчонка по пыли бегает. Ты тут рассадник недовольства царскими порядками и крепостным правом устроил. А потому сговорится с тобой не помешает, только с умом, с прицелом на будущее, до которого не столь и далеко».

Юрий внимательно посмотрел на атамана и рубанул ему правду-матку, от которой лицо казака перекосило:

– Собрать все твои пищали с пистолями и продать на слобожанам, или на Дон. Дерьмо они, атаман, прости на слове честном. Против лучного боя, может и хороши где-то, но очень отдаленно. Но супротив огненного боя моих фузей бесполезны – перебьем твоих казаков раньше, чем хотя бы одного из стрельцов моих ранят. А сабли из ножен можете не выхватывать – даже не доскачите, с конями завалим.

– Что верно то верно, князь, посмотрел я на твоих стрельцов в деле. А потому скажу честно – лучше твоим подручником быть, чем недругом. С тобою дела затевать можно. А потому говорить с тобой буду честно и прямо, ибо нужда великая приходит, и лучше ее вместе встречать.

Вопреки обыкновению, Фролов не вскинулся от его слов, наоборот, не проявил горячности, говорил тихо и серьезно. Причем без иносказания о таких вещах, что на «слово и дело» могли сказаться.

– Я ведь вижу, княже, как ты вотчину свою обустраиваешь, странные порядки здесь заводишь, о каковых в Москву давно донесли. Крамолой попахивает, недаром тебя на дыбу весной подвесили. Людишки почитай все у тебя вольные, вооружил ты их так, что стрельцов царских перестреляют быстрее, чем те пищали свои зарядят.

– Да и ты, атаман, вольницу разинскую к себе подгребаешь. И не зря – Москва рано или поздно сюда придет, и все холопами станем – я царя, а вы его бояр с приспешниками.

Галицкий посмотрел на бахмутского атамана, тот почернел лицом – видимо о такой перспективе давно подозревал, насмотревшись как разинский бунт подавляли. Так что теперь они повели себя предельно откровенно, без привычных уверток, благо прощупали друг друга изрядно за почти прошедший месяц затянувшегося по степи «Дикого поля» рейда.

После разгрома татарского отряда на Кривом Торце, Галицкий неожиданно для себя стал командующим объединенного отряда. Под его началом оказались бахмутский атаман Фролов с сотней казаков, и куренной атаман кальмиуских верховских городков Остап Колесник, у которого имелось семь десятков запорожцев.

Так что в степь ушло до четырех сотен воинов, почти половину из которых составляли конные стрельцы. Все имели в поводу заводных лошадей, неприхотливых и выносливых, что значительно увеличивало мобильность русского отряда.

И началось отмщение!

Удалось перехватить обоз с награбленным добром и многочисленными невольниками. Три татарских сотни решили сражаться за свое саблей обретенное богатство, вот только противопоставить дальнобойным фузеям ничего не смогли. Горячность вкупе с жадностью сыграла со степняками злую шутку – крымчаки понесли большие потери в атаке на стрельцов, а запорожцы и донцы отрезали им пути бегства. И начисто вырубили разбойников.

И потянулся обоз к Торцам – Юрий не сомневался, что практически все невольники выберут себе пристанище на берегах его речек, хотя часть молодых парней подастся в казаки, чтобы отомстить степным «людоловам». Но таких будет немного – иначе бы в неволю не попали.

В Слобожанщине большинство потеряли родных и близких, хозяйства разорены – возвращаться на пепелище нет никакого смысла. Ведь всю оставшуюся жизнь придется батрачить на более удачливых и богатых соседей. А, по большому счету, оно надо, когда в княжеской вотчине все бывшие невольники обретут землю и имущество, вместе с защитой, и при этом не потеряют волю?!

Затем под казацкие сабли попали три ногайских кочевья – все томящиеся там невольники обрели долгожданную волю. Степняков безжалостно вырубили подчистую, в живых оставили девок и всех детей, ростом не вышедших за размеры тележного колеса.

Жестоко?!

Да, но в такой суровости присутствовала железная прагматичность. Маленькие татарчата еще толком не понимали что вокруг них происходит, а потому попав на Дон вырастали в православном окружении, и считали себя уже казаками и по речи, и по духу, и по вере. И таких казаков никто и никогда ни в чем не попрекал – их среди донцов с избытком хватало. Полоненных девиц охотно разберут женами – блуд у донцов сурово наказывался, наложниц старались не заводить. А среди беглых от крепостной неволи подавляющее большинство составляли молодые мужчины и парни, и многим приходила пора остепениться и завести семью.

Так что отправив обозы и придав освобожденным невольникам небольшое казачье охранение, объединенный отряд продолжил рейд и сейчас находился в разоренном дотла и ограбленном до последней нитки кочевье. Благо здесь проходил мимо шлях и имелись несколько колодцев. Далеко в степь были отправлены разъезды – попасть под внезапный удар ногаев не улыбалось – в живых вековые враги никого не оставят, пощады никому не дадут. Впрочем, милости никто просить и не будет, не для того шли в степь возмездие со сладостной местью вершить!

– Держаться нам вместе нужно, князь. В Москве тебя за своего никогда не признают, а ты в татарской неволе побывав, людей холопить не стал, все вольную вместе с оружием получают и тебе верно служат. И теперь даже если тебя на дыбу снова подвесят, твои люди горло перегрызут всем твоим ворогам – благо воевать ты их выучил.

– Ты прав, Максим Исаич – не терплю холопства, и крепостничество не приемлю категорически. Да, царю я присягнул – но если земли эти отберут, то второй раз на дыбу как-то не хочется. А потому тебя сразу спрошу – ты со мной рядом биться будешь?!

– Не сомневайся! Твои земли пригребут, запорожцы их уже не держат – иначе бы ты не появился. Хитер кошевой атаман – тебя как князя подставил, чтоб Москва без опаски отнеслась, а вольности все сохранились. Так что не сомневайся, княже – Бахмут следующей добычей станет для царских воевод. И поверь – многие на Дону понимают, что цари нас рано или поздно под себя подомнут, потому Разин восстание поднял.

– Только все кровью умылись!

– Так чего не умыться то юшкой – против пушек и пищалей не попрешь с копьями и саблями. Зато теперь можно – твои ружья есть, и к ним стрельцы обученные…

– Не торопись, Максим Исаич – для таких дел мне необходимо княжество заселить и городки поставить повсеместно. А в них мастерские и мануфактуры завести. Да те же плавильни – оружие и пушки новые нужны, а также железо – топоры, плуги, котлы и прочие. А чтобы все это обустроить правильно – детей и взрослых нужно грамоте учить. А потому школы открывать надобно, а для них учителя нужны. Так что нельзя нам здесь торопиться, а все правильно подготовить, заблаговременно, чтобы вольности свои отстоять от Москвы твердой рукою!

– Так куда торопиться, княже. Нам надо атаманов своих, Корнея Яковлева, иуду тихого, да подручника его Мишку Самаренина изжить. «Домовитых» чуток прижать, чтоб удар в спину снова не нанесли. С Сечью договориться, с гетманом, со слобожанами – даже не на пять лет дел невпроворот, а как бы не на все десять…

Фролов остановился, напряженно всматриваясь в степь. Отдыхавшие в кочевье русские поили коней, многие отдыхали. Все давно мечтали о такой дневке – и люди устали, и лошади отощали, им требовался двухдневный выпас, никак не меньше.

– Не удалось отдохнуть, княже. То вестники скачут – татары близко, с полночи идут. Из набега возвращаются, с добычей богатой…

Глава 9

– Строй держать, строй! Прибавить шаг!

Каре медленно надвигалось на сгрудившиеся возле разоренного кочевья сотни повозок и телег. Стали хорошо видны большие «гроздья» связанных арканами людей, что покорно сидели на земле. Однако пара десятков невольников таскала воду из колодцев – не самим же татарам, ставших в одночасье рабовладельцами, поить скотину и лошадей.

– А вот теперь мы посмотрим, выдюжите ли вы плотный огонь из полутора сотни ружей?!

Юрий сейчас тихо пробормотал себе под нос – задумка полностью удалась. Более трех сотен татар пошли в погоню за небольшим обозом запорожцев, желая отомстить казакам за учиненную жестокость. В охране невольничьего каравана осталось примерно столько же степных разбойников – сотни три с половиной крымчаков.

Татары бдительно охраняли свою добычу, мысленно рассчитывая на успешную продажу оной. Так что неожиданное появление притаившихся до поры в балке стрельцов, крымчаки не прозевали. Идти было примерно две с половиной версты – четыре маленьких колонны по три дюжины воинов в каждой не могли напугать векового врага своим появлением, пусть даже совершенно неожиданным.

Татары стали немедленно съезжаться со всех сторон кочевья. И потихоньку начали охватывать небольшой русский отряд широким полумесяцем – желая навалиться со всех сторон, используя численный перевес раздавить непонятно откуда взявшихся русских в зеленых кафтанах. Именно одежда и смутила крымчаков – пешие стрельцы, без коней, идут открыто, не боясь – есть повод призадуматься.

– Стой! Стрелять по команде шеренгами! Третья начинает! Остальные по готовности! Огонь!

Полсотни ружей выбросили белые клубки дыма, когда до противника было метров четыреста – убойная дистанция для автомата Калашникова, но почти предельная даже для конических пуль. Но попали многие – больше десятка лошадей повалилось на землю, да еще непонятно сколько продолжали двигаться получив в круп дозу раскаленного свинца.

