Романов Герман Иванович

Железная маска Шлиссельбурга

Комментарии автора

Владимиру Голузову — замечательному

врачу, с благодарностью. Твоя помощь

людям бесценна. Твори добро дальше!

ПРОЛОГ

Шлиссельбургская крепость

28 сентября 2020 года

— Говорим о высоких технологиях, о дерзком научном рывке, будущих достижениях? Мистификация, право слово! Или словесный понос — когда врать легко и уже не стыдно! Чтобы в том убедиться — достаточно посмотреть на эти два чудных сооружения, — пожилой мужчина, с полностью седой головой, задумчиво посмотрел на листы зеленого профиля. На металле белой краской были выведены латинские буквы WC.

— Впрочем, похоже на обычный русский юмор — назвать ватерклозетом дощатую будку. Как сказал киногерой «Бриллиантовой руки» Лелик — типа сортир, обозначенный на карте буквами эм и же. Наши знают, что это такое, а вот иностранцы прямо охреневают от отечественного сервиса.

Слова оказались пророческими. Две пожилых женщины, в длинных бежевых плащах, полы которых внизу были уже замазаны чем-то подозрительным коричневых оттенков, оживленно переговаривались между собой на языке «Туманного Альбиона». И с такой экспрессивностью, с выразительными жестами, гневной скороговоркой — куда только подевалась хваленая британская невозмутимость, воспетая писателями.

— Или в дырку ногой леди попали, или когда приседали, на собственную одежду наступили. Грех смеяться над убогими. У нас ведь никогда в центр мишени не попадают, что на стрельбище, что здесь. Осталось только им посочувствовать, но молча, не выражая эмоций. А то смертельно обидятся! Эх, за державу обидно…

Мужчина огорченно взмахнул рукою, деликатно отвернулся от расстроенных англичанок. И в который раз принялся рассматривать старинную крепость, что за долгие века настолько повидала всякого, что таким конфузом ее нельзя было бы удивить, будь эти камни живыми.

Они бы могли многое рассказать любому историку — Орешек поставили новгородцы, остров в истоке Невы надежно закрывал дорогу вражеским кораблям в Ладожское озеро. Во времена Смуты русской твердыней овладели шведы, переименовав ее в Нотебург. Не прошло и века, как победоносная армия царя Петра I, после жесточайшего штурма, вернула России древнее наследие «Господина Великого Новгорода». Будущий император повелел называть ее впредь Шлиссельбургом — «Ключ-город». С этого времени почти два с половиной века крепость не знала вражеских осад, до страшного 1941 года. Советские солдаты пятьсот дней обороняли твердыню, невзирая на жестокие обстрелы, превратившие ее в руины, что до сих пор служили напоминанием о той ужасной войне.

— Не зря съездил, все посмотрел на месте, и многое прояснилось, — мужчина пожал плечами, чуть скривившись от боли. И шагнул вперед, опираясь на трость и заметно прихрамывая. Осенняя дождливая погода обостряет болезни — спину и ребра иной раз сводило приступом радикулита, да надрывно болели ноги, пробитые когда-то полудюжиной осколков взорвавшегося рядом ВОГа.

Дело прошлое — в 1995 году пришлось повоевать в Чечне, вот и осталась памятка на все оставшиеся годы. Впрочем, Иван Антонович Никритин на жизнь никогда не жаловался — и так прожил достаточно, в следующем году ровно семьдесят лет исполнится. Обычная биография для советского человека — учился в педагогическом институте, что на берегу ледяной Ангары, но вместо труда учителя истории в сельской школе, где-нибудь в сибирской глухомани, его ожидала совсем иная участь. По партийной разнарядке (было и такое в далекие годы, что ныне называют «эпохой застоя) он, по окончании института, пошел служить в органы МВД следователем.

Биография ведь вполне подходящая, а отделы кадров в советские времена всегда уделяли анкетам повышенное внимание. По окончании восьмилетки пошел работать на строительство ГЭС, одновременно учась в ШРМ — окончить «десятилетку» было для него очень важной целью. Все же тянулся всей душой юный тогда Никритин к труду Ушинского и Макаренко. Потом служба в армии, что на рубеже 1960-70-х годов считалось делом почетным — девушки на «откосивших» смотрели с презрением.

Погранвойска отличная школа жизни, особенно на южной границе в Туркестане. Служил честно и добросовестно, как всегда решал в жизни любое дело — так что вернулся старшиной, к тому же награжденным медалью, которая у пограничников шутливо называлась «стой, кто идет», но все «дембеля смотрели на нее с нескрываемым уважением. Еще бы — на слуху были рассказы о боях на Даманском и у озера Жаланашколь. Так что на прежней работе его встретили с должным почетом. Да и он сам еще два года трудился, пока строительство бетонного гиганта, перекрывшего Ангару на всю ширь, не закончилось. Приняли его в ряды КПСС, на представителей пролетариата не действовали тогда пресловутые «квоты», на пиджаке «засеребрился» еще один металлический кружок на синей колодке — медаль «За трудовое отличие». Вот только молодой коммунист не пошел учиться в политех, направился прямиком в «пед», на исторический факультет, куда поступил без проблем, сдав на «отлично» профильный экзамен.

Четыре года учебы Иван Антонович вспоминал как самое лучшее время в своей жизни. И самым добрым словом отзывался о профессорах — маленьком шубутном корейце, знатоке истории Дальнего Востока; о его коллеге, ветеране Великой отечественной войны, что всю жизнь изучал золотодобычу в Сибири. Да и о многих других преподавателях говорил всегда исключительно восторженно, даже о «немке», чтоизводила «шпреханьем». Дипломная работа, посвященная трагической судьбе малолетнего императора Ивана Антоновича, поначалу вызвала удивление профессуры, ведь строилась она исключительно на дореволюционных источниках. Почти полгода, два студенческих лета и одни зимние каникулы, Никритин провел в архивах в Москве и Ленинграде, получив туда направление. И «накопал» материала, который позволил ему сделать вывод, что убийство несчастного узника, которого называли «железной маской Русской Бастилии» было жестокой мистификацией императрицы Екатерины. А не названной этой властной женщиной «шлиссельбургской нелепой» подпоручика Мировича. Одного заговорщика, согласно официальной трактовке данных событий.

Вот только отработать на кафедре истории СССР пришлось ему всего полгода — по воле партийных чиновников направили Никритина на укрепление кадров МВД. А деятельность что историка, что следователя, во многом похожи — один распутывает дела прошлого, другой настоящего…

— Разгулялась погодка, вовремя успел приехать, — пробормотал Никритин, подойдя к немым свидетелям ожесточенных боев на острове. «Сорокапятки» задрали к полуразрушенной крепостной стене тонкие стволики, словно собирались окончательно превратить ее в руины, только «задумались» — маловат то калибр для столь серьезного дела.

— Немощен, — усмехнулся Иван Антонович и оглянулся — накрытое зеленой пленкой место каземата убитого императора хорошо рассматривалось. «Каменный мешок», где восемь лет томился «безымянный узник» решено было восстановить. Вот только дело это долгих лет, учитывая финансирование музеев властью по «остаточному принципу». А так как разворовывание казны есть самое увлекательное занятие российского чиновничества, многочисленного и прожорливого, то процесс затянется на десятилетия.

За три четверти века с того дня, когда отгремели последние залпы мировой войны, с трудом отремонтировали две башни из пяти, на фасадной, парадной так сказать, стороне от пристани. Восстановили две тюрьмы — одну в цитадели, «секретный дом», а другую через засыпанный канал напротив — «государственную». В ней содержались в многолетнем заключении декабристы, мятежные поляки, народовольцы и прочие враги царей. Сейчас там действуют музеи, и посетители могут полюбоваться через «скворечники» в заслонках на камеры, где из всего убранства лишь железные стол и табурет, да пристегнутая к стене кровать. И окно с решеткой для дневного света — с нынешними узилищами не сопоставить, современные зэки в «Черном лебеде» как на приличном курорте, в сравнении с сидевшими тут «вечниками», то есть осужденными к вечной каторге террористами и революционерами. По крайней мере, их не лишают общения между собой, и в каждой камере, выражаясь соответственно, есть «параша».

Все остальные крепостные сооружения разрушены и пребывают в самом жалком состоянии. На церкви проросли деревья, от казематов и казарм остались живописные руины, единственный бастион кроме слез ничего вызывать не может. Печальное зрелище!

— Вовремя я приехал сюда. Переправу на остров вскоре закроют — ладожские осенние шторма не шутка…

Никритин поморщился, прижав ладонь к груди. Сердце заныло — сразу напомнив о перенесенном недавнем инфаркте, третьим в жизни. Ничего тут не поделаешь — реалии службы были таковы, сплошная нервотрепка. И хоть почти двадцать лет на пенсии, но эта болячка постоянно дает о себе знать. А болезнь сердца — и что?!

Приходится с этим жить и терпеть!

Однако купировать приступ нужно, и Никритин потянулся дрожащими пальцами в карман за небольшим баллончиком, что носил постоянно с собою. И вот в этот самый момент его стукнуло по-настоящему — в глазах потемнело, в груди запылал огонь неистовой силы, а в голове промелькнула последняя мысль:

«Это все, конец. Не успел тайну обнародовать!»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «БЕЗЫМЯННЫЙ УЗНИК» 2–3 июля 1764 года

Глава 1

Лежавшее на узкой кровати тело дернулось, будто в предсмертных конвульсиях, суконное одеяло сползло на каменный пол темницы. В замочную скважину были хорошо видны спутанные длинные волосы соломенного цвета, неестественно белая рука свесилась с койки.

— Когда же ты подохнешь, сволочь, — пробормотал поручик Лука Матвеевич Чекин, отрываясь от замочной скважины, через которую постоянно рассматривал вверенного в его попечение узника, которого было строжайше приказано именовать «Григорием» или «безымянным колодником». Да оно и понятно — и покойные императрица Елизавета Петровна с племянником своим самодержцем Петром Федоровичем, и ныне правящая вдова последнего Екатерина Алексеевна, до ужаса боялись, что этот молодой человек вырвется из узилища. Еще бы — у него прав на престол Российской империи больше, чем у перечисленной троицы вместе взятых. И потому что взошел он на трон первым из них, пусть и малолетним.

Лука Матвеевич боялся лежащего на кровати узника не меньше царственной особы, что правила сейчас огромной страной. Да все потому, что взойди сейчас на царский престол этот самый Иван Антонович, тогда собственная смерть на остро заточенном колу покажется спасением от жесточайших мук, что придется принять от палачей. Слишком много огорчений и неприятностей за два прошедших года принес он тому, кого в России, несмотря на угрозу немедленной кары с урезанием языка за болтливость, продолжали втихомолку называть законным императором.

Поручик Чекин оторвался от скважины, и, хрустнув коленными чашечками, выпрямился. Проклятая служба на этом острове вот уже два года давала о себе знать. Вечная сырость от незамерзающей даже в морозы Невы, порывистые ветра с Ладоги, хмурое чухонское небо с постоянными дождями летом и мокрым снегом зимой — все это вместе взятое привело к ухудшению здоровья тюремщиков.

Он втихомолку проклинал тот день и час, когда прельстившись деньгами за легкую и прибыльную службу тюремщика, согласился на предложение всемогущего графа Никиты Ивановича Панина, воспитателя цесаревича Павла и главы страшной Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате, но именовали ее еще раньше Тайной канцелярией. Ибо людям как-то привычней было старое зловещее название, наводящее ужас на всех жителей огромной страны, где раньше постоянно раздавались громким криком самое страшное «слово и дело государево».

Чекин покосился на закрытую дверцу шкафчика, ключ от которой постоянно висел на гайтане рядом с крестиком. Его сослуживец по Ингерманланскому полку капитан Власьев, ставший и здесь начальником, имел право выхода за пределы внутренней цитадели, а потому отдал ключ ему. На полке лежала инструкция, написанная еще императрицей Елизаветой Петровной, одобренная с вхождением на престол как Петром Федоровичем, так и его супругой Екатериной Алексеевной. Чекин знал ее наизусть, и, пройдя по каменному пеналу несколько шагов, в голове тут же всплыли чеканные строчки высочайшего приказания:

«В сенях у казармы и на галерее ставить двух часовых с примкнутыми штыками и с заряженными ружьями, которым приказать арестанта из казармы не выпускать и смотреть, дабы из окна арестант выскочить не смог.

В ту казарму никому не входить, чтоб арестанта видеть никто не мог, також арестанта из казармы не выпускать: когда же для убирания в казарме всякой нечистоты кто впущен будет, то арестанту быть за ширмами, чтоб его видеть не могли.

Смотреть, чтоб арестант над собою зла не учинил, и для того с опасностью нож и прочее, чем повредить можно, давать».

Поручик лязгнул запором и тут же вышел за дверь во внутреннюю галерею, где расхаживали два караульных, причем один постоянно держался близ окошка, стекло которого было замазано маслянистой краской. Его задачей являлось наблюдение за узником, если бы тому вздумалось разбить стекло. Разглядеть что-либо в вечном сумраке камеры было невозможно — так что велено солдатам туда и не смотреть под страхом наказания.

«Писем арестанту писать не давать, чего ради пера, чернил, бумаги и всего, чем можно способ сыскать писать, отнюдь бы при нем не было.

В котором месте арестант содержится и далеко ль от Петербурха или от Москвы, арестанту не сказывать, чтоб он не знал.

Команде, кто допущен будет арестанта видеть, отнюдь некому не сказывать, каков арестант: стар или молод, русский или иностранец».

Чекин усмехнулся — все два десятка солдат «секретной» караульной команды давно поняли, кого они охраняют. Ведь узник уже несколько раз, в ответ на издевательства, насмешки и избиения громко кричал — «я здешний империи принц и ваш государь!»

Вот только сказать о страшной тайне служивые никому не смогут — караульным запрещено покидать цитадель, могут только со Светличной и Королевской башен взирать на жизнь крепости. Или смотреть на голубой простор Ладоги, либо взирать на леса, что тянулись вдоль Невы. Да и никто их слушать из гарнизона не станет, даже сам комендант под страхом лишения живота — попадать в застенки Тайной экспедиции никому не захочется. Цари свои секреты сурово охраняют — вмиг палачи язык отрежут.

«Для удовольствования известной персоны пищею, всякие припасы покупать и пива и медов варить по желанию ее, чтоб ни в чем нужды не было. А денег держать в год по 365 рублей, а именно по рублю на день. Да сверх того на одежду и обувь оной персоне по 100 рублей в год».

Поручик вздохнул — щедрое денежное довольствие узника его, как и капитана Власьева, несколько примиряло с двухлетним заточением в крепости. Тем более, «столовых» денег им с сослуживцем выдавалось по полтине — немыслимая щедрость главы Тайной Экспедиции — обильным питанием хоть немного сгладить все тяжести службы, которая ничем от участи заключенного не отличалась. Свои полтины офицеры не тратили, наоборот, еще делили «экономию» — не менее полтины с гривенником, которые не тратились на пищу «Григория». Проще говоря, прикарманивались его тюремщиками — а зачем арестанту так жрать, когда офицеры «сиры и убоги». Цены ведь позволяли — фунт говядины, и бутылка молока стоили полкопейки, десяток яиц три копейки, краюха пшеничного хлеба две копейки с деньгою. Вино, конечно, дорогое, ведь из-за моря привозится, как и цитроны. Но нечего узника баловать! Кваса ему за глаза хватит, а хлебное вино солдатам отдавали — служивым так легче постоянную сырость казематов переносить.

Да и питались они за столом узника ежедневно по два раза — в обед и ужин. Перемен в блюдах должно быть пять, но арестанту хватало и одной, зато тюремщикам оставалось по две. Распорядок тем самым соблюдался, а кто что съел, то кому какое дело! Наоборот, пользу приносили обжорством, демонстрирую, что пища не отравлена. Да и кому их травить — на офицеров гарнизона все готовили на особой кухне, по приказу коменданта каптенармус закупал продукты.

«Когда соизволение наше будет в какое другое место арестанта перевесть, тогда прислан будет генерал-адъютант князь Голицын или генерал-адъютант барон фон Унгерн с именным указом за подписанием Собственной нашей руки. А кроме оных хотя бы кто и с именным указом приехал и стал требовать арестанта, тому не верить и задержать под караулом.

Ежели случится (от чего Боже сохрани) в крепости опасный пожар, то арестанта, накрыв епанчею так, чтоб никто его видеть не мог, свесть на щербот и из крепости вывесть в безопасное место».

Поручик вернулся обратно в каменный пенал, запер дверь на внутренний засов. Обойдя шкафчик с деревянным табуретом, снова приник глазом к замочной скважине. И тяжело вздохнул, сетуя на свою злосчастную судьбу. Нет, деньги, конечно, скопились приличные — две тысячи рублей, включая ту тысячу которой облагодетельствовал осенью глава Тайной экспедиции. Вот только переданная им инструкция была дополнена самой императрицей собственной рукою последним пунктом.

Чекин непроизвольно сглотнул — они с Власьевым сразу догадались, что произойти может. Кровью попахивало от тех вычурных строк, смертью того, кого они оба люто ненавидели, томясь вместе с ним в заключении на Ореховом острове, где стояла Шлиссельбургская крепость. Два года не видеть пристойных женщин, достойных офицерского чина, очень тяжело, а от старой и прыщавой портомойки уже от души воротило — грязная и вонючая зело. Участи такой горемычной никому не пожелаешь, но может быть придет скорое освобождение?!

Поручик стиснул рукоять шпаги, это прогоняло сон — ему опостылели постоянные ночные дежурства. В памяти отчетливо проявились написанные императрицей страшные слова, которых не было при прежних правителях Российского государства:

«Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один и захотел арестанта у вас с собою взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что опастись ее можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать».

Страшным веяло от таких строчек, написанных «матушкой-царицей», будто прознала самодержица про промысел вражеский. А то и хорошо им двои — живо обагрят сталь клинка. Надоело томиться в заключении добровольном, и если смерть этого паршивца станет для них освобождением, то они ее будут вместе терпеливо ожидать.

Вот только как узнать, когда придет такой день нападения супостата? И кого из них? Кто припожалует — пруссаки или свеи? И будут ли вражины промысел свой здесь воровской чинить, если до столицы всего несколько часов плыть по течению на весельном баркасе?

Да и где им столько воинского звания людей набрать, если в гарнизоне солдатская команда Шлиссельбургского полка стоит из полсотни солдат при офицерах? Да караул цитадели с «секретным казематом», да у коменданта в подчинении десяток служителей — какой тут захват крепости, где два десятка пушек имеется и стены высоки?!

Глава 2

Боли в груди не было, как и жжения — это сильно удивило Ивана Антоновича. Еще бы — первый раз выйти из беспамятства после потери сознания и ощущать себя здоровым, будто никогда не лежал в госпиталях и больницах пластом. В голову сразу пришла мысль:

«Странно — состояние намного лучше, чем было раньше. Но ведь после инфаркта совсем не так себя чувствуешь. А тут в груди ощущение, будто половину лет с плеч скинул, а они тяжкий груз — молодые такого не поймут. Как хорошо дышать! И просто снова жить!»

Однако спустя несколько секунд в ноздри ударил сильный зловонный запах. Пахло чудовищной смесью затхлой сырости, давно немытого человеческого тела, дымом, копотью, смрадом и чем-то вообще непонятным, но жутко неприятным. Еще крепко несло неистребимой вонью параши — именно загаженного фекалиями и мочой ведра или какой-то иной емкости, проржавевшего ведра там, или деревянной кадушки.

«Это не больница — там всегда карболкой пахнет, лекарствами. Белье чистое — а тут запашок грязных, нестиранных ни разу тряпок. Да и не кровать подо мною, а, скорее, топчан — настолько жесткая лежанка, что даже сквозь тонкий матрасик ощущаешь все неравности. Хм, скорее циновка или половичок постелили под тело. Это куда я попал, или просто сон кошмарный мне снится так реалистично?! Кстати, весьма возможно — снились всякие гадости и раньше, при этом я вполне свободно думал и после пробуждения все помнил до малейших деталей и ощущений».

Мысли текли в голове сами по себе — но в тоже время возвращалась чувствительность. Пока только на запахи, звуков не было слышно, а в глазах темно, как может быть только ночью.

«Так, надо что-то делать. Странно, почему чешется тело? И голова тоже зудит, причем не внутри, а снаружи. Будто кто-то покусывает кожу в волосах. Меня выбрили наголо и порезали кожу? Но зачем? Или я получил травму головы, когда плашмя упал на камни, потеряв сознание? Ведь ничего не помню — потянулся рукой в карман, и больно стало, память, будто стерло, словно тряпкой стекло вытерли. Непонятно все, но нужно попытаться, если не встать, то хотя бы оглядеться».

Иван Антонович машинально дернулся, простонал, и с невероятным трудом разомкнув веки, открыл глаза. И тут же обомлел — ночи не было, а лишь тусклый колыхавшийся свет одинокой свечи. Потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к единственному источнику освещения. Вскоре стала видна копоть, исходящая от пламени, дымок и нахлынуло понимание, что свою лепту в атмосферу смрада добавляет именно этот осветительный ресурс. Через какое-то время Никритин разглядел настенный подсвечник, жутко архаичный, крепившийся металлическим штырем в обтесанные каменные плиты.

«Камень?! Не кирпич, не брус, не гипсоблоки, не пенобетон, а обычный камень? Странно, это что за подземелье?»

В пламени одинокой свечи отражалась каменная кладка сводчатого потолка, на котором поблескивали капли.

«Так, теперь понятно, откуда здесь сырость и прохлада. Меня перенесли в какой-то подземный каземат. Таких в старых крепостях множество, как и подземных ходов. Зачем? Не проще было унести если не на катер, то в здание тюрьмы. Там отомкнуть нары и положить на них. Или я что-то не понимаю? Но это, несомненно, подземелье, тут ни один человек не ошибется, тем более историк. Видал я раньше такие, и много раз».

Темнота отступала, превращаясь в сумрак — просто глаза понемногу привыкли, стали лучше видеть. Слабое свечение исходило от каменной ниши, и вскоре Иван Антонович разглядел в ней небольшое оконце — сквозь темное стекло проглядывало нечто более светлое. Взгляд наскоро оценил попавшее под обзор зрелище — насквозь непонятное.

«Так, в пяти шагах от края топчана, на котором лежу, дверь. Да, это именно она, подогнанная из крепких досок. Ручки на ней нет, зато в наличии замочная скважина больших размеров или отверстие. Рядом с ней какая-то конструкция из кирпичей — от пола до потолка, и они явно скреплены цементным раствором. Похоже на печь? Да, это именно она! Зимой ведь в подвале жутко холодно, а тут вот такой обогреватель. Вот смеху то будет, если в этой камере сидел Иоанн Антонович! А что тут такого — сколько времени прошло, архивные документы редки, а музейные работники могли и ошибаться. Да, смеху будет много — бывший следователь Иван Антонович лежал в камере бывшего императора Ивана Антоновича. Фамилии, правда, у нас с ним разные, но так у царей их никогда не употребляют, да и зачем они им. Надо хорошенько оглядеться вокруг, да людей позвать — должен же быть тут хоть кто-то. Может это все мираж вокруг, или сон дурной?! Либо самая натуральная галлюцинация? Бред моего больного воображения»

Сделав над собой усилие, Никритин поднялся и сел на жесткое ложе, потрогал пальцами суровую ткань. Сукнецо ворсистое, немного колючее, из дешевых. Такие были в его детстве, пусть и не послевоенном, но страна тогда жила не очень хорошо, на полках магазинов всего не хватало — порой даже хлеба не было, перебои постоянные. Нет, эта ткань под ладонью добрая, теплая на ощупь, приятная, что сказать.

— Хм… Гм…

Голос не слушался, из горла раздавался хрип. Иван Антонович от удивления схватился руками за челюсть, чувствуя, что она у него отвисла от изумления. Еще бы не быть ошарашенным — комната в подземелье оказалась самой натуральной. Похожа камера на пенал — шагов десять в длину, шесть в ширину. Добрую треть ее занимала печь и топчан, застеленный сукном. Вместо подушки толстый валик из свернутой ткани — потому и шея надрывно болела, слишком жесткая такая подушка была. Одеяло из времен армейской молодости, только гораздо хуже — колючее слишком и тонкое, под таким зимой холодно спать.

— Это куда же я попал?!

Голос прозвучал чуть хрипло, растерянно — но самое важное — Иван Антонович его не узнал, хотя такое было совершенно невозможно представить раньше. На секунду промелькнула мысль, что может, переболел еще чем-нибудь, оттого и звуки стали немного другими.

— Вполне возможно…

Произнеся эти слова, бывший следователь немного успокоился. И, повертев головою, еще раз обвел взглядом свое нынешнее пристанище. На противоположной стороне от топчана грубо сколоченный деревянный стол, за который могли усесться три персоны. Впрочем, так, скорее всего и было — табуретов у стены как раз ровно по счету три штуки. На толстых ножках, тяжелые штуки, изготовленные явно из дуба.

Иван Антонович протянул руку и провел ладонью по сидению — тут же в брезгливости одернул. Грязная деревяшка, липкая — машинально вытер ладонь об колючее одеяло. Поморщился — бывший следователь по жизни являлся закоренелым холостяком — никогда не жаловал нечистоплотность, грязных и неряшливых людей.

За топчаном стояла узкая ширма, сколоченная из досок — оттуда несло вонью особенно ощутимо. Так и есть — кадушка, накрытая крышкой — обычная параша. Только над нею чуть возвышается стульчак с круглым отверстием — вполне удобно сидеть и справлять нужду. Средневековая дикость, как сказал бы современный человек. Хотя вообще-то это сооружение предтеча унитаза, и в сельской местности, где уже есть сотовая связь с интернетом, и сейчас вполне в ходу у пейзан.

— Так, это кто меня переодел в хламиду?

Иван Антонович с растущим удивлением и беспокойством осмотрел свою новую одежду — под суровым сукном необычного покроя штанов и куртки виднелось нательное белье, но уже обычное, такое в армии было в ходу. А на ногах туфли с пряжками — а вот они уже какой-то артефакт из театрального реквизита, вкупе с чулками, натянутыми до колена и прихваченных тесемочками к штанинам.

— Пока я был без сознания, на меня напялили этот прикид, перенесли в камеру и положили спать на топчан, забыв снять туфли. Бред! Такое не может быть! Инсценировка? Розыгрыш? Решили поиздеваться над стариком? Да за такие шутки морду бьют кулаком…

Иван Антонович осекся, брань в горле застряла, а звуки превратились в клокотание подавившейся куском хлеба вороны. Перед глазами была собственная ладонь, неестественно бледная, сжатая в крепкий кулак. Но это не его пальцы, они тонкие и вытянутые, без мозолей и шрама через все запястье. Он машинально поднес к глазам левую руку, и помертвела душа в одночасье — ужасное озарение пронзило мозг Ивана Антоновича.

Целую минуту он внимательно рассматривал, прикусив до крови губу, свои новые руки, покрытые бледной гусиной кожей, ничком рухнул на топчан, потеряв сознание…

Глава 3

Пламени одинокой свечи хватало для освещения лежавших на столе бумаг, благо из неширокого окна хватало света от привычной для этих мест «белой ночи». Молодой офицер в зеленом мундире русской армии склонился над виршами, тщательно выписывая их гусиным пером. Строчки текста вились вязью слов одна за другой.

«Проявился не из славных, козырный голубь, длинноперистый,

Залетал, посреди моря, на странный остров,

Где, прослышал, сидит на белом камне, в темной клеточке,

Белый голубок, чернохохлистый…

Призвал на помощь Всевышнего Творца

И полетел себе искать товарища,

Выручить из клетки голубка.

Сыскал голубя долгоперистого,

Прилетел на Каменный остров,

И, прилетевши к белому камню,

Они с разлета разбивали своими сердцами

Тот камень и темную клеточку…

Но, не имея сил, заплакали, оттуда полетели

К корабельной пристани, где, сидя и думаючи, отложили,

Пока случится на острове от моря погода, —

Тогда лететь на выручку к голубку…

Оттуда, простившись, разлетелись —

Первый в Париж, а второй в Прагу…

Дописав последнюю строчку, офицер склонился над исписанным листком, потом посыпал чернила песочком и смахнул его перышком. Стих аллегории, видимо, ему понравился. Однако спустя секунду подпоручик Мирович горестно прошептал:

— Не вышло у нас с тобою вместе, Аполлон, сотворить благое дело спасения императора из узилища крепкого и тайного. Теперь действовать предстоит только мне одному.

Василию Яковлевичу было всего 24 года — по меркам буйного и блестящего 18-го века необычайно много. Вполне достаточно чтобы сложить на плахе голову, или положить живот свой в бою с неприятелем, либо цепко ухватить всеми пальцами госпожу Фортуну за игривые локоны и вознестись высоко, к власти, почестям и богатству, каковые можно обрести только у императорского престола.

При нынешней царице шансов у него на «взлет» к сияющим вершинам абсолютно никаких. Возле Екатерины Алексеевны толпятся люди, что привели ее на императорский престол в позапрошлом году, точно день в день с нынешним, что может стать благоприятным моментом. Конфидиенты Фике сплотились в комплот, и заговор сей удался. Причем, супруг ее злосчастный, Петр Федорович «Голштинец» весьма вовремя скончался от «геморроидальных колик». Хотя в Петербурге все жители прекрасно знали, что императора задушили царицы «сердечные друзья» Орловы, вкупе с князем Барятинским, мотом и картежником, в Ропше.

Вот только о сем болтали лишь втихомолку — за такие разговоры могли выкрикнуть «слово и дело», а там схватить не только виновного, но и тех, кто при разговоре его присутствовал, пусть даже нечаянно. Взять под крепкий караул всех и доставить в подвалы Тайной экспедиции, а уж там кнутобойцы знатные — выбьют из своей жертвы истину. И то, что знает несчастный, и особенно то, о чем не ведает, или только догадывается. Да и обер-секретарь Степан Шешковский умело умеет выпытывать — не захочешь, так поневоле все расскажешь, без утайки.

Умна немецкая принцесса, ставшая в одночасье русской императрицей. Убили мужа по ее явственному, пусть и тайному приказу, а она тут совершенно не причем — духом не ведала и сама расстроилась от горестного известия, что случайно овдовела в одночасье. Много плакала Екатерина Алексеевна, напоказ, утирало лицо батистовым платочком прилюдно. Но всем ведомо, что бабьи слезы, что утренняя роса на траве — солнце взошло, и они разом высохли. Да и выдавить их из себя они смогут с легкостью необычайной, что русская царица, что обычная рублевая чухонская проститутка на острове Васильевском, клиентов ублажающая своим потрепанным телом. Последняя вообще придумает что-нибудь жалостливое, так что рука сама тянется ей последний гривенник отдать.