Стрельцы стреляли через интервалы в строю каждые пять секунд и тут же лихорадочно перезаряжали ружья. Залп следовал за залпом, минута растянулась до бесконечности. Каждый из стрельцов прицельно выстрелил по четыре пули, боеприпасы следовало экономить, но ситуация требовала именно массированного огня. Потому Галицкий не подавал команду прекратить стрельбу и продолжал наблюдать за татарами.

– Что, не нравиться?!

Шквал пуль остановил татарскую атаку – всадники отхлынули в стороны, на земле бились в предсмертных конвульсиях десятки людей и лошадей. Примерно тоже самое было бы, если сразу четыре десятка автоматчиков выпустили за это время прицельно по рожку одиночными. Тысяча двести пуль это очень много – даже если десятая часть попадет в цель, то ущерб окажется не просто страшным – совершенно неприемлемым.

Такого ожесточенного и в прямом смысле убийственного отпора кочевники никак не ожидали – надеялись засыпать русских стрелами, а им даже не дали возможности пустить луки в ход. Так что атака сорвалась в зародыше – потеря четверти, а то и трети состава на любые иррегулярные формирования всегда производила жуткое впечатление. Напрочь лишая желания продолжать столь неудачно начавшийся бой.

Крымчаки не стали исключением, конные сотни резво отхлынули в разные стороны, освобождая для стрельцов дорогу к вожделенному кочевью, где многие сотни невольников, напряженно смотря и затаив дыхание, ждали результата противостояния.

– В каре становись! Внешним шеренгам примкнуть штыки! Охотникам стрелять по возможности!

Через четверть минуты на поле предстал квадрат, ощетинившийся заточенной сталью во все стороны. Раздались первые выстрелы – дюжина лучших стрелков стала спокойно, будто в тире, вышибать лошадей одну за другой. И быстро перезаряжать ружья, следуя на внешней стороне фаса каре, но готовые в любую секунду, при угрозе нападения на них всадников, уйти вовнутрь построения.

Татарская конница отпрянула – кочевники не хотели отдавать добро, но пока их сотники не понимали, как можно рассеять столь опасного врага, оснащенного дальнобойными ружьями.

– А-а!

В этот момент на поле баталии появились новые участники. С громкими криками напали донцы, на которых кочевники не обратили должного внимания, видимо, приняв поначалу за своих.

За что и поплатились!

Удар в спину оказался сокрушительным – теперь татары забыли о добыче, главным желанием стала мысль о спасении собственной шкуры, которая, как известно, для любого грабителя есть самое ценное. И кочевники бросились в бегство, причем в противоположную сторону от балки, где притаились коноводы стрелецкого отряда. Те момент не упустили – и, прикрываемые донцами, с их помощью пригнали лошадей…

– Велик кусок, проглотить такой трудно. Пора уносить ноги – мы свое дело совершили!

Юрий был ошеломлен размером отбитой у татар добычи – почти три сотни повозок и телег, набитых всевозможным добром, да «живого товара» без малого восемь сотен душ – мужчины и женщины зрелых либо молодых лет, примерно поровну. А еще треть составляли дети старшего возраста, в основном девочки, более проворные мальчишки, видимо, успели сбежать от налетевших на селение «людоловов».

За редчайшим исключением, все люди мирных занятий – хлеборобы и ремесленники, встречались черные рясы священников. «Служилых» насчитывалось с дюжину – лежащий на телеге в беспамятстве боярин, судя по остаткам ободранной с него одежды – взятый ради выкупа. Несколько «боевых холопов», полдесятка плененных стрельцов в изодранных кафтанах. Да слободской казак, которого татары оставили в живых по непонятной причине – обычно в плен даже слобожан старались не брать. Наверное, хотели отправить крепкого пленника гребцом на турецкие галеры.

– Теперь бы только домой добраться без проблем, да и патронов мало осталось, чтобы баталии устраивать. А татары привязались, как репьи в собачий хвост. Как бы их отогнать, мерзавцев?!

Задав сам себе вопрос, Юрий задумался. Нет, атак он не опасался – несколько сотен татар не проблема, благо запорожцы бросили ложный обоз, и в скачке опередили обманутых татар, влившись в караван.

Повозки уже перестроили огромным каре, внутри которого ехали казаки и шли усталые невольники, которых вовремя освободили. Стрельцы осуществляли внешнюю охрану, одиночными выстрелами держа татар на почтительном расстоянии.

«Одно плохо, медленно ползем. Если татары отправили за помощью, то придется сбрасывать с возов отбитое добро, рассаживать невольников и уходить налегке. А этого делать совсем не хочется – зачем мне люди без имущества, да и казакам дуванить надо. Чтобы придумать?!»

В голову дерзкая идея пришла неожиданно, когда порыв восточного ветра охладил разгоряченное дневным жаром лицо. Обдумав ее, прикинув всевозможные варианты, Юрий отправился к донцам, что ехали впереди колонны. Увидев атамана, помахал ему рукою.

– Максим Исаич, татарва не отстанет, и за подкреплением наверняка гонцов уже отправили.

– Скорее так оно и есть, княже, – отозвался атаман с мрачным видом. А еще бы ему не беспокоиться – размеры добычи уже прикинуты и поделены, лишаться доли для казака, что нож острый прямо в сердце воткнуть. Даже мысль о таком мучительна как смерть.

– Степь сухая, ветер от восхода – нужно поджигать траву! Пал до Сивашей дойдет и все выжжет!

– Ногайцы сбегут, а невольников прорва задохнется и сгорит, – отозвался атаман, но его лицо стало живо проясняться, хмурость ушла. И дело заспорилось – на всех возах стали спешно делать факелы, благо тряпок хватало. Да и лампадное масло со смолой нашли – крымчаки грабили все подчистую, ничем не гнушались.

Прошло всего час – и конные казаки ринулись в стороны. Запорожцы пошли вправо, а донцы влево – в руках всадники держали горящие факелы, которыми поджигали густую траву. «Людоловы» было дернулись скакать им навстречу, но живо сообразили, что опоздали – оранжевая полоска пламени живо вытягивалась. Огонь пожирал сухую траву, столбы дыма поднимались в воздух, вытягиваясь в сплошную дымную пелену.

Огонь безжалостно пошел на запад, пожирая все на своем пути. И татары устремились прочь, надеясь на быстроту своих коней. Им сразу стало не до чужого добра, свое спасать нужно, вместе с жизнью…

Глава 10

– Кофе сильно будоражит все тело, и сон прогоняет, особенно ночью. Горький напиток, но полезный. Как только сахар свой делать начнем, то подслащивать можно, и молоко добавлять.

Юрий мысленно усмехнулся, глядя на удивленные глаза боярина – тот явно удивился, услышав о сахаре, который сейчас являлся редкостным чудом, продаваемым по немыслимым даже для Москвы ценам. А потому пояснил, не скрывая улыбки:

– Сахар сейчас возят из Нового Света, там он делается из тростникового сока. Дорогое удовольствие, все в точности как в поговорке – за морем телушка полушка, да рубль перевоз!

– А как его делать то, княже?! Из меда, что ли?!

– Нет, боярин. Из корнеплода, каким скотину сейчас кормят. Белую свеклу ведь даже у тебя в деревушках сажали, супруга твоя сказывала. Видел ты ее не раз, Иван Петрович.

– Так она же не сладкая, княже?

– Так лет десять нужно, чтобы селекцию произвести, отбирая самые сладкие корнеплоды. Поливать нужно постоянно, свекла влагу и тепло любит. А здесь для нее благодать!

– А как из нее сахар делать?

– Сок отжимать, да известью очищать – ее тут много, на столетия хватит, – Юрий улыбнулся, вспомнив, как еще учась в школе, пошел летом заработать гривен на сахарный завод.

Сейчас он благодарил судьбу за те знания, которые посчитал тогда излишними. И ненужными в дальнейшей жизни. Однако здесь, далеко в прошлом, такая информация оказалась востребована в наивысшей степени. И главное – сахарная свекла лучшее сырье для изготовления спирта, но о том лучше помалкивать до поры и времени, да и секрет «ноу-хау» хранить – статья для будущих доходов самая значимая.

– Оно, конечно, так. Слышал, что сахар безумно дорог, но видеть его не приходилось. И не пробовал, у нас мед имелся, – боярин поставил удобнее загипсованную ногу, и обвел взглядом «кабинет» – в бороде притаилась улыбка, видимо, убранство посчитал невместным для княжеского достоинства. А потому нужно было немедленно разъяснить этот вопрос, чтобы не возникало ненужных ассоциаций. И, отпив из чашки горячий кофе, зажмурив на секунду глаза от удовольствия, Юрий пояснил:

– В прошлом году, когда из крымской неволи с боем освободились, эти земли под руку свою взял, кошевой атаман Иван Сирко их уступил – пустынные стояли. Городок поставили, Славянском нарекли. А еще один – Торское городище, тоже ставили, хотя там казаки и беглые жили. Сам понимаешь – зимовали трудно, по два десятка душ в одной хате ютились. А вот с весны строиться повсеместно стали – полон татарский освобожденный из неволи, на землях княжества моего Торецкого оседает, за Северский Донец мало кто перебирается обратно к родным пепелищам.

– Почему так, княже?!

– А здесь людям вольготно, боярин. Да, татары рядом, набеги каждый год происходят – но беглые валом валят. И как только на южный берег реки перебираются, то уже на моих землях оказываются. А народ у меня вольный, холопства и крепостничества нет и в помине, и никогда уже не будет. О том я сразу урядился с людьми. Любой раб или невольник, что ступит на землю эту, отныне и навсегда свободным станет, вольным человеком. И сам беглец, и все его потомки!

Юрий ощерился – побывав в Крыму рабом, познав все прелести «московского гостеприимства», он стал ярым противником крепостничества. Да и невозможен был иной вариант – не для новой кабалы люди на юг бежали, не смирившись с насаждаемой царями и боярством неволей. Вот и пришлось казачий уклад принимать, изменив его выборность по отношению к верховной власти, которую ему пришлось на себя принять.

– А люди то, как сами здесь живут, если ты их, княже, всех вольными в одночасье сделал?

– Сами организовались – жизнь припрет, живо к согласию придут. В городках на сходе выбирают «голову», в слободах старосту. К ним старейшин в помощь, да и суд на них тоже – по обычаю правят. А мой суд только тогда, когда с решением не согласны – но уже не обращаются ко мне с докучливыми делами и сутяжничеством.

– Почему, княже?

– За напрасную докуку и неверие выбранным судьям обдирал, как липку. Да еще кнутом приказывал жестоко высечь за ложное челобитье! Враз наветы прекратились! И правильно – пусть сами учатся собственной головой жить и за все отвечать по воле своей, а не из-под княжьей палки. Казаки рядом живут, пример есть с кого брать.

– А какие дела ты. княже, вершишь?

– На мне все войско, боярин. А служат в стрельцах все поголовно, и с охотой великой. Ибо тот, кто не желает защищать ставшую родной землю, ее недостоин. Есть такие, боязливые и трусливые. С тех двойную подать беру, и к общим работам принуждаю. Также как и тех, кого само общество осудит – такие людишки в шахты отправляться будут, завели в этом году. Пусть пользу приносят – нам «гулящие» ни к чему.

Юрий поднялся с кресла и выложил с полки на стол образцы минералов, боярин просто впился в них взглядом. Галицкий объяснил, трогая пальцами сырье для будущей промышленности.

– Вот черный кусок – это «горючий камень», что углем называется. Здесь его на диво много под землей находится. Намного жарче горит, чем любое дерево. Лес рубить на дрова я запрещу, а за каждое срубленное дерево обязаны высадить саженец нового. Люди тут такие – волю дай в деле этом, подчистую все вокруг изведут, и потомкам не оставят. Так что мои доезжачие по окрестностям проедут, и где вырубку заметят напрасную, на всю слободу денежный начет делают. Да такой, что живо порубщиков сыскивают. И на правеж сразу выводят.

Галицкий усмехнулся – к его удивлению, население осознавало какую пользу дают леса – и как деревья на постройку, и как место для укрытия от татарских набегов. Так что «лесные правила» восприняло не просто спокойно, а даже одобрительно.

– Вот этот камень – железная руда! Тут она часто встречается, причем большие куски. Донские казаки ее плавят, но в малом количестве. А нам железо зело нужно, рудник у Закотного древний имеется, и железо там есть. И еще несколько мест – там тоже нужно варницы поставить. Потребность даже в «свинском железе» имеется большая.

– Так что из него сделать можно?

– Отливки разные, если жидкий металл в формы заливать. А глины для них тут всякой хватает, под ногами она. Вот и будут плиты и заслонки для печей, ядра и бомбы, та же картечь для пушек. Да на многое чугун пойти может, зачем его выбрасывать.

А вот гипс и мел. С первого тебе лубок соорудили, а мел для побелки идет. Как видишь, боярин, недра богаты и без серебра и злата, нужно только уметь их вскрыть и использовать. Песка много разного – стекло варить надо, городки строится будут, слободы по Донцу ставим, невольников селим, а в хатах окон много, не через бычьи пузыри на свет смотреть. Пока, как видишь, они маленькие и мутные, стекляшки, но ведь лиха беда начало – мастеровые научаться потихоньку.

Юрий с гордостью посмотрел на небольшие окна, что были закрыты рамами с множеством ячеек, со вставленным в них очень толстым и не совсем прозрачным стеклом с две ладони размером. Технологии местные, нашелся один умелец, а потому требовали доработки. Но ей он собирался заняться в октябре – времени хронически не хватало.

– Мы нормальные окна только здесь поставили, но это не мой дворец, как ты подумал – это школа. Тут три класса с нынешнего октября учебу начнут, все дети обязаны быть грамотными – научаться писать и считать хорошо, книг, правда, маловато, но священники из обители, что на Святых Горах, сюда приедут и уроки вести начнут до конца марта.

Вот такая бурса у нас получится – а при ней огороды. Сегодня изучали картошку, весной ученики ее посадили, ухаживали все лето, пололи и окучивали, а ныне сами урожай собрали. А завтра в поле пойдут кукурузу убирать, мешок целый в Крыму захватили. На Гетманщине ее выращивать помаленьку стали, но тут еще не прижилась она. А ведь наравне с картошкой как хлеб пойти может, и на корм скоту тоже. Да много чего ученики из слобод и сел узнают, чего только не посадили для опыта – вон подсолнух стоит, из его семечек масло можно отжимать. А там горчица и перец стручковый. Жаль, помидоров, которые томатами именуют, пока нет – но семена добудем, иноземцы выращивают этот овощ.

Юрий посмотрел на удивленное лицо боярина, и добавил, показывая в окно, как бы обведя все рукою и подгребая к себе:

– Это все школьные строения – курень для мальцов слободских и селян, они жить там будут с октября по март на полном коште. Там поварня с трапезной, мастерская, погреба для овощей. Та ребятня, что в городе живет, на занятия приходить станет. Для них еще ремесленную школу при оружейной мануфактуре поставили – умеющие работники зело потребны, сам видишь, сколько у нас дел разных!

Глава 11

– А дворец мне строят, в слободе, что между Славянском и Торским городищем. И станет он выглядеть и достойно, и необычно. А слободу именуем «Стрелецкой». Там будет военная школа, и в ней все мои подданные пройдут обучение должным образом. Мне каждый человек дорог, чтобы я позволил себе его в бою потерять.

Но это так, к слову пришлось, боярин, ибо есть у меня к вам приватный разговор, что определить многое может в будущей жизни, и делах наших. И для меня, и для вас, Иван Петрович. Именно так и писаться в будущем будете, с «вичем», коим сейчас только князья и московские дворяне подписываться право имеют.

Юрий посмотрел на помрачневшее лицо Волынского, и решил начать выкладывать на стол «козыри», которые удалось собрать. И первым делом у его супруги Евдокии Ильиничны. Несчастная женщина хотела уйти в монастырь после бесчестия – здесь супружеская верность являлась чуть ли не святым обязательством. Однако под его доводами и окриком из депрессии вышла, и с утроенной заботой принялась выхаживать мужа.

– А предложение у меня к тебе такое, боярин. Роду ты знатного, потомство безудельного князя Дмитрия Михайловича Боброк-Волынского, что три века тому назад на службу московскому князю Дмитрию Ивановичу Донскому поступил. Тот за него замуж свою сестру отдал Анну – но сын единственный их, Василий по имени, погиб, с коня упав. Но было еще шесть братьев от первого брака пращура вашего, от которых собственно Волынские в Московском царстве и пошли. Я ничего не путаю, Иван Петрович, именно так дело обстоит?!

– Нет, княже, все правильно сказал ты. Только я голову все ломаю, ибо до недавнего времени не знал совершенно, есть ли на Руси князья Торецкие, о которых прежде никто и ничего не слышал!

– С прошлого года есть, я сам себе княжество саблей добыл и рубежи его в «Диком поле» раздвигаю, города строю и людьми землю заселяю. И прямой потомок таких же изгоев, князей, оставшихся без уделов, как твой далекий пращур Боброк-Волынец.

Только есть одна разница, Иван Петрович – ваш род княжеский титул скоро потерял, и пусть представители «московской ветки» дослуживались и до боярской шапки, и Приказы возглавляли, окольничими и стольниками при царском дворе были, но вот князьями их никто в Москве не считал. И уже никогда считать не будут.

Что же говорить о тех Волынских, что на белгородских и рязанских землях живут – их «московские» ровней себе никогда не признают, считают «захудалыми», хотя корень то один! Вот так то, ты уж не принимай к сердцу моих слов, то они не в насмешку, а от безысходности сказаны. Ибо в прошлом году в крымской неволе сам был и спасения молил себе, плетью исхлестанный многократно, и казни почти преданный на кресте Андреевском. Но пришли в Гезлев с набегом казаки запорожские, и волю и княжество себе добыл я уже прошлой осенью – года еще не прошло.

– Года? Так сколько уже сделано тобою, княже!

– Немало, боярин, но хотелось бы намного больше с Божьей помощью! Время идет, события надвигаются, врагов много. Но хотелось бы и друзей приобрести побольше, особенно родичей, чьи пращуры мои пращурам служили верно. И выбрали изгнание, как князь Боброк-Волынец, после подлого убийства моего державного прародителя, не желая идти на службу его коварным убийцам – литовцам и ляхам!

– Мы одного корня?! Из князей Волынских…

– Мои предки по прямой линии были королями Галицкими и Владимирскими, Иван Петрович. Вот грамоты, посмотри на них – там все сказано. Они древние, и хранились в обители Киево-Печерской, а потом в лавре, что на Святых Горах. Ту скорбную летопись нашего рода монахи вели, и передавали друг другу десятилетие за десятилетием. Вот они!