— Здесь я всегда буду не ко двору, ибо мой род изменниками считать велено! И тако ко мне относятся!

Василий Яковлевич скривил губы, прекрасно зная первопричины такого отношения петербургских властей ко всему роду Мировичей, и к нему самому, поручику Смоленского пехотного полка в частности. И сроку тому вот уже более полувека…

В 1709 году прадед Иван Мирович, после злосчастного поражения шведов под Полтавой, бежал в Крым, спасая жизнь. Рухнули тогда все планы гетмана Мазепы создать под себя в Малороссии правление, на пример королевского. Да и название со времен Богдана Хмельницкого имелось — Гетманщина. Но не вышло ничего у хитроумного старика, спасаясь от войск царя Петра, Мазепа с Филиппом Орликом бежали в туретчину, ища там покровительства у султана.

Прадед, переяславский полковник, также отстаивал независимость Малороссии, был одним из предводителей мятежного Запорожья, казаки которого разделили горькую участь шведов. Сожгли саму Сечь и поселки царские войска, без жалости истребляя казаков, которых за изменников и воров принимали. За переяславским полковником русские долго охотились, подсылали неоднократно коварных убийц, как писал сам царь Петр, чтобы «этого бездельника истребить».

Дед Федор Мирович был генеральным есаулом при Орлике. В Гетманщине и Запорожском казацком войске этот пост был почти равен канцлеру, если с европейскими мерками подходить. Яростно сражался против русских и после поражения бежал в Швецию, потом путь его направился в Польшу, к королю Станиславу Лещинскому. Его брат Василий до шведских земель не добрался — схватили царские драгуны, заковали в кандалы и отправили в Сибирь на вечную каторгу. А заодно еще пятерых братьев Мировичей отправили в ссылку, в город Тобольск, на «вечное поселение».

Однако род Мировичей на этом не пресекся — недаром есть поговорка — щуку съели, а зубы остались. Отец и дядя Яков, благодаря прекрасному образованию, на которое их родитель не жалел ни злотых, ни рублей, тоже выбились в люди, заняв достойные роду места. Первый стал секретарем польского посла графа Потоцкого, а второй занял тоже место, но гораздо выше по положению — у самой императрицы Елизаветы, дочери Петра Великого. Вот только страсть к авантюрам у Мировичей в крови — братья составили заговор в пользу автономии Малороссии. И как всегда в России, в любом деле всегда найдется либо предатель, или доносчик.

Так что отправились два беспокойных для царицы юноши в Сибирь, в знакомый всем Мировичам город Тобольск, где и родился у Якова сын, получивший в крещении имя Василия. Семья бедствовала в ссылке, совсем обнищала вконец — все имения рода были конфискованы и давно поделены среди приближенных императрицы Елизаветы Петровны, а скромного отцовского жалования капитана захудалого гарнизонного полка едва хватало на необходимые нужды. Но извернулись, порой голодовали на хлебе и воде, но Василий получил хорошее образование.

В Тобольске имелась «немецкая» школа для детей ссыльных дворян. Ее директором и преподавателем по всем предметам был Сильвестрович, немец по происхождению, долгое время живший в России. Лютеранин по вере своей, он был блестяще образован. Уроки шли на одном дыхании, учиться было интересно. Знания истории и математики, грамматики немецкого и русских языков, музыки, риторики и других «изящных искусств», усваивались прекрасно, дети впитывали их как губка воду.

Дома обучение отпрыска славного рода продолжалось — французский и польский языки давались Василию легко, ведь на них говорило все образованное общество Малороссии, а отец все же был секретарем посла. Да еще хорошо владел татарским языком — но то плод векового соседства с Крымским ханством. Про воинское обучение и говорить не приходится — езда на коне, сабельная рубка и шпажный бой для поединков, «огненные забавы» — стрельба из пистолей и ружей. Воинские экзерциции и команды дополняли обучение, столь нужное для юноши — дворянина и будущего офицера, ибо иной службы, кроме воинской, не мыслилось.

Так что, усердно пройдя курс школы и дождавшись Высочайшего разрешения покинуть место родовой ссылки, Василий Яковлевич приехал в далекий Санкт-Петербург два года тому назад. И не остался в блестящей столице «серым» провинциалом.

Его стихи читал сам Ломоносов, «угрюмый гений» российской науки вирши одобрил, сказав, что появилась в державе «поэтическая школа». Влиятельный Бецкой, незаконнорожденный отпрыск князя Трубецкого, объявив конкурс на обустройство маленьких мостов через каналы перилами, выбрал главными именно эскизы Мировича, который их подал в надежде получить денежное вспомоществование. И не прогадал — сорок полновесных серебряных рублей, новеньких и блестящих, только отчеканенных на Монетном дворе «северной столицы», с профилем императрицы Екатерины Алексеевны на аверсе, стали ему наградой.

Сняв карликовую мансарду над сенями в доме партикулярной верфи на Литейной части, Мирович с трудом и нетерпением дождался зачисления в Смоленский пехотный полк в чине прапорщика. Причем, вскоре стал адъютантом шефа смолян, генерал-аншефа Петра Ивановича Панина, родного брата главы всемогущей Тайной экспедиции…

Глава 4

Так, свеча горит, за окном белая питерская ночь, которая может быть исключительно летом, так как, несмотря на «каменный мешок», достаточно тепло. А вот ручонки не мои — юношеские, тонкие в кости, но жилистые. Охренеть можно! Сколько я лежал без сознания? Минут десять, и не больше получаса — свеча не сгорела».

Иван Антонович затравленно оглянулся, чувствуя острый приступ паники. Если бы не долгая работа следователем, да еще участие в войне, он бы сейчас орал и бросался на стены. А так только вытирал холодный пот со лба рукавом и напряженно размышлял:

«Вокруг каменные стены с потолком, камера никуда не делась. Либо это самая доподлинная реальность, или меня конкретный глюк одолел на старости лет, и я просто впал в безумие. Но вот это легко проверить — сумасшедшие боль не ощущают, в отличие от психов. Легендарный Камо на этом прокололся, когда попытался симулировать безумца, но только врач оказался знающим. Так что сейчас нужно встать с кровати и проверить свои соображения, нет ничего лучше собственного опыта».

Никритин рывком поднялся с жесткого топчана, подошел к подсвечнику и провел запястьем над пламенем. Отдернул руку — боль испытал сразу. Затем решил провести новый эксперимент, очень сильно ущипнул себя за бедро ногтями — зашипел рассерженной кошкой, в глазах навернулись слезы — настолько ему было больно.

— Так… Это реальность, а не плод моего больного воображения. А потому садимся на нары и начинаем крепко думать, — тихонько размышляя вслух, Иван Антонович уселся на жесткую кровать, а именно ее он поначалу принял за топчан и машинально провел ладонью по волосам. Потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы не отдернуть руку. Еще бы — привыкнув за долгие годы к седому «ежику», обнаружить роскошную гриву, стянутую веревочкой на затылке по типу конского хвоста.

Затем Никритин ощупал пальцами лицо — нос прямой, а у него он был свернут на сторону клювом — пропустил когда-то прямой удар от пьяного «кухонного боксера», обычного семейного дебошира. Затем медленно провел языком по зубам, коря себя за то, что не сделал этого раньше. И не обнаружил протезов, как сверху, так и снизу. «Голенькие» десны, которыми раньше жевал лишь мягкий хлеб с кашей, оказались полны вполне крепких зубов — по крайней мере, от надавливания языком они не шатались.

Рывком спустил с себя штаны, развязал завязки и на кальсонах. От свечи шло достаточно света, чтобы осмотреть ноги и моментально понять, что они не его собственные — без старческой дряблой кожи, без артритных колен, отсутствуют следы ранений. Чуть дрожащими пальцами он вернул одеяния, аккуратно завязал тесемки. Кровь словно застыла в жилах, настолько открытия потрясли его разум. Только тут силы покинули бывшего следователя — он безвольной куклой рухнул на одеяло. Однако мозг продолжал лихорадочно работать, мысли прогонялись по нему целой вереницей, почти не задерживаясь для обдумывания:

«Это не сон и не бред! Примем за данность, проверенную экспериментом. Я в чужом для себя теле — судя по коже и зубам, вполне себе молодом, чуть больше двадцати лет, но гораздо меньше тридцатки. А это означает только одно — бывший следователь, подполковник милиции в отставке Иван Антонович Никритин умер в Шлиссельбургской крепости на экскурсии 28 сентября 2020 года от сердечного приступа», — губы непроизвольно искривились в болезненной гримасе.

Однако отчаяния не было — мозг продолжал работу, и теперь принялся очерчивать перспективы столь невероятного случая, о которых ему раньше приходилось только в книжках читать. Тех, что о «попаданцах» в прошлое вещали в стиле исторического фэнтези или альтернативки — как-то на старости лет пристрастился к такому чтению. Интересно стало ему как историку, так и бывшему следователю, такую литературу почитать, благо свободного времени на пенсии хватает.

«Так, что мы имеем? Мой разум в чужом для меня теле, причем держит его под контролем. Насчет души не знаю — но скорее всего она со мною. А как иначе?! Чужих мыслей в голове нет, память, скажем так, «терпилы», не проявляется, его эмоции отсутствуют. По крайней мере, я их не совершенно ощущаю. В плюсе также молодость — я стою перед перспективой прожить еще одну жизнь. А это одно перевешивает все те минусы, которых, к моему глубокому сожалению, хватает порядком.

Начну по порядку!

Я в прошлом времени, в том нет ни малейших сомнений. «Каменный мешок» подземелья, окно выходит на внутреннюю галерею, где находятся солдаты — в том нет сомнения. Иначе бы решетку поставили. Окно сугубо для дневного освещения. Для чего оно замазано маслянистой краской? Чтобы я не разглядел ничего на внутреннем дворе тюрьмы. Почему не на внешнюю сторону оно выходит?

Иначе не поставили караул, а замуровали эту амбразуру, куда взрослый человек с трудом пролезет. Краска намазана с одной целью — служивым на меня смотреть категорически не положено. Причем, я стал узником высокопоставленным — иначе не была моя камера столь комфортабельной. С собственным санузлом, скажем так, с кроватью, на которой вроде бы белье, столом и табуретами, с печью, чтоб в морозы тепло было…

С печью! Я нахожусь в России, и только в ней! Иначе быть просто не может! В Европе никто в тюрьмах с отоплением не заморачивался, у них там камины в ходу!

Осталось только выяснить кто я, в какое время попал, и на каком положении. Да запросто узнать — на столе несколько книг лежит, наверняка узник до меня ими пользовался. Сто против одного — все духовного содержания, других заключенным просто не дозволят».

Иван Антонович в крайнем возбуждении встал с ложа, сделав шаг, оказался у стола. Перебрал книги, их было ровно семь — увесистая стопочка. Открыл каждую, чтобы убедится в предположении Печатные издания на церковнославянском языке — Евангелие, Апостол, Пролог и остальные такие же. На титульном листе даты, и все разные — от 1749 до 1763 года. Последняя дата отпечатана на абсолютно новой книге — Апостол. И у Никритина моментально возникло стойкое ощущение, чтоб выход ее из печати был совсем недавним, даже листы толком необмятые и крепковаты, дряхлости не видно и переплет крепкий. Хотя страницы потерты и с грязными пятнами от пальцев — видимо узник часто пользовался ею.

— Капец! Картина Репина — песец подкрался незаметно!

Захотелось выругаться от души, но маты застряли в горле. Ужасная мысль опалила разум, ледяной пот выступил по всему телу. Иван Антонович стал догадываться, в чье тело угодила его душа и разум. Книги на столе, замазанное краской окно, чтобы караульные не разглядели узника, печка и ширма. Последняя нужна только в одном случае — узник должен стоять за ней, чтобы присланный на уборку камеры служитель, не смог увидеть его лица. А такие исключительные меры предосторожности были только к одному заключенному России на 1763, вернее, уже идущему 1764 году.

«Все правильно — страницы книги покрыты грязными пятнами. Это сажа из печи, когда ее топят, то подбрасывают поленья. Пятен много — значит, была зима. Умывальника нет, а потому пальцы узника всегда грязные, в саже, жире и копоти — свечки ведь менять нужно. А они не дорогие церковные из воска, а дешевые сальные, оттого отпечатки расплываются на дешевой бумаге как кляксы.

Сейчас лето стоит с белыми ночами, такое свойственно русскому северу и Прибалтике. Сырость хорошо чувствуется — тюрьма окружена водою, не иначе. А раз узник в заключении находится, то только четыре узилища на эту роль хорошо подходят, в других крепостях «секретных казематов» не имелось никогда. Соловецкий монастырь отпадает сразу — за Полярным кругом холодно всегда, даже в июне. Остается Кексгольмская, Петропавловская и Шлиссельбургская крепости. В какой из этих тюрем, окруженных водою со всех сторон, я сейчас нахожусь?»

Никритин задавал сам себе животрепещущие вопросы, стараясь оттянуть неизбежный вывод, как только можно дольше. Но бывший следователь прекрасно осознавал, что нельзя себя самого обманывать или вводить в заблуждение. Ответ был страшен, слишком много имелось совпадений.

— Я полный тезка императора Ивана Антоновича, сижу в похожей камере с теми же условиями, в которых сидел он. Возрастом и сложением уподобился на него самого. На столе передо мною лежат книги, которые давали читать исключительно ему. И никому более в это время. А потому согласно логике я и есть он самый, живущий сейчас в 1764 году, в конце июня или начале июля. Почему так точно я определил время?! Белые ночи стоят! И еще потому, что в самые ближайшие дни меня убьют — заколют шпагой или штыком, тут мнения историков расходятся…

Иван Антонович хрипло рассмеялся, вытирая со лба капли холодного пота. Ему стало действительно страшно — может через несколько дней, может завтра, но его очень скоро убьют. Счет идет на считанные дни, может даже один, но два десятка часов у него в запасе есть еще.

«Почему есть?»

— Да потому что Мирович начал свою «нелепу» после полуночи, а сейчас утро началось — сквозь масляную краску окна выступили рыжие пятна. Светличная башня, где моя камера, сейчас освещена с востока ярким солнцем. Так что поживу еще немного, — чуть слышно пробормотал Иван Антонович на заданный самому себе мысленный вопрос. Он поднялся с ложа и медленно прошелся по камере.

«Угораздило же меня попасть в того, чью недолгую жизнь я так пристально изучал, будучи молодым по годам и пытливым историком. И зачем помышлять о том, что обречен на скорое заклание жертвенным агнцем?! Поборемся за жизнь — для чего нам даны знания?! Просто так произошло, или Всевышнему не понравился тот современный мир, и Он решил меня перенести сюда для исправления прошлого? Все может быть, как и злая шутка! Но одно я теперь знаю — почему я оказался в теле именно Ивана Антоновича. И не только потому, что я его полный тезка».

Никритин тяжело вздохнул — истина, как водится, оказалась рядом. И он негромко произнес слова Ницше:

— Человеку, слишком часто заглядывающему в бездну, следует помнить, что и бездна вглядывается в него!

Глава 5

Свечи давно погасли — новый день вступил в свои права, вернее, пока еще раннее утро. Зато на небе светит яркое солнце на поразительно голубом небе, столь непривычном для этих обычно облачных, а то и пасмурных мест, где постоянно идут дожди. А чему удивляться — до Ингрии и Карелии рукой отсюда подать, река Нева вроде разграничительной линии в этом краю дремучих лесов с болотами. Сами новгородцы именовали эту «Водскую пятину» исключительно ругательно — «Северной пустошью». Слова эти сами за себя говорят — край топей и безлюдья!

Отец рассказывал юному Василию о степном приволье Малороссии, о запахе полыни и ковыля, дурманящем голову, о казацкой воле и о тяжелой руке московских царей, ставших императорами. Так что было о чем задуматься подпоручику Мировичу — его план освобождения императора завтра начнет воплощаться в жизнь. Потому что сегодня еще рано к нему приступать, а послезавтра, четвертого дня июля, будет уже поздно…

Прошлым летом с ним заговорил сам генерал Петр Иванович Панин, еще моложавый, едва 42-х лет от роду, властный и решительный. Но беседу странно повел, будто прощупывая. Узнав о нищете семьи, громко посетовал, сказал что похлопочет. И вправду смог сделать доброе дело — 1 октября 1763 года Мирович попал на личный прием к императрице. Екатерина Алексеевна смотрела на него с приветливостью, но как-то изучающе что ли. Сильно не понравились Василию внимательные глаза женщины, словно пытающиеся понять, на что он может быть способен. В конце короткой беседы самодержица поздравила его чином подпоручика, словно откупилась, и отправила восвояси, будто отмахнувшись от надоедливой мухи.

А ведь действительно махнула белоснежной рукой на его челобитные, что Мирович подавал на ее имя, горестно жалуясь на несправедливость Сената. Он уже несколько раз отправлял туда требования вернуть конфискованные имения в левобережной Украине. Но ответа на них не было — бывшие владения Мировичей получили других хозяев, что жадною толпою всегда стоят у трона, выпрашивая у цариц подачки. Так что поступок Мирович совершил не просто бессмысленный, но и дерзкий — никто возвращать имения роду Мировичей, как государственным изменникам, не собирался. Чтобы не создавать в будущем опасного прецедента.

Справедливости у Сената потому получить не удалось, а царица откупилась лишь чином, данным вне очереди, так как срок выслуги еще не подошел. Да и заслуг у него никаких не было перед троном. Чистейший откуп — вот тебе чин и заткнись, не подавай больше прошений и челобитных. В рублях прибавка к жалованию оказалась мизерной суммой. Новоиспеченный подпоручик горестно посмеялся над своею злосчастной судьбой, попав на зимний маскарад во дворец. И даже написал на пригласительном билете едкие строчки, в которых сквозил сарказм:

«Было и гулено, и пешком с маскарада придено по причине той, что гренадер с шинелью ушел, и я, не сыскав лошадей, в маскарадном платье домой пришел».

Вскипела у Мировича горячая казацкая кровь от петербургского равнодушия. «Изменники» они всем родом, вон даже полковник Полуботок, их ближайший родич, герой Малороссии, в кандалах, в тюрьме находится — так наградили его за верную службу царице. Так бы и сетовал на горестную судьбу Василий, если бы не случайная встреча с еще одним родственником, пусть дальним — полковником лейб-гвардии Измайловского полка Кириллом Григорьевичем Разумовским, старший брат которого был фаворитом императрицы Елизаветы Петровны. Впрочем, ходили слухи, что Алексей Разумовский был даже ее венчанным мужем, но тайным.

В разговоре на маскараде Кирилл Григорьевич гневно посмотрел на расфранченных братьев Орловых, пробормотав — «высоко взлетели сии птицы, парят над троном, наглецы». И внимательно посмотрев на Мировича, негромко добавил, сверкнув глазами — «ты не тушуйся, выпадет момент, смело хватай Фортуну за чуб!»

И такой шанс вскоре выпал — случайно узнал Василий Яковлевич, что в Шлиссельбургской крепости, в «секретном каземате» содержится таинственный узник. Который на самом деле император Иван Антонович, свергнутый с престола «дщерью Петровой» малолетним ребенком. Про эту историю Мирович знал — был у него серебряный рубль с профилем царственного младенца, спрятанный под половицей. Кара суровая полагалась за хранение монет с титулами Ивана Антоновича — эти деньги были давно собраны по всей стране и перечеканены, а имя императора-ребенка запрещено упоминать под страхом жестокого наказания.

Генерал-аншеф Панин однажды проговорился своему адъютанту за стаканом вина — караул в той крепости назначен из Смоленского полка, команды несут службу поочередно каждую неделю. И даже рассказал, где содержат несчастного узника, в какой камере, и куда смотрит его окно. Крепко выпил генерал-аншеф, вот и развязал язык. А тайну сию важную, он от брата своего узнал. Графу Никите Ивановичу, при его должности, о том не просто ведомо — собственной рукою инструкции по содержанию царственного узника в том «секретном каземате» составляет, да самой матушке-императрице на подпись носит.

Вот тут подпоручик Мирович понял, что судьба представляет ему великолепный момент не только ухватить ее за волосы, но и воспользоваться как женщиной, завоеванной силой и острой саблей. Все просто — раз к трону нельзя пробиться через толпу придворных, то следует посадить на него вместо царицы нового, и, главное, абсолютно законного императора, восстановив, таким образом, справедливость.

Василий Яковлевич начал действовать, написав и разбросав по столице два десятка «подметных писем», в которых призывал жителей ждать освобождения из узилища Ивана Антоновича, законного императора, и его воцарения на престоле. И вот тогда начнется совсем иная жизнь, зажиточная и благостная для всех подданных. Письма написал с одной целью — напугать Екатерину Алексеевну и вызвать у народа всплеск симпатий к будущему новому — «старому» императору.

Генерал-аншеф Панин шесть раз отправлял его с караульной командой в Шлиссельбург, нести внешнюю охрану крепости. И про императрицу его шеф отзывался иной раз крайне неодобрительно — так оно и понятно, раз братья Орловы все подступы к императрице обложили и никому не дают возможности хоть как-то влиять на самодержицу.

Тут понятно — братьям Паниным теперь обидно, как и другим аристократам, что Екатерина Алексеевна оказалась ушлой правительницей. Ведь отстраняя от престола «голштинца» Петра Федоровича, знать надеялась провозгласить императором Павла Петровича, а его царственная мать должна была стать регентшей до совершеннолетия сына. Вышло совсем иначе — цесаревича от трона реально отстранили, гвардия через Орловых, которые были в ней чрезвычайно популярны, фактически и возвела эту женщину, прежде захудалую немецкую принцессу, на российский трон. Так что пришлось аристократам, князьям и графам, прогибать спины перед царицей, и лишь тихо злобствовать по своим дворцам.

Весной подпоручик Мирович склонил к заговору молодого офицера Великолуцкого пехотного полка подпоручика Аполлона Ушакова, представителя старого московского служилого дворянства, что тоже был не прочь ухватить за волосы госпожу Фортуну. И все объяснимо — придется рискнуть жизнью, ведь в случае провала замысла плаха обеспечена. Но и успех позволит мгновенно добиться того, на что могут уйти долгие годы тягостной и тяжелой военной службы.

Ведь возведенный ими на престол император будет благодарен — так что дорога к почестям, богатству и славе обеспечена, как и весомые генеральские чины с орденской лентой через плечо.

Оба офицера сходили в церковь и заказали по себе поминальную службу и панихиду — дело было крайне серьезное задумано, четвертование за него будет еще не самое страшное наказание. До того их в Тайной экспедиции, если схватят, пытками на дыбе и жесточайшими мучениями доведут до скотского состояния, когда от боли люди только мычат.

План освобождения императора был прост, как железный штык к фузее прикрепленный. Во время очередного караула Мировича, переодетый полковником Ушаков приплывет на баркасе в крепость с поддельным приказом царицы Екатерины о перевозке узника в «иное секретное место». А до того Василий вовлечет в заговор своих солдат — так что если команда в цитадели заартачится и «высочайшему приказу» не внемлет, то ворваться вовнутрь, охрану разоружить, а императора освободить. И двигаться на столицу, поднимая по пути солдат других полков манифестами нового императора, возле которого постоянно будут они — спасители и советники!

Вот только в мае все пошло не по плану…

Глава 6

«Так они и жили — дом продали, ворота купили! Теперь у меня только два варианта предусмотрено — или я выйду из этого каземата на своих двоих, Мировичем освобожденный, или меня вынесут отсюда вперед ногами! Последняя перспектива крайне удручающая, ее следует избегать всеми силами. Как-то не интересно ощутить штык или шпагу в собственном животе — чтоб меня закололи, как бычка на бойне. Щас! Так я им и дался! Есть еще третий вариант — самому бежать из камеры, не дожидаясь освобождения. Но как это сделать, не представляю. Да и авантюрой сильно попахивает! Одно дело, когда тебя снаружи ждут соучастники, знающие в этом мире ходы и выходы, или в одиночку переть напролом. К тому же рискуя всем, включая собственную жизнь, из-за недостатка знаний о местных реалиях. Нет, первый и третий варианты полностью исключаются — они грозят гибелью. Или скорой и неизбежной смертью, либо чуть подольше побарахтаться, но неотвратимо прибежит тот белый полярный лис.

Пока неясен самый животрепещущий вопрос — когда начнется мятеж Мировича! Мне нужна привязка по времени, точная дата нынешнего дня. Информация бесценная, она просто необходима — будем ее извлекать согласно времени и методикам. Все же меня отделяет от этого времени два с половиной века, надо только хорошо подумать».

Иван Антонович медленно прошелся по камере, демонстрируя безмятежность. За ним наблюдали через замочную скважину, он в этом полностью уверился. Ночью в ней разглядывалось оранжевое пятно свечи, иногда становившееся темным — надзиратель в этот момент и смотрел за ним. А также он иной раз слышал за дверью тяжелые вздохи и шаги. Видимо, ночная смена для офицера, а именно капитану Власьеву и поручику Чекину доверяли общение с узником, была явно тягостным занятием. Однако самому подсматривать через скважину не стоило — дверь открывается вовнутрь, так что когда распахнется на всю ширь, то он сам увидит караульное помещение и все там разглядит хорошо. А такое возможно несколько раз в день — дважды кормят, согласно инструкции, недаром стоит стол с тремя стульями. Плюс постоянно убирают камеру, да и одежды пока нет. Значит, должны ее принести, как и воду для умывания.

При мысли о воде Иван Антонович отчаянно стал расчесывать грязные и спутанные волосы. Отняв ладонь от «прически», стал рассматривать на ней маленький комочек, который можно принять за грязь или перхоть, но явно ползающий по коже. И обомлел — то была обычная вошь, часто встречающаяся у бомжеватых людей в его времени. Бывшего подполковника передернуло накатившее чувство брезгливости чуть ли не до тошноты.

«Потребовать воды с мылом и вымыть волосы? Надо бы, но нужно потерпеть. Если расчеты мои верны, то времени осталось мало и не стоит менять привычки и поведение узника, к которым за два года привыкли надзиратели и охрана. Меня также выдаст с головою речь и поведение — такие нюансы тюремщики с хода просекают. И что делать прикажите? Так, оторвемся на секунду от размышлений, посмотрим на караульных — их смена прошла, громко топали башмаками».

Иван Антонович остановился напротив окна, чуть склонив голову. Благодаря русской лени, маленький кусочек стекла в правом верхнем углу не был замазан краской, а лишь грязен. Потерев его пальцами, стала видна галерея, закрытая на несколько метров дощатой стеной — в щелях было светло от солнца, но разглядеть внутренний двор совершенно невозможно. Зато вставший на караул у окна невысокий, но физически крепкий и широкоплечий солдат в зеленом мундире вызвал нешуточный интерес.

«Я увидел первого человека в этом новом для меня мире, и тот вертухай. Мундир петровский, зеленый, обшлаг красный, пуговицы медные, темные. Ружье с примкнутым штыком и закрытым кремниевым замком, на плечо вскинуто, погонного ремня еще нет. Треуголка без плюмажа, на ней не видно тесьмы — обычный служивый, даже в капралы не выслужился. Усатый, лицо бритое — но так сейчас все фузилеры бреются, во время выстрела из затравочного отверстия ствола через полку струя огня вылетает — любая борода загорится. Так что бритье лица не прихоть царя Петра была, а жестокая необходимость для подготовки солдата. Но ладно — посмотрели, и хватит, пора снова вернутся к нашим баранам».

Иван Антонович снова стал мерять ногами камеру, лихорадочно размышляя при этом. Причем мысли приняли прикладное направление, какие тут теории разводить, если речь пошла о собственной жизни. А вариантов будущего поведения вырисовывались ровно три.

«Можно попробовать симулировать безумие, в чем, кстати, узника и подозревали порой, в частности это отмечал в своих рапортах капитан Овцын при Елизавете. Хотя большую часть времени заключенный вел себя вполне адекватно, но вспышки у него бывали. Однако тут может быть что угодно — насмешки шли с издевательствами, пренебрежением и даже с избиениями. В долгом заточении нервы как струна, малейшее раздражение вводит узника в бешенство. Плюс гормональные проблемы — организм в молодом возрасте жаждет секса. До безумия жаждет!

Так, вариант этот не допустим — любой нормальный человек внутренне всегда опасается безумного, и ведет себя предельно осторожно и внимательно. А оно мне надо усиливать бдительность собственных церберов?! На хрен нужно, так что вариант с «летним обострением» придется отставить, он не рационален и вреден».

Сделав парочку длинных проходов от двери до ширмы, Иван Антонович пришел к мысли, что высокомерие, типа прозрения — «я тут царь и на меня все куры в державе записаны» — так же не допустим. Тут он просто огребется от надзирателей по полной программе. Ведь его содержат как «безымянного узника» или называют «Григорием». Имя более чем символическое, от самозванца Лжедмитрия, монаха расстригу Гришку Отрепьева, что смуту в Московском царстве полтора века тому назад учинил и даже шапку Мономаха на себя примерил. Царем стал! Кончил, правда, плохо — убили во время мятежа, сожгли, пепел забили в пушку и выстрелили в сторону Польши. Типа, уходи туда, откуда пришел.

Побьют немедленно, а такое воздействие для здоровья более чем вредно. Тем более что лупили несчастного узника «четвертным поленом» — что это такое, следователь так и не узнал в архивах. Но звучало крайне устрашающе и апробировать сей исторический казус в деревянном исполнении на собственной голове или спине как то не хотелось от слова «совсем». Да и зачем получать повреждения организма накануне решающей схватки с побегом, или «рывка», как говорили заключенные в его покинутом времени, до которого теперь не дотянуться.

«Остается последнее — прикинутся юродивым! Тогда изменения в речи и поступках не вызовут настороженного поведения. Наоборот, разве от сильно верующего человека ждут нападения? Могут ли надзиратели представить, что тихий молящийся узник в один момент сможет превратиться в жестокого и хладнокровного убийцу? Не хотелось бы снова резать и стрелять людей, но придется, ведь они меня самого убьют без всякого сожаления! Не я такой — жизнь тут такая, с волчьими законами общественного бытия.

Жаль, что не в спецназе служил, было бы легче освободиться. Но и не на кухне отирался, да и в милиции разные ситуации по службе были — то меня били, но я все же чаще побеждал. Но тут надо действовать хитростью и коварством, так что вспоминаем тех «церковных воров», что по делам у меня проходил. Перенимаем, так сказать, опыт «клюквенников», «досочников» и «крестовиков». Умели «залепуху» гнать, не знали обыватели их поганое ремесло, оттого и поводились».

Бывший следователь хмыкнул, вспоминая один случай из своей богатой практики. Дело было в середине 1980-х годов, только «перестройка» началась, ни к ночи будь упомянута. Один из «церковных воров», очень начитанный и умный, даже священником прикинулся и почти полгода службы проводил в храме, с благодарностью принимая пожертвования на его восстановление. Вмешался случай — и тут разоблачили самозванца, которому старинных икон и утвари почти на миллион тех «твердых» советских рублей добровольно и с радостью принесли прихожане.

«Развел» он их классически, ведь тогда церковь только возрождалась, и такие казусы проходили повсеместно, как и создание различных псевдо-структур православия. А уж про секты и говорить не приходится — расцвели как бурьян на не прополотом заброшенном огороде.

«Нужно настроиться — предстоит серьезная работа. Тут бутафория не поможет. Надо серьезно перевоплотиться в новый образ. Малейший прокол не допустим — мало что побьют, могут насторожиться. А мне нужно, чтобы надзиратели расслабились. Так что думаем, как все правильно сделать, и при этом приобрести необходимую информацию».

Приняв решение, Иван Антонович уселся за стол и принялся за внимательное изучение религиозной литературы, благо ее хватало. И почти сразу отыскал соответствующие его планам страницы…

Глава 7

«И кто его научил читать, хотелось бы узнать? Видимо раньше, в Холмогорах. Нашлись сердобольные — приказ не соблюли, ослушники. А теперь нам расхлебывать это горюшко — ведь если узник читать умеет, то и писать тоже. Невелика хитрость буковки пером на бумаге вывести. Но пока мы двое с капитаном службу при нем несем, никто письмецо тайное ему не передаст», — мысли текли также неторопливо, как пальцы поручика Чекина ощупывали доставленную из крепостной портомойни одежду «Григория». Штаны и камзол были тщательно прощупаны, теперь надзиратель заканчивал с кафтаном — все из серого сукна, но добротного.

Да и как тут из плохого сукнеца одежду закажешь, она в казематной сырости живо по ниткам расползется, и все швы прорехами зиять станут. А не дай Бог из Тайной экспедиции генерал-прокурор Сената Глебов явится с проверкой внезапной, или его сиятельство граф Панин — тростью побить могут жестоко за нерадение к Высочайшим инструкциям. Нет, не за воровство, а именно за небрежение.

Бывало уже такое, спина до сих пор рубец носит!

Сложив постиранную и высушенную одежду узника охапкой, Лука Матвеевич почесал пальцами бакенбарды и нехотя добавил пару белья с чулками, достав их из шкафчика — арестанту было приказано в этом никогда не отказывать. Но велено это одно, а как отличное наказание для него совсем иное дело — тут и дразнить не нужно. «Григорий» начинал смешно ругаться, называть их «свиньями», бесился, иной раз плакал навзрыд, но в драку никогда уже не кидался.

Семь лет назад капитан Овцын, самый первый комендант «секретного каземата», в ответ на похвальбу арестанта, что якобы он и есть император Иван Антонович, так врезал ему в ухо, что водой пришлось отливать и тихо молится за здравие, что не убили насмерть. Понятно, что государыне Елизавете Петровне той гибелью немалая услуга была бы оказана — но это только с одной стороны. А с оборотной проблемы начинались. Вопрос могли неприятный задать — как вы посмели убить арестанта, если он царственной крови?!

Да за такое дело могли и казнить безжалостно. Сам Чекин и капитан Власьев просекли мгновенно — издеваться, чинить насмешки, объедать узника позволено. Более того, именно это им нужно делать — свести поскорее арестанта если не в могилу, то в безумие. А раз узник «секретный», то в инструкции его сиятельства, графа Никиты Ивановича Панина на счет болезни особые строчки имелись:

«Гарнизонного лекаря к Власьеву и Чекину допускать, лишь лекарь не увидел арестанта. А если арестант заболеет, то лекаря к нему не допускать, а сообщить мне.

Если арестант опасно заболеет и не будет никакой надежды на выздоровление, то позвать в таком случае для исповеди священника».

Надзиратели прекрасно понимали, что Панин жаждет смерти узника, ибо тогда их воспитанник цесаревич Павел Петрович становился бы единственным мужчиной в монаршем роде Романовых. Вот только смерть Иоанна Антоновича должна быть естественной — от безумия или болезни. Они ведь даже ели с ним за одним столом — а потому даже мысль о возможном отравлении узника не могла возникнуть.

А тут насильственная смерть…

Этот вариант категорически не допускался — в Петербурге могли поползти нехорошие слухи. Напрямую убить надоевшего императора они никогда не рискнут, хоть золотом осыпай — это же прямой путь на плаху. Ведь будет следствие — а караульные солдаты не зря у окна стоят и на подозрительный шум или крик сразу отреагируют. А потому дадут убийственные, в прямом смысле, показания против них с Власьевым.

— Нет, благодарю покорно, ваше сиятельство, — пробормотал Чекин и помотал головой. Хотя служба у арестанта была тягостной — ведь фактически они сами сидели вместе с ним в тюрьме. Но так по собственной охоте восемь лет назад он на службу в тогда еще Тайную канцелярию перешел, никто его не принуждал, сам прошения писал. И не зря — от сержанта стал поручиком, а Данила Петрович из прапорщиков в капитаны вышел. И две тысячи рублей, рублями и полтинами серебром и золотыми червонцами в мешочках в шкафчике в потайном месте лежат. Своего часа ждут для спокойного жительства на заслуженном пенсионе.

А где еще, скажите на милость, такие деньжищи обретешь? На воинской службе разве добудешь, хребет свой там ломая и нужду каждодневно в походе терпя, под вражеские пули с картечью подставляясь?!

Но даже такая спокойная служба в Шлиссельбурге надоела сейчас до горечи — сильно хотелось переехать в столицу, к городской жизни вернутся. Да и службу покинуть — пусть пенсион у поручика маленький, но зато накопления весомые имеются. Однако со службы их не отпускали, а вверенный охране арестант никак не хотел умирать. Да он, мерзавец этакий, вообще не болел! И с ума не сходил — речь всегда связанная, мысли ровные, не заикается, даже когда гневается. Так что им до конца своих дней в этом скорбном обиталище рядом с узником проживать?! Что за казни египетские! Да капитан Власьев от такой жизни сам заикаться стал!

Хотя в Петербург надзиратели о царственном узнике писали обратное — зело умишком скорбен, смеется беспричинно, по полу часто катается, всю грязь на нем собирая. Мыться ни за что не хочет, воды горячей боится, хотя они в каземат готовы каждый день чан с горячей водой приносить. А любит он совсем иное, пакостное, что доброму человеку и в голову не придет. Мух и пауков ест поедом, и похваляется, что для жира они, нужно пищу такую ежедневно всем православным людям с молитвой вкушать. И еще якобы игрушки детские сам себе делает и с ними постоянно вошкается, как дите малое, неразумное. И челюсть свою руками держит, когда говорить со здоровыми людьми пытается — но у него мычание одно выходит, заикание понять совершенно невозможно.

Ложь, конечно, голимая, вранье беспардонное — но уж больно хотелось из Шлиссельбурга выехать. Потому и писали они с капитаном доносы, за два года почти полсотни отправили. Но, судя по всему, в Тайной экспедиции истинное положение ведали, а потому держали их в крепости не только безвыездно, но и безвыходно. Лишь одна надежда на мечту эту пока еще оставалась — чтоб постриг в монастырь Иван Антонович охотно и без всяческого принуждения принял. Тогда царственный узник в одночасье «Григорием» и «безвестным колодником» навсегда перестанет быть, ибо собственноручно от мирской жизни добровольно откажется и примет иноческий чин вместе с новым для себя именем.

И все будут довольны — угрозы от него для престола уже не будет, хотя опаску держать придется, ведь недаром в старину говорили, что монашеский «клобук не гвоздем прибит». Однако и тут правители не зря суровые меры принимали. Монастыри иные та же тюрьма, да еще строже по своему режиму обхождения с узниками, ставшими монахами. Упрячут в подземную келью навечно, вход замуруют камнем, и будут подавать в продушину хлеб с водою и вынимать нечистоты.

Недаром граф Панин указывал им склонять «Григория» принять постриг, и книги церковные ему специально приносили, чтоб духовное просветление свершилось.

Так и это у них пока не выходит — арестант их еретиками громко называет, писания святых отцов часто цитирует, обличая их и обвиняя в грехах смертных. Читает охотно им Евангелие, а они с капитаном только морщатся, лица отворачивая в стороны, но вида стараются не показать. В инструкциях сказано — просьбы такие арестанта немедленно выполнять, и угождение ему в этом оказывать постоянно.

Вот только на попытки склонить узника к уходу в монастырь, начинает Иван Антонович хитрить аки змей библейский, что Еву соблазнил плодом познания (тут Лука Данилович засомневался, припоминая давно слышанное писание). Вроде соглашается с ними, но прямого ответа на добровольное принятие пострига не дает, зело увертлив в словах. Так и сказал им с Власьевым недавно за обедом — «я монашеский чин желаю, только страшусь Святого Духа, притом же я безплотный».

И что же с ним ты будешь делать?!

Вроде с дальнейшей жизнью в монастыре согласен царственный арестант, но ведет себя крайне подло, лживо и увертливо. Скажет «да», и тут же, как налим за корягу уходит! Сразу видно — умишком скорбен своим, «сущеглупый», добра к нему совсем не понимает!

Чекин вздохнул, подошел к двери в камеру и отодвинул засов. Сейчас узника он не боялся — тот все утро либо сидел за столом и читал писания, или вставал на колени и начинал истово молиться. Хотя раньше такого рвения поручик не наблюдал, но счел это благожелательным знаком. Может, внемли небеса к молитвам двух несчастных офицеров?!

Лука Данилович тяжело вздохнул, взял в руки увесистую стопку одежды и вошел в каземат. Дверь противно скрипнула, масла ружейного в кованые петли пожалел налить, так и хорошо — пусть узник побесится лишний раз, позлобствует, покипит негодованием. И приготовился к тому, что сейчас услышит гневный выкрик…

Глава 8

«Хитро все задумала Екатерина Алексеевна — что тут сказать? Умная и чрезвычайно циничная в своих расчетах женщина, причем правительница огромной страны. Как опорочили Петра Федоровича, так на протяжении нескольких лет клеветали на царя Иоанна Антоновича, более нагло, чем на убитого гвардейцами внука Петра Великого. Таким и вошел в историю «сумасшедший узник Русской Бастилии» — мало кто его видел, зловещая тайна малолетнего императора надежно скрывалась 16 лет за толстыми стенами «секретного дома» в Холмогорах, что на Двине, а потом еще долгих 8 лет за сводами подземелья Шлиссельбургской крепости.

Публично клеветала «матушка Екатерина» на убитого по ее желанию узника, выставляя того законченным кретином, и тем более подчеркивая свое полное право на престол — ведь она разумная царица, настоящая «мать Отечества», проявляет сердечную заботу обо всех «сирых и убогих». Вот только под ними она понимала исключительно дворянство, которое в свою очередь, за все полученные от государыни плюшки, посчитало ее правление для себя настоящим «золотым веком».

А как тут иначе — секуляризация огромных церковных владений и богатств пошла исключительно на пользу правящего класса. Ради прибытка новых рабов распространили крепостное право на Малороссию. Окончательно закрепощено русское крестьянство, забитое и зашуганное помещиками. Теперь прежде вольные смерды превратились в самых обычных рабов, по примеру древнего Рима. Полностью бесправных, на уровне говорящих вещей, которыми можно торговать оптом и в розницу. И убивать дозволено, пороть и истязать, а за жалобы челобитчиков могли кнутом наказать, да в Сибирь выслать на «вечное поселение».

Знаменитая Дарья Салтыкова, племянница известного фельдмаршала, вполне себе привлекательная молодая женщина, одновременно истязательница и убийца своих крепостных под прозвищем «Салтычиха» тому наглядный пример — она есть правило в той жизни. Но эта садистка стала также исключением из данного примера. Да потому, что за свою патологическую жестокость, она единственная из всех дворян-мучителей была все же осуждена властью за свои зверства.

Редкостный пример борьбы Екатерины с такими злоупотреблениями дворянства, которое ее поддерживало и простило узурпацию императорского трона. Осудив прилюдно «Салтычиху», государыня не затронула привилегии правящего класса, наоборот, их всячески увеличила, даровав к «Манифесту о вольности дворянства» незадачливого супруга свою «Жалованную грамоту». Так как же не любить такую «добрую матушку царицу» и не прощать ей всякие вольности вроде убийства собственного мужа. А история с Иоанном Антоновичем вообще прокатила без сучка и задоринки — с того света оправдываться невозможно, а в спиритические сеансы веры нет!»

Размышляя о суровых реалиях местной жизни, Иван Антонович продолжал усердно читать Евангелие, громко произнося слова, но кое-где запинаясь. Все же церковнославянский язык труден для владеющего современным русским языком, выручало то, что раньше читал древнерусские летописи — любой историк в советских институтах и университетах с них начинал познание прошлого.

Работал он на публику — солдат в галереи, что прислушиваясь к нему, даже расхаживать переставали, да на надзирателя в «предбаннике» (так он мысленно «окрестил» соседнее с казематом помещение), что постоянно подглядывал за ним в замочную скважину. Бывший следователь иной раз подумывал, не стоит ли намекнуть, что пора обычный тюремный «скворечник» на двери устроить, но тут же гнал от себя эту мысль — сам себе хуже сделает. А так пусть подглядывают — в один нехороший момент могут получить от узника заточенной щепкой в глаз.

«Так, засов на двери лязгнул, дверь заскрипела — сейчас в камеру войдет мой тюремщик. Судя по небольшой паузе, он сейчас берет что-то в руки, возможно, мою одежду, которую отдали в стирку. Все легко объяснимо, если подумать над тем, почему я сейчас сижу в хламиде, а ведь узнику велено выдавать «добрую одежонку». И принесут воду для умывания и чистки зубов — в эти времена без этого не обходятся, соблюдают правила гигиены. Хотя последнего термина не знают — не пришло еще время для научного объяснения необходимости профилактики здоровья. Так, пора устраивать представление — декорации в наличии, подсветка есть и актер готов!»

Иван Антонович отошел от стола, вздохнул. Медленно опустился на каменный пол, встав на колени. И, уставившись на огонек свечи, принялся еще громче читать книгу, держа ее раскрытую левой рукою. Десницей он принялся налагать на себя размашистые православные крестные знамения — касаясь сложенными щепотью пальцами лба, живота, правой и левой стороны отнюдь не впалой груди. А ведь у узника она должна быть рахитичной — всю жизнь с младенчества провел в заточении, а последние восемь лет так в этой самой зловонной камере, никогда не видя солнечного света, ни разу не вдохнув полной грудью лесного запаха.

«Так, ракурс выбран правильно — в поле обзора дверь. И в тоже время входящему офицеру видна только моя спина. Так, чуть горбатимся, голову сдвинуть. Истово молимся, истово! Чуть нараспев, слезу подпустив! Тьфу, как коленям жестко и от камней холодно! Все в сторону — вспоминай церковь и отпевание, уходи туда душой полностью, а разум оставляй холодным — тогда все пройдет искренне, фальшь недопустима!»

Никритин, неожиданно для себя, стал искренне молиться, память перелистывала страницы прошлой его жизни, где была любовь и жизнь, разлука и смерть, добро и зло, истина и ложь. И сам не заметил, как погрузился в молитву, взывая к Всевышнему, по воле которого перенесся в новую жизнь, которая может оборваться жестоким ударом штыка.

«Так, дверь открывается полностью. Как скрипит — голос мой заглушает даже. А вот и он, вертухай гребанный, господин надзиратель! Какой мордастый, брыли висят как у бульдога. Да и второй подбородок явно намечается — неплохо он тут жрет на мои деньги! Мундир зеленый, обшлага красные, а вот чулки у него на голенях армейские, крокодильего цвета. Башмаки разношенные, пряжки медные, темные — не чистит их до блеска, лодырь. Совсем они тут опустились, на вольготной тюремной службе — морда небритая, треуголки и шпаги нет, как и шарфа офицерского.

Нет, явно из любителей выпить за чужой счет — рожа, опухшая с перепоя, и запашок перегара устойчивый. Ночью, видимо, бухал, и за мною смотрел. А глаза поросячьи, но тусклые — доля то нелегкая — фактически со мною сам в тюрьме сидит безвыходно. Завидует, небось, вольному гвардейскому житию, жандарм местного разлива?!

Что это он на меня так смотрит ошарашенно, аж бакенбарды встопорщились? Оп-па на!

Мой будущий убийца поручик Лука Чекин — именно их он носил в отличие от Власьева. Одежду мою постиранную принес, вон какая у него толстая охапка в руках. Так! А вот это уже крайне интересно — второго офицера нет за спиной! Один ко мне в каземат заходит и не боится нападения?! Совсем страх «вохра» потеряла?! Или настолько уверенны стражи в собственной силушке, что меня скрутят в случае чего в плетеную корзинку мудреным морским узлом? Тогда не только страх и совесть, но поручик Чекин и ум с осторожностью потерял!»

Офицер прошел за спиной узника к кровати, судя по звуку, положил стопку одежды, вернее, скинул ее с рук. Краем глаза Иван Антонович уставился на предбанник — такое же узкое помещение, но более ярко освещенной, видимо солнцем через окно, в противоположном конце. Машинально отметил шкаф, стул, а на столе штофную бутылку из темного стекла, рядом с ней глиняную кружку устрашающих размеров — с поллитра, никак не меньше. А еще отметил на шкафчике треуголку, эфес шпаги, кончик серебристого шарфа свесился, и, главное, две рукоятки, очень смахивающие на пистолетные — видел несколько раз такое оружие в музее.

«Полоса света узкая — там не окно, больше похоже на амбразуру или бойницу. Без решетки, иначе свет на полу дробился бы на квадратики. Отлично! Есть выход наружу, но только куда — во внутренний двор крепости или самой цитадели? Второе плохо — из огня да в полымя! Или бойница выходит к озеру?

Тогда вообще замечательно, лишь бы в бойницу эту пролезть. Ладно, потом разберемся, время еще терпит. Оружия достаточно — целый арсенал сложен, а в шкафчике может быть сумка с порохом и пулями. Да еще там разные ножи, ножницы, бумага и перья — то есть лежит все то, что мне не дозволено давать, но должно быть постоянно под рукою. Как секретные инструкции по содержанию Иоанна Антоновича от Тайной канцелярии, которого они «Григорием» сейчас именуют».

Продолжая нараспев читать писание, Иван Антонович несколько раз размашисто перекрестился, совершенно не обращая внимания на громкое сопение надзирателя над правым ухом.

В голове промелькнула мысль:

«Все готово — пора начинать лицедейство!»

Глава 9

— Хватит молиться, Григорий. Одежду, постиранную, тебе принес, а эту снимай. Грязная — в портомойню прикажу отдать, — Лука устал ждать, уж больно узник разошелся, истово крестится, псалтырь нараспев читает, токмо спотыкается порой на словах. Что на коленях стоит на каменном полу и штаны пачкает, то пусть — корзины с грязным бельем и одеждой за ворота цитадели каждый день выставляли. Бабы с портомойни их всегда с утра забирали и к себе уносили на постирушки — служители им только воду таскали. А потом в канале полоскали — и он сам, и солдаты охраны «секретного каземата» постоянно пялились на подоткнутые подолы женщин, из-под которых виднелись белые молочного цвета ноги.

Но караульные всегда молчали, лишь напряженно глядя на соблазнительные взору картины искушения. И крикнуть нельзя сдобным бабенкам. Ни шуточку похабную отпустить — язык урежут за несоблюдение инструкции, батогами всю шкуру спустят, да на каторгу отправят, лишив выслуженных чинов и всего имущества. А как хочется взять в ладони и помять прелестные округлости мозолистыми руками!

— Кгх…

Видение было настолько четким, что вспыхнуло желание оказаться там — завалить пухленькую бабенку на зеленую травку, задрать на ней подол до шеи, и отодрать хорошенько, как приходилось не раз. А тут, который месяц без бабы сидит, зубы аж сводит, невтерпеж.

— Лука Данилович… Богородица Пресветлая сегодня явилась ко мне, Матушка Небесная наша. Из стены сама вышла, окно, замурованное, словно разверзлось, аж камни рассыпались во все стороны. Утешала меня несчастного, сироту горемычного… Мамочка ведь моя умерла, в горячке лихоманка забрала ее, а я то и не знал. Прости меня, Лука Данилович, что обиды тебе чинил по дурости своей…

Поручик обомлел — таким своего узника он еще никогда не видел — а юный ведь парень, вон как говорит плача. Чекин помотал головой — на грязных щеках Иоанна две чистые блестящие дорожки, а по ним алмазами слезы катятся. Глаза огнем веры истовой горят, и нимб светлый над головой стоит, как у святого. А голос такой проникновенный стал, как у ангела небесного, до самых глубин души доходит, словно журчание ручейка в лесу, что близ родительского дома тек.

— Велела мне Утешительница наша прошение написать на высочайшее имя, государыне собственной рукой, да по ее царственной воле и с одобрения постриг принять. И в монастырь иноком мирным удалится, за нашу царицу-матушку добрую Екатерину Алексеевну, за несравненного цесаревича Павла Петровича, за державу Господом Богом им врученную, да за люд наш православный молитву вершить искреннюю…

Надзиратель оторопел и словно загнанная лошадь мотал головою, не в силах осознать случившееся и, главное, поверить в него. Покосился на стенку — на камне явственно проступили контуры давно заложенной бойницы. И вот тут его пробрало, как говорится, до глубины души. Хоть и служил он восемь лет по Тайной канцелярии, но, как и все православные люди в Бога веровал, хоть и грешил постоянно. Но так кто в этом мире не грешен.

Но тут без явной помощи Всевышнего не обошлось — услышал Он их молитвы. И печаль развеял, внушив отроку мысль о монашеском чине, к чему они его так долго склоняли.

«Недаром говорят в народе — капля камень долбит! Так и мы с Данилой своего добились. Лишь бы не передумал! Ой, как хорошо день задался, будто пресветлый праздник начался».

И тут мысли Чекина были нарушены самим Иоанном — горестно подвывая и поскуливая, он подполз к совершенно ошалевшему надзирателю и крепко обхватил его за колени, плача навзрыд:

— Научи выводить буковки, отец родной! Я ведь кроме тебя и Данилы Петровича никого в этом мире и не знаю. Это вы меня добру-разуму учили. Научи буквицы выводить — матушке нашей государыне письмо написать мне надобно! Научи, тебе верой-правдой отслужу! Что хочешь, я все сделаю! Царицу всемилостивейшую буду просить слезно, к ногам ее припаду! Чтоб одарила тебя за мое призрение, за доброту твою!

Чекин на последних словах встрепенулся, как ворон, завидевший добычу. Мысли тут же приняли практическое направление, но он продолжал в пол-уха, но очень внимательно слушать бывшего императора, запоминая все выплаканное им на штанины, башмаки и гетры:

«Буковки выписывать научу — невелика работенка. Сам напишу письмо, а он пусть по моей писанине буквицы повторяет, да пером выводит! Сегодня же государыне прошение на постриг отправим! А через неделю, самое больше две, ну через месяц, наша служба тут и окончится! Так… хм… А ведь матушка-государыня на такой великой радости, что бывший император иноком навечно станет, милостями действительно нас с Данилой осыплет! Особенно, если сам Иоанн Антонович царицу Екатерину Алексеевну за нас попросит. Но тут нужно делать хитрее — еще второе письмо пусть напишет государыне, вроде не знает, как отблагодарить нас за надзор отеческий, ибо имущества и денег у него попросту нет».

— Иконку Богородицы принеси сюда, ты добрый! И лампадку с маслицем! Ты же сам знаешь, какой сейчас радостный день?! Помолимся вместе с тобой царице небесной!

— Такоже июля второй день, — пробормотал Чекин и тут его озарило. Бабы в крепости трудились беспрерывно, и радость была на их лицах. Берегинин день нынче, Сырая богородица — чистоту наводить надо, тунеядство и лень страшно наказываются. Так прав Иоанн Антонович, праздник сегодня, и он о том сам случайно подумал совсем недавно. И Лука Данилович потрясенно вымолвил:

— Честной ризы Пресвятой Богородицы!

— Вот видишь, Она и явилась ко мне сюда! Давай вместе помолимся нашей покровительнице!

И такая мольба послышалась в голосе царственного узника, что Чекин опустился рядом с ним на колени, и они долго молились, глядя на выступивший след заложенной когда-то бойницы. Сколько прошло времени, Лука так и не понял, но ему стало на душе благостно. От неожиданной перспективы не только избавиться от надоевшей до оскомины службы, но при этом еще получить несколько тысяч рублей в виде милости от матушки-царицы, поручик необычайно воодушевился и принялся действовать, услышав мольбу царственного узника:

— Чистым хочу постриг принять! Как в Писании о том говорится, что члены омывать нужно, ибо святитель…

Терпеливо выслушав мольбы от Иоанна Антоновича — а мысленно он стал почитать узника как бывшего императора, хотя ранее его изводил безмерно. Ведь каково простому служивому над бывшим императором покуражится! Ан нет — сейчас надо почтение явственное ему оказывать, ничем не раздражать — ибо выбрал узник путь смирения, что государыне по сердцу придется его желание постриг принять. Ведь сейчас он имеет какие-то права на престол (от крамольной мысли Чекина передернуло), то после пострига шалишь — все, не будет больше бывшего императора, для мирской жизни как-бы умрет в одночасье. А простой монах прав на трон никаких не имеет, только по духовной линии пойти.

«А ведь матушка-царица может его епископом сделать, али митрополитом. Родня ведь, пусть и по ее сыну — братья они троюродные. Договорятся по-хорошему между собой, все распрекрасно у них сложится. Одному братцу власть светская, а другому духовная достанется. Может такое быть? Да запросто! И тут момент нельзя упускать — ласковое теляти двух маток сосет, и сыто завсегда бывает. Ладно, не буду загадывать — главное дело совершено, а просьбишки его, тьфу, зараз исполним, благо о том в инструкциях давно все прописано и предусмотрено».

— Молись Пресветлой Богородице, сын мой и развеются все твои печали и горести вскоре! Иноком станешь, а они Господу любезны!

Поддержав религиозный пыл узника, Чекин вышел из «секретного каземата», поднялся по каменной лестнице и открыл засов на двери. Там уже переминался капитан Власьев, несколько раз ударивший кулаком по толстым доскам с набитыми железными полосами.

— Тут такое дело, Данила Петрович, сподобились мы! Добились своего, — и поручик, горячечно дыша, выложил капитану все что услышал и увидел. У Власьева чуть глаза на лоб не вылезли, настолько он удивился. И шустро рванул вниз по лестнице, придерживая шпагу рукою. Дверь к узнику открывать не стал, подглядывал и подслушивал долго. Тихо встал, молча поднялся в башню, там обернулся и негромко заговорил:

— Будь с ним постоянно, Лука — и помягче, побережнее, с ласкою. Служителя на уборку отправь, постель пусть перестелют, мягкую. Солдаты кадку принесут — Иоанн Антонович за ширмой постоит. А ты молись с ним ежечасно, я тебя подменять буду. Веру ревностную поддерживай — лик у него просветлел, к добру это! С портомойни гарнизонные служители горячей воды принесут — окошко с галереи вынуть прикажи, а сам ведра прими и отрока вымой хорошо, кусок мыла у меня есть. Волосы ему гребнем расчеши — а то вши бегают, срамно смотреть. Не дай Бог, царица решит с ним поговорить, а на нее насекомые эти переползут. А я в церковь к батюшке — икону и лампаду принесу, да пусть просфору даст, облаток тоже. Будем ему каждый день давать. Распятие еще нужно взять…

Власьев надолго задумался — усы топорщились на угрюмом оплывшем лице. И улыбка неожиданно появилась на его толстых, вечно сальных губах. Он тихонько произнес:

— Так что начинай уборку, Лука, чую, служба наша кончается. У коменданта церковное вино есть, выпрошу пару бутылок — вроде довольствия. И по чуть-чуть узнику подливать будем — много ли ему надо?! И напишет он нам что надобно. Ты, главное, буквицы его научи писать, пара часов тебе срока, чтоб бумагу отписать столь нужную. Время нам с тобою терять нельзя, раз случай выпал! А как бумагу напишет, то гонца к императрице с нею отправим незамедлительно, только чернила просохнут…

Глава 10

— Подтирай насухо, бестолочь! Нечего сырость здесь разводить, тут и так везде камень! А то я тебя… хм. Неразумный ты, учишь вас, учишь, всю душу вкладываешь!

Грубый поначалу голос Чекина, привычный, неожиданно сменился чуть ли не елеем. Будто поручик в одно мгновение «переобулся на лету», как в русском народе говорят, превратившись в одно мгновение в добренького дядюшку, заботливого и ласкового.

«Вспомнил Лука о принятой на себя роли, вот и переменил тон. Надо ему из себя «отца родного» изображать еще долгонько, хотя об этом мой пока несостоявшийся убийца уже знает — они с Власьевым приготовились, как минимум две недели лицедействовать. Мне намного проще — сегодня второе июля, а Мирович начнет выступление после полуночи на пятое число. «Развел» я своих церберов, не слишком умными они тут оказались. Но на то есть объяснение — «вертухаев» по призванию очень мало, один из ста — ничтожная величина. Таким надзирателем в царское время здесь в Шлиссельбурге был Соколов, недаром революционеры оставили о нем воспоминания, пронизанные лютой ненавистью.

А почему так?!

Да он все делал с вдохновением, нравилась ему эта работа четкостью, все по инструкциям. Так и говорил народовольцам — «прикажут обращаться к вам «ваше сиятельство», так и буду говорить, а прикажут удушить — придавлю немедленно!» Мои надзиратели из большинства — два года в крепости, находится здесь тягостно, и лишь угроза жестокого наказания заставляет их служить, если не за совесть, то за страх!»

Иван Антонович внимательно посмотрел на полотняную исподнюю рубаху, благо за ширму поставили подсвечник с двумя восковыми свечами — потому свету было больше, а копоти намного меньше. Его опять заинтересовала штопка, сделанная умелой рукой, по всей видимости, женской. Везде прорехи заштопаны — на камзоле и кафтане, на исподнем, чулки и рубашка. Причем, в разное время чинили одежду, многие нитки потрепаны и потеряли первоначальный белый цвет, став серыми. Ничего не поделаешь — в этом мире нет той обширной химии отбеливающих средств.