Юрий положил перед ошеломленным боярином все шесть свитков, придержав седьмой, полученный из Малороссийского приказа. Волынский развернул первыми свитки с золотыми печатями, и впился в них горящим взглядом, его лицо побледнело после первых прочитанных, вернее, буквально проглоченных строк.

Галицкий прекрасно понимал состояние боярина, ведь когда сам приловчился читать тексты на старославянском языке, то сидел рядом с архимандритом Изеилем с таким же ошарашенным видом, не в силах долгое время прийти в себя от рухнувшей на неподготовленные мозги информации, что являлась апокрифом для всех.

Еще бы – напрямую прикоснуться к истории, с ее подлостью и коварством, ощутить себя наследником древнейшего рода. Таковым и принял его настоятель, являвшийся представителем боярского рода Гнездо, приходившийся Смальцу очень дальним родственником. Оказалось, что настоящий Юрий Галицкий был старшим братом погибшего бурсака, но сгинул где то на чужбине. А младший просто взял его имя, и был убит татарами на Святых Горах. Так что отец Изеиль искренне воспринял немного отредактированную версию, что братья специально встретились в тайной пещере, где были спрятаны важные родовые реликвии.

Обитель от защиты слобожан удалось три месяца тому назад «отжать» – выпроводив казаков Лободы на северный берег Донца, предъявив приказную грамоту. Пускать на южный берег реки Юрий никого не собирался – то запорожские земли, на которых вслед за слободскими казаками появятся приказные дьяки с подьячими, и прочие начальственные люди. Вот тогда их уже не выпроводишь, а тут момент вышел удачный. хотя скорбный. Татарский набег для «слобожан» оказался неожиданным, а прорыв многотысячной орды вообще кошмаром. И харьковский полковник лихорадочно снимал казаков со всех застав, собирая конные сотни в кулак.

– Так ты королевского рода, княже Юрий Львович?!

Боярин низко поклонился, привстав при этом на одной ноге. Юрий нажал ладонью на плечо, усадив потрясенного Волынского в деревянное кресло. И негромко заговорил:

– Настало время возродить наше королевство, и тогда ты снова обретешь титул князей волынских. А вот тебе еще одна грамота, а под ней подпись царя и великого государя Федора Алексеевича. Прочитай ее внимательно, она нам позволяет это сделать, хотя о том и не говориться напрямую. Просто такой выверт предусмотреть в Москве никто не смог. А я над тем долго размышляю последние дни.

Юрий протянул Волынскому свернутую грамоту с печатью – боярин сразу углубился в ее изучение, внимательно рассматривая не то что каждую строчку, даже буквицу.

– Тебя признали «ляшским князем», княже Юрий Львович, и только. И русские князья тебя ровней считать не станут, даже московские бояре. Ты ведь изгоем являешься, потомком князей без удела. Да и в летописях это указано, когда пращуры твои перечислялись.

– Так оно и есть – «польский князь», который никогда признанным быть не может ни в Московском царстве, ни в Речи Посполитой. Только, видишь ли, боярин, земли сии, что Торецким княжеством именовать стали, никогда в состав Руси и не входили.

Юрий подготовился к беседе благодаря урокам отца Изеиля, что много знал из летописных сводов, пока долгое время пребывал в Киево-Печерской Лавре. И Галицкий как никогда не учился так усердно по истории – оказалось, что этот предмет удивительно увлекателен, и он неоднократно всячески хулил и ругал себя за то небрежение и лень, что проявил в школе во времена своей шальной юности.

Да, действительно права народная мудрость – знал бы где упадет, то заранее солому подстелил!

– Белая Вежа, которую Саркелом именуют, была на Дону, а легендарное Тмутараканское княжество вообще в Крыму и на Тамани. И стояло на берегах Азовского моря, куда Дон и впадает.

Но от моей земли далековато выходит. А потому хочу тебя спросить, боярин – как понимать древние слова «Галич» и «Волынь», ведь твой род не зря от последнего имя свое ведет?

– «Галич» – это горы, скала или холмы. Так называли те места, где Карпаты и река Днестр течет. А «Волынь», как в летописи, толи от города, толи оттого, что «вольные» там люди жили. Так мне дед говорил, он рассказы своего деда помнил – старик чуть ли девять десятков лет прожил. Задолго жил до первого царя Иоанна Васильевича, и пережил оного, и сына его, и царей Бориса Годунова и Василия Шуйского.

«Ни хрена себе?! Это же какая кладезь информации – вот бы поспрашивать старика. Жаль, не срослось. А теперь надо боярину свою идею поднести, и соус под нее выбрать правильно. Если воспринята она будет правильно, то свой след в истории я точно оставлю. Правда, не ведаю, что было толком, но стоит рискнуть!»

Юрий вздохнул, и начал говорить…

Глава 12

– Кряж, что идет южнее Северского Донца, разве не горная гряда?! По крайней мере, очень высокие холмы, это точно. Стрелецкую слободу и Княжий Двор решил я со Славянском и Торским городищем в единый град объединить, и Галичем назвать. Есть Галич на Днестре у Речи Посполитой, есть Галич и у Москвы. Так что третий стоять будет на реке Торец. И называться будет княжество по стольному граду Галицким!

Юрий посмотрел на вытаращенные глаза боярина и осознал, что крепко зашел, прямо в выгребную яму – как сказал бы раньше при крайне неудачной сделке. Но деваться уже было некуда, нужно гнуть линию до конца, и он заговорил дальше:

– Галицкое княжество идет по северным отрогам всего горного кряжа, что вдоль реки идет. На востоке до Боровской слободы и Трехизбянского городка донских казаков, от Славянска где-то восемьдесят верст. На севере по Донцу до самой лавры Святогорской. На запад уже по Торцу граница владений идет в «Диком поле» еще верст на сорок от нас. Да на юг владения пойдут до самого Бахмута, где донская сторожа и солеварни – от Славянска это с сорок верст будет. И еще верст тридцать на полдень от него, как раз кряжи и окончатся.

Да, бахмутский атаман Фролов со мною в походе был, когда тебя с караваном от татар отбили. Заедино мы с казаками здешними, они мою руку приняли и порешили вместе в делах быть.

Боярин Волынский задумался, причем серьезно, уткнувшись взглядом в столешницу, взяв в руки кусок железной руды.

Юрий решил пустить в ход информацию, что ему поведали как в лавре, так и несчастная супруга боярина. Зловещие сведения – если они Ивана Петровича не заставят задуматься, то дальнейший разговор бесполезен. И опасен станет боярин – ибо нет на него надежды.

– Мы чужие в Московии, боярин. Совсем чужие. Род Волынских Щепа почти угас, Вороно-Волынские еще сто лет назад вымерли. Те Волынские, что на Белгородчине и Рязанщине сейчас в нищете и захудалости живут, долго не протянут. Да и московские рода потихоньку угасают – не дает Бог им деток, видимо в наказание, что Волынь покинули.

Также как князья Острожские в Польше – сорок лет назад их горделивый княжеский род пресекся. Только я один остался из прямого потомства короля Даниила Романовича! Пора настала нам прежнее княжество возрождать. Я так помыслил, боярин. Если есть одна Галиция на западе, то почему бы не быть другой, но уже на востоке, православной и вольной. Смотри, что от предков наших осталось!

Юрий достал из шкафчика золотой обруч с чубчиками, украшенный драгоценными каменьями. Алмазы и рубины сверкнули в лучах солнца, когда Галицкий положил реликвию на стол. Выглядело все крайне внушительно для любого посвященного в тайну.

– Вот королевский венец князя Даниила Романовича, как сказано «короля Галиции и Людомерии». Эта надпись такая же на латыни вот на этом кресте, что от него в наследстве у меня.

Юрий достал из-под ворота рубашки рубиновый крест, снял его с шеи и положил рядом с короной. Затем достал золотой перстень и круглый серебряный печатный столбец:

– А это печати княжеские, такие как на грамотах, что ты смотрел. Вот все мое наследие дедич и отчич!

Иван Петрович принялся рассматривать реликвии, внимательно и почтительно, не притрагиваясь руками. И поднял голову, в глазах блестели слезы. Глухо произнес:

– Не знал про то, князь Юрий Львович! Не ведал ни сном, ни духом. И что делать – я ведь три деревеньки в Поместном приказе получил недавно. Пожгла их татарва…

– А потому ты перед царем чист! Чтобы восстановить порушенное, тебе придется христарадничать у богатых родственников в Москве, и не факт что они тебе хоть немного денег дадут. Ведь вы для них «худородные», с которыми знаться невместно.

Возвращаться к пепелищу, тем более не родимому, чтобы там жена твоя любимая с дочерью страдали от воспоминаний тягостных, не стоит. Да и людишки твои здесь остаются – никто не пожелал возвращаться. Говорят, боярин наш добрый и справедливый, но, поди другого помещика поставят – то взвоют все разом!

От слов Юрия Иван Петрович согнулся, будто фразы превратились в тяжелые камни и легли ему на плечи, придавив тяжкой ношей. А Галицкий продолжал гнуть свою линию:

– Не идет народ, освобожденный из крымской неволи обратно за Северский Донец. Не желает терять обретенную здесь вольность. Хотя некоторые уходят, но лишь для того, чтобы забрать семьи и родных, и потом бежать всем вместе сюда. Каждый день беглецы Донец переходят, редко по одному, чаще до десятка числом и более. А иногда и толпами – и не бояться оказаться на краю «Дикого поля». Видимо, дома жизнь горькой стала.