О многом говорящая забота неизвестной женщины!

Выходит, в самой крепости не только давно ведают о царственном узнике «секретного каземата», но прекрасно знают его одежду. А это прекрасно — у него есть здесь не только враги, но и друзья. Ну, если не совсем союзники, то, по крайней мере, сочувствующие. Значит, все правильно сделал, написав короткую благодарность той женщине на изнанке грязной исподней рубашки. Незнакомка прочтет слова, обязательно прочитает — все же служит в крепости, причем давно, соприкоснулась с культурой. Горожанка ведь не крепостная крестьянка, многие из них грамоту разумеют. И сообразительностью отличаются — поймет, в чем соль дела быстро.

«Возможность наладить переписку с волей, хотя бы с тем бы Мировичем, крайне необходима. Тогда наобум не полезет, пушку заранее возьмет и ворота выбьет, а не устроит бестолковую перестрелку. Ведь этим подпоручик дал время Власьеву и Чекину — они и успели заколоть Иоанна Антоновича. А так будет дополнительный шанс, пусть хлипкий, но, возможно, и такой поможет мне выйти живым из передряги. Но лучше привлечь на свою сторону солдат караульной команды — пусть я здесь всего полдня, но есть язык, и хорошо подвешенный. Все же гуманитарий с историческим образованием, следователь с богатой практикой и семидесятилетний старик в молодом теле, бурлящем гормонами и адреналином — убийственное сочетание!»

Иван Антонович хмыкнул, застегивая пуговицы на камзоле — кафтан надевать не стал. Настроение было прекрасным, вот только он его никак не показывал — его лицо стягивала маска с ласковой улыбкой дебила, с широко открытыми глазами неофита. Получился номер у него с потусторонними явлениями. Нимб над головой и очертания на стене замурованной бойницы человеческого тела удалось создать примитивной технологией. Просто снять со свечи немного сальца, растереть руками. А потом смешать его с некими ингредиентами, найденными на стенках отхожего деревянного ведра. Затем смесь наносится на объект — правильно выбрать точку освещения от свечи и нужный эффект произведет впечатление.

«Теперь выиграно главное — я успокоил надзирателей, а через пару часов завоюю если не их доверие, то благосклонность. Напишу прошение императрице Екатерине — ушлая немка живо найдет там уточненное издевательство, но я в ее руки не попаду — или убьют до того, или сбегу с Мировичем. Да и выбора у меня нет, так что на «рывок» к свободе. В распоряжении сейчас шестьдесят часов, три дня и две коротких ночи — вполне достаточный срок, чтобы найти сообщников. На подпоручика можно и нужно надеяться, но лучше самому создавать события, чем зависеть от хода оных. Главное сейчас — не проколоться! Так что нужно больше фанатизма с глупым видом, и я завоюю вначале внутреннюю свободу — меня оставят самому себе, не будут же они с придурком на равных общаться?!»

— Все, лезь в окно, бестолковый! Капрал! Вставить раму, — Чекин тихо командовал служителем внутри, а солдатами за окном «секретного каземата», потом с ласковым тоном обратился уже к нему:

— Все, можно из-за ширмочки выйти, светлый вы наш, вот на кровати немного полежать. Сейчас обедать принесут…

— Нет, Лука Данилович, — твердо, но тихим голосом произнес Иван Антонович. — Молитву благодарственную нужно прочитать, и матушке-царице челобитную написать без промедления. Лука Данилович, ты обещал меня буковки научить выводить! Но сейчас давай помолимся, лику Пресветлой Богородице поклонимся, вон, как лампадка огоньком светится, приятным взору нашему! Благолепие стоит! Хочу в церковь — в храме божьем вера и молитва, как в писаниях сказано, чудеса творят!

Поручик тяжело вздохнул и привычно встал на колени перед иконой, которую вместе с лампадой уже подвесили в «красном углу», если так можно сказать, «секретного каземата». Иван Антонович также опустился коленями на заботливо постеленный на каменный пол коврик (предусмотрительными оказались господа офицеры), и стали читать нараспев из книги. Ушло четверть часа, не меньше, по багровому лицу Чекина было видно, что думает надзиратель о таком необычайном религиозном рвении своего «подопечного», вот только сказать не рискнет — на кону для них с Власьевым выигрыш огромный. Вот только получат ли они его?!

— Сейчас буковки писать будем, благодетель ты мой, — слащаво произнес Чекин, кадык на горле дернулся и голос стал хриплым. — Я токмо перья, бумагу и чернила принесу. И тебе просфору с вином церковным — нет, ты не думай — им причащают в церкви. Вкушают плоти и крови Благодетеля нашего…гм, хм… Ты подожди немного, я обернусь скоро.

Не скрывая вздоха облегчения, поручик выскочил из камеры, с лязгом и скрипом закрыв за собою тяжелую дверь. Иван Антонович смеющимися глазами (довел все же своими молитвами надзирателя до едва сдерживаемого бешенства, лицо даже побагровело) преобразившееся за пару часов подземелье, которое было не узнать.

«Секретный каземат» стал иным — и главное, исчез мерзкий запах с вонью параши. Тюфяк набили скошенным в июне и уже подсохшим сеном, запахло полынью, луговыми травами и еще чем-то приятным для обоняния. На кровати появилась самая настоящая перьевая подушка в наволочке, полотняное белого цвета белье постелили, теплое одеяло. Поставили новую кадку в отхожем месте, пол там устлали камышами — непонятно где их срезали, видимо порядочно выросло на берегу канала, что шел от озера через стену во внутренний двор крепости.

Два подсвечника прикрепили к стенам, еще один поставили на стол. Там же кувшин кваса с глиняной кружкой для пития, для книг нашлась полочка и этажерка для одежды из четырех сколоченных досок. Каменный пол отскоблили на совесть, а помещение проветрили, убрав окно и поставив раму, затянутую тканью типа марли — ничего не видно толком, зато свежий воздух хорошо пропускает. А икона с лампадой, принесенные из церкви добычливым капитаном, да коврики на полу, похожие на циновки, придали «секретному каземату» почти домашний уют.

Иван Антонович налил из кувшина в кружку и отпил темного напитка — вкус очень приятный, немного резковатый — гораздо лучше того кваса, что в советское время продавался на каждом углу в любом городе в желтых бочках. Видимо, рецепт старых напитков давно утрачен, здесь сладковатый вкус почти не чувствовался.

Сейчас Никритину было хорошо — горячая вода в лохани, где он с трудом уместился, поджав колени, прогрела тело. Мыла тюремщики не пожалели, правда оно пены почти не дало, но отмывало грязь, к его великому удивлению, достаточно хорошо. А мочало в руках господина поручика напоминало наждачную бумагу — Иван Антонович только стонал, мысленно проклиная садиста. Зато сейчас испытывал чувство несказанного облегчения — возникло чувство, что грязи с него оттерли на пару килограмм.

Голову вначале прочесали гребешком два раза — в грязную кадку буквально посыпались вши, что твои японские парашютисты. Однако со второго прохода насекомых сбросили лишь несколько штук — гребешок с частыми зубьями не зря именовали «вшигонялкой». Волосы мыли дважды — вначале мылом, потом поручик втирал в волосы густую жидкость, с запахом ромашки. Как стало понятно из объяснений — вшам такое снадобье жутко не нравилось, и они дохли.

Через час волосы промыли еще раз теплой водой — они стали мягкими, и волнистыми, русые и до плеч, такие любили носить певцы в западных ВИА в 1970-е года. И только тогда Иван Антонович ощутил настоящую благодать — чистота и молодое тело удивительное сочетание, причем зубы удалось почистить щепками с мелом. Правда, поручик Чекин тут же настоятельно попросил, вернее, мягко приказал, удалится за ширму, пока служители не приберут все безобразие после помывки.

— Так, сейчас начнется урок чистописания, будем составлять челобитную царице, — почти беззвучно прошептал Иван Антонович, когда дверь в камеру протяжно заскрипела…

Глава 11

Капитан Власьев молча стоял у стола, по краям которого стояли два подсвечника. Зажженные в них свечи ярко освещали склонившуюся над белым листом бумаги русоволосую голову «безымянного узника», который увлеченно писал гусиным пером, причем с каждой выведенной им буквой, почерк становился более уверенным. Буквицы теперь выстраивались ровной шеренгой, одна за другой, даже гарнизонный писарь не смог бы написать лучше. Данила Петрович не знал, что и подумать — не знай, он долгие два года узника, то в пору было возопить к небесам — «подменили»!

Нет, поначалу началось все то, что он предвидел — долгая молитва. За этот день Иоанн Антонович измотал обоих надзирателей таким религиозным рвением, причем не наигранным, ложь можно было распознать. А потом они извели прорву бумаги — царственный узник абсолютно не умел ни чинить гусиное перо, ни писать ним. На листы постоянно капали чернила, перо ломалось — все это сбрасывалось на стол. Но четверть часа тому назад бывший император изменился прямо на глазах — спина выпрямилась, плечи расправились, подбородок горделиво поднялся.

«У него были холодные стальные глаза — все же из царского рода, такое впитывается с молоком матери! Посмотрел на меня как на пустую кружку, которую можно поставить на стол, или разбить об пол. И взгляд стал безразличным к нам, будто мы прислуга. А оно так и есть, несмотря на инструкции. Что он пишет?! Это не челобитная, а прошение чуть ли не равного матушке-царице. Хм, а ведь он всероссийский император, а он ли ровня принцессе из захудалой германской землицы, где все княжество уместится на паре островов Ладоги, причем не самых крупных. Ой, о чем это я?! Это он меня к крамольным мыслям подбивает!»

Данила Петрович вытащил платок и вытер со лба холодный пот. А глаза продолжали смотреть за текстом, боясь прочитать написанное, но все же его понимавшие. И от слов этих волосы вставали дыбом — это была не униженное прошение узника с мольбой о постриге, нет, предложение откровенное. Вот только о чем шла речь, он совершенно не понимал — в тексте мелькали фамилии таких людей, стоявших у подножия трона, что волосы на голове дыбом вставали. Причем часть текста шла на иноземной азбуке, понять которую капитан Власьев не мог, ибо языкам был сам не обучен — выслужил офицерский шарф из нижних чинов.

«Такое письмо мы упрятать или уничтожить не сможем! Нас обвинят в измене, достаточно об этом Иоанну Антоновичу сказать служителям Тайной экспедиции, что приедут в крепость для проверки. Тут инструкция помочь не может — и наказать за послание я тоже не могу», — мысли скакали в голове, гудели растревоженным осиным роем.

Память услужливо подсказала соответствующий пункт инструкции, внесенный под диктовку государя-императора Петра Федоровича, совершенно не подходящий для данного случая:

«Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкою или плетью».

Глянув на заострившееся и задумчивое лицо Иоанна Антоновича, Данила Петрович сразу отринул этот пункт инструкции — буйств арестант не чинил, только попросил Луку выйти из камеры, ибо «писать он будет про дело государственное императрице Всероссийской, а о письме том может ведать лишь только комендант «секретного каземата».

Эту фразу «безымянного узника» Власьев сразу намертво запомнил — внесет ее в рапорт, как только получит от узника письмо к государыне Екатерине Алексеевне.

«Это же какой он речью пишет? Гишпанской, аглицкой или франкской? А может германской или свейской? Не ведаю эти языки, а потому ничего не пойму. Да и как осмелится прочитать бумагу, которая предназначена для глаз только царицы? Да за такое дело меня в капусту покрошат, или на вечную каторгу в Сибирь направят. И за гораздо меньшую вину людям ноздри рвали, и языки урезали, да клеймо выжигали».

— Данила Петрович, на текст не смотреть — он для очей пресветлой государыни. Распорядитесь принести воск — нужно наложить печать и приклеить полоску бумаги, где комендант крепости поставит свою подпись — чтоб было видно, что письмо не вскрывали. Здесь тайны империи, о которых вам ведать не положено по артикулу воинскому! Вам все понятно, или повторить вопрос, господин капитан?!

— Так точно, ва…

Надзиратель осекся — чуть ли не совершил крамолу, назвав узника по титулу, который тот когда то носил в своем долгом тронном имени, но сейчас такового был полностью лишен. И лишь сейчас капитан Власьев сообразил, что столько властности прорезалось в голосе узника, коего им велено называть «Григорием», что он сразу же встал во фрунт. То был природный голос повелителя, рожденного царствовать и всем владеть!

Мысли лихорадочно метались в голове, пока он вышел из «Секретного каземата», отмахнулся от вставшего с табурета растерянного Луки. Открыл шкафчик и вытащил изнутри воск, который принялся разминать пальцами, чтобы сделать его и клейким, и податливым для печати. Саму печатку капитан никогда не снимал с шеи, где она висела на шнурке.

— Это не моего и не твоего ума дело, Лука Данилович. ОН стал тем, кем мог стать с рождения. То тайна нам непонятная, а может и чудо свершилось — не нам судить. Но веди себя с ним осторожно и внимательно, если что не то совершим, то не сносить нам своих голов.

Чекин молча кивнул в ответ — лицо его побледнело. Причастность к государственным тайнам опасна, она обжигает порой насмерть — офицеры это знали по своей долгой службе в Тайной канцелярии. И теперь они оба столкнулись со зловещей загадкой — перерождением узника, что долгие годы был под неусыпным контролем огромного числа людей. Никто царственного узника не учил иноземным языкам — но тут он освоил их за одну ночь, и не только говорит, но и на бумаге их речь выводит. А ведь писать он вообще не умел, было видно, но часа не прошло, как пишет. И манеры сменились уже в третий раз — от узника гневливого, до отрока просящего и скулящего, до вельможи. Видимо, порода такова!

Данила Петрович зашел в каземат — узник тихо молился, стоя на коленях подле иконы. Письмо лежало на столе, открытый лист. Капитан посыпал нижние строчки и подпись сухим песочком. Подождал минуту, и гусиным пером стряхнул песчинки на пол. Тщательно свернул лист, запечатал воском, размазав кругляш на стыке, и крепко прижал печать. Оттиск был четкий. Затем наложил воск еще в трех местах, в двух поставил по печати, а на третью приклеил белый клочок бумаги.

— Отнесешь коменданту крепости, пусть немедленно подпишет! Затем мне принесешь — ты список сделать за это время не успеешь! Я должен быть уверен, что ты честно присягу выполняешь державе нашей и матушке-царице данную, а не подсыл вражеский! Гонца отправь немедленно — императрица Екатерина Алексеевна должна знать истину!

Иоанн Антонович легко встал с колен и подошел к замершему капитану — Власьев с трудом сдержал себя и не отвел взгляда от глаз, которые его словно буровили. Но живот поджал и плечи расправил.

— Иди к коменданту и вопросов лишних не задавай. Тайна ни для тебя, да и я о том могу рассказать только ее императорскому величеству! А более никому! Но слова помню — скоро придет время, и ты получишь награду за свою верную службу! Все, иди!

Власьев повернулся через плечо — дряблые щеки дрожали. Капитан теперь полностью осознал, в какое дерьмо он вляпался. Но краем глаза, выходя за дверь, отметил, что Иоанн Антонович снова стал на колени и тихо, но горячечно шептал слова, глядя на икону.

«Так царь Иван Грозный тоже постоянно молился, дед мне о том говорил, а ему его прадед. Но головы ослушникам своим рубил, не задумываясь. Этот таким же царем мог быть… Не о том думаешь, забудь все, иначе головы не сносить тебе. Мигом на плаху отправят. В рапорте нужно рассказать только о том, что узник видел какое-то чудо, и резко изменился в поведении и стал понимать иноземную речь. А какую, не ведаю, и откуда узнал, не понимаю. Надо от себя беду заранее отвести, да подальше. То их царское дело — пусть между собой разбираются сами!»

Глава 12

Иван Антонович лежал на кровати, уставившись глазами в каменный свод, по которому плясали багровые отсветы зажженных свеч. И мысли у него сейчас были мрачные, как то подземелье, в котором он находился.

«Ты сам подписал себе смертный приговор при развернутом и обстоятельном эпикризе, в котором обосновал, за что тебя необходимо немедленно казнить, причем после долгой пыточной процедуры. Злую шутку со мной сыграло «перемещение» в молодое тело, что бурлит гормонами и адреналином. Как там, в песне поется — «закружило голову хмельную». Ведь все понимал — роль убогого и юродивого выдержать нужно еще на пару суток. Но словно резьбу сорвало — не я, он, настоящий хозяин тела, владеет эмоциями. Не смог удержать их своим старческим разумом, прорвали они эту не очень крепкую плотину. Вот такая двойственность получилась, при которой себя и погубил напрасно.

Надзиратели охренели от моей властности — будут два зажравшихся на арестантском пайке «вертухая» подполковника жизни учить?! Козлы вонючие, морды, лоснящиеся от жира, вонь изо рта от гнилых корешков за версту! Зубы не чистят, зато водкой полощут! Вот и сорвался — по струнке построил! Теперь они вдвое бдительность усилят — дураки оба, пусть и нередкостные, мои церберы отечественного разлива. Но природный инстинкт самосохранения никто не отменял. Подлости, хитрости, коварства и злобности у них в достатке, а вот благородство, справедливость, совесть и честность отсутствуют, или только в виде рудиментов.

Да и смешно видеть у них порядочность — они хоть и офицеры, но по ведомству Тайных дел — подлец ведь всегда валит из армии, чтобы найти службишку повыгодней и без страха быть убитым на войне. А в «конторах» честность никогда не приживается! Это единственное место, где можно творить мерзости, оставаясь при этом безнаказанным, потому что тебя прикрывает репрессивная государственная машина. Что прежнее «слово и дело государево», что в будущие времена «большой террор» 1937 года — везде поганцы найдут себе должное применение, желающих воспользоваться их услугами всегда хватает, во все времена и при любом строе».

Иван Антонович скривил губы — ситуация стала кардинально простой и решаться будет самым радикальным образом. Если при попытке его освобождения подпоручиком Мировичем не убьют надзиратели, то это будет самый худший вариант.

«Любезная матушка-царица» со своими палачами с него всю шкуру спустит и ломтями мясо с костей настрогает за такое «любовное письмецо» к ней, с пошлыми намеками. Такая вариантность почти сто процентов, какие то доли можно оставить за природным женским любопытством, по удовлетворение которого, его просто и без всяких затей придавят в тихом закутке. Так что лучше надеяться на Мировича — смерть от удара штыка в сердце более подходящая, по крайней мере, без мучений.

«Глаза у обоих надзирателей были очумевшие, и это еще мягко сказано. Психология холопов, наглых и трусливых, охамевших от власти и опьяненных ею. Вбитая веками московскими царями — от нее дворянство еще не избавилось, несмотря на «Манифест о вольности», а народ вообще никогда не расстанется с верой в «доброго царя» даже в 21-м веке. И все правильно — «царь у нас хороший, это все бояре мутят». Еще у людей вечно живет надежда, что «добрый барин придет и всех рассудит». Прибили бы меня запросто, отошли они от потрясения на удивление быстро. Махом осознали, во что я их втянул — но уже все изменить поздно. Тогда ведь и караульных с галереи порешить придется — солдаты ведь все прекрасно слышали мои фразы, на них я и работал, по большому счету.

Подвел меня юноша своим адреналином, сильно подвел! Не сдержался — но переиграть ситуацию поздно — теперь не поймут! Как французы говорят — раз вино откупорено, то его надо пить. Да, выпить бы не помешало немного, я же за целый день ничего не ел совершенно — добровольный пост объявил сам себе, придурок великовозрастный! Надо встать посмотреть, не осталось ли чего-нибудь на столе из пищи насущной, да и кваса попить надобно — во рту пересохло, как в пустыне».

«Безымянный узник» легко поднялся с мягкого тюфяка — сено еще не слежалось и продолжало пахнуть луговыми травами. Мысленно обрадовался, что давно бросил курить, арестант вообще не знал этого зелья — иначе бы в камере, в затхлой атмосфере с табачным дымом и вонью от параши, давно бы от чахотки загнулся. Но первым делом направился к иконе — душа потребовала облегчения молитвой. Конечно, в самом начале он юродствовал, демонстрируя религиозный фанатизм. Но сейчас молитва стала такой же потребностью, как хлеб и та же вода.

Ибо как объяснить, кроме вмешательства Высших Сил, все то, что с ним случилось в Шлиссельбургской крепости?

К тому же, несмотря на молодое тело, разум был старика, а всем известно, что когда дьявол стареет, он становится монахом. А все потому, что осознаешь, что сильно грешил в прожитой жизни, поневоле стараешься хоть немного отмолить свои грехи, вольные и невольные. Это себя обмануть можно, убедить, а судьбу не проведешь. А если не хочешь платить по своим счетам, то придется по чужим расплачиваться!

А оно надо?!

Иван Антонович встал на колени и долго молился, прикрыв глаза, но наблюдая при этом за дверью — в замочной скважине был виден огонек. Это и озадачило не на шутку — почему за поднадзорным охрана не бдит, как по инструкции положено?

Подкравшись к двери, он услышал переливчатый храп. А заглянув в скважину, убедился в истинности старой армейской аксиомы — солдат спит, а служба идет. На лавке беспробудно спал поручик Чекин, издавая громкие напевы храпом и натужным сопением, что курский соловей с бодуна. Рука свесилась к штофу темного стекла, судя по огромной луже на каменном полу, весьма неприятного вида, то не вода натекла, то господин надзиратель облегчил свой желудок.

«Ай-ай, как нехорошо — пить крепкие спиртные напитки на боевом посту. Устава караульной службы на тебя нет. Совсем они в местном КГБ разбаловались и забили на службу. Чую, как пророк Моисей — грядут в скором времени серьезные разборки и служебные проверки. А если кроме шуток, то пора продолжать большевицкую агитацию. Она на фронте полки разлагала, а тут всего взвод охраны. Пара человек найдется, кто в меня поверит, не может их не быть! Русский человек добр по природе, особенно когда надо поддержать вечную веру в «справедливого царя».

Ведь Сергея Нечаева, создателя «Народной расправы» и террориста, заключили в Петропавловскую крепость под строгий караул. Так он там два десятка солдат охмурил пропагандой, да мистификациями. А тут служивые прекрасно знают, что в камере настоящий царь сидит, надо только их подтолкнуть к правильным шагам».

Иван Антонович посмотрел на стол — чашка уже пустая к его огорчению. Выпил он церковное вино полностью, кагор отличный. Неплохо за его деньги, что отпускают на содержание, охранники выпивают, недурственный напиток. Просфоры, как и облаток, тоже не видно — желудок заурчал, требуя пищи и страдая от принятого поста. В кувшине немного булькнуло — Иван Антонович вылил весь квас в кружку — набралось на два глотка всего. Теплый напиток противный по вкусу — но уж больно хотелось пить, и пустая кружка была поставлена рядом с опустевшим кувшином.

Узник вытер куском полотна губы и принялся рассуждать вслух, подсев к нише, которую закрывала рамка, с натянутой тканью, заменявшая окно в камеру. От нее шел холодноватый воздух.

— Горько мне, что окаянные душегубцы народ мой губят свирепо, аки псы окровавленными кусками живую плоть рвут. Сказывали, что есть такая в Москве Дарья Салтыкова, что женок и деток собственными руками мучениям лютым придает, углями горящими им глаза выжигает, калеными щипцами мясо прижигает, наслаждаясь муками и болью душ христианских! Ох, горько мне смотреть на страдания народные!

— «Салтычихой» зовут, государь-батюшка, тварь зело лютая! Люди ее «людоедкой» кличут. Сестренку мою молодшую, смертью извела — приказала на конюшне батогами забить!

Мужской голос за тканью говорил шепотом, но хорошо слышался. Лет тридцати, поставленный, командный так сказать. Иван Антонович мысленно возликовал — сработала его агитация. Риск нарваться на провокатора существовал, но являлся минимальным — интонация была искренней, с долго переживаемым душевным надрывом.

— Как ее имя? Помолюсь же сейчас за мученицу, за ее светлую душу, что зверью в образе человеческом, затравлена!

— Государь, век буду Бога за тебя молить, не будет вернее тебе раба, чем я — твои слова Господь наш сразу примет. Марфой сестренку звали. Вот, царь-батюшка Иоанн Антонович подарочек малый — слышали днем просьбу твою, что не видел ты солнца света Божьего, не держал в ладони мать — сыру землицу. Вот она, ваше императорское величество…

Рама отошла, а через несколько секунд была совсем убрана. В проеме появилось лицо — хмурое, чисто мужицкое, шрам через щеку, глаза яркие. А рука вложила ему в ладонь тяжелый мешочек. Иван Антонович принял — развязал узелок — поцеловал темную землю. Внутренне возликовал — подслушивают солдаты все разговоры внутри каземата.

— Мы так вчера оконце и поставили, чтоб легко убрать было. Верь, государь — слышали мы твои молитвы, и душа плакала. Верны мы тебе до гроба — живот положим, но не предадим!

— Спасибо за землицу, она наша, русская! Затронули мою душу беды и страдания народные, безмерные! Правил бы сейчас — так манифест о вольности народной подписал бы сразу. Но убьют меня скоро, как императора Петра Федоровича задушили по приказу немки царицы, женки его — дворяне ведь желают дальше людей истязать, души христианские за собственность свою почитают. Тебя как зовут?

— Капрал Аникитка Морозов, царь-батюшка! Нас трое, со мной в сговоре солдаты Петрушка Ларин и Ванька Коноплев. Мы все вечером поклялись тебе послужить верой и правдой. И смерти теперь не убоимся — дело твое, государь, правое! Вели — выведем тебя сейчас из крепости…

Глава 13

Строчки ложились на листе бумаги ровно, гусиное перо уверенно выводило буквы под ярким пламенем свечи. То, чем сейчас занимался подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович, напрямую подпадало под обвинение в умышленной государственной измене и дерзновенному покушению на существующие устои и порядок. Два подложных манифеста — один от имени Екатерины Алексеевны о передаче власти императору Иоанну Антоновичу, а другой от имени последнего, с объявлением о вступлении на престол Российской державы, самим Богом хранимой.

Фальшивки чистейшей воды — рукописные, а настоящие манифесты от высочайшего имени всегда печатаются в типографиях. Мировича такое несоответствие нисколько не смущало — по задумке на эти «документы» он собирался только ссылаться, потрясая в воздухе листами бумаги. А если показывать — то только с изрядного отдаления, чтоб ничего не было толком видно. Главное — возбудить своих солдат к мятежу, освободить из темницы Иоанна Антоновича. На это сил должно хватить с лихвою — 34 солдата, фурьер и 3 капрала Смоленского полка являлись в крепости значительной силой, чтобы захватить ее изнутри за самое короткое время.

Дальше молодой подпоручик свои действия не планировал и даже не загадывал. Как пойдут дела, так и ладно — но в конечном успехе не сомневался. Ход мятежа Василий Яковлевич рассматривал исключительно как поступательное движение на столицу для восшествия на престол. С освобожденным императором они двинутся по реке, возмущая воинские части щедрыми обещаниями от царского имени — дадут чины, деньги, почести, поместья и крепостных всем тем офицерам и генералам, что примкнут к армии законного, освобожденного из неволи императора Иоанна III. А там пусть у генералов и сановников голова болит.

Сам подпоручик именно так воспринимал мятеж. Совсем недавно в Петербурге произошел успешный переворот. Возмущая гвардейские полки один за другим, на престол вступила императрица Екатерина Алексеевна. Вначале она сместила с трона своего мужа Петра Федоровича, а потом дала согласие на его убийство. А как иначе — даже ее близкие соучастники не пошли бы на пролитие крови свергнутого императора без прямого на то одобрения государыни.

По молодости Василий Яковлевич даже не подозревал о той огромной закулисной работе, которую провела эта целеустремленная и умная женщина — немецкая принцесса, что крепко вцепилась своими маленькими ладошками в скипетр и державу. О том, что она предварительно сговорилась со многими влиятельными людьми — мало кто ведал. Куда там разобраться во всех закулисных играх новоиспеченному прапорщику из далекой Сибири. Откуда ему знать, что сторонники Екатерины Алексеевны были везде — в Сенате и Адмиралтействе, в Синоде, коллегиях и казначействе.

Гвардию долго и старательно готовили к возмущению против императора Петра Федоровича, подпитывая офицеров и солдат деньгами, водкой и щедрыми обещаниями.

И добились своего — мятеж удался на славу!

Всей этой предварительной кропотливой работы подпоручик Мирович не знал — переворот для него заключался в марше колонн пехоты под развернутыми полковыми знаменами, с барабанным боем. А может и к счастью, что всей подоплеки подпоручик не ведал — тогда быть может и отказался от своего дерзновенного замысла. Но молодость сминает стоящие у нее на пути преграды — природной энергии, целеустремленности и наглости, младшим офицерам не занимать. Ведь давно известно, что военные перевороты, которые затеивают дерзкие капитаны и лейтенанты куда чаще заканчиваются успехом, чем те, что время от времени пытаются провести постаревшие интриганы в генеральских чинах.

На дворе стоит блестящий восемнадцатый век — время, когда удавались самые безумные предприятия, от заговоров до мятежей и революций. Всего восемьдесят гренадеров потребовалось фельдмаршалу Миниху для свержения всесильного временщика герцога Бирона. Елизавета Петровна взошла на отцовский трон благодаря выступлению преображенцев — триста пошедших за ней солдат стали ее Лейб-Компанией.

Так чего же не воодушевится подпоручику Мировичу — у него под командованием почти четыре десятка фузилеров, для захвата Шлиссельбургской крепости более чем достаточно. И пусть рядом нет подпоручика Аполлона Ушакова (непонятно почему он утонул в той реке — совершенная загадка), но сговоренное с ним дело необходимо закончить в самые ближайшие дни, все сроки давно вышли.

Лучше всего четвертого числа, в ночь на пятое июля — в столице все пить начинают в субботу вечером, в воскресный день похмеляются и настроены крайне критично и агрессивно к любой власти, а императрицу вообще костерят по чем зря. Поминают петербургские обыватели, как выкатывали от имени «матушки» бочки с водкой и разливали всем бесплатно по ковшику. А теперь кончилась «дармовщинка» — царица всем показала, что тратить деньги на народные увеселения она категорически не намерена.

— Господин подпоручик! Приказ коменданта! Выпустить гонца в Петербург со срочной депешей для ее императорского величества! Вот подписанный майором Бередниковым пропуск!

В комнату кордегардии вошел фурьер Писклов, громко доложил. Мирович внимательно посмотрел на вестового, взял листок бумаги и долго изучал его, несколько раз перечитав.