– Сыск беглых у тебя вскоре начнут, княже. Дьяков отправят и по всем селениям пройдут.

– Пустое, – усмехнулся Юрий. – В Галиции беглых селить не буду. Всех отправлю на волынские земли, что между реками Кальмиусом и Миусом зажаты. Татары шалят частенько, не то, что дьяки с отрядом, войско целое пропадет одним махом, сгинет без следов.

И там городки казачьи стоят – запорожские и донские – а с них беглых не выдадут. А у меня все чисто будет, не подкопается Приказ Малой Руси. Или беглецы из украинских земель, что под ляхами, или освобожденный татарский полон. Большая дурость ставить в известность о своих планах Москву – все делать нужно в тайне.

– Хорошо, княже! Приму твою волю и присягу дам! Но и государю Федору Алексеевичу о том отпишу!

После долгой и мучительной паузы боярин Волынский встал и перекрестился на икону. Поклонился в пояс Юрию и еще раз перекрестился. И наклонившись, поцеловал рубиновый крест.

– Не стоит, Иван Петрович. В Московском царстве князья царю челом бьют и подписывают грамоты как холопы. Если ты об отказе напишешь, пусть трижды прав будешь – в железо забьют как вора и изменника. Таковы порядки, когда даже дворянин не сможет «съехать» по собственной воле, – Юрий скривил губы – даже недолгое пребывание в Москве оставило очень плохое мнение о царивших там безобразиях.

– Рабство начинается сплошное – и снизу, и сверху, сильные угнетают слабых. Потому ты просто не вернешься из крымской неволи, как один из многих тысяч невольников, что либо сгинули в степи или рабстве у магометан, либо осели на казачьих землях. Только и всего!

– Но у меня родичи на белгородской черте живут, княже! Как я им иначе дам знать, что жив?

– Весточку пошлем, сам все отпишешь. У меня людишки за Донец ходят, с караванами соляными, да и так… Сам понимаешь, нужно знать, что царские дьяки и воеводы затеять могут. Соглядатаи нужны там. Да и я не сомневаюсь, что приказные чины будут сюда отправлять своих доносчиков – надеюсь, что выловим их всех понемногу.

– Дай то Бог, княже. Но как мне жить под рукой твоей, если тут все вокруг вольные, даже людишки мои бывшие?

– Жалование у тебя будет шесть рублей каждый месяц. Понимаю, что мало, но казна княжеская не наполнена толком. Пока еще добычу распродадим – тут не надо торопиться, сами себе цену собьем в одночасье. Плюс твои два «боевых холопа» получать будут по рублю каждый месяц. Таково только жалование – оружие и одежду получишь в достатке, так и лошадей. Корм от казны пойдет, как и жилье.

– А людишки мои? Неужели меня все оставили в беде этакой, княже? И что тогда мне делать?

– Зиму здесь проведут, работники зело нужны. А по весне с обозом на юг тронетесь, в верховья реки Кальмиус – там раньше запорожский курень был. Оттуда волок на речку Волчью, а потом на Самару и на Днепр. «Чайки» по Кальмиусу спускались – в устье еще запорожские городки стоят. Там паланка войска – самая обширная и совсем малолюдная. Сейчас казакам в набеги ходить трудно – на Днепре цепи протянули через реку в крепости Казы-Кермене. А на Азовском море турецкие галеры с весны казачьи струги поджидают, а там их и топят. Хотя бывает «чайки» прорываются и через пролив Керченский в Черное море уходят.

Юрий остановился, пожал плечами – не нравилось ему отправлять в столь опасный край более двухсот православных невольников и три сотни беглых, но делать нечего – место будущего города Донецка там очень удобное, и, главное – позволит закрепить будущую новую Волынь…

Глава 13

– Объехал все селения по Донцу, ровно полтора десятка. Думал, что кочевряжиться будут, но нет, охотно со мной урядились и присягу дали, крест целовали все. Сейчас там тысячи три народа живет всякого, на беглых почти нет, на кряж уходят, а потом на юг их спроваживают.

Юрий устало вздохнул – октябрь выпал хлопотным сверх всякой меры. Объехал все владения – народ воодушевился богатой добычей и победами над татарами, а потому присягал новоявленному князю охотно. Вот только проведенная инспекция его не сильно обрадовала, хотя и не огорчила. С одной стороны хорошо, что почти вся северная половина Донецкой области оказалась под контролем, даже по куску от Харьковской и Луганской, вот только богатейший край был практически не населен.

– На Донце будут поставлены два земляных редута, с расчетом, что селения рядом с ними городами в будущем станут. Один на Оленьих горах, где к нашим землям подступили донские слободы. Слишком ушлые казаки, ставят свои крепости, где только могут. Фортецию эту решил я назвать Лисичанском. Там и «горючий камень» с железной рудой в избытке имеется, есть куда поселенцев направлять.

А второй редут поставим на полпути от Святогорской Лавры до Лисичанска. Там северские беглецы проживают со времен царя Михаила Федоровича – бывшие казаки да крестьяне, что от крепостничества ушли. А потому фортецию Северском назовем, место для города очень удобное. Там и от татар надежная защита будет, если прорвутся, и от…

Юрий не договорил, и так понятно кто с севера прийти может. Только к приказным людям московским там плохо отнесутся, до крови дойти может. Вооружать население нужно – без его поддержки власть не только не удержать, всем погибель придет.

– Потом кругаля дал почти до Бахмута – дюжина селений всего, но маленькие, во всех чуть больше тысячи душ. Одни беглые живут – бояться татарского набега. Так что выбор у них был невелик, крест мне целовали. Вот и вся моя экспедиция. А от Бахмута по Кривому Торцу в Галич вернулся – там бывшие невольники да поселенцы зимовать собираются, и тоже немного, едва та же тысяча вышла в трех больших слободах. Хотя подсчет делали с тщанием, старост опрашивали.

Юрий остановился и внимательно посмотрел на боярина Григория Зерно, которого уже давно Смальцем никто не называл – суровый оказался воевода, крепко взыскивал за недостатки.

– На двух Торцах что объехал, на одном три, на другом четыре слободы – валами обнесли, успели, потому от набега отбились. Там народа едва на две тысячи, но освобожденных невольников подселили почти тысячу. Твою власть, княже, уже признали, люди в стрельцы записываются – оружием я их обеспечу. Только тебе их нужно еще раз объехать, и скорее, чтобы присягу учинить с крестоцелованием.

– Да, не густо, – Юрий пожал плечами и быстро подсчитал получившиеся цифры. – Выходит во всех слободах и селениях у нас семь тысяч народу проживает, я рассчитывал, что больше будет.

– Так в Галиче половина от этого будет, три с половиной тысячи народа собралось. И от набега мало пострадали, поля не вытоптали, окаянные. Урожай добрый собрали, так что голодовать не придется.

– Если так смотреть, то прошлой осенью я даже не предполагал, что беглецов и хороняк столько наберется. Думал – вполовину меньше будет, а так пропасть народа получается.

Юрий ухмыльнулся, однако улыбка стерлась, когда он посмотрел на Грицая. Тот за месяц объехал запорожские городки по Кальмиусу и донские по Миусу. И судя по хмурому лицу казака, доверенного сотника кошевого атамана, дела обстояли скверно.

– Татары разор страшный учинили, паланка обезлюдела, княже. Едва ли триста казаков осталось в низовых городках, с семьями полтысячи на круг выйдет. Да беглых столько же – остальные погибли, либо в неволю уведены. На Миусе по западному берегу донские сторожи пострадали крепко – казаки городки оставили и ушли за реку. Беглых едва триста насчитал – укрывались всячески от «людоловов». Остальных татары перебили или полонили. В степи людей совсем нет.

– Плохо, – Юрий сжал кулаки, помрачнев. Будущая Волынь оказалась пустынной – кто же знал, что татары пройдутся по ней, как говориться, «огнем и мечом», уничтожая все на своем пути. Но даже в самом плохом есть хорошие стороны, главное суметь их увидеть.

«Донские казаки городки оставили – их можно занять, земля пуста. Так что людей набрать не проблема – переселенцы и беглые каждый день прибывают. За зиму до мая наберется и тысяча душ, а то и побольше, главное обучить всех стрельбе за это время. Возы и телеги собрать, инвентарь заготовить и в путь направить.

Оружие в арсенале имеется, хотя и не столько, сколько хотелось бы. Ни у кого сейчас такого нет – только у нас имеется. И еще есть многое, что врагов изрядно ошарашит, что татар, что турок или поляков… Да что скрывать – и московских стрельцов с конным дворянским ополчением, если они сюда полезут народ холопить, беглых сыскивать. А они полезут, насколько я помню, при царе Петре – на Дону вообще бойня выйдет, а Запорожскую Сечь сожгут к такой-то матери!»

– Большая война грядет, княже, – Грицай был хмур. – Московский царь рати к Чигирину отправил, гетман Самойлович всех реестровых казаков поднял. Будут свергать Дорошенко. А туркам и татарам сильно не понравиться – они в мае рати двинут. Все заполыхает!

– И в этом есть одна хорошая сторона – царю и московским воеводам с боярами не до нас станет. Так что года два или три, сюда дьяки точно не пожалуют. А за это время стоит подготовиться получше, ко всяким возможным неприятностям…

Юрий задумался – война между турками и русскими, как не крути, во благо новоявленного Галицкого княжества. И что она затянется – дело ясное. Он пытался вспомнить, чем дело закончится, но не смог. И в который раз выругал себя за незнание истории.

– Что у нас с ружьями?

– Две сотни было, княже. За лето столько же сделали, да еще до мая, может быть, четыре сотни фузей мануфактура поставит, – Григорий Зерно отвечал осторожно, загибая пальцы на ладони.

– На круг восемь сотен ружей выйдет, со стволами гладкими. И пистолей есть две сотни, но нужно бахмутовским казакам половину отдать. Может не стоит, княже?!

– Надо, видел, как они с татарами рубятся! Так что сотню отдать нужно, грешить нельзя. Добычей все вернется. Лучше Григорий Иванович, наших мастеровых напрячь, пусть постараются.

– Они за зиму обещали двести пистолей сделать еще, и так работают беспрерывно. И все старые ружья переделывают, да на Сечь отправляют – уже более пятисот отправили, с прошлым годом если считать. А их все везут из Сечи и везут – работники устали уже.

– Так ремесленная школа на что?! Вот пусть ученики и работают, практику проходят. Несложные операции уже выполнять смогут – полгода отучились. Что еще есть доброго?

– Первые нарезные ружья сотворили по твоему чертежу, княже. Сам их не видел, но сказали, что далеко бьют твоими пулями, чуть ли не на четыре сотни саженей. Не верится…

– Отлично, прекрасная новость.

Юрий вскочил с кресла, лихорадочно потер ладони. Штуцера с пулей Минье полностью «обнуляли» численное превосходство любого противника. В Торском городище все лето ставили вторую оружейную мануфактуру, запрудив речку – на ней должны были изготавливать нарезные ружья с укороченными стволами. Они так и назывались «штуцера» – по-немецки «укороченные», как он читал в литературе.

– А еще две пробные пушки твоих отлили, застыли обе. Просили, чтобы ты прибыл, как только сможешь – без тебя опробовать не решаются. А вот лафеты для них уже изготовили по глиняному макету, говорили мне, что все вышло надежно и красиво.

– Что они в «единорогах» понимают, умельцы доморощенные, если я их сам только на картинках видел. Ладно, завтра посмотрим, устал я с дороги, после бани, да и вечер уже наступил. Так что с утра и посмотрим на эти пушки. И если они действительно того стоят…

Глава 14

– Молодец, мастер! Еще раза два полным зарядом шарахнуть можно, и госприемка закончена.

Юрий находился в приятно-возбужденном состоянии. Посматривал с нескрываемым удовольствием на короткий, но толстый орудийный ствол на массивной дубовой колоде, установленной в деревянном желобе. И в которой раз хвалил свою память, которая смогла запомнить все те немногие материалы о старинном оружии. Такая вот избирательность – видимо, человек хорошо усваивает то, что ему более всего интересно.

«Единороги» являлись венцом творения графа Шувалова, на гербе которого и был изображен сей мифический зверь, и прекрасно зарекомендовали себя в Семилетней войне. Вот только если бы спросили Юрия кто такой данный граф, когда и с кем была эта война, он бы не ответил даже под пытками, вися на дыбе.

Но само изобретение русских оружейников видел в музее, даже ухитрился сунуть в дуло кулак, изучить все, что хотелось бы на реальном экспонате. И внимательно рассмотреть чертежи оружия, машинально запомнив данные. Но спроси его кто-нибудь о старинных орудиях, кроме стоявшей рядом со злополучным единорогом «шестифунтовой полевой пушки образца 1805 года» – Галицкий ничего бы и не рассказал толком, блеял бы растерянно, пожимая растерянно плечами.

Все дело в оговорке экскурсовода, почтенной матроны, что с апломбом заявила, что «единорог» первое в мире орудие с «коническим стволом». И это ее открытие ударило Галицкого «поленом» по голове. А так как в нем порой просыпалась любознательность, то прочитав на табличке, что перед ним «четверть пудовый пеший единорог образца 1805 года», он приступил к тщательному осмотру объекта, забыв обо всем на свете.

Через десять минут внимательного изучения объекта, он с присущим ему тактом, негромко указал женщине, что у «единорога» коническая зарядная камора, что позволяла ему стрелять гораздо дальше гаубицы и по дальности стрельбы почти соответствовать пушкам. Но при этом быть крупнее калибром при одинаковом весе. А это совсем иное, чем «конический ствол», который даже в 21-м веке представляет для оружейников немыслимую сложность в технологии.

Однако дама в ответ с нескрываемым апломбом заявила опешившему Галицкому, что уже работает двадцать лет в музее, и не «полному профану и невежде, отягощенному дурной наследственностью» ей указывать, каким должен быть ствол у «единорога». Конфликт моментально перерос в словесные характеристики – Юрий громко и прилюдно указал ей, что она похожа на то самое пресловутое животное, что разбирается в апельсинах, но лучше идет на шкварки.

Словесная перепалка была прекращена прибытием наряда милиции, и борца за «соблюдение исторической справедливости» водворили в кутузку. Правда, вскоре выпустили, выписав внушительный штраф. Пожурили напоследок, что историкам лучше знать, что это за пушка в музее, хотя из нее они ни разу не стреляли…

Швах!

Единорог выплеснул из зева пламя. Далеко впереди, чуть ли не с полверсты, на грунтовом склоне взметнулась пыль. Грохот впечатлял – все же калибр такой же, как у 122 мм гаубицы Д-30. Хотя само «орудийное тело» едва полтора метра длиной, но толстое.

Юрий посмотрел на второй ствол, что стоял на отдалении, точно на таком же испытательном лафете, дожидаясь своей очереди. Мастер, что работал прежде в Москве в Пушкарском приказе и сбежал на Дон после конфликта с дьяком, честно предупредил, что вторая отливка хуже вышла. А потому решили начать испытания с лучшего творения. Единственное что предприняли по его категорическому приказу, памятуя поговорку о первом блине, заранее отрыли укрытия. И стреляли с помощью самодельного огнепроводного шнура, чтобы успеть добежать и спрятаться в окопчике.

– Так, последний выстрел, хватит с этим экземпляром возиться, – громко произнес Юрий. – И начнем испытания второго образца. Эй, дурень, ты в окоп лезь, чего инструкцию нарушае…

Банг!!!

Договорить Галицкий не успел – прямо на его глазах «единорог» взорвался с ужасающим грохотом. Юрия оглушило, но он успел присесть – над головой что-то пролетело, как потом выяснилось – немаленький такой кусок дубовой колоды.

– Никогда нельзя говорить «последний»! Что угодно – крайний, остатний, заключительный, но никак не последний! Сглазил!

Юрий привычно выскочил из окопа – напрыгался уже за день – глянул на жертву собственной лени и нарушения инструкций. От вида кровавого месива его немного передернуло, и он громко произнес:

– Жил без головы, фигурально выражаясь, ибо ей не думал, и помер дурнем безголовым в прямом смысле! Сказано – прыгать в окоп, значит, всем в него и прыгать! Второй образец, мастер, без меня испытайте – раз он даже у тебя доверия не вызывает. Осколки собрать – меди у нас и так мало, что бы ей разбрасываться, кхе…ха-ха!

Нервы немного сдали, и он засмеялся от собственных слов, с подтекстом. Уселся на чурбак у разведенного костра, достал из газыря берестяной футляр, немного длинный, чем патронный. Открыл крышку и вытащил самую натуральную сигару, только менее толстую и более короткую, чем кубинские, которые доводилось курить порой.

Был у него в прошлой жизни приятель, из выращенного тютюна на собственном огороде, сам крутил сигары. Хитрое занятие скрутить в табачный лист мелко нашинкованную махру, перемешанную со степными травами, причем лекарственными. Утверждал постоянно, что так делали запорожские казаки в старину.

И прав оказался – тут травы в табак щедро добавляли, только курили люльки, а не сигары!

Так степной донник, или буркун, обладает как противосудорожным, так и галлюциногенным воздействием. Материнка, или душица лекарственная успокаивает нервную систему – ее то он и подмешал в сигару. А еще есть мята, любисток, тирлич и многие другие полезные травы – никогда бы не подумал, что здесь лечатся курением.

Скажи кому из чиновников или медиков – не поверили бы и посадили за пропаганду «нездорового образа жизни». Сказали бы они это сейчас казакам, что те от табака будут больны, слабы и не здоровы – дальнейшая их жизнь протекала бы исключительно в инвалидном кресле, ибо их просто бы не поняли и сочли провокаторами. Хотя в Москве табак действительно под запретом, причем кары за курение таковы, что лучше сразу бежать куда подальше, и прятаться, чтобы не увидели.

Да и родная бабушка обходилась лечением только травами. Как тогда подростком проклинал каждый день, когда она усаживала его с газетой или книгой. И Юрий читал ей очередные рецепты, а сам хотел сбежать к парням, поиграть в футбол, изображая Шеву.

Зато сейчас лихорадочно припоминал прочитанные когда-то рецепты травяных сборов и записывал их в толстую тетрадь – на ней он начертал большими буквами – «Травник».

Лекари проводили испытания на людях – к великому удивлению Галицкого помогало многим больным, тогда как в покинутом мире все предпочитали пить таблетки. Хотя нет ничего удивительного – если природа посылает болезни на человека, то она же дает ему лечение от хворостей – главное найти и правильно применить лекарство.