— Гонец торопится, господин подпоручик…

— Обождет! Давай, подпишу, — грубовато отозвался Василий Яковлевич, взял гусиное перо и тщательно вывел свою подпись. Он хотел отдать бумагу обратно в руки фурьера, но неожиданно для себя принял иное решение. Откуда было ему сейчас знать, что оно станет определяющим жизнь или смерть многих десятков, если не сотен людей.

— Так, я сам посмотрю на гонца, непонятно, к чему такая спешка. Он плывет на баркасе?

— Да, господин поручик. Полудюжина гребцов уже стоит у ворот. Дело непонятное — «цитадельный» капитан весь вечер бегал к коменданту, потом обратно в «секретный каземат», где просидел до заката. И потом снова прибежал к майору Бередникову — вот тот гонца и направляет с экстренной депешей на ночь глядя.

«Непонятно к чему такая спешка, такого еще не было. Но чувствую, что любая задержка тут необходима. Царица сейчас в Риге! Баркасу плыть до Петербурга три часа, там то да се — еще полчаса пройдет, если не час, пока гонца направят. Скакать тому почти пятьсот верст — сутки дороги, на пути подставы частые! И сутки обратно…

Ох ты! Неужто, утром пятого числа сюда по повелению царицы из Тайной канцелярии людишки прибудут. Так, надо теперь самому разобраться во всем», — приняв решение, Мирович перепоясался офицерским шарфом, поправил шпагу и медленно вышел из кордегардии. И направился не к воротной башне, куда следовало, а прямиком к коменданту крепости — майор Бередников еще не спал и раздраженно посмотрел на подпоручика, выражение на лице было кислое.

— Выпустите гонца из крепости, господин подпоручик!

— Но ведь ночь стоит, господин майор, как по реке плыть?

— Лето на дворе, и здесь не сибирская глухомань, к которой вы привыкли. Доплывут без трудностей! Немедленно выпускайте баркас! Дело спешное, как объяснил мне капитан Власьев! Выполняйте приказ!

— Есть выполнять приказ!

Мирович развернулся и вышел из комендантского дома. «Государева» башня с воротами была рядом, там мерил шагами проем входных ворот раздраженный гонец, с пистолетами за поясом, с ним стояли шесть гребцов из плечистых и крепких солдат из служителей, причем с фузеями. Подпоручик насторожился сразу — видимо слишком серьезное донесение, что приставили вооруженную до зубов охрану.

— Открыть ворота, выпустить гонца с гребцами, — громко приказал Мирович. Вскоре ворота были открыты и гребцы с гонцом направились к баркасам, вытащенным на берег. И тут выяснилось, что весел нет, они в крепости, у старого мастера, что отвечал за оснастку баркасов. К нему отправили фурьера, которому Мирович шепнул, вращая своими цыганскими глазами — «помедленней, нечего им на нас орать!»

Фурьер отличался сообразительностью, да и гарнизонных служителей фузилеры Смоленского полка не шибко жаловали — в тихой ругани прошло еще четверть часа. Наконец, гонец на баркасе отплыл — Нева подхватила суденышко своим сильным течением и понесла его к недалекому Петербургу, что в полусотне верст от острова.

Мирович долго смотрел вслед баркасу, пока не потерял его из вида. Затем повернулся и направился обратно в кордегардию, сопровождаемый вестовым, что помог ему в истории с веслами…

— Нужно начинать, — негромко произнес Василий Яковлевич — ему захотелось услышать собственный голос.

Завтра, нет, уже сегодня — новые сутки уже начались! Надо провести приватные разговоры с капралами и фурьером, вовлекая их в заговор. Без их участия предприятие сразу обречено на крах. Что ж — он все сделал правильно, пойдя в караул раньше на несколько дней. А ведь по распорядку должен был выходить седьмого июля, но как полковой адъютант решил немного изменить расписание…

Глава 14

«Не зря надеялся, что солдаты караула будут подслушивать мои разговоры с офицерами — вот и получил сообщников в столь скором времени, сам того не ожидая», — Иван Антонович пристально посмотрел на лицо капрала — тот прямого взгляда не отвел. Честный бесхитростный взор старого служаки, много чего видевшего в жизни.

— У меня в карауле семеро солдат, ваше величество. По одному стоят на башнях Королевской и Княжеской, она же Светличная, вы, государь, в ней находитесь в заключении. Да здесь на галерее у вас на охране двое — но сейчас там слуги ваши верные, я так подгадал и расставил. Да еще на крепостном прясле у канала один, да у ворот цитадели караульный. На подмену должен быть еще солдат — но его гарнизонный лекарь осмотрел и от службы на два дня ослабление дал. Хороший служитель воинский, пороха нюхнул под Цорндорфом, думаю, пригодится делу вашему, царскому!

В голосе появилась намекающая интонация, по которой Иван Антонович моментально понял, что сейчас этого солдата активно «приобщают» к участию в заговоре.

«Охмуряют его, короче, как ксендзы небезызвестного по «Золотому теленку» Козлевича, и сам капрал, и двое его сообщнников — Ларин с Коноплевым», — промелькнула в голове мысль.

— Я начальник караула оного — ходить на галерею имею право — смотреть, как службу здесь правят, исправно ли все происходит. Так что не сомневайся, государь — али воротного, али на башне часового мы тихо уберем, и тебя выведу из «секретного каземата». А там веревку захватим для спуска с башни, и мундир военный на тебя только наденем…

— Не стоит, Аникита, сейчас еще рано. Но помощь от тебя потребуется, — Иван Антонович сразу отказался от предложения вдохнуть пьянящий воздух свободы. То, что сейчас предлагал капрал, было чистейшей незамутненной авантюрой — непродуманной, предложенной сгоряча.

Выйти из цитадели вовнутрь крепости можно — и что делать в более просторной камере?!

За стены легко не переберешься и по веревке не спустишься — везде караульные по периметру стоят, заметит хоть один из них. По водному каналу не пройти — там решетка путь преграждает, и, наверняка в дно прутья упираются — такое загодя продумывают. В лодках весел нет — их на ночь убирают, да со стен и башен сразу же заметят несанкционированную попытку отплытия. Голышом Неву переплыть он сможет — но куда потом деваться одному на пустынном берегу, в сонмище комаров и мошки.

Весьма сомнительное удовольствие, да и поймают быстро! Нет тут никаких шансов на свободу!

— Где сейчас капитан Власьев? В другом карауле тоже семеро солдат с капралом? Через какое время вы меняетесь?

— Капитан в кордегардии спит, вина натрескался и уснул. Поручик Чекин у вас в каземате сидит, поберегитесь — может подглядывать за вами, государь. Редкостная паскуда!

— Винища нажрался до беспамятства и облевался как худая собачонка, на пол нагадил. Я за огоньком в скважине постоянно смотрю — если подглядывать начнет, то увижу сразу.

— Это хорошо, а то я не могу с вами долго говорить — могут заметить, что отсутствую с обходом не прохожу, и наушничать будут капитану. Тут на редкость солдаты собраны отребьем — ябедники и сутяжники. Кроме нас четверых на войне с пруссаками никто не побывал, все по гарнизонной службе, да по Тайной канцелярии делам приспособлены были. Другим нарядом капрал Мохров начальствует — вредина он знатный и вас, царь-батюшка ненавидит. У него набор часовых полный — седьмица фузилеров, заболевших нет. Да еще каптенармус и денщик офицерский — но оные в караул не заступают. А на службе мы трижды в день по половине осьмицы часов стоим в наряде, в четыре утра смена у нас сегодня постоянна, всегда спать хочется — «собачья вахта», как моряки ее называют, слышал от них. Подмена выходит на посты, и ее срок службу нести наступает. А нам на сон и обед время отведено. Потом с восьми утра до полудня стоим, и с четырех пополудни до осьми времени вечернего. Тяжко так — давно все забыли, когда высыпались в последний раз. Третий год все урывками почиваем…

— Так, это очень хорошо, — Иван Антонович быстро просчитал смену караульных. Выходит, по четыре часа службу несут, причем, постоянно в одно время. Все удачно сходится ровно на полночь. — Сейчас началось третье число июля, завтра будет четвертое. Вот в полночь на пятое мы и начнем — подпоручика в крепости видел?

— Из Смоленского полка? Ах, вон оно что, — капрал уважительно, с почтением посмотрел на Ивана Антоновича. — Вас освобождать будут, государь?! Так мы изнутри и поможем. Как раз наш час на карауле стоять. Я как надо людишек своих расставлю.

— Депешу ему надо срочно передать, в собственные руки. Звать его Василий Мирович, сын Якова. За стеной цитадели иногда бываешь, или совсем вас не выпускают?

— По инструкции запрещено, но офицеры глаза закрывают, когда ночью в портомойню бегаем поочередно. Там бабы две дебелые, нас обихаживают за гривну на часок. И обратно сразу…

«Привычное для любой армии дело, во все времена. Приказы, конечно, соблюдать надо, но «самоволки» неискоренимы», — Иван Антонович хмыкнул — даже во вроде бы самых надежных частях такое явление всегда наблюдалось — солдаты ведь не монахи, в женской ласке нуждаются, так и выпить порой им хочется.

— Капитан сегодня вызверился, запретил на седьмицу нам всем за стену лазить. Иначе в Тайную экспедицию ослушников направит с рапортом соответствующим, а там Сибирь обеспечена каторжнику.

«Шустрый у меня комендант на охране. Сразу же сообразил, чем дело может пахнуть, и решил гайки заблаговременно закрутить. Плохо, теперь с Мировичем не связаться», — известие было неприятным до крайности, но тут капрал продолжил шепотом:

— Я ведь ваше исподнее тщательно посмотрел, государь. Так завсегда делаю — приказано. И прочитал слова для Машки — только она его стирает и штопает, у других баб отобрала, рубль отдала. Сажу удалять с изнанки не стал — пусть порадуется словам вашим благодарственным. Дайте письмецо, я на дно корзины с бельем положу, под утро она ее забирает. Прочтет и передаст записку кому надобно.

— Понятно, теперь подожди, я все быстро спроворю, — Иван Антонович принялся действовать. Из-под тюфяка вытащил листок с острой частью гусиного пера — не зря вчера имитировал раздражение, портил чернилами и комкал бумагу, сломал или испортил несколько перьев — все побросал со стола. Чекин с каменного пола потом все убрал тщательно — но короткой паузы перед этим хватило, чтобы припрятать под тюфяком часть «испорченного». А заодно удалось часть чернил отлить глиняную плошку — испросил для туалета две штучки, зубы чистить, да для маслица лампадного на подлив. Если найдут, то пропало — но ими сейчас он и воспользовался.

— Вот возьми, — Иван Антонович протянул капралу свернутый листок. И попросил негромко:

— У тебя есть нож острый? Учти — у офицеров приказ есть недвусмысленный! Если кто освобождать придет — зарезать им велено меня бестрепетно, не мешкая ни минуты. И обещаны за это деньги немалые, десять тысяч рублей на каждого.

— Поганцы, — угрюмо произнес Морозов сквозь зубы. — Они тебя убьют, государь, ибо до денег охочи, а тут сумма огромная, голову им закружит. А нож есть, я его никому в крепости не показывал. Возьми — нарочно принес, давно у чухонского рыбака выменял.

На камень легли ножны с торчащей рукоятью из дерева. Иван Антонович вынул клинок — не сталь, к сожалению, железо дрянноватое. Зато острая кромка, отточена на совесть. Оружие, чем-то похожее на традиционный финский нож пуукко — пырнуть можно, порезать и даже шкуру содрать. Замечательная штука, и размеров небольших — на бедро ножны пристроить, никто не заподозрит. А выхватить клинок легко.

— Спасибо тебе, прапорщик, не забуду. И отблагодарю!

— Рад быть полезным вашему императорскому величеству, — глаза капрала чуточку заблестели — видимо ускоренное производство в первый офицерский чин было исполнением его давней мечты.

— Я вам отслужить вечно должен, государь. Вы за сестру помолитесь — это дороже любых наград для меня станет!

— Не только за мученицу помолюсь, но и за тех, чьи имена только Господь ведает, — Иван Антонович говорил предельно серьезно — как историк он знал, что люди в это время искренне считают, что царская молитва действует куда лучше, чем все другие, пусть даже священников самого высокого ранга — митрополитов или епископов. Новоиспеченый офицер здесь не исключение — в чудодейственности царских слов не сомневается ни на йоту. И это очень хорошо, не подведет.

Иван Антонович негромко произнес:

— Время идет, тебе пора уходить, Аникита, чтоб подозрений не вызвать — вдруг заметят! В ночь на пятое число, когда туман только начнет опускаться на землю, в полночь сам откроешь ворота, а дверь на Княжеской башне твой солдат, что мне верен. Сам повяжи на рукав белую повязку, и твои служивые пусть это сделают, чтоб смоленцы вас за надзирателей не приняли и штыки в ход не пустили.

— Все исполню, государь. Если что, выставляю на все часы, кроме полуночи завтра, Ларина и Коноплева на галерею сюда поставлю. Один громко пройдется, два раза топнет башмаком, а потом прикладом о камень стукнет, якобы случайно. Ты ему все нужное через ткань тихо скажешь, главное чтобы надзиратели при этом тебя, государь, не приметили. А они мне все перескажут — так я буду знать твои приказы.

— Хорошо, прапорщик, действуйте. Солдат своих поздравьте от моего имени сержантскими чинами, вы мои гвардейцы!

— Благодарствуем, государь, верно отслужим, живота своего не пожалеем, — в голосе Морозова просквозило безмерное удивление и восхищение — ведь в гвардии преимущество в два чина перед армейцами, любой сержант как прапорщик, а оный поручиком является. Резкий скачок по карьерной лестнице, что для любого военного несказанный подарок.

— Государь, а про туман ты откуда ведаешь, теплынь кругом стоит! От Ладоги ночами он не наползает!

— Я знаю точно, что так и свершится в ту ночь. Видение мне было таковое, что помощь от Всевышнего придет!

— Благое дело, ваше императорское величество, — через долгую паузу отозвался Морозов потрясенным от изумления тоном. И задумчиво добавил, медленно произнося слова:

— Вон как оно то выходит…

Глава 15

— Като, ты лучше приляг, отдохни — дорога была долгая, — лежащий на огромной постели под балдахином мужчина поражал той мощной мужской энергетикой, что называется харизмой. Вроде был не высок ростом, но плечи широкие, вены на обнаженных руках вздувшиеся. В каждом его движении чувствовалась недюжинная сила, способность сокрушить любого врага ударом крепкого кулака.

Григорий Орлов занимал в жизни Екатерины Алексеевны особое положение, и она имела к нему самую сильную привязанность, которую не испытывала ни к одному из своих прежних любовников.

Принцесса из захудалого германского рода Софья-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская, с ласковым детским прозвищем Фике, вытянула самый невероятный жребий — ей удалось стать законной супругой российского императора Петра III Федоровича. Муж был родом из Голштинии, русским языком владел отвратно, в чем разница между православием и лютеранством не понимал совершенно. На троне восседать еще мог, но вот руководить огромной страной был не в состоянии — таковы издержки детского воспитания в далеком герцогстве, так как его мать Анна, дочь императора Петра Великого, умерла при родах.

Сестра матери, Елизавета Петровна, сразу, по вхождение на престол в 1741 году, озаботилась наследником. Вот только официально в брак не вступала (морганатический тайный супруг не в счет), детей не имела. Не получалось у нее как то с продлением рода, слишком веселая и разгульная велась жизнь, особенно в молодости. Венерические заболевания и прочие женские хворости в восемнадцатом веке лечить толком не умели, а они с фатальной неизбежностью ведут к бесплодию.

Так что стал Петр Федорович при тетке цесаревичем и принялся заниматься любимыми делами — пить пиво и вино в устрашающих даже для гнусно прославленных сим грехом русских забулдыг, курить самый вонючий табак, играть в солдатики до упоения. Последние игрушки сильно любил, и когда дворцовая крыса сожрала такого часового из воска, то «преступницу» изловили, наскоро провели «военно-полевой суд», где цесаревич стал председателем, и повесили на небольшой виселице.

Только одной забаве не предавался будущий супруг — все считали, что робок он до женского пола, но дело оказалось намного серьезней. С этим злосчастьем молодая Екатерина столкнулась с началом супружеской жизни. Каково играть с мужем в солдатики весь медовый месяц и терпеливо ожидать когда, наконец, исполнят на тебе обязанности, что возлагаются на мужчину и обеспечивают продление рода?!

В жизнь новобрачных властно вмешалась императрица Елизавета — но бывают случаи, когда и всесильная власть отступает, бессильно отмахиваясь от проблемы. В общем, супруги семь лет прожили вхолостую, пока тетка не сообразила, что раз от природы чудес ожидать не приходится, нужно поступить по совету шута Шико, что он дал королю Генриху III Валуа, известному своим пристрастием к своим красивым миньонам, что всегда были возле него. — «Государь, женитесь на герцогине Монпансье, и, если вы не подарите ей сына, то она подарит вам наследника!»

Елизавета Петровна слыла женщиной хоть порядочно ветреной, но по жизни практичной. Возле скучающей цесаревны появился красавец, муж ее фрейлины Матрены Павловны Балк, Сергей Салтыков. И, вполне понятно, через какое-то время, свершилось «чудо превеликое» — по исходу девятого года супружеской жизни Екатерина Алексеевна родила первенца, которого нарекли Павлом. Старая императрица немедленно забрала младенца себе, поступив по принципу — «императором будет не тот, в ком семя императора, а кого воспитали императором!»

Пересуды при дворе мгновенно были пресечены — разговорчивые отведали кнута или лишились языка. Многие болтуны были направлены в увлекательную поездку по бескрайним сибирским просторам, неся на руках и ногах в качестве экзотического украшения железные кандалы. Сергея Салтыкова быстренько выпроводили за границу послом, недаром есть классический сюжет — «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Тоже весьма практичный шаг — теперь никто не смог сравнивать наследника престола Павла с его персоной. В иные времена придушили, чтоб тайна не ушла, но на дворе «галантный» 18-й век, где в дамских альковах многое чего происходило. И порой крайне предосудительного характера.

Цесаревич Петр сына сквозь зубы признал, получив серьезное внушение от тетки о нуждах престолонаследия, но к жене охладел совершенно, постоянно склонял голову к земле. Видимо «ветвистые рога» были увесисты — Екатерина, после рождения Павла, окунулась в омут любовных интриг, в которых победил писаный красавец, польский посол, граф Станислав Понятовский. Плодом «венериной виктории» стала девочка, которую родила Фике. Вот тут Петр Федорович не выдержал, удивленно вопросил в сердцах при большом скоплении придворных, что пришли поздравлять его с прибавлением в семействе — «я уже к ней давно не захожу, и Бог ведает, откуда у нее дети берутся?!»

Конфуз вышел изрядный — поляка быстро выперли за границу, но сама Екатерина быстро утешилась в объятиях очередного кавалера, молодого офицера Григория Орлова, силача, гуляки и транжиры, собутыльника почти всех гвардейцев, кто смог выслужить классный чин. Молодая великая княжна была женщиной практичной и умной, прекрасно понимала, что в России ей уже ничего не светит.

Мужу она давно противна, и когда Петр взойдет на престол (его тетка сдавала с каждым годом), то с ней немедленно разведутся. Это стало бы самым лучшим вариантом, так как позже выяснилось, что после посещения Шлиссельбурга, муж решил там заточить и свою ветреную супругу. Рядом с «секретным казематом» Иоанна Антоновича — экономия на одной охране сплошная, и претенденту на престол не будет скучно!

Такая перспектива изрядно пугала Екатерину Алексеевну — и она заранее стала готовить себе спасение. У Григория было пять братьев, офицеры, пусть и в невысоких чинах. Но они гвардейцы, а всем известно, что в России именно лейб-гвардия, где собраны сливки дворянства, сама определяет, кому царствовать, а кому слететь с трона, а то и умереть скоропостижно, «от апоплексического удара табакеркой в висок», как будут грустно говорить в Петербурге через 37 лет.

И хотя этой шутки Екатерина не знала, но направление выбрала верное. Пусть власть в стране самодержавная, но превратиться в деспотию ей не дает удавка, что затянута на шее у царей гвардейцами — затрагивать права дворянства или ограничивать его аппетиты для любого русского монарха смертельно опасное занятие. И кто не понимал этого, кончали плохо — от временщика «полудержавного властелина» Меншикова, курляндского герцога Бирона, или ее ныне покойного (как хорошо звучит сейчас такое слово) супруга, несчастного императора Петра под третьим номером.

Комплот по возведению ее на престол собрался быстро и организованно — слишком многие были недовольны Петром. «Матушка-царица» щедро раздавала обещания, в них не скупилась, упирая на жизненный девиз — «как только, так сразу». Сановники осознали перспективы, и стали раскрывать собственные кошельки — гвардейцев требовалось прельстить благами земными, а они очень дороги, «овес нынче подорожал», как сказал классик. Но чаще давали прямой доступ к казенным средствам. Все же не свои червонцы, не так жалко, да и финансовый аудит не успеют провести, а победителей, как всем известно, не судят.

Командующий русской артиллерией фельдмаршал Вильбоа внял уговорам и поставил своим цалмейстером — главным казначеем артиллерийского ведомства — Григория Орлова, пустив тем самым, как говорят в народе, козла в капусту. Деньги и обещания привлекали сторонников — и не раз они спасали ее, когда заговор еще окончательно не вызрел. Екатерина положилась на Орловых полностью, и не раз доказывала свое к ним расположение — что и привело к очередной беременности. Чтобы ее не заметил муж, который и так стал зело подозрительным, пришлось носить широкие платья, скрывая беременность на последних сроках. А когда пришла пора рожать, она была в тот день на балу — то ее камердинер Василий Шкурин запалил свой особняк, что стоял рядом с дворцом.

Петр Федорович пожары обожал — со всем пылом и жаром кинулся на тушение пожара, что мог в любую минуту перекинуться на весь город. Перестарался от усердия верный камердинер — потушили дом с превеликими трудами и жертвами. Зато в это время Екатерина родила ребенка от любовной связи с Григорием Орловым, полежала пару часов и снова явилась на бал, как ни в чем не бывало. Характер тот еще у молодой немки, железный, под стать своему русскому любимцу и фавориту!

Петру со временем донесли, всегда найдутся «доброхоты». Вот только ничего сделать «рогатый император» не успел — начался переворот. А спустя девять дней, аккурат 6 июля 1762 года, младший брат любовника Алексей, сильно нуждавшийся в деньгах князь Барятинский и еще трое их собутыльников, инспирировали пьяную ссору со вспыльчивым низвергнутым императором в Ропше, и забили того насмерть.

Постарались от всей широты пьяной души — все лицо усопшего почернело от синяков, что серьезно противоречило объявленной официально версией, что смерть наступила от «геморроидальных колик». Скандал удалось замять с величайшим трудом…

— Второй раз такое не пройдет, будет комиссия Сената, — тихо прошептала императрица, вставая с пуфика и направляясь к огромной кровати, где ее давно поджидал любовник.

Рижский магистрат предоставил шикарные апартаменты — еще, второй визит русских императоров в остзейский край, да еще с исключительно мирными целями посмотреть, как идут дела в западных губерниях России. А ведь в первый раз царь Петр приветствовал рижан орудийными залпами, причем не холостыми — ядра крушили городские укрепления и дома. Так что встречали императрицу, природную немку, с нескрываемым восторгом. В Ревеле даже вывесили здравницу на огромном полотне аршинными буквами — «Екатерине II, Матери Отечества Несравненной».

— Гришенька, как я устала от всего этого, но нужно и дальше вершить державные дела, — тихо прошептала Фике, поглаживая мощную руку своего любовника, с которым так хорошо…

Глава 16

«Вляпался я по полной программе с этим письмом. Решил поиграть с двумя собственными тюремщиками и каков полученный итог? Замуровали, демоны, и крест животворящий не поможет!»

Мысли у Ивана Антоновича с самого раннего утра насквозь мрачные, оптимизм, появившийся ночью, пропал совершенно. Ах, как было хорошо, вспомнилось поучение отца д’Артаньяна, который произнес своему горячему и боевитому сыну в дорогу родительское напутствие — «вослед врагам всегда найдутся и друзья».

И они действительно у него появились — четверо солдат гарнизона этой ночью могли превратиться из тюремщиков в спасителей, вывести его наружу, на свободу, ведь там можно увидеть солнце и вздохнуть полной грудью. Не срослось — сам отказался, и, как выяснилось только сейчас, совершенно правильно. Все могло закончиться для него совершенно печально. В разные времена тюремщики и конвой делал одну и ту же весьма примечательную и характерную запись — «убит при попытке к бегству».

И никого из проверяющих чиновников или офицеров совершенно не волновало, что конвоируемый или охраняемый «преступник» совсем не имел мысли куда-то бежать. Всегда есть суровая необходимость, когда представители власти, что любят порой прикидываться ревностными «служителями закона и порядка», таким способом решают возникшие трудности. И все правильно, ибо есть одна мудрость — «есть человек, есть проблемы, нет человека — нет проблемы!»

С утра капитан Власьев и поручик Чекин выглядели мрачными и хмурыми, от последнего при этом разило перегаром за версту. И пусть лица были помятыми, а комендант явно не выспался — глаза красные как у кролика, но вот энергия била у них ключом, и все по голове несчастного узника. Причем не только в переносном смысле, но в самом прямом — от ударов кувалдами по железу в голове стоял шум, что вызывало сильную боль. А сам Иван Антонович с трудом сдерживался, чтобы не взорваться эмоциями, главной из которых был гнев, и словами, каковые без исключения являлись теми, что никогда не пишут в книгах, чтобы не испортить подрастающее поколение и не ввести в смущение милых женщин. Хотя и подростки, и дамы, в большинстве своем, великолепно знают эти термины, и могут виртуозно их применить в реальных жизненных ситуациях.

На казематной нише, что одновременно являлась окном, за несколько часов установили решетку из толстых железных прутьев, толщиной в обычный лом. И это не импровизация двух озабоченных охранников — «изделие» притащили, надрываясь, караульщики «бодрянки», матерясь шепотом при этом и от натуги выпуская «ветры» в собственные штаны. И ничего тут не поделаешь — от сильной нагрузки человеческий организм ведет себя по законам физиологии, а не разума, недаром в залах, где выступают штангисты, постоянно играет громкая музыка.

Преграда, перекрывавшая путь к свободе, была непреодолимой — такие прутья полотном по металлу замаешься пилить, а выломать просто нереально изнутри, и весьма проблематично снаружи. А трактора нет, чтобы решетку стальным тросом выдернуть.

«Замуровали, демоны. Может быть, они и болваны, но выводы сделали чрезвычайно быстро, и решения приняли исходя из собственных размышлений и полномочий. Если узник стал вести себя непонятно, а это всегда пугает его тюремщиков, то немедленно принимаются дополнительные меры, что полностью исключают побег. Или, по крайней мере, сводят «рывок» к минимально допустимой возможности.

Ясно одно — капрал и его солдаты не провокаторы, хотя полностью исключать такой вариант нельзя. Если они были «подсылами», то сегодня бы нишу заложили кирпичами на всю глубину, сославшись на то, что вентиляцией и вытяжкой великолепно послужит печная труба. Ссылки на нехватку солнечного света, и так жуткую, проигнорировали — свечей вполне достаточно, вместо одной можно зажечь пять. В них совершенно не ограничивают арестанта, надо отдать охране должное — вместо привычных сальных свечей, что коптят потолок и неприятно пахнут, Чекин с утра принес связку восковых, видимо достал из закромов. И гадать не нужно — на содержание Иоанна Антоновича отпускались немалые средства, просто его охранники, как видно, использовали их для личного обогащения.

Сегодня все пошло иначе — письмо сыграло свою роль, они испугались, причем серьезно. И со страхом ждут реакции императрицы — ибо не знают, какой она будет, тут идет гадание на кофейной гуще. Потому решили все сделать по милой русской традиции — «и вашим, и нашим». Довольствие мне увеличили, стали весьма предупредительными. Но наружный режим охраны усилили, поставив дополнительные средства, хотя бы в виде кованой решетки, прикрытой сверху темной тканью за неимением обычной рамы со стеклом, как прежде. Впрочем, вещает мне сердце — оную установят в ближайшие дни, если не часы!»

Иван Антонович прошелся по камере — делать было нечего, только ходить вдоль и поперек. Десять шагов от двери до ширмы, и семь шагов от «окна» до иконы, причем два угла были заняты печью и «отхожим местом». Хорошо, что в камере после уборки, стало намного лучше жить — «парашу» с утра сменили, в это время он стоял за ширмой, пока служитель не вынес кадушку, и не вернул ее обратно ополоснутой. Потом был «туалет» — мытье лица и чистка зубов мелом, полотенцем послужил кусок белого полотна. И такая предупредительность надзирателей, их желание выполнять все просьбы арестанта, изрядно настораживала. Да и не могло быть сейчас иначе — вначале насмешки и издевательства, нарочито хамское поведение и тут, как по мановению волшебной палочки все изменилось — желание угодить узнику, ни в чем ему не перечить.

«Могут ли на берегу Нила лежать «ласковые крокодилы», которым так хочется доверять и любить при этом?!

Вот то-то и оно! Они боятся меня до дрожи. Именно меня, а не того узника, что был еще вчера. А испуганы вы потому, что не понимаете произошедшего. И не знаете чего ожидать от царицы — или похвалит и наградит, либо, наоборот, «уберут» как опасных свидетелей. Близ трона — близ огня, не согреет, так опалишься!

Аксиома древняя, ее русские понимают на подсознательном уровне. Хоть и тянет их к владычеству постоянно — ощущение власти над людьми ведь намного сильнее любви, от него дурманит голову больше, чем от водки или наркотиков. Редкий человек устоит перед соблазном отведать этого варева, не понимая, что оно является адским. И потому, что известно, куда ведет дорога, вымощенная благими пожеланиями!»

— Позвольте накрывать на стол?

Дверь в каземат отворилась, и вошел Власьев, держа в руках две чашки. Иван Антонович кивнул, хотя его согласия не требовалось. Хотя нет, он мог в любую секунду отказаться от еды, и тогда надзиратели бы просто удалились, чтобы сожрать «царское угощение» в кордегардии. Но предоставлять им такого удовольствия их арестант не собирался — в желудке у него пронзительно урчало от голода после более чем суточного «поста».

— Уи, мон шер ами, — отозвался Никритин, — компрену ву?