– Хорош тютюн, – рядом присел Зерно, прикурив от головни точно такую же сигару. Новинка вызвала необычайный интерес среди курящего люда. А раз есть спрос, то доход будет изрядный, а такое увлекательное дело нельзя было пускать на самотек.

Прибыль она всегда нужна, тем более, когда денег не хватает – а тут сам князь товар рекламирует!

Отвели две хаты под производственный процесс – причем крутили сигары девицы на выданье, обеспечивая себе приданное. А несколько парней сноровисто делали ящички, на которых выписывали, что подмешано в тютюн и какая польза от трав выйдет. И украшали шкатулки резьбой, скромно так, но со вкусом – первая партия влет ушла, стрельцы раскупили сразу и газырей добавили на форменных кафтанах.

– Посевы табака нужно вдвое увеличить, – отозвался Юрий, и тут же перешел к испытаниям.

– Пусть сами стреляют из второй пушки дальше. Нет необходимости смотреть. Думаю, причина в каверне – некачественно отлили. Но затея перспективная, нужно продолжать ее методом проб и ошибок. Даже если из двух орудий одно разорвется – ничего страшного не случилось. У нас все должно быть поставлено на качество вооружения, а эти пушки позволят на поле боя совершить многое. За ними будущее!

Глава 15

– Первый снег, снова зима! Уже вторая…

Юрий смотрел в окно – в княжеском кабинете вставили деревянные рамы с дюжиной ячеек в каждой. Об свинцовых переплетах, популярных в Москве и речи быть не могло – этот металл был дефицитным и отправлялся сразу в Приказ Ратных Дел.

Стекла были уже почти прозрачными, но толстые – ничего тут не поделаешь, таковы издержки местной технологии. Главное, что мануфактура заработала, пусть не на полную мощность, но госзаказ на полтысячи окон был выполнен до зимы. Да еще бог весть сколько удалось продать – точной цифры он, понятное дело, не знал.

Однако был уверен, что подьячий Казенного Приказа, подними его даже среди ночи, мог дать точный подсчет уплаченной подати – частный бизнес дело такое, не уследишь, махом уйдут от уплаты налогов. Но контролировать было легко – подсчитывалось количество вставленных окон в Галиче, в городе царил настоящий бум.

Княжество, которого вообще быть не должно, каждодневно наполнялось людьми – из польской гетманщины народ повалил толпами. Истерзанные войной окраины, подвергавшиеся постоянным набегам ногайцев и крымских татар, порядком обезлюдели. Вынужденные переселенцы уходили тысячами на Киев, за Днепр, на левый берег, «русскую сторону», многие устремились к запорожцам. И оттуда несчастные люди, как и пришедшие из Слобожанщины, попадали в Галич, прямиком в Поместный Приказ, вольно уже никто не мог поселиться по своему желанию.

Требовалась строгая централизация управления, потому пришлось создавать Приказы, подобные московским, и сразу же бороться с волокитой и взяточничеством, хотя приказных подбирали по моральным качествам. Но видимо даже крупица власти, и запах шальных денег может закружить головы даже стойким к посулам людям.

Но явление не стало повсеместным, наоборот, после предпринятых радикальных мер воздействия, учреждения заработали нормально. Нестойких духом приказных, а также тех, кто их пытался «купить», отправили на годичное «перевоспитание» в только что открытых шахтах и рудниках.

Труд ведь даже из обезьяны человека сделал – потому нужно добывать каменный уголь и железную руду, в них была жесточайшая потребность. Так что каторга отличное средство убеждения для склонных к преступным деяниям элементов.

За осень прибыло свыше тысячи православных душ – целыми семьями переходили через Северский Донец. Их направляли сразу в Галич – подьячие отбирали всех, кто был знаком с ремеслом, и немедленно направляли работать на мануфактурах. Никому из беглецов в городе не позволялось христорадничать – все обязаны были работать, а потому каждому находилось занятие. В мастерских ремесленников, как на казенных мануфактурах, остро не хватало рабочих рук.

А всех хлеборобов распределяли по слободам – укрепленных валами поселениях, что вытянулись вдоль всех трех речных Торцов. Там заранее готовили дома для расселения, имелись припасы продовольствия, благо осенний набег ногайцев удалось отразить без большого ущерба, урожай успели снять с благодатных черноземов.

– Так, народец занят делами, никого не нужно пинать под зад, – Юрий отошел от окна и уселся за стол, что стоял у теплого бока кирпичной печи. Напротив стола висела настенная карта княжества – по форме вытянутая трапеция, охватывающая почти всю Донецкую область по ее обширным границам. Прихватывая кусочек Харьковщины в верховьях Сухого Торца, да клочок Луганщины с будущим Лисичанском, и небольшой участок побережья до Миуского лимана, западнее пока еще несуществующего российского Таганрога. Но с большими вырезками в юго-восточной части, где стояли донские слободы и городки, и значительными уступками от Кальмиуса на запад – там безраздельно хозяйничали ногайцы.

Примерно двадцать тысяч квадратных километров, может чуть меньше – Юрий точно не мог подсчитать, но чувствовал, что где-то так и выходит, прикидывая размеры.

Вдоль берега Азовского моря, на самом юге, примерно сто верст, между Кальмиусом и Миусом. Боковые стороны с запада и востока почти по двести верст. Да на севере верст семьдесят границы по прямой, хотя Северский Донец выдавал замысловатые изгибы. Но по прямой линии подсчитать, то от западных окраин Галича до Лисичанска, что стал слободой, верст семьдесят будет. Так что это верные владения, никому толком не подвластные, кроме Галича и Кальмиуской паланки.

Если взять самую кромку «Дикого поля», то на верст тридцать можно сдвинуть к западу, в сторону ногайцев. Да на десять к востоку – донские казачьи городки ставились редко, в основном по речкам, только Бахмут оказался в глубине территории княжества. Но то понятно – казакам соль тоже остро требовалась, как и слобожанам.

Однако при расчетах такую дополнительную территорию учитывать нельзя – в любой момент на нее могут вторгнуться ногайцы из Северной Таврии, а также закубанская орда из-под Азова – турецкая крепость торчала костью в горле, прикрывая разбойничьи набеги степняков.

Редкими точками на карте были два с половиной десятка селений, рассыпанных в большей массе вдоль Северского Донца. А вот укрепленных слобод оказалась ровно дюжина, не считая казачьего Бахмута, из них десяток по берегам Торцов. Да такое понятно – именно они стояли на приграничном с «Диким полем» рубеже, и каждый год мог стать последним и закончиться пожарищем от очередного татарского набега. И всего один город, который в его времени был бы принят за не очень большое село.

На всю северную и центральную часть княжества приходилось три пятых территории. А если взять плотность населения, то она становилась откровенно удручающей здесь, в самом заселенном месте – ровно один человек на квадратный километр.

А на юге, который было решено назвать «вольной» Волынью, кошмарной до полного ужаса – один житель, с учетом всех младенцев и женщин, на шесть квадратных верст.

И то в самом лучшем случае!

А так практически абсолютно безлюдная степь – немое свидетельство активной деятельности «людоловов» по охоте за беглецами от ужаса крепостничества. Они здесь получали совсем иную для себя участь – вместо воли до самой смерти долгий кошмар невыносимого для православных татарского и османского рабства!

Чтобы отстоять от набегов татар этот край, нужна армия, хорошо вооруженная и обученная. А это переселенцы, в первую и главную очередь, ибо собственного населения здесь просто нет. Народ нужно кормить, а чтобы засеять землю, вырастить урожай и защитить его, нужны орудия труда и оружие, а значит, железо. Металл нужно отливать и ковать – а для этого опять же, требуются люди!

– Замкнутый круг получается – из него только один выход – брать всех в подряд, самое главное богатство – человек!

Юрий извлек из футляра сигару и закурил, продолжая внимательно смотреть на карту. И как он не крутил варианты, то получалось, что нужно ставить в основе края город, как раз на месте Донецка. Очень удобное положение – в географическом центре, где сходятся верховья трех рек – Торца, что несет воду к Северскому Донцу. Кальмиуса, что тянется до Азовского моря, и Волчьей. Последняя впадает в Самару, а та идет к Днепру – и обеспечивает связь с запорожским казачеством.

– Буду принимать всех беглых и направлять именно туда. И ставить там крепость и слободы по Кальмиусу – тогда посмотрим, как татары их начнут прогрызать. Мариуполь нужно основать – тогда набеги начнутся именно на него, на юг, не на север. Или не рисковать, ну это море?!

Юрий задумался, прикидывая, стоит ли потихоньку подминать Кальмиускую паланку. Как не крути, но время «вольного» казачества проходит. Это он еще знал из истории. Выбор у казаков прост – или пойти на службу государству, как донцы, или просто потерять со временем вольности, как запорожцы и реестровые слобожане, став даже не свободными крестьянами, а крепостными рабами.

Подумав немного, он решил, что время покажет – но чувствовал, что альянс с казаками нужен, его, как и их, страшила целенаправленная политика царей на ликвидацию «вольностей», на превращение свободных людей в крепостных холопов.

Может быть, раньше Галицкий и не придал этому значения, но побывав в «гостях» в столице, преисполнился недоверием и злобой. И не он один был такой – в этот край бежали люди ненавидящие не только польских панов, но московское боярство, по отзывам жестокое, хамоватое и невежественное. От их рассказов становилось жутко, тем более, когда сам имел возможность в этом удостовериться со следами на собственной шкуре.