Увидев совершенно растерявшиеся лица надзирателей, Иван Антонович, посмеиваясь в душе, пояснил ледяным тоном, с совершенно непроницаемым лицом:

— Я сказал вам, господин капитан, на французском языке. На нем в Европе говорит все дворянское сословие. Не знать этого языка признак дурных манер — только на нем говорят в хорошем обществе. То, что я произнес минуту назад на русском языке, на котором говорим мы с вами всегда, дословно звучит так — «Да, мой дорогой друг. Понимаете?»

Власьев с Чекиным переглянулись, в их глазах темной волной плескалась жуткая тоска. Никритин их хорошо понимал — жили, не тужили, охраняли не видевшего белый свет арестанта, над которым чувствовали свое полное превосходство, хотя прекрасно знали, что тот свергнутый с престола малолетний император. А тут его внезапное преображение, появившаяся ниоткуда образованность, да еще письмо написал на незнаемых языках самой «матушке-царице». Да тут страх от пяток до макушек продерет — ведь загадочное и непонятное всегда пугает невежественного человека, заставляет его проявлять осторожность и даже трусость.

«Боитесь вы меня, ребята. Сильно опасаетесь собственного арестанта, потому что не знаете своего будущего — то ли золотом осыплют, то ли голову с плеч снесут топором. Могу вас утешить — именно последний, самый печальный вариант с вами и произойдет, к этому я приложу все усилия — то будет достойной расплатой!

И все потому, что иностранные языки учить надо, бестолочи, прочитать депешу, и лишь потом отправлять ее Катьке с гонцом. А сейчас я вам начну головы дурить основательно — нужно вас ошарашить, развернуть перед вами блестящие перспективы, что как морковка перед носом осла. Нельзя давать вам время на раздумья — у людей такого типа, как вы, очень сильная от природы интуиция с развитым инстинктом самосохранения. Так что пятой точкой можете ощутить перспективы, а потому лоха перед «разводом» необходимо расслабить, внушить ему чувство величайшего выигрыша, и потом быстро обернуть его из куля в рогожу».

— Битте, герр официрен, — Никритин рукою указал на стол стоявшим в ступоре от его слов надзирателям — от чашек в их руках исходил легкий парок. Именно его вид вызвал новый приступ голодного урчания в желудке, словно пса, что ухватил косточку. А потому Иван Антонович властным командирским голосом рявкнул:

— Шнелль, майн либен камераден, шнелль!

Немецкий язык оказался немного знаком служителям Тайной экспедиции — что не удивительно — в русской армии хватало офицеров из остзейских немцев, да и разговоры часто велись именно на «дойче». Да и командный состав со времен Анны Иоанновны был сплошь из германских земель выходцами. Фельдмаршала Миниха для примера взять можно, сделавшего головокружительную карьеру, венцом которой стал арест Бирона и почти годовое правление при регентше Анне Леопольдовне.

Надзиратели совершили несколько «ходок» с чашками в обеих руках — стол быстро заполнился блюдами и тарелками, кружками и бокалами из стекла, кувшином кваса. Несколько штофных бутылок создавали приличный натюрморт, приятный взгляду. Иван Антонович немного оживился от увиденного, но терять инициативу не стал — нужно было продолжать держать парочку «вертухаев» в должном тонусе:

— Господа, в приличном обществе всегда моют руки перед едой! Должны быть салфетки и приборы — вульгарно есть пищу ложками или хватать ее руками. А потом мы вместе прочитаем молитву…

Глава 17

Данила Петрович не знал, куда деть свои прежде сильные руки — они вели себя сейчас совершенно неподобающим образом, путались, дважды выронил вилку из ослабевших пальцев. И было, отчего ему так волноваться — сидящий напротив него молодой человек вызывал нешуточный ужас, перемешанный с невольным уважением и даже почтением.

«Какая мы ему ровня?! Назвать его сейчас «безымянным узником», или как раньше «Григорием», язык у меня больше никогда не повернется — в нем царская порода прет всем нутром, властность страшная! Ох, попали мы из огня да в полымя — куда не кинь, везде клин!»

— Господа офицеры, вам нужны хорошие манеры — в полку этикету не учат, да и не нужен он на войне, владение шпагой и пистолетом куда важнее! Но, уважаемые, быть вам при дворе принятыми, и в самом скором времени! Дело в том, что императрица Екатерина вдова, вы прекрасно знаете участь ее мужа. Но так повелось, что за трон всегда борются несколько партий, куда входят самые знатные княжеские роды, природные Рюриковичи. Каждый такой род выдвигает претендентов на ее руку — но невместно князьям становится императорами, только цари выборные Земским Собором были — Борис Годунов и Василий Шуйский.

Иоанн Антонович остановился и уставился немигающим взором ему в глаза. Власьев почувствовал, что его липкой паутиной опутывает страх — при нем сейчас говорили такие вещи, о которых и помыслить боязно, не то, что сказать. А свергнутый с трона император продолжил:

— Оба, как вы знаете, кончили очень плохо! Сейчас наши главные Фамилии княжеского достоинства никогда не договорятся о будущем супруге нашей благословенной царицы. Никогда у них не будет консенсуса! Потому я решил сбросить маску недалекого узника, которую носил все эти годы на себе. Понимаю, вас удивило мое перерождение. Напрасно! Данила Петрович — вы сами хорошо знаете, что меня малолетнего, вместе с моим отцом, герцогом Антоном-Ульрихом, матерью Анной Леопольдовной, братьями и сестрами содержали в архиерейском доме в Холмогорах?!

Это был не вопрос, а утверждение, и Власьев осторожно кивнул, боясь произнести неосторожное слово. Такое он знал — в Тайной экспедиции о многом ведали, о «холмогорских сидельцах» ведали многие.

— При нас был штат в полтораста приближенных и слуг, всех тех, кто разделил заточение. Мы терпели страшные лишения, даже голод — половина верных людей умерла. Но именно они учили меня многому, что должен знать правитель о мире. Потом перевезли сюда — здесь меня удостоила беседой ныне умершая императрица Елизавета Петровна, которая сказала мне следующие слова — «бедный мальчик, ты ни в чем не виноват, виноваты твои родители». Также незадолго до смерти посетил император Петр Федорович — мы говорили о многих делах, о которых вам невместно знать по своему положению — то дела тайные, секрет государственный. А год назад меня возили в карете в Петербург, где со мной разговаривала матушка-царица. Решено было, что после года заточения я подам прошение на постриг — вы должны были меня к тому склонять…

Иван Антонович остановился, держа в левой руке вилку, а в правой ножичек, отрезал кусочек буженины, наколол на вилку и отправил его в рот. Затем отпил из бокала вино, поморщился и сказал:

— Дело прошлое, сейчас вам можно приоткрыть правду — мне предложили быть консортом. Так в европейских монархиях называют принцев при правящих королевах. Они не имеют никакой власти, только церемониальные функции, и являются отцами без прав своих сыновей, которые, в отличие от него, имеют все права на престол и корону. Вчера я согласился на это великодушное предложение нашей государыни Екатерины Алексеевны! Оно полностью снимет вражду между старинными княжьими родами, к тому же мое высокородное происхождение позволит всем примириться с выбранной императрицей кандидатурой!

Данила Петрович чувствовал себя, как оглушенным от удара палкой по голове. Узник совершенно свободно говорил о таких вещах, о которых и помыслить было не то, что боязно — страшно. Надо было бы вскочить и зажать ему горло, но он не буйствовал, не сказывал поносных слов, в инструкциях на то указание имелось. Наоборот, весьма почтительно говорил как о государыне, так и о властях, о знатных родах, которых Рюриковичами называл, в память их общего предка.

— Я вырвусь из заточения и займу долженствующее место при ее величестве, среди придворных. Одно только неудобство — ста тысяч рублей в год, что будут выделять казна на мои нужды, здесь совершенно недостаточная сумма для блеска супруга властительницы великой империи. И на должную оплату услуг моих приближенных этих денег хватать не будет — но самых достойных и верных я возвеличу и приближу к себе. И дам продвижение по службе — меня назначат полковником лейб-гвардии Измайловского полка. Конечно, это не Семеновский и тем более Преображенский полки, наперсники самого Петра Великого, но согласитесь со мною, господа, вполне высокое место для моего высокородства!

Данила Петрович потрясенно кивнул, не в силах промолвить и слова. Сказанное весьма походило на правду — недаром в инструкциях напрямую приказывалось выполнять многие требования арестанта, включая вздорные. Если бы тому захотелось посмотреть на живую крысу, пришлось бы ловить грызуна всем гарнизоном. Да, сумма в сто тысяч рублей ошеломительная для них с Чекиным, но многие аристократы имеют достояние многократно большее. По слухам тот же герцог Бирон обходился в миллион — царица Анна Иоанновна жаловала своего любимца. Да и с чином полковника измайловцев похоже на правду — большего Иоанну Антоновичу не светит — в двух других полках и Конной гвардии командиром являться сама императрица Екатерина Алексеевна. И тут промелькнула мысль:

«Для чего Иоанн Антонович нам все это так подробно рассказывает? Какое мы, оба его тюремщика, имеем отношение к нему, к его будущему как соправителя? Ведь он нам никогда не сможет простить всех тех насмешек, что мы над ним учинили?!»

— Дело в том, господа, что у меня не будет во дворце тех людей, которых я знаю, кому могу доверять. Таких я вижу только двоих перед собою — тебя, Даниила Петрович, и тебя, Лука Данилович. Да, между нами были сложности, но главное что я отметил — службу вы несете исправно, лишнего не допускаете, инструкцию помните и завсегда выполняете. Следовательно, вы надежны и никогда не подведете! Вот скажите, каково мне питание по инструкции положено?!

Иоанн Антонович обвел их строгим взором, давящим — капитан Власьев даже выпрямил спину. И тут же отчеканил намертво вбитыми в память строчками документа:

— «Арестанту пища определена в обед по пяти и в ужин по пяти же блюд, в каждый день вина по одной, полпива по шести бутылок, квасу потребное число».

Произнеся пункт инструкции, Власьев покраснел — вино и пиво они пили сами, узнику давали лишь изредка. Но Иоанн Антонович, словно не заметил конфуза, продолжил говорить тем же немного надменным, жестким и громким голосом:

— И главное — жизнь при дворе не только трудна, но и опасна. Здесь вы спокойно едите вместе со мной — значит, вы честны и постоянно показываете мне, что в пище нет яда. Потому в Петербурге, где много завистников, способных подбросить яд в пищу, вы будете есть прежде меня те блюда, которые буду, есть и я, но чуть попозже. Потому, если вас отравят у меня за столом, то вы спасете мне жизнь. Не беспокойтесь — о ваших семьях я лично позабочусь!

— Кхе-кхе…

— Гм, кхе-хр…

От слов Иоанна Антоновича Власьев подавился куском мяса, который пытался прожевать. А вот поручику Чекину пришлось гораздо хуже — лицо побагровело, он был не в силах произнести ни слова. Только выпученные глаза страдали со слезами, что текли по багровым щекам, да изо рта торчала большая куриная косточка.

— Ух, гхм… Благодарствую…

Данила Петрович осекся, но очень быстро сообразил, что к чему, ударил сослуживца по спине — кость вылетала на стол, ударившись о тарелку. А Власьеву в голову пришла холодная и расчетливая мысль:

«Так вот почему ты с нами разговариваешь?! Под отраву подвести хочешь? Благодарю покорно, такое нам без надобности. Хотя… Интересно, а сколько он платить будет в год? Может, стоит согласиться, если тысяч пять будет, да и три тоже хорошо — по четверти тысячи каждый месяц? А ежели денег много, то мальчонку нанять можно, чтоб за нас, прежде всего, ел понемногу со всех блюд?»

— Много жалования в год положить не смогу, — голос Ивана Антоновича прозвучал глухо, — но две тысячи получать будете, и корм со стола, и одежду. Потом, если денег будет много, буду прибавлять жалования!

«Правду говорит, не обманывает. Иначе бы сулил златые горы», — пронеслась в голове радостная мысль…

Глава 18

«С вчерашнего вечера проигранную позицию отыграл. Все же против меня не опера или следаки, а они в Тайной экспедиции хорошие, иначе бы Екатерина столько лет у власти не удержалась. Обычные тюремные надзиратели, умом не блещущие — иначе бы не здесь сидели, практически в заточении, а в столичном Петербурге работали. Так что будем считать, что мозги я им запудрил основательно».

Иван Антонович прошелся по камере — всего за два дня атмосфера в ней изменилась кардинально, причем в прямом смысле. Сразу после обеда появился служитель, судя по всему из гарнизонных, пожилых «инвалидов». Сейчас это слово имело совершенно иной смысл, чем в современной России — так назывались ветераны, негодные для войны в поле по состоянию здоровья или пожилого возраста, но вполне ограниченно пригодные для тихой гарнизонной службы. А как иначе — император Петр установил срок службы для солдат в 25 лет, так что к годам 35–40, взятый в молодом возрасте рекрут значительно терял силы и потому переводился в разряд «инвалидов» — доживать годы при деле и получая жалование, пусть небольшое.

Так и убиравшийся в камере ветеран кряхтел и сопел, слышалась отдышка, зачем то дважды стукнул кадушкой в отхожем месте, когда ее поставил после промывания в канале — а где еще такие вещи делать, ведь ворота не откроют и к озеру не выпустят.

«Удалось раскачать их на эмоции, в наше время такой прием женщины обожают применять, а мужчины на это ведутся. Простое, но эффективное действо, качание качелей. Ближе-дальше, холодно-горячо! Примитивная тактика, скажем так, но ведь работает. На «тайны мадридского двора» надзиратели «купились», боялись рта открыть. Предложение мое не приняли, но и не отвергли, а такое о многом говорит. Практичные мужики — предпочитают держать в руках синицу от Екатерины, чем журавля в небе от меня. Но это пока — глазки заблестели, когда услышали про жалование. Деньгами то неплохими поманил — майор в год вдвое меньше получает со всеми дополнительными выплатами. А тут еще содержание за счет хозяина — да жизнь при дворе, при принце-консорте!»

Никритин еле сдержал смех, когда припомнил, с каким серьезным видом рассказывал эту чушь. Прямо удовольствие работать сейчас мошенникам — слабость информационного поля делают людей восприимчивыми даже к самым экстравагантным идеям. Есть где порезвиться новоявленным «Остапам Бендерам» — одно для них плохо — грубые нравы здесь царствуют, и за «разводку», если попадешься, будут тебя бить долго и вдумчиво, пересчитывая все ребрышки крепкими кулаками.

«Мои «церберы» сейчас ничего предпринимать не будут, пока не получат четких инструкций, и, если сюда не прибудет человек от царицы, наделенный полномочиями. Мою версию они «скушали» — потому не станут дергаться — а вдруг это и есть шанс, что выпадает в жизни один раз. В то же время привлечь их к заговору я не смогу — не склонны они к риску в любой его форме, и не будут ставить на разыгранную карту последний целковый. Так что такая позиция надзирателей меня полностью устраивает — в ночь на пятое я буду свободен!

По крайней мере, дышу надеждой, что подпоручик Мирович получил мое послание и уже начал действовать. Ох, как тяжело ждать и догонять, особенно под стук колес ушедшей электрички. Да, стук… Стук? Инвалид простучал сигнал, что я получил от капрала! Да, именно так — два стука «поганой кадушкой», а потом еще один, громче, заменяющий удар прикладом по каменному полу».

Иван Антонович остановился, замер настороженный. Бросил взгляд на дверь — замочная скважина светилась дневным светом, Чекин пока не подглядывал. Никритин зашел в отхожее место, которое сейчас было огорожено раскладной ширмой. Последняя представляла каркас из досок, обтянутых плотной парусиной. Она всегда переставлялась в противоположный угол, когда в камеру заходил старый служитель — именно там Никритин тихонько сидел на табурете, как нерадивый ребенок в детском саду во времена пресловутого ХХ съезда КПСС, дожидаясь конца влажной уборки.

Оглядел внимательно стульчак — на нем ничего не видно. Наклонившись, вытащил тяжелую крышку — будто собрался использовать «объект» по назначению. Ничего на деревянном кругляше с ручкой не было — пришлось заглянуть через отверстие вовнутрь кадушки. Тоже пусто, лишь влага на днище и на стенках из тонких дощечек. Машинально отметил отсутствие аммиачного запаха — видимо теперь «парашу» не только опоражнивали в яму и слегка полоскали, а весьма серьезно отмывали, используя для этой цели печную золу или речной песок.

— Я не мог ошибиться, это был условный сигнал…

Постояв немного у ширмы, Иван Антонович пришел к мнению, что инвалид мог спрятать послание где угодно, от кровати до печки, главное, чтобы на это движение, самое обыденное, не обратил внимания, надзирающий за уборкой, подпоручик Чекин.

— Ладно, начнем с правого угла по часовой стрелке, обыск так обыск, вспомним годы службы, — прошептал Никритин и наклонился еще раз. Парусина в ширме секретов не несла, под ней на полу ничего не было. Собравшись шагнуть дальше, Иван Антонович тут же остановил себя — он не осмотрел пол под «парашей». Подняв кадушку, посмотрел — на каменном полу ничего не лежало. Чисто машинально присел, но с усилием вздернул ее вверх. И тут увидел под днищем белый листок бумаги, причем без влажных пятен на нем. Присмотрелся — кто-то ножом аккуратно поддел две длинные щепки, сыгравшие роль своеобразных зажимов не только для бумаги, но и для грифеля, обмотанного слоем ткани.

— Хитрецы, днище то сухое, загодя протерли! Никогда бы не подумал о таком способе! Теперь есть чем писать, и на чем. Перепиской можно заняться — связь с волей имеется. Посмотрим, что мне пишут.

Усевшись на стульчак, известное мужское место для долгих размышлений о бренности мира под дымок сигареты, Никритин медленно развернул листок. Света от пламени свечи вполне хватило, чтобы прочитать короткое послание из нескольких строчек:

«Государь Иоанн Антонович! С командой Смоленского полка освобожу Ваше Императорское Величество завтра в полночь, как только верные Вам люди откроют ворота цитадели. Если поменяете время, нужное для нашей атаки, дайте знать, чтоб я успел расставить людей в положенный срок. Преданный вам адъютант командира полка подпоручик Мирович Василий, Якова сын».

Иван Антонович сжал от радости кулаки — прапорщик Морозов переправил послание за стены, а пожилой женщине в портомойне, что взяла над ним опеку, руководствуясь то ли жалостью, то ли материнским инстинктом, удалось не только вручить его Мировичу, но и вовлечь в заговор одного из инвалидов гарнизонной команды.

«Так, а ведь это кардинально меняет все дело. Прежний план слишком рискован — ночью может случиться всякое. К тому же не совсем ясно, когда опустится туман. Если в полночь, то возрастает опасность возвращения к результату прежней «нелепы». Если ворота не удастся открыть изнутри, то команда Мировича начнет топтаться перед ними, потом притащат пушку. За это время офицеры из меня говядину сделают, на шпажном вертеле. С Морозовым трое солдат — но ведь прежняя смена только уйдет в кордегардию и еще бодрствует. Надо подождать хотя бы час, пока они уснут. А в это время туман сгуститься основательно!»

Никритин прошелся по каземату, спрятав листок в карман, и зажав грифель в ладони. Присев на кровать, он осторожным движением убрал его под подушку, в щель между досками. Тюфяк набивать свежим сеном будут послезавтра — а к этому времени все решится. Или его освободят из узилища, либо убьют при попытке штурма.

«Нет, риск велик, ночные атаки не следует устраивать — фузилеры восемнадцатого века не спецназ двадцатого. Будь егеря, еще можно было бы устроить налет, но их время придет гораздо позже. Следовательно, время следует перенести на день, либо на вечер, когда еще светло. У Мировича три капральства, по дюжине солдат в каждом. Какие варианты штурма они могут предпринять, и так, чтобы их действия стали для местного гарнизона абсолютно неожиданными?!»

Иван Антонович прикусил губу, напряженно размышляя. Встал с кровати, подошел к иконе и стал молиться, беззвучно шевеля губами. Так прошла четверть часа, и неожиданно его лицо расцвело улыбкой. Он быстро подошел к топчану, присел, засунул руку под подушку и достал грифель, тут же упрятав его в карман. Затем пересел на табурет, налил кваса, ухватив пальцами из блюда рыбный пирог — ел его медленно, отхватывая зубами маленькие кусочки, прихлебывая пенный напиток — но абсолютно не ощущая вкуса. Прошло не менее получаса напряженного размышления — варианты действий принимались, обдумывались и отвергались один за другим. Наконец, обхватив ладонями виски, он тихо прошептал:

— Дерзость есть основа победы. Если нет иных способов, то нужно делать самому шаг навстречу событиям…

Приняв решение, Иван Антонович вернулся в туалет, и, спрятавшись за ширмой, написал на доске стульчака ответное послание, тщательно выводя грифелем буквы. Затем прикрепил бумагу к днищу кадушки. Обтерев руки об мокрую ткань, заменявшую и умывальник, и полотенце, он вернулся и лег на кровать, сунув ладонь под подушку, к импровизированному тайнику. Затем, прикрыв глаза, прошептал:

— Что ж — теперь все зависит уже не от меня самого. Хотя я сторонник правила — хочешь сделать хорошо, тогда делай сам…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ *ПЬЯНЯЩИЙ ВОЗДУХ СВОБОДЫ* 3–4 июля 1764 года

Глава 1

Екатерина Алексеевна очень любила кофе — запах сваренного в турке напитка всегда будоражил нервы. Восхитительный аромат буквально окутывал спальню, где с наступающим вечером она отдавала еще время просмотру важных государственных бумаг.

Распорядок дня императрицы был нагружен без малейшего остатка на отдых, даже нынешний вечер с большим балом в рижской ратуше являлся по своей сути продолжением инспекции по остзейским губерниям, о которой было объявлено еще в феврале. А сама поездка началась 20 июня — и за почти две недели пути, длинный кортеж из сотен повозок, в охранении конногвардейцев медленно продвигался по небольшой территории владений бывшего Ливонского ордена.

«Быть по сему».

Выведя резолюцию на документе казначейства, и поставив ниже свою размашистую подпись, государыня надолго призадумалась. Денег в казне катастрофически не хватало, и то, что задумали сановники, в поисках выхода из затянувшегося финансового кризиса, в приличных государствах называлось «порчей монеты». Данной мерой хорошо «побаловались» в период Семилетней войны все государства, кто в ней участвовал, кроме Российской империи. Оттого после войны долго пребывали в бедственном положении, не в силах упорядочить финансовое обращение.

И вот теперь настало время выскочить из проблем, упрочить государственные финансы, наполнить казну — желательно сделать ее полнехонькой. А все бремя переложить на налогоплательщиков, которых до сих пор называли во всех официальных документах «податным» или «тягловым» населением. Впрочем, в русской истории не было ни одного обратного примера — когда бы верховная власть взяла бы на себя все издержки своих непродуманных, или наоборот, зачастую сознательных во всей глубине наглой циничности, действий.

В обороте со времен Елизаветы Петровны и взбалмошного супруга Петра Федоровича находились золотые монеты. Самыми крупными из них были только две — достоинством в десять рублей, под названием империал, 917-й пробы. Они весили 16,57 грамма, из них 15,16 грамма приходились на чистое золото. Полуимпериалы (пяти рублевые монеты) при той же пробе весили вдвое меньше, хотя по диаметру уступали ненамного, сильно проигрывая в толщине. Начеканили и несколько монет в 20 рублей (двойной империал), но столь большие по номиналу и весу деньги сочли неприемлемыми в обыденном обороте, а потому в обращение не запустили.

По всей стране также ходили червонцы — золотая монета весом в три с половиной грамма по типу знаменитого дуката, только проба была не 986-й, как в Голландии, а 968-й — но зато эти монеты охотно принимали при взаимных расчетах европейские купцы и торговцы. Причем, покойный муж Петр Федорович, сделал пробу чуть выше, довел до 978-й, благодаря чему содержание благородного металла немного выросло, и червонец стал ходить по паритетному курсу с гульденом.

Екатерина Алексеевна тяжело вздохнула — санкционированная ею реформа должна была резко уменьшить содержание золота в империалах — при той же 917-й пробе они «худели» до 13,09 грамма, а чистого золота оставалось ровно 12 грамм, а в полуимпериале 6 грамм. За счет этого государство из той же массы золота могло начеканить чуть больше монет — это на первый взгляд не очень много. Но если речь идет о миллионах, то весьма внушительно из четырех пять получить.

Одновременно «худел» серебряный рубль, основная платежная единица в огромной стране. Превращался, если не в «дистрофика», как золотой империал, то в «рахита» однозначно. Елизаветинский рубль 802-й пробы весил почти 26 грамм, из которых 20,7 приходилось на чистый металл. Масса монеты выбрана неспроста — рубль был немного легче самой ходовой европейской монеты, знаменитого талера. Со времен московского царя Алексея Михайловича талер привычно называли «ефимком» (производное от иохимсталера — русские взяли в обозначение лишь первую часть названия, приспособив ее для лучшего звучания в обиходе).

Новый рубль, отчеканенный с профилем Екатерины II Алексеевны, весил чуть меньше прежнего — 24 грамма, но проба серебра стала 750-й, а чистого металла ровно 18 грамм. Но зато из шести «старых» рублей можно было начеканить семь новых — доход для государства получался изрядным, если счет идет в миллионах.

Правда, итогом этой реформы станет резкое падение курса рубля в торговых расчетах, но о том болеть голова будет исключительно у продавцов и покупателей. Зато можно будет закрыть хронические невыплаты жалования армии и флоту, ведь деньги с этих статей были отданы в качестве наградных гвардейцам, участникам переворота 1762 года, который и возвел ее на российский престол. А заодно провести строительство и вооружение кораблей — такие вещи стоят особенно дорого. Для любой страны военные заказы ложатся тяжким бременем на казну.

Расходы росли прямо на глазах, будто снежный ком покатился с горы! Денег с каждым днем требовалось все больше и больше, а взять их можно было только с ободранных налогоплательщиков!

Желание пополнить государственную казну привело к проведению секуляризация православной церкви. На государство отписали свыше девятисот тысяч ревизских душ (исключительно мужских), закрыли более половины монастырей, изъяли несметные богатства, что церковные иерархи собирали столетиями. А ведь их скопилось в закромах порядочно — со времен Золотой Орды, когда русская церковь получила от татарских ханов тарханный ярлык, особую охранную грамоту. По ней полностью освобождалась от тяжкой дани — «ордынского выхода».

В ходе секуляризации всех священников перевели на жалование, сделав их, по сути, самыми заурядными чиновниками, приносящими присягу и обязанными «стучать» на всех злоумышленников, помышляющих посягнуть на устои государства. В этих случаях говорить про «тайну исповеди» уже не приходилось, доносили повсеместно.

Но и забранных у церкви богатств и людей не хватило! Да и как тут достаток денег в казначействе будет, если нужно одарить вернейших из верных?! И не забыть про подлейших! Кто ради выгоды сдал своего императора, отказавшись от присяги ему данной?!

Одному Григорию Григорьевичу — тут Екатерина посмотрела на своего любовника, что в верхней одежде развалился на софе, попивая вино прямо из бутылки — выплачено четыреста тысяч целковых, всем братьям Орловым совокупно достался почти миллион рублей. Да королю Фридриху, вместе с Восточной Пруссией, занятой русскими войсками и присягнувшей на верность империи, пришлось отдать еще 25 миллионов рублей. Правда, в этом крайне непатриотичном деянии Като прилюдно обвинила собственного мужа, здраво рассудив, что с того света тому никак не оправдаться.

Ничего тут не поделаешь, такова политика — грязные дела нельзя вершить чистыми руками, а потому не стоит их делать самому! Лучше переложить всю заботу о том на плечи других — тогда любые обвинения не сокрушат железный щит оправданий!

Деньги из казны уплывали полноводной рекой, растекаясь по карманам сановников, гвардейских офицеров и придворных золотыми ручейками. Падая в них, как водопад в бездонный колодец — ухнуло больше 17 миллионов, и счет рублям продолжал расти. На подарки «верному дворянству» ушли алмазы, изумруды, рубины и другие драгоценности, украшения из золота с бриллиантами, что больше века собирались в Кремле, хранились в знаменитой Оружейной палате.

Из Сибири непрерывным потоком шло «мягкое золото» — пушная рухлядь. Соболиные шкурки вязались связками сразу по сорок штук — именно столько уходило на пошивку одной драгоценной шубы. Ясак с аборигенов казаки и сборщики выбивали безжалостно, в результате количество пушных зверьков в тайге неуклонно сокращалось, а драгоценного соболя подчистую выбили во многих уездах.

Екатерина Алексеевна щедро раздавала подарки и деньги дворянству, вульгарно покупая его лояльность. В ход пошли деревеньки с государственными крестьянами — перевод в крепостное состояние прежде вольных людей вызвал их повсеместные протесты, которые безжалостно подавлялись. Раздарили заодно бывших монастырских смердов — аппетиты дворянства выросли неимоверно, пропорционально жестокости этого привилегированного сословия. Еще бы — только грубой и безжалостной силой два процента населения России, получившие от самодержавной власти неслыханные права и лишенные при этом обязанностей, могли держать в повиновении остальные 98 %, за счет которых паразитировали.

Если говорить откровенно, то именно во времена Екатерины Алексеевны состоялось примитивное деспотическое государство, где превалировало самое обычное рабство во всех его формах и проявлениях. Бесправных крестьян продавали, обменивали на канареек, растлевали девиц, запарывали на конюшнях всех селян, кто вздумал протестовать супротив произвола, не соглашаясь на продажу барином собственных детей. За жалобы на зверства помещиков Сенат постановил всех челобитчиков сечь кнутом и отправлять в Сибирь на вечное поселение, а «добрая матушка-императрица» постановление это утвердила собственной рукою.

Горе пришло на русскую землю, как во времена Батыя!

Страшной разъедающей язвой расползалось крепостное право по российским селам и весям. Но стон многих миллионов людей правящий класс не слышал, да и не хотел замечать. Вместо заботы о народе, дворянство славило во все голоса «матушку-царицу», правление которой отождествляло со своим «золотым веком»…

Глава 2

Стальная иголка ловко ходила в тоненьких девичьих пальцах — проткнула ткань с одной стороны, потом с другой, вот и готов стежок. Сколько раз в своей пятнадцатилетней жизни Маша Ярошенко совершала незамысловатое, на первый взгляд, движение, тут даже профессор математики не даст четкого ответа — десятки или сотни тысяч.

Бог один только ведает!

Обычная у нее была судьба до недавнего времени, такая же горемычная, как у многих девиц в стране, весь ужас положения которых заключается в одном горьком слове — бесприданница!

В одном спасение — она все же дочь «однодворца» из Малороссии, дворянина по великорусским меркам, вот только все отцовское владение умещалось на двух десятках десятин земли, которые обрабатывали три крестьянские семьи, большие и вечно работающие в поле. Даже их дети, с которыми ей пришлось общаться, в перелатанной одежде, постоянно что-то делали, не имея время на игры.

С назначением гетманом Разумовского, вводились имперские порядки — сильные повсеместно начали притеснять слабых. Такое завсегда происходило, но теперь все стало более заметно, выпукло. Родной двор Маша почти не помнила, ведь они уехали из Чигиринской округи десять лет тому назад — много ли запомнит пятилетняя девочка?!

Хутор у отца, вместе с усадьбой и крестьянами, отобрал влиятельный полковник, прибывший из столицы. Она на всю жизнь запомнила слова батьки, когда они проезжали мимо заросшего бурьяном, сожженного москалями за измену гетмана Ивана Мазепы города Чигирина — «придет времечко — отольются им наши слезы».

По приезду в Петербург отец стал ходить в Сенат, жаловался на горькое бытие и жестокую обиду. Вот только правды и справедливости, как сейчас хорошо понимала Маша, в столичных учреждениях никому и никогда не добиться, здесь царствует кривда и волокита. Однако от хождений родителя власти откупились чином сержанта, да посулили ему, что вскорости выйдет в офицерский чин прапорщика.

Вот только не судьба — в сражении при Цорнсдорфе, шесть лет тому назад, убили батюшку пруссаки!

Сиротку горемычную забрали в господский дом, владельцем которого был дальний родственник, перебравшийся в столицу еще во времена грозной царицы Анны Иоанновны. Девочку там не обижали, блюли, но жила со слугами — горек такой хлеб приживальщика. Со временем она выучилась ремеслу белошвейки — пусть и не столь денежному, как надеялась поначалу, но достаточно доходному.

Одна беда ушла, другая пришла. Плохо девице-бесприданнице, без отца и матери, сироте горемычной в столице одинокой жить. От приставаний мужских, скабрезных, пока громкое имя покровителя, графа Разумовского, защищало, но что будет, когда она покинет его дворец?!

Но за грозой светлое небо проступает порой — нашел ее в Петербурге дядька отца, дед Иван Михайлович, о котором не было слуху и духу с той поры, как забрали его в армию Петра, первого императора Российского. Пропал почти на полвека — однако нашел Машеньку в огромном городе, да увез ее от греха подальше два года тому назад в Шлиссельбургскую крепость. Там он правил службу мастером при пушках и огненном запасе, будучи в сержантском чине. Дед после войны с пруссаками ушел в полную отставку и получал небольшой пенсион от военной коллегии.

Ох и грозен был ее дед Иван, две серебряные медали блестят на груди. Одна дадена почти сорок лет тому назад — памятная, на кончину Петра Великого. А вот на второй отчеканено — «победителю над пруссаками», ему вручили за победную баталию под Кунерсдорфом, где армия короля Фридриха растаяла как дым после столкновения с русскими полками. Маша часто рассматривала эти награды — лики императора Петра Великого и его дщери Елизаветы. И гордилась — ведь кроме деда во всем Шлиссельбургском гарнизоне только у коменданта майора Бередникова имелась наградная медаль за ту победную битву с пруссаками.

Своих служителей Иван Михайлович держал в узде крепко, боялись они его, обленившись до этого на скучной и тихой гарнизонной службе. Да и каких ворогов в этой глуши ожидать приходится, если ворота в Неву со стороны залива наглухо форты Кронштадта да бастионы Петропавловской крепости надежно перекрывают?!

На стенах древнего Орешка, что видели множество осад, сейчас всего несколько пушек шестифунтовых стоят, не для защиты сколько, а для салюта, на случай прибытия императрицы. Гарнизона вообще нет — три офицера и два десятка инвалидов, да дюжина служителей по разным нуждам. Еще караул от Смоленского полка каждую неделю меняется — но солдаты при подпоручике только башни и стены охраняют, за которые выпускают лишь того, у кого пропуск комендантом майором Бердниковым подписан собственной рукою. А более никого не велено ни выпускать, ни впускать — строгость стоит неимоверная уже несколько лет, а тому объяснение есть легкое и доступное, достаточно только в окошко посмотреть.

Маша отложила вышивание и подошла к раскрытым ставням. От Ладоги шел свежий ветерок, летняя жара в крепости совсем не ощущалась. В казарменном доме у отставного сержанта была большая комната с прихожей — тут им двоим жить вольготно и просторно. Так и прожила бы здесь вечно — дед однажды проговорился, что служить будет до самой смерти, ее опекая. И сам найдет ей жениха доброго и порядочного, если не офицера, то за сержанта из «благородных» выдаст ее замуж и дождется правнуков, и с ними понянчиться успеет.

И с богатым приданным для внучки вопрос им давно разрешен. Уже собрано больше трех сотен целковых, спрятанных на дне сундука. Получил он их наградами в разное время от трех императоров и четырех государыней. Восьми правителям присягал сержант Иван Ярошенко, сын Михайлов, только от имени малолетнего Иоанна Антоновича, свергнутого с престола, деньгами поощрить его за верную службу не успели.

Серебряные рубли и золотые червонцы с империалами тщательно уложены по всему дну, плюс сундук с Машиным рукоделием и три десятка дорогих книг, что хранил в собственной библиотеке дед, должны были стать ее надежной опорой в будущей семейной жизни. Девушка представляла таковую просто — ее муж служит императрице, а она ему, сохраняя очаг в доме и рожая и воспитывая детей.

Разговоры о том велись и с офицерскими женами — все они были еще молодыми, замуж ведь выходили, когда муж в достойный чин производство получал. Занимались дамы круглыми днями рукоделием и домоводством, да перетирали острыми язычками все события, что происходили на маленьком острове, окруженном со всех сторон водами Невы и Ладоги. Маша обшивала женщин, их мужей и детей, регулярно получала от них вознаграждение, пусть достаточно скромное по местным доходам.

Деньги у господ офицеров и служителей имелись. Тратить ведь негде, в крепости нет ни лавки, ни трактира. В посад напротив, что на левом берегу у самого обводного канала расположен, лишь раз в неделю отправляли баркас с каптенармусами для приобретения необходимых припасов и вещей. О чем заранее составлялся длинный список, и все служивые и их домочадцы могли внести туда потребную им покупку.

Мысли о тихой семейной жизни полностью пропали из девичей головы год назад, когда она случайно соприкоснулась с жуткой тайной, за разглашение которой от царского имени грозили немедленным урезанием языка и ссылкой в холодную Сибирь…

— Как он там сейчас?

Девушка посмотрела в сторону Королевской и Княжеской башен под черепичными крышами, освещенных ярким летним солнцем. В дальнем углу, что к самому озеру примыкал, высились перед ними внутренние стены цитадели. Сложенные из серого известняка, они служили секретной тюрьмой для единственного узника — императора Иоанна Антоновича, свергнутого с престола ребенком двадцать три года тому назад царевной Елизаветой Петровной, будущей императрицей, «дщерью Петровой».

К портомойне, старой прыщавой Василисе, изредка ночами приходил капрал Аникита Морозов из цитадели — природу мужскую никуда не денешь, всем известно, что им от баб надобно, особенно когда давненько без женской ласки обходятся служивые. На такое комендант майор Бердников и капитан Власьев из «секретного каземата» глаза прикрывали — службе ведь не вредит, если язык не распускают охранники. Караульные ничего не рассказывали о таинственном узнике — ни про вид и нрав, красив ли, умен или безумен, и голос какой у него. Ничего не говорили, а может, и сами не знали толком, «секретный арестант» ведь под охраной находился.

Вот только одну из корзин с бельем два раза в неделю приносили портомойни на стирку — особенная та была. Офицерскую и солдатскую одежду с исподним опознать сразу можно — у всех оно одинаковое, полотно ведь похожее отпускают. Заношенные вещи, по которым вши ползают — бани ведь внутри нет, в корытах моются — запрещено им наружу выходить. Потому комендант негласно разрешил прачкам баню ночью топить постоянно — вот там солдатики и мылись, платя по полугривне за удовольствие посидеть в парной и отогреть застылые в каменных казематах кости. А Василиса с Марфой их там парили, ну и другими делами тоже занимались, о которых сохраняющим себя и свою честь девицам знать не полагается.

А вот в этой корзине все иное — белье новое, чулки дорогие, от рубах пахнет привычной для узника вонью, но материя дорогая. Маша сразу поняла, чья эта одежда. А потому отдала целую гривну, и прачки удивленно переглянулись — чего возьмешь с дурочки юной и малохольной, что сама за них всю работу добросовестно сделает, и еще деньгу хорошую за такое занятие щедро заплатит. Так что досталась Машеньке дополнительно та еще забота, с других плеч снятая — но зато и счастье великое!

С тех самых дней девушка тщательно простирывала одежду и белье несчастного императора, с мылом, щелоком и песком, полоскала летом и зимою в студеной колодезной воде, прокатывала деревянным вальком неоднократно. Со слезами на глазах зашивала прорехи и разрывы на прочной ткани, несколько раз пришивала оторванные пуговицы, которые находились в карманах. Одну такую из олова она сохранила — ведь к ней прикасались теплые пальцы человека, несчастного и несправедливо наказанного, только лишь за то, что в малолетстве он был императором.

Дед только задумчиво покачивал головой, глядя на поступки внучки — даже свою пуговицу отдал, похожую. А пять месяцев назад капитан Власьев предложил отставному сержанту убирать в самом «секретном каземате», посулил по три рубля в месяц. Иван Михайлович согласился, подписал бумагу присяжную, что никому ничего не расскажет об увиденном и услышанном внутри таинственной цитадели.

Молчал дедушка до сего дня, ничего не говорил внучке о своей тайной службе. Пока утром этим, очень рано, не прочитала Маша на изнанке белья царственного узника, сажей написанное только для нее послание со словами самой теплой благодарности — от несчастного Иоанна Антоновича, российского императора, томящегося вот уже долгие двадцать три года в сыром каземате, в неволе…

Глава 3

«Первое послание отправлено спонтанно, на дне корзины с одеждой, что ранним утром прачки забирают от ворот цитадели для стирки. То мои караульные солдаты постарались. А вот второе послание уже говорит о том, что связь с волей у меня теперь будет устойчивая. Ситуация изменилась к лучшему — когда внутри и снаружи тюрьмы имеются свои люди, то сидеть арестанту в заключении недолго, если есть желание вырваться на волю. А оно у меня не просто имеется, тело молодого узника прямо распирает жажда деятельности, желания вздохнуть полной грудью свежего воздуха. Еще бы ему этого не хотеть, если всю жизнь провел, говоря современным языком, в местах лишения свободы».

Иван Антонович прошелся по камере, желудок довольно урчал — ужин оказался намного лучше обеда. Надзиратели расстарались от души, выполняя инструкцию целиком и полностью, истратив на его питание полагавшийся от казны полновесный рубль. И от своих щедрот Власьев с Чекиным добавили целую полтину, вернее из ранее «сэкономленных», точнее ворованных из его содержания, денег.

Так что на пиршественном столе появилась самая настоящая стерлядь — Никритин раньше такую рыбу и не пробовал, только в дорогом магазине видел, плавающей в аквариуме. И еще множество вкусностей поставили — сочный окорок, перепелов на вертеле, гречневую кашу с мясом, где последнего было намного больше, чем крупы. Вино в штофных бутылках оказалось хорошим, приятным — видимо учли его новые запросы. Радовала глаз выпечка — большое блюдо с пирогами, испеченными в виде «конвертов», открытые вверху. Потому была видна самая разнообразная начинка — мясная, рыбная, с ранней земляникой, с зеленым луком и яйцом, с малиновым вареньем и с кислой квашеной капустой (последние видимо из прошлогодних запасов). Имелась даже свежая редиска со щавелем, сметана и, барабанная дробь, желтый, немного пожухший от времени лимон. С ним в довесок крупный оранжевый апельсин, как сказали надзиратели — привезенный весной из жаркой страны Гишпании.

В ходе застольной беседы Ивану Антоновичу все же удалось разговорить «охранителей», на собственном примере показав как надо действовать столовыми приборами, которые капитан Власьев предусмотрительно позаимствовал у коменданта.

Изобилие на столе объяснялось просто. Каждый день в столицу по обводному каналу (Ладогу частенько штормило, и Петр Великий приказал прорыть обходной путь) нескончаемым потоком шли баржи. Санкт-Петербург огромный город, по местным меркам — добрая сотня тысяч жителей. И все, что характерно, хотят вкусно покушать, причем кормить приходится прорву народа. Обеспечить такое количество людей может только морской и речной транспорт, ибо на телегах много не привезешь, а железная дорога отсутствует в этих временах по определению.

Путь через Онегу и Ладогу связан напрямую через сеть каналов с Волгой, главной торговой артерией страны. С южных губерний нескончаемым потоком шли баржи, которые тянули бурлаки вверх по течению или по спокойной воде канала. А вот вниз по течению реки плоскодонные посудины плыли самостоятельно — главным умением лоцмана было правильно вывести груженое судно к причалу.

Все караваны делали короткую остановку в посаде, что по левому берегу Невы. На них можно было купить все, что душе угодно, было бы серебро, а рубли у охраны и гарнизона имелись. Причем по ценам ниже, чем в Петербурге — все же пригород живет по своим меркам, чем столица. Свежие овощи привезли с острова Валаам, в монастыре посадками разных культур монахи занимаются, говорят, даже ананасы в отапливаемых теплицах выращивали для царского стола. Местные рыбаки торговали рыбой и дичиной, земля бывшей «Северной пустоши» мало подходит для хлебопашества, здесь только скот разводят, да огороды подспорьем.

«Нарушили, господа офицеры, инструкцию и даже не заметили. А чего им опасаться, если от меня они услышали сведений о местных краях гораздо больше. Так что перестали опаску держать при беседах, убедившись в моих знаниях. И главное — убедил их сменить ко мне обращение, предложив разные варианты. Английский «милорд», французский «монсеньор» и немецкий «экселенц» не вдохновили тюремщиков. Остановились на привычном обращении, принятом к князьям — «ваша светлость». Правда, сразу же оговорили, что все это наедине, при охране и служителях я продолжу прятаться за ширмой, не показывая оттуда и носа. Что ж, своего я добился — уступки уже сделаны, причем значительные, особенно с обращением. А то чувствовать себя новым Лжедмитрием как то не комильфо».

Иван Антонович прошелся по каземату, встал около стола, на котором стояла блюдо с недоеденными пирогами — подумав, решил приналечь еще раз на сладкое. Но рука застыла в воздухе — ему послышалась отдаленная барабанная дробь. Прислушался — так и есть — кто-то размеренно бил, отбивая четкий ритм, нужный для движения солдат в колонне.

«Записка дошла до Мировича! Это очень хорошо! И сейчас я слушаю репетицию завтрашних боевых действий. Значит, сейчас пять часов после полудня. Караул Морозова заступил — завтра капрал, вернее прапорщик, я же ему сам чин присвоил, откроет ворота в самую удобную минуту, пока Мирович демонстративно учиняет экзерцицию на плацу. И вот тут времени терять нельзя — бежать полсотни сажень — стометровка выходит, пятнадцать секунд. Даже если другие караульные бросятся прикрывать ворота, три ружья со штыками им не дадут сразу это сделать.

Подстраховка тоже имеется, надежда на выставленного постового на Княжьей башне. При барабанной дроби, он откроет дверь вовнутрь — без этого никак не обойтись. Потому что группа солдат побежит по пряслу и спустится вниз, перекрыв дверь в мой каземат. А дальше…

Дальше загадывать бессмысленно. Если внутри будут оба тюремщика — то меня убьют, нож не поможет. Если один, то при звуках барабана воткну ему нож в спину, поднимусь наверх и закрою на засов дверь. И буду спокойно дожидаться окончания штурма, надеюсь, что в таком случае, он будет успешным. Шансы большие… оп-па на! Кажись служителя привели — подействовало мое настойчивое пожелание — почаще менять мне «парашу», желательно после двух ее использований, в крайнем случае, трех, но никак не больше. Лето ведь, даже в подземелье тепло, тем более стекол в окошке нет — запашок идет вельми неприятный. Так, пора за шторку удалятся, как Ахиллесу в свой шатер!»

Иван Антонович живо отошел в знакомый угол, привычно развернул ширму и уселся на табурет, приготовившись к сидению. Попривык как то к этому занятию за два прошедших дня. Вот только теперь Никритин подготовился гораздо лучше — ему сильно хотелось увидеть того, кто помог завязать переписку с Мировичем.

В дверь трижды стукнули — то поручик Чекин предупреждал его, что прибыл служитель для выноса кадушки во двор — вылить в уборную отходы, выделенные, так сказать, из человеческого организма. После протяженной минутной паузы дверь открылась, и в каземат вошел надзиратель. За ним появился и таинственный «почтальон» — Иван Антонович его хорошо видел через умело обрезанную от края доски щель.

В военном мундире, пусть поношенном, но опрятном, с галунами, что говорило о сержантском чине. Пожилой, видавший виды, инвалид, на лице протянутый шрам, видимо от сабельного удара. Лет так под шестьдесят, почти ровесник ему в том покинутом будущем.

Движения у «инвалида» выверенные, словно знает куда ступить и что поднять, как наклонится — ничего лишнего, так только работают профессионалы с большим жизненным опытом, понимающие, что сил в старческом теле осталось маловато, и незачем их понапрасну тратить.

«А вот это уже сплошная самодеятельность — ветеран в руке держит за дужку новую кадушку, каламбур, однако. Хотя нет — я ведь им сам пожаловался, что воняет крепко даже от вымытого ведра. И что «парашу» после ополаскивания нужно выветрить — вот Чекин и внял. Да ее стоимость две гривны, всего 20 копеек, хоть каждый день можно покупать, или попросить в посаде на заказ хоть десяток сделать, а они крохоборничают. За копейку готов удавиться, причем денежка то чужая — вот она привычка к воровству и казнокрадству, абсолютно неистребимая».

Сержант, чуть прихрамывая, подошел близко — поручик остался стоять у двери. Теперь стали хорошо видны седые волосы и усы, да на груди блестели две медали, одна на банте — однако разглядеть их было нельзя — все же свеча не электрическая лампочка.

«Заслуженный вояка, видимо помнит еще походы Миниха в Крым. А вот медали при Анне не выдавали, следовательно, они от Елизаветы… Стоп! Одна на банте — такие медали, чекан с рублевую монету, носили только при Петре Великом. Ничего себе — это сколько лет сержант императорам служит?! Лет сорок получается навскидку!»

Старик наклонился, вытащил из-под стульчака использованное ведро, поставил взамен новое. И поплелся к выходу, шаркая раненной ногой. В полутьме разглядеть было трудно, но инвалид споткнулся и выронил ведро — крышка отскочила, и на полу разлилось темное пятно. Послышался хриплый матерок, поминающий мир и войну, крепость и «парашу».

— Молчать! Живо все прибрать! Вот тряпка!

Поручик зашел к себе в «предбанник», и этот момент Иван Антонович использовал, выступив из-за своего укрытия — и мог поклясться чем угодно, но старый сержант ему вроде как кивнул. Никритин тут же ушел обратно за ширму, а через пару секунд появился Чекин и бросил под ноги инвалиду какое-то старое тряпье. Обычная ситуация, такие повседневно в жизни происходят — споткнулся старый человек в полутемной комнате, разлил на каменном полу немного дерьма — с кем не бывает? Сплошь и рядом такое может быть, если бы не одно но…

Иван Антонович успел заметить ловкое и смазанное от быстроты движение руки сержанта, и как раз в те секунды, когда поручик Чекин повернулся к нему спиною и пошел в «предбанник».

«Ловко все подстроено, дед прямо умелец. Интересно, что он мне под подушку засунул?»

Медленно подтерев пол и бросив тряпку в помойное ведро, старик так же чуть прихрамывая, вышел из «секретного каземата». Надзиратель сразу же закрыл дверь, а Иван Антонович стал складывать шторку. Он уже давно оставил мысль о любой подобной провокации со стороны своих персональных сторожей — птицы не того полета.

А вот то, что подготовка к его освобождению вступила в окончательную стадию, есть железобетонный факт, не подлежащий сомнению. И союзников в этом процессе стало намного больше, чем он рассчитывал. Заговор стремительно расширялся за счет новых участников. Это есть основной значимый признак военного переворота в самое ближайшее время. Все закономерно — если не выступить мятежникам немедленно, то существует весьма серьезный риск провала.

Ведь кто-то из заговорщиков может сболтнуть ненароком, другой «засветится», а третий сам побежит с доносом в местную контрразведку. Вернее, в Тайную экспедицию, в полном соответствии с царящими на дворе жестокими реалиями 18-го века…

Глава 4

— Ты его видел, деда? Какой он? Тебе удалось передать Иоанну Антоновичу мою записку? Скажи, деда, прошу тебя, не томи душеньку! Вся извелась уже, ожидаючи!

Маша буквально подпрыгивала от нетерпения, глядя на Ивана Михайловича. Она моментально поняла, что сегодня в «секретном каземате» что-то случилось, причем из разряда приятного — дед не хмурился как обычно и не ворчал себе под нос, а молчал. И при этом она несколько раз заметила странную улыбку, что наползала на его блеклые от старости губы.

— Да тихо ты, стрекоза, — проворчал отставной сержант, улыбаясь в усы. — Тише, неразумная, помни, что и стены имеют уши. Мы тут за такое дело взялись, что плаха неминуема для всех. А тебя дыба ждать может, не пожалеют ни твою красоту, ни лета юные…

— Деда, я ведь смерти не устрашусь, мы праведное решение приняли, за императора законного, в темнице страдающего поднялись, — в голосе девушки стали звучать торжественные нотки, глаза загорелись. Она открыла рот, чтобы говорить дальше, но отставной сержант прикрыл его широкой мозолистой ладонью.

— Тихо-тихо, хватит тебе болтать, пигалица, о серьезных государственных делах, пока твой цесаревич в узилище подземном томится. На вот, держи, подпоручику отдашь письмецо от него, как только тот учение свое закончит. Прекратится барабанная дробь, и пойдешь, вроде как мимоходом — внимания коменданта нечего привлекать. Эх, сколько я отшагал верст под палочки эти — и в свейской землице повоевал, и в персидский поход с самим царем Петром сходил, да с фельдмаршалом Минихом крымчаков полевал. А последний раз с пруссаками сражался…

Блеклые глаза дедушки Ивана Михайловича загорелись пляшущим огоньком, Маша хорошо знала, что в таком состоянии он начнет предаваться воспоминаниям о службе, которую начал, когда ее отца на свете не было. Раньше она сразу же садилась у его ног, он гладил ее ладонью по голове, как маленького ребенка. И начинал свой длинный рассказ, интересней которого девушка никогда и ничего не слышала в своей жизни.

Мыслями она сразу же уносилась за болота финские, с их лесами, где среди мхов прорастают большие каменные валуны. Побывала и среди выжженных солнцем холмов далекой Гиляни, прикаспийской землицы, которую омывают лазурные воды огромного озера, которое еще называют Хвалынским морем. Завоевана она была войсками великого императора с большими трудностями, но больше вражеских войск мешали продвижению русских отрядов болезни, плохая водица да бескормица. Но все же преодолели все горести солдаты, крепко встали ногами на новые владения, над которыми развевались их боевые знамена.

Однако после смерти императора Петра Великого прошло всего десяток лет, как отдала те занятые русскими войсками земли обратно персидскому шаху грозная царица Анна Иоанновна. А столько собственной крови и пота пролили там русские солдаты, чтобы завоевать эту жаркую, и отнюдь не бесплодную землицу?!

И сейчас бы слушала Маша его рассказ с упоением, но другие мысли терзали девушку — она с удвоенной напористостью стала нашептывать Ивану Михайловичу горячечные слова:

— Деда, расскажи про него, пожалуйста! Не молчи только, понимаю, что ты бумаги страшные подписал — пытки лютые приму, но ничего не выдам. Только расскажи мне, все сердечко изболелось, пока тебя дома не было. Дедушка, будь ласка…

— Ох, бедовая ты моя, девонька. Сидит наш государь в узилище подземном, что в Светличной башне. Видела бойницу в углу цитадели? По пряслу как бы на старую стенную церковь святого Филиппа смотрит, что аккурат напротив храма Иоанна Предтечи?!

— Да, деда, она там одна. Если пушку поставить, то стену цитадели с воротами картечью осыпать может. Приступающих вражеских солдат отгоняя. От штурма их отваживая, а если полезут на стену, то с лестниц, ежели приставят, сбивать.

— Вот видишь, не напрасно учил тебя воинскому ремеслу — понимать начала. И стреляешь хорошо, не баловалась огненным боем, как девка пустоголовая, а серьезно овладела, — дед погладил ее по голове и прижал к себе крепкой рукой, зашептав в ухо:

— В башне той дверь прочная, железом окованная. Как зайдешь за нее, то площадка под орудие малое или старый фальконет. Да из тромблонов картечью стрелять удобно — ворота видны как на ладони. Ох и поляжет завтра солдатиков, если створки вовремя не откроют — их из бойницы той расстреливать весьма сподручно выйдет. Подпоручик бедовый у «смолян», только опыта воинского совсем не имеет, пороха на войне не нюхал даже понюшки, ран пулевых и штыковых не получал. А кровь пролитая, лучше любого капрала с палкой, дурь махом выбивает!

Дед замолчал, а Маша с замирающим сердцем представила, что может быть завтра, если ворота внутренней цитадели не захватят с налета. В тот главный момент времени, когда верные императору Иоанну Антоновичу караульные солдаты их отворят.

— Пушку тогда подкатывать придется, да ядрами створки проломить — бомбы то у нас нет, а ее скоро не сделаешь, хотя пороха у меня в арсенале имеется в достатке. Ты понимаешь, что если сразу в цитадель не ворвемся, что эти упыри из Тайной экспедиции Власьев с Чекиным с нашим государем сотворить успеют?

Маша представила, и ее сердечко захолонуло от ужаса. Ведь убьют ее цесаревича любимого, тут и гадать не надо. Недаром он в записке написал, что на то тайный приказ от самой императрицы имеется, что совсем даже не «матушка», а злая мачеха. Заколют сталью острой, шпагой али штыком, а тогда все — с башни на камни бросаться нужно от позора, да лютых пыток избегая — ведь всех на дыбу подвесят, кто за царя-праведника с оружием выступил на защиту. Но главный ужас и бесчестие в том, что погубят своей неумелостью того, кто их помощи который год терпеливо ожидает, в темном подземелье страдая.

От таких мыслей слезы выступили на ее глазах, но дед продолжил свой рассказ дальше:

— Вниз с площадки лестница, полтора десятка каменных ступенек. Затем комнатенка караульная токмо для одних господ офицеров, что над узником постоянно наблюдают. Кроме них сюда входа никто не имеет. Тут еще светло — свет от бойницы падает. Шкаф и стол стоит, лавка и топчан для сна. Оружие свое, как в «секретный каземат» входят, они снимают и на лавку или шкаф кладут. Шпаги у них там, да по паре пистолетов — сам видел. А в углу полено доброе стоит, тряпкой обмотано. Мерзость страшная, только негодяи такое удумать могут!

— А для чего оно, дедушка?

От страшной мысли у Маши остановилось дыхание, она поняла для чего та палка, но боялась поверить. Иван Михайлович хрипло произнес, круша ее последние иллюзии в доброту надзирателей:

— Бьют они нашего царя! Убить ею нельзя, если только по голове ударить нарочно, а так больно очень ему приходится. А синяков никогда не будет на теле, вроде как и не били. Так только трусы и мучители поступают, когда ответа за свои проступки страшатся.

Девушка от вспыхнувшей ярости сжала губы так, что они побелели. Ей захотелось разорвать палачей в клочья — они ведь на законного императора свои лапы поднимают, мерзавцы. Но дед продолжил говорить тем же глуховатым голосом, через который прорывалось гневное недовольство с ненавистью и волнением:

— А еще там цепи железные лежат на полу. Видимо часто их применяли, потому под рукою всегда. На цепь сокола нашего ясного сажали, когда тот подчиняться им не хотел. Ничего, недолго им осталось царя мучить, за все скоро расплатятся!

Иван Михайлович крепко сжал свои кулаки — затронули огрубевшую душу старого солдата непотребства, что с православным царем его мучители творили. Но продолжил свое повествование дальше, с угрюмым лицом, а из горла слова вырывались с хрипом:

— В «каземат секретный» дверь с засовом ход перекрывает, железом она окована — не по силам узнику ее выломать. А там и узилище — десять шагов на семь, и то невеликое пространство камеры печь кирпичная занимает. Сама понимаешь — если там не топить, то ни один арестант в каменном мешке зимы не переживет. Помрет там от холода и горячки, что с ним неизбежно приключится, — дед тяжело вздохнул, а Маша стала гладить его по руке, жалея все сердцем — ведь он никогда об этом ей не рассказывал, тайну блюл. А каково ему было на все это смотреть?!

— И еще темно там — свечи две горят и все. Окошко в нише от солнца галереей закрыто, доски набиты плотно, щелей почти нет. Там двое караульных постоянно ходят, с ружьями заряженными, и штыки примкнуты. Раньше там рама со стеклами стояла, вот и береглись он от побега. А царя разглядеть не могли — черной краской стекла те были измазаны.

Дед еще раз горестно вздохнул и посмотрел на любимую внучку, что с напряженным бледным лицом его внимательно слушала, затаив дыхание. И добавил совсем тихо:

— Царя еще больше сейчас опасаться стали! Раму вытащили, а вместо нее решетка стоит сейчас железная, прутья с твою руку, девонька, но может быть чуть тоньше…

Глава 5

Находка под подушкой ошарашила Ивана Антоновича. Не думал — не гадал, что придется держать в руках столь экзотическое оружие. Маленький, на ладони уместится, двуствольный пистолет «карманного типа» — так их англичане именуют. Однако есть отличия от виденных им в музеях образцов — стволы к дулу не сужаются, что давало пуле большую скорость, а сами не откидываются для перезарядки с казенной части — образцы подобного оружия лишь веком позже появятся. Обычные пистолеты для этого времени. Только небольшого размера, в два коротких ствола, с отсутствием кремниевого замка, что повсеместно ставился на фузеях, мушкетах и прочих образцах огнестрельного оружия в настоящем времени18-го века.