Священников, уходивших со своей паствой из правобережной Украины, пришло с десяток. Со всеми он сам лично имел беседы и был удивлен. Они отнюдь не горели желанием переходить под руку московского патриарха. Предпочитали оставаться в ведении митрополита «Киевского, Галицкого и всей Малой Руси».

Именно наименование привлекло внимание Галицкого, и после долгой беседы с архимандритом Изеилем, он решился войти в переписку с гетманом Самойловичем, используя подставное лицо.

– Лучше война с царем и боярами, чем рабская участь и позорная пытка на дыбе только за то, что ты имеешь иное мнение!

Юрий отнюдь не бахвалился сам перед собой. Благо надежды имелись, и не беспочвенные. Если каждый год будет приходить по пять тысяч беглецов и переселенцев, то через семь лет население достигнет пятидесяти тысяч. А это всего лишь один процент от тех почти пяти миллионов, что имела до злосчастного майдана и войны Донецкая область.

Один процент на черноземах, которые легко прокормят миллионы. Так что еды хватит на всех, в чем он убедился сам – урожай впечатлил даже его, при всей примитивности земледелия и орудий труда. Но семь лет большой срок, когда знаешь что делать, а под ногами уголь и железо – основа любой экономики. И независимости, если есть изготовленное в достаточном количестве оружие…

Интерлюдия 3

Киев

29 декабря 1676 года

– Поруха во всем идет, поруха. И делу государеву ущерб от нее выходит полный! Но как взыскать с нерадивых, если они поруху сами и вершат, и на горе наживаются!

Князь Ромодановский отложил в сторону грамоту, присланную из Чигирина. Там находились выборные солдатские полки Шепелева и Кровкова, общим числом более двух тысяч солдат. Вот только жалования служивые не получали с 14-го дня сентября, как вошли в Чигирин – все исхудали, обносились и были вынуждены заниматься поборами с местного населения, чем поселян чрезвычайно озлобляли.

Гетман Иван Самойлович слова своего не сдержал, и припасов в крепость не выслал до сего дня. И посылать не собирается, так как даже обозов еще не собирал, все время отписки пишет.

Григорий Григорьевич тяжело вздохнул, и устало прикрыл глаза, вспоминая случившиеся за последние три года события. А их прошло не мало, и страшные, порой даже не знал, что и делать.

Все началось в марте 1674 года, когда собравшаяся в Переяславль на Раду войсковая старшина 11 из 12 реестровых казацких полков правобережной Украины, формально находящихся под властью Речи Посполитой, признала над собою власть Ивана Самойловича, который был объявлен гетманом на обе стороны Днепра.

Польский ставленник гетман Петр Дорошенко засел в своей столице Чигирине, ибо полковая старшина чигиринская, единственная среди всего реестра, поддержала его притязания.

И этот иуда сразу попросил помощи. Причем не у поляков, что потерпели от османов поражение в короткой войне, и которым он вроде подчинялся, а у крымского хана.

В июле Ромодановский повел полки на Чигирин, где засел Дорошенко – взять крепость с хода не удалось, а в августе пришлось отступить от стен под угрозой битвы с подступившим турецко-татарским войском. Османы восстановили власть гетмана и прошлись разорительным походом по всему правобережью Днепра.

Но стоило магометанам отойти, как Дорошенко тут же вступил в переговоры с польским королем Яном Собеским, что стал обольщать гетмана разными привлекательными условиями для казачества, обещая привилегии, освобождение от податей и власти панства. И о тех заигрываниях стало известно как Москве, так и туркам.

Османы взъярились – их армия снова совершила вторжение большими силами, разорила два десятка городов и многие сотни сел, остановить ее поляки смогли с трудом только под Львовым.

Все правобережье разорено войной безжалостно – люди десятками тысяч стали покидать сожженный край, стараясь найти убежище на левой стороне Днепра. Недовольство Дорошенко настолько возросло, что гетман почувствовал приближение конца. И начал искать способы умилостивить Москву, всячески заискивая.

В октябре на Раде в Чигирине он присягнул царю Алексею Михайловичу в присутствии свидетеля, кошевого атамана войска Запорожского Низового Ивана Сирко. Вернул русским всех пленных без обмана, что захватили его казаки во время набегов на левобережье.

А в январе этого 1676 года отправил в Москву все гетманские клейноды, кроме булавы, главного символа своей власти, которую оставил при себе. Однако в марте категорически отказался сдать крепость присланному князем Ромодановским полковнику Борковскому. И начал юлить и всячески оттягивать передачу власти.

В Москве ждали, что будут делать турки – и когда армия визиря вторглась в Подолию в августе, а потом сразу пошла походом на Львов, князь Григорий Григорьевич получил повеление от царя Федора Алексеевича снова начать Чигиринский поход.

Вперед выдвинулся отряд под командованием генерала и стольника Григория Косогова и генерального бунчужного Леонтия Полуботка. Крепость была обложена со всех сторон. Но Чигирин сразу сдался, как только полковая старшина получила заверения от Самойловича о сохранении всех «прав и вольностей войсковых».

Петр Дорошенко сложил с себя все гетманские регалии, отдал булаву, и был отправлен под конвоем в Москву. И там пребывал поныне под стражей, но на милостях царских.

Вот только заняв Чигирин, армию пришлось сразу же отводить на левый берег Днепра. Кормить войска было нечем, фураж пропал, местность вокруг разорили. Пушки в крепости никуда негодные, пороха мало, ядер и бомб почти нет. А гетман Самойлович казацкие полки на смену не отсылает, и порох также не выслал. Отписал, что татары на Донце во время набега «огненный припас» на стругах сожгли.

Одни несчастья и нет им конца!

– Что у тебя?

Григорий Григорьевич оторвался от размышлений, увидев, что в комнате терпеливо стоит дьяк Лаврентий Нащокин, переминаясь с ноги на ногу. И видимо, стоит недавно, иначе бы притворно закашлялся. А так лишь глазки потупил, в пол ими уставился.

– Дела странные творятся, княже. Позволь сказать о них?

– Говори, время есть.

– Из обители, что на Святых Горах пришла весточка. «Ляшский князь» Юрась Галицкий, южнее Донца самовольничает, проказы всяческие устраивает. Если ты его, милостивый княже, подзабыл, то оный князек там править изволит по милости великого государя.

Это имя Нащокин злобно прошипел, и Григорий Григорьевич мысленно усмехнулся – до него дошли слухи, что свара с этим князьком обошлась дорого всемогущему боярину Матвееву. Понятно, что послужила поводом, но юный царь Федор Алексеевич выслал главу Посольского приказа в один из сибирских острогов.

– Оный Юрась Галицкий явно крамолу чинит, князь Григорий Григорьевич. Живет в своем стольном городе, что Галичем назвал, и велит владения, которые ему кошевым атаманом дадены, княжеством Галицким именовать всем. И народа у него много больше прибавилось – всех принимает во владения своих и вольными объявляет.

– Он что дурак? Князья и бояре людишками сильны, кои в их крепости обретаются. Юродивый, может быть?!

– Не знаю, княже, – Нащокин поклонился, искательно смотря в глаза воеводы. Но твердым тоном отверг предположение:

– Только не думаю! Мыслю, крамола это – как можно вольность такую объявлять?! Еще ходил оный князек ляшский на татар в поход, полон и обоз богатый у крымчаков отбил, побил нехристей там бессчетно. И все добро с людьми в Галич отвел. И там с казаками дуванил. А невольников освобожденных по домам не распустил.

Ромодановский поморщился – ладно бы воровские казаки так себя вели, запорожцы и донцы. Но князю заниматься присвоением добра несчастных невольников не к лицу. Либо от бедности он это сделал, от безысходности, но все равно для чести княжеской ущерб.

Хотя какой из него князь?!

Одно слово – самозванец!

Или изгой бесполезный!

– Отправь подьячих для расспроса со всем тщанием – кого в сем самозванном княжестве Галицком невольно держат, и к родным селениям не отпускают! Оных сыскать и по доброй воле за счет князька по домам отправить не мешкая! Дам казаков слободских, чтобы в дороге ничего не вышло, могут татары шалить.

– Отправлю немедленно, княже, – Нащокин поклонился в пояс, и промолвил, переминаясь с ноги на ногу. – Беглых еще бы сыскать, не может он их не принимать.

– А велико ли его Галицкое «княжество»?

– По южному берега Донца владения, и по всем рекам Торецким, княже. А дозволено ему лишь беглецов из правобережья принимать, селить их не воспрещается. Оный князек в приказ отписку отправил, что беглых из московского царства у него в Галицком княжестве никого нет, и этим летом таковых не принимали. А за прежние времена не ведает, ибо тогда во владениях своих не жил.

– Вот и отправь людей проверить сказку. Не вижу я за Галицким крамолы, но если появится – то сразу сообщи! Ступай, не до тебя, дел у меня много, чтобы такими пустяками заниматься!

Дьяк Нащокин с поклоном удалился, а Григорий Григорьевич задумался, с холодком в душе понимая – вся османская армия с крымскими татарами и ногайцами по весне пойдет походом отбивать Чигирин. А потом несметные полчища захватят Киев, и вторгнуться всеми силами в Малую Русь. Большая война грядет!

Олха. 2021–2022 год\

Content

Герман Романов
Изгой

Пролог

Часть первая. Рабство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Апокриф 1

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Апокриф 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая. Свобода

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Интерлюдия 1

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Интерлюдия 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Интерлюдия 3

Глава 14

Глава 15

Часть третья. Воевода

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интерлюдия 1

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Интерлюдия 3