«А как стрелять из него? Так — две закрытых полки, справа и слева от стволов, там засыпан порох — оружие, видимо заряжено. Надо проверить», — Иван Антонович взял щепку и засунул ее в ствол — она ушла на вершок, не больше. Подошел к свече и заглянул вовнутрь дула, держа предусмотрительно пальцы подальше от двух спусковых крючков — бывает и палка раз в год стреляет. Показалось, что сверху плотно забит пыж — и правильно, иначе пуля из ствола, стоит его наклонить вниз, просто выпадет из дула, если в бумагу заранее не обернута.

Почему нет кремниевых замков, как показано на картинках? Ведь заряд пороха в стволе как то воспламеняется? Не от этих ли загогулин, что не двигаются и стоят, плотно прижавшись к пороховой полке? Так и что это там зажато, как в клюве у вороны? Вроде кремень, и на колесико с зубчиками упирается, как на зажигалке».

Никритин удивился, как историка его крайне заинтриговал этот убийственный механизм, явно приготовленный уже к производству выстрела. Приглядевшись, напрягая в царящей полутьме глаза, он увидел нечто похожее на заводной механизм. Как на детских игрушках, типа прыгающего цыпленка, в том времени, когда осуждали пресловутый «культ личности» и пели дифирамбы в газетах лысому «любителю кукурузы». Чье правление в будущем политики именовали «волюнтаризмом». Слово то какое страшное и непредсказуемое, как полет в бездонную пропасть без парашюта. Недаром товарищ Джебраил из фильма «Кавказская пленница» произнес — «я прошу в моем доме не выражаться!»

«Так вот он какой колесцовый замок, придуманный самим Леонардо да Винчи. Механизм с пружиной, которая возводилась ключом заранее. Дорогая по этим временам штука, недаром ударные кремниевые замки ее из армий всех стран вытеснили. А вот в качестве личного оружия, которое можно скрытно носить, все-таки осталось. Стоит сия огнестрельная вещица намного дороже, но и надежность замка гораздо выше — хотя пружины имеют свойство частенько ломаться. Но это есть хронический недуг ружейных замков, хоть колесцового, хоть ударного!»

Никритин еще раз повертел маленький пистолет в руках, косясь взглядом на дверь, и прикрывая оружие собственной спиной — не хотелось быть застигнутым врасплох надзирателем.

«Ключика то нет! И как пружину взводить и стрелять мне прикажите? Или тут совсем иное? Взвели пружины заранее, с расчетом, что простоят на взводе одни сутки? Вполне такое может быть — зачем ключ тогда давать мне в руки. Потому считаем, что оружие проверенное и не подведет. Предохранителя нет, так что курков лучше не касаться. Сейчас непроизвольный выстрел в камере означает, что попытка освобождения меня из тюрьмы накрылась медным тазом!

Власьев с Чекиным моментально ужесточат режим и начнут допытываться, откуда и от кого оружие попало в «секретный каземат». Усилят посты, вызовут подкрепление из столицы, которая рядом, приедут «легавые» из Тайной экспедиции — и хана котенку! Да, из каких вроде бы мелочей, ломаются человеческие судьбы!»

Иван Антонович мысленно прикинул, куда можно спрятать пистолет. В печку хорошо, но если возникнет нужда застрелить обоих надзирателей, то добраться до него будет проблематично. Тем более, что дверца печи выходит прямо к надзирателям — тем шагнуть только за порог и все — до спрятанного оружия не добраться.

«В ширму не спрячешь, там и таракану с трудом укрыться в щели. Под матрас и подушку положить боязно, не дай Боже ночью рукой или ногой дотронуться и получить самому себе пулю в тело. Но зато ствол постоянно под рукою будет. Чуть что — достать легко и надзирателю в рыло свинец запулить — вот для них это станет полнейшим сюрпризом!»

Никритин еще раз оглянулся — подсвечники с иконой не смогли бы спрятать и муху. Отхожее ведро отпало само собой — ходить в туалет ведь надо. Под столешницу не спрячешь, под сиденье табурета тоже — надзиратели имели привычку пододвигать их руками. На всякий случай он перевернул табуретку — между досками снизу была щель, но туда пистолетные стволы не подходили по размеру, были слишком толстые. Взгляд бывшего следователя уставился на стульчак.

— Хм, сколько я помню мои «церберы» туда пока еще не заглядывали. А ведь сортир удобное место для «заначек». Сейчас мы хорошенько изучим сию простейшую конструкцию.

Никритин присел, отодвинул кадушку и чуть не вскрикнул от радости — пальцы ушли в щель между досками и уткнулись в каменную стенку. Вернувшись к топчану, он вначале оглянулся — в скважине дрожал оранжевый свет от свечи. Осторожно вытащил из-под тюфяка пистолет, быстро вернулся к отхожему месту и сунул стволы под стульчак в щель. Они влезли достаточно глубоко, чтобы встать на клин рукоятью.

— Великолепно, одно движение пальцев и я не стану жертвой их вертелов, что именуются шпагами. Вооружен, и очень опасен — как на афише. Торопитесь, граждане и гражданки, на очередную серию увлекательного художественного фильма — бойня в подземелье…

Истерически хихикнув — все же нервы играли уже двое суток — Иван Антонович вернулся на топчан и снова сунул руку под подушку. Пальцы нащупали вначале что-то похожее на стебли растения, потом ощупали листок бумаги. Последнее привлекло его внимание в первую очередь — он вытащил листочек, пододвинулся к подсвечнику поближе и прикрылся от скважины собственной спиной — такие предосторожности Никритин научился выполнять автоматически.

«Любимый государь моего сердца Иоанн Антонович! Передаю для вашей защиты подарок от дедушки, замок там взведенным может быть два дня, а то и больше — сама из него не раз стреляла. Пистолет вам послужит лучше, чем мне, хотя я готова незамедлительно отдать за вас свою жизнь и перетерпеть любые муки. Час вашего освобождения очень близок, мы готовы! Завтра ваше освобождение начнется по условленному сигналу. Доверьтесь во всем моему дедушке — его произвел в сержанты император Петр Великий. Иван Михайлович будет в каземате вместе с вами, и, защитит вас, а если потребуется, то и умрет там за вас, безропотно отдав жизнь. Припадаю к вашим ногам, всегда преданная вашему императорскому величеству душой и телом Мария Ярошенко».

— Офигеть…

Иван Антонович зажмурился — образ старой девы или многодетной матери растаял как дым. Не способны они на такие решительные поступки, за которые полагается плаха. Но перед этим вздернут на дыбу, чтоб помучилась сильнее жертва Тайной экспедиции.

На такое самопожертвование способны только совсем юные девчонки, что рыдают горькими слезами над портретом своего кумира, в которого влюбились дистанционно. Вот только здесь не двадцатый век — люди взрослеют рано, и что такое ответственность понимают не понаслышке. Да и за свои слова она готова отвечать собственной головой — «чекисты» императрицы Екатерины Алексеевны с нее кожу полосками медленно спустят, солью присыплют открытые раны.

«Бедная девочка, она не догадывается, во что вляпалась. Но ее искренность, любовь и жертвенность вызывают восхищение. Она как те декабристки, что отправились за своими мужьями на каторгу. Что ж — честь тебе и хвала неизвестная пока Маша Ярошенко, судя по всему из Малороссии. Да и твой дедушка произвел на меня впечатление. Надежный ветеран, такие люди никогда не подведут».

От листка пахло приятно, запах будоражил кровь. То ли духами обрызгали, но скорее всего это запах полевых цветов. Иван Антонович приподнял подушку — на досках лежало несколько цветочков с разного цвета лепестками. Назвать их по сортам он затруднялся — никогда не разбирался в таком предмете. Покупал раньше розы, гладиолусы, тюльпаны и прочие, но совершенно не знал полевых цветов. И перевязан букет был розовой ленточкой, которая тут же была снята и упрятана в карман — любая лишняя вещь могла насторожить его персональных надзирателей.

«Какой приятный запах. Никогда мне цветы не дарили девочки, зато от меня требовали. А тут… Такова, наверное настоящая любовь, искренняя и преданная», — Иван Антонович вздохнул, прижал цветы к щеке и мечтательно прикрыл глаза…

Глава 6

— Сам надежа государь на топчане спит. Хоть вчера ему свежим сеном набили тюфяк, а то слежалась прошлогодняя солома, да и прелая стала пованивать. И подушку ему дали, но худую, из караулки взяли, уж больно суконный валик неудобен был. В «секретном каземате» смрад всегда стоит — дышать нечем. Я как раньше заходил, так сильно в нос шибало. Дух тяжелый — а он в нем восемь лет и зим уже прожил. В углу место отхожее, а напротив оного ширмы стоят. Вот там-то наш Иоанн Антонович всегда и находился, когда я в его камере убирался, да печь топил. Запрещено категорически ему людям показываться под угрозой кар всяческих. И всем, кроме офицеров, на него смотреть не позволено.

Маша прижала руки к груди, тяжело задышала, на глаза навернулись слезы. Страшная картина предстала перед ее глазами — затхлое подземелье, что «каменным мешком» называли, теперь потемнело от черной краски в ее представлениях. И там много лет томился, кротко снося издевательства над собою юный царь-мученик, никогда не видевший солнечного света, не вдыхал полной грудью свежего воздуха. Не ведал он и материнской ласки, оторванный от семьи еще ребенком.

Всю жизнь под охраной, терпя побои палкой, которой и дворовую собаку никогда не бьют!

— Вот поставил я «нужную кадушку», а попользованную взял, и направился к двери, нарочно ногами шаркая. И выронил то ведерко — крышка отскочила, и немного содержимого разлилось на полу. Как тут вызверился поручик Чекин, заругал меня словами срамными, и, как я и рассчитывал, сказал, что тряпку даст прибраться. Ему ведь в гордыне тяжкой своими ручками ничего делать не хочется. Вот и хорошо — офицеришка отвернулся и пошел за свою дверь, а я в этот момент под подушку царя-батюшки пистолет с твоим букетом и письмецом засунул. Покосился и обомлел — тут государь сам из-за ширмы вышел…

— Каков Иоанн Антонович?!

Маша громко ахнула и схватила деда за руку с такой неистовой силой, что старик осекся и внимательно посмотрел на нее. Прокашлялся, еще раз посмотрел на внучку глубоко посаженными глазами из-под седых кустистых бровей. Усмехнулся:

— Я думал, узилище его сломило, ан нет — царская порода во всем чувствуется. Такие повелители для трона созданы. Выше меня, строен, волосы русые густые, на плечах лежат, чуть вьются. Ликом чист, светел — токмо землистый цвет немного. Да оно и понятно — столько лет его по подземельям держат. Руку к груди приложил, вроде поприветствовал, улыбаясь. Я только потом понял, что он тобой зашитую прореху ладонью закрыл. И тут же ушел за ширму, и так быстро, что тогда даже подумал — померещилось в глазах на старости лет. Славный у нас царь-батюшка, красивый как ангел, добрый и приветливый…

От последних слов дедушки Маша даже дышать перестала, а глаза заволоклись мечтательной дымкой. Она словно наяву увидела принца как в романе — там тоже его тиранили. А тут не книжка, тут живой человек — и они все вместе спасут его. А потом…

И настолько сладостные картинки пошли перед ее глазами, что она даже не видела, как глаза Ивана Михайловича цепко посмотрели на нее. Потом дед чему-то усмехнулся, задумался, качая седой головой. Лишь через какое-то время Иван Михайлович легонько толкнул ее в плечико, и девушка поневоле вырвалась из сладостного мира грез, в который она внезапно провалилась как в омут.

— Завтра сделаю для Иоанна Антоновича все, и даже больше того. Улучу благоприятный момент и убью обоих офицеров. А там сигнал с башни подадим, и бедовый подпоручик поведет солдат прямо в раскрытые ворота. Видел капрала Аникитку Морозова — тот мимо прошел, как уговорено. Но кивнул на башню, показав один палец, а потом троицей на ворота. Сам ворота откроет, а солдат его дверь на башне. И время уговорено — я пятерню свою пальцами развел и по бедру хлопнул — так барабан носят. Сообразил, кивнул чуть — никто ничего, думаю, не заметил…

— Деда, как они тебя убьют то?! Ты сколько войн и боев прошел, а они каты и тюремщики!

— Чутье у них звериное, внучка. Да и молоды они, а я стар. А с годами и сила уже не та, да и медленней двигаешься. Потому и пистолет заранее принес — мало ли что, а у государя будет шанс подстрелить одного из офицеров. Может, сообразит, как крючок спустить? Как ты думаешь?

— А что там сложного? Если даже я научилась…

— Цыц! Тебя я огненному бою учил, Иоанну Антоновичу не приходилось еще драться с врагом! Может и растеряться, в схватке оно по всякому повернуться может. Трудно первый раз заповедь библейскую нарушить — не убий, как в святом Писании сказано. Многие курицу резать не могут, а тут живого человека придется. Правда, стрелять легче по первому разу, чем колоть штыком али багинетом.

Дед поморщился, видимо вспоминая былое, а Маша притихла, понимая, что Иван Михайлович как всегда прав. Ей самой, когда курицу в первый раз головы лишила, дурно стало — птица из ослабевших рук вырвалась, и по двору побежала, а кровь из обрубка шеи вверх, как фонтан. Потом долго сны снились про эту несчастную жертву дедовского желания поесть лапшу с курятиной. Ругала его поначалу, потом привыкла, вняв его убеждениям, и спокойно относилась, как солдат к своему ремеслу, где убивать врага можно и нужно — иначе он тебя не пожалеет, прирежет походя, али штыком заколет или пулю в тело выстрелит.

— Сейчас, егоза моя, пойдешь во двор, подпоручик учения окончил свои — солдаты у него добрые, по много лет отслужили, воевали. И ладошку растопыришь в пятерню, и белый платок уронишь, а потом подымешь. Он все поймет — я сам с ним уговаривался утром, когда послание императора из рук в руки передал у Государевой башни.

Маша кивнула, и собралась бежать на двор, но дед ее остановил и снова усадил на лавку. Выглядел он немного смущенным — таким его она видела редко, только когда ночами из портомойни приходил от прачек тех гулящих. Девушка не осуждала его за это, понимала, что если Иван Михайлович женится, то жизнь с мачехой для нее станет очень трудной. Сейчас она полновластная хозяйка в их доме, какой сразу перестанет быть, как через порог перешагнет выбранная дедом жена.

— Дело тут такое, Маша. Не знаю, как сказать, но слова мои ты услышать должна. В общем, завтра суббота — офицерскую баню топить будут. Но в ней только одного Ивана Антоновича попарим немного — отмыть надо хорошо после стольких лет заточения — грязен он сильно, запахом шибает, нехорошо для государя. С непривычки ему плохо стать может, а потому вымыть и попарить, ты его должна, моя девонька, и хорошо постараться, чтобы в душу ему запасть. Вот так то!

Дед смущался, когда начал говорить, но закончил резко, будто командовал. Маша зарделась как маковый цвет, сразу поняв, куда клонит дед, но не в силах от стыда вымолвить слова. Да и что тут сказать — честной девице, не венчанной, не крученной, не с мужем суженным в баню идти. Но мысленно представив Иоанна Антоновича, она испытала желание быть с ним рядом, прикоснутся к нему хоть пальцем.

— Он ведь не целованный еще, Машенька, как и ты у меня. Потому первыми друг у друга станете, а такое, поверь моему слову, любой мужчина оценит, пусть хоть офицер, или сам император. И всегда позаботится о своей первой любви. Он сейчас, готов поклясться, твои цветы нюхает и записку читает. До дыр, наверное, уже зачитал. Кормят его хорошо, сил мужских у него много, естество женской любви требует. Ты ему по сердцу придешься с первого взгляда — никого ведь не было у него, а ты единственная помогала, обстирывала, из каземата убежать.

Теперь дед говорил спокойно и рассудительно, а Маша покраснела еще больше, румянец полыхал не только на ее щеках, давно расплескался по нежной шее и стал расползаться на ключицах. Иван Михайлович продолжал говорить, словно не замечал ее багрянца:

— Стыдобственно мне такое говорить, а надо. Ибо никто тебе пояснить и подсказать, кроме меня не сможет. Поверь, он сейчас на топчане в темноте лежит, и тебя представляет. Твой образ, фигуру, бедра и губы. А наяву ты гораздо лучше — все при тебе, на мать покойницу красотой походишь — знавал я ее, видел раз, еще до того, как за отца твоего замуж вышла. Статью ты вышла, губы алые, грудь вон как выпирает. И не смущайся, я не цыган что краденую лошадь нахваливает. Стар я, а Он тебя любить будет! И защитит, и деткам вашим общим рад будет…

Иван Михайлович остановился, смущенно засопел. А девушка неожиданно представила все, о чем ей говорил сейчас старик. И поймала себя на мысли, что именно так ей поступить и надо. Более того, ей захотелось это и сделать, вот только как она не знала — тут матери объяснять дочери нужно, а сироте кто расскажет. И она тихонечко заговорила, видя как лицо деда, в свою очередь, покрывается краснотой:

— Расскажи, как мне себя вести. Ты же знаешь, что нравится мужчинам, как все это правильно сделать. Больно мне не будет? А то подружки еще в столице такое сказывали…

Глава 7

— Ты знаешь, зачем наша полковая команда караулы здесь несет, господин капрал? Для чего нас сюда сам генерал-аншеф Петр Иванович Панин по тайному приказу направил?

— Для охраны крепости, господин подпоручик, — капрал Николай Осипов смотрит прямо в глаза, чуть прищуривается. Разговор для него начинается интересно, Мирович это видит — любопытство на лице написано. Как и то, что вызванный им старый служака постоянно косится глазом на выложенные офицером по столу пистолеты и шпагу — сталь клинка в пламени свечи выглядит особенно зловеще, словно уже обагрена кровью.

— В «секретном каземате» находится под караулом узник. Ты знаешь, кто он такой?

— Всякое люди говорят о том, о чем и сказывать никому нельзя. То ли правда, то ли ложь, не моего ума дело!

— Там находится наш законный император Иоанн Антонович, свергнутый с престола Елизаветой Петровной в результате заговора. Так как только наш полк несет внутренние караулы в крепости, генерал-аншеф Панин приказал его императорское величество из-под ареста освободить незамедлительно, и доставить с бережением великим в столицу. Сенат и коллегии считают, что правительница Екатерина Алексеевна самозванец, и с помощью гвардейцев незаконно захватила российский императорский престол, на который эта немка не имеет никаких прав.

Мирович пристально посмотрел на Осипова — то отнесся равнодушно к известию, только глаз продолжал с хитрецой прищуриваться. И подпоручик принялся его дожимать. Ведь в самом начале разговора капрал оставался единственным — тут Василий Яковлевич в этот раз не солгал, и сказал истинную правду — за две ночи он вовлек в заговор всех служивых из своей команды, начав с фурьера.

— Ты, Николай, один из немногих, кому наш шеф полка не успел рассказать о предстоящем деле — все остальные согласились силой оружия освободить законного императора. Вот тут лежат манифесты Сената и его императорского величества Иоанна III Антоновича, — Мирович положил ладонь на листки бумаги, но верхний титл листа специально не закрыл — в строках отчетливо читается полное царское имя.

— Неужели ты останешься в стороне, когда твои сослуживцы пойдут свершать благое дело? Как они к тебе отнесутся, представляешь? А что скажет государь, когда я ему доложу, что всего один из моей команды отказался его спасать из тюрьмы? Подумай и прикинь, что тебе тогда придется ожидать — ласки или таски?!

При последних словах Мировича, капрал чуть дернулся, видимо, довод с выбором пришелся ударом прямо в душу. И внутренне ликуя, Василий Яковлевич насел, тихо бросая слова, что камни в тихую гладь пруда. Капрал начал бледнеть лицом.

— Дворянства тебя лишать, крепостным волю дадут. И пусть у маменьки твоей всего одна семья — всех отберут. И усадьбу отпишут на казну — хотя там развалившийся домик, из которого даже крысы от голодухи сбежали. В первый раз дурня вижу, что от офицерского чина и нескольких тысяч рублей сам отказывается?! Причем, немке ты присягал неохотно — чего за нее цепляешься? Под пулю охраны попасть боишься?!

— Ты напраслину на меня не возводи — я под Цорндорфом с пруссаками дрался, и сегодня не забоюсь, — глухо произнес капрал. — Кто я такой, чтобы шефу полка Никите Ивановичу препоны чинить?! Приказу его, тайно сказанному, ослушником быть?

Мирович, сохраняя невозмутимость на лице, внутренне заликовал — мистификация полностью удалась!

Вот так он поодиночке и обрабатывал всю команду. Одним обещал офицерские чины и с немыслимой щедростью деньги — а чего на них скупится, чай казенные. Других стращал ужасными карами — тут немногие солдаты и все три капрала, будучи мелкопоместными дворянами или вообще без всяких владений, зачастую приходили в ужас от возможности лишится в одночасье сословных привилегий.

Да, они не вышли в офицеры по многим причинам — глупы и безынициативны одни, другие малограмотны, третьи провинились и стали «вечными» нижними чинами. Но все надеялись дослужить в армии спокойно и выйти в отставку прапорщиками, пусть с маленьким, но пенсионом. А ведь дворян бить палками и шпицрутенами не положено — но это по закону, а разве истинные властители его соблюдают?

А с солдатами дело выходило зачастую проще — тут надо было давить на дух полкового товарищества. Разве ты оставишь своих сослуживцев? Ты не пойдешь с ними выполнять приказ? Да ты знаешь, какая свинья ты, после отказа?! Ты ведь их бросил и предал, имя твое станет проклинаться, как Иуду, что предал Христа!

От последнего довода многие бледнели, и тут же соглашались пойти на освобождение Иоанна Антоновича — все же народ был православным, а воинскому люду давно известно на кого в бою надеяться нужно, но самому при этом не плошать.

— Тогда при мне целуй крест, что ни единым словом до вечера никому не проговоришься о нашем комплоте, целью которого есть освобождение законного императора из узилища и возвести оного на дедовский престол, принадлежащий ему в полном праве!

— Клянусь! Тайну не выдам!

Капрал глухо произнес заветные для его командира слова, вытащил за гайтан нательный медный крестик и поцеловал его. Затем размашисто, по православному истово перекрестился.

— Приказывай, что делать мне нужно, господин подпоручик! Можешь на меня положиться — честно исполню!

— Через час в кордегардии встретимся — вы, капралы, и фурьер с вами! Там все обговорим тихо!

Капрал Осипов на эти слова только кивнул и вышел, тихо закрыв за собою тяжелую дверь. Василий Яковлевич в блаженстве прикрыл глаза от усталости физической и душевной. Вот так, действуя «кнутом и пряником», подпоручик Мирович вовлек в заговор всю свою воинскую команду, и теперь нужно воплощать замысел в жизнь…

— Так, господа, ровно через 12 часов мы освободим императора Иоанна Антоновича из заточения. План таков, смотрите, — Мирович развернул листок бумаги, на котором заранее нарисовал чертеж крепости. Ткнул пальцем на очерченный овалом плац:

— В это же время, как и вчера, начинаем проводить экзерцицию на плацу — сегодня она удивления не вызовет у коменданта. Каждое капральство выставит по два парных поста как обычно. Караульных предупредите — кто будет мешать, или кричать — брать под арест, невзирая на чин, а если что, то таких бить прикладами. Стрелять или колоть только в случае противности злостной, али за оружие хватятся.

Внимательно смотрящие на подпоручика капралы Андрея Кренева, Абакума Миронова и упрямца Николая Осипова — все трое наклоняют голову в знак согласия. Тут ведь дело простое — любое недовольство с хода пресекать нужно, чтоб заматню не вызвать.

— Со мною фурьер Лебедев — я буду учением командовать, и на ворота цитадели смотреть. Как только сигнал увижу — полотенце в бойнице Княжеской башни — барабанщик бьет «поход». Тогда царевы люди в «каземате секретном» ворота нам сразу отворят. Как только створки начнут открываться, бегом кидаемся в цитадель двумя капральствами. Осьмица Кренева идет к дому коменданта и берет под арест майора и его офицеров. Государь решит, что с ними делать сам!

Мирович остановился и посмотрел на подчиненных — те молча кивнули в знак согласия. Капралы люди бывалые, ими самые толковые и храбрые из солдат становятся — двумя дюжинами подчиненных нелегко командовать. Правда сейчас капральства уполовинены, рекрутов не хватает — обычное дело, после войны так и происходит.

— Без нужды не стрелять! И штыки в ход не пускать — нам проливать кровь русскую ни к чему. Там четверо наших караульных — они помогут. На рукава белые платки повяжут — узнаете их сразу. Абакум — твое капральство в башню кидается — по лестнице вверх до двери каземата. Если не будут пускать — тут оружием действуйте сразу. Там два офицера из Тайной экспедиции, у них приказ заколоть нашего царя в случае попытки его освобождения! А потому нужно действовать быстро! Офицеров этих бить без жалости, но взять живыми — государь хочет с ними перемолвиться, мучения свои припомнить, которыми его истязали.

Капралы улыбнулись понимающе — только гримасы на лицах не судили надзирателям ничего доброго. В армии очень плохо относились к служителям Тайной экспедиции — впрочем, как всегда, традиция сложилась, однако. Мирович продолжил дальше излагать диспозицию:

— Тебе, Абакум, поможет фурьер Писклов — с двумя постами он побежит по пряслу до Княжьей башни — дверь там будет открыта караульным, что предан императору. Они спустятся вниз раньше тебя и могут первыми ворваться в каземат. Если так случится, то ты со своими солдатами занимаешь кордегардию. И ружья сразу отбираешь у караула, если кто супротив выступит — бейте! Тебе понятно задача?

— Выполню, господин подпоручик, — кивнул Миронов. Офицер посмотрел на Осипова:

— Ты со своими двор берешь и галерею под охрану. Тебе капрал Морозов поможет с воротными караульными. Он и команду над тобою примет, если меня ранят или убьют. Мало ли что, сами знаете, как в бою происходит, а это все же выступление!

Капралы ухмыльнулись — заговорами и переворотами в России никого не удивишь — и царей свергали, и на трон императриц возводили, а сейчас они царицу, по сути, из тронного кресла выбрасывают. И правильно делают — бабье правление всех до печенок достало. За 39 лет после смерти Петра Великого мужчины на царстве лет пять продержались совокупно. А последний император вообще женой был убит. Правда, многие тому не верили, говорили, что царь бежал из-под караула, и сейчас по Руси скитается, на беды и мучения народные воочию смотрит…

— А вот теперь приказ его императорского величества Иоанна Антоновича — тайно передан мне вечером от его людишек из каземата. Сейчас я вам его зачитаю!

Подпоручик поднялся из кресла и тихо прочитал несколько строк из письма, что получил от Иоанна Антоновича. Капралы встали и вытянулись во фрунт, высочайший приказ только так слушают.

— «Поручику Мировичу с караулом Смоленского пехотного полка объявляю государеву волю — быть при моей особе постоянно Лейб-Кампанией со всеми правами отсюда вытекающими».

Мирович с глубоким удовлетворением посмотрел на радостные лица капралов, ошалевших от привалившего счастья. Еще бы, он сам такого щедрого подарка от Иоанна Антоновича не ожидал…

Глава 8

— Государыня, простите, что прервал ваш драгоценный сон. Но прочтя эти два письма, вы поймете, что иного мне не оставалось делать! Это рапорт капитана Власьева из «секретного каземата» Шлиссельбурга о челобитной, что подает с просьбой на ваше решение о постриге в монастырь «безымянный узник». А это сама так называемая «челобитная», которая таковой не является! Прочтите их государыня, прошу вас!

— Вы с ними уже ознакомились, граф?

Екатерина чуть повела плечами — утро свежее, печи, понятное дело, никто не топил, а в одном пеньюаре, пусть и с накинутой поверху пуховой шалью, зябко.

— Лучше бы не читал их, как капитан Власьев! Но тот от незнания иноземных языков, а я от понимания этой речи, — лицо графа настолько побледнело, что это сразу бросилось в глаза. Екатерина Алексеевна почувствовала нарастающий холодок в груди от нехорошего предчувствия. Собрав волю, она негромко произнесла:

— Выходит, мы все остались в дураках, поверив в безумие «Григория»? И то, о чем предупреждал капитан Овцын, что признаки помешательства узника есть обман и симуляция, оказалось верным?

— Боюсь, ваше величество, и капитан Овцын не смог бы определить ту мистификацию, что проделал с помощью заговорщиков в столице и Шлиссельбурге бывший император Иоанн Антонович, кстати, до сих пор не отрекшийся за себя от престола, но вполне себе здравствующий. Но вам лучше прочитать послание от него, что похоже на картель.

— Хорошо, граф, — Екатерина раскрыла распечатанное письмо, глянув на секретную печать — под такой на протяжении вот уже восьми лет шли всегда рапорта от комендантов «секретного каземата».

— «Любезная моя несостоявшаяся супруга Екатерина Алексеевна. Доношу вам, что жизнь моя в подземельях Шлиссельбургской крепости протекает весьма интересно — вы представили ко мне двух редкостных», — императрица подняла на Панина глаза и ткнула пальцем в два слова:

— Это аглицкая речь, видимо, я ее не совсем понимаю.

— «Инфант террибиль» — значит «ужасный ребенок», но по смыслу, скорее «ужасные дети», ваше величество.

— Понятно, Никита Иванович, у нашего проказника прекрасный слог, — безмятежно отозвалась правительница огромной державы и продолжила читать дальше:

— «Им благодарен, ибо они сделали все, чтобы я определился, как известный датский принц в знаменитой пьесе Уильяма Шекспира», — стоило Екатерине поднять глаза с немым вопросом, споткнувшись на незнакомой фразе, как Панин ее тут же перевел:

— «Быть или не быть! Вот в чем вопрос».

— А он проказник, слог изложения показывает редкостного пройдоху — буркнула Екатерина и снова стала читать письмо, содержание которого теперь пошло на французском языке:

— «Вы очень расчетливая женщина, мадам, примите аплодисменты. Не имея никаких прав на престол, так организовать убийство собственного мужа, что остались одна в белых одеяниях, когда кругом одни педерасты», — на слове «бугр» женщина на секунду споткнулось — оценивая весьма неожиданную, но весьма красочную гиперболу.

— «Теперь на очереди моя скромная персона, забыть про которую вы не могли. Вы действуете как один милый птенчик, яйцо которого подкладывают в чужие гнезда — как только вылупляется на троне, пардон, мадам, в гнезде, то выбрасывает из оного всех претендентов. И по шире раскрывает свою пасть, чтоб его лучше покормили — тут можно вспомнить те миллионы, что вы отослали моему брату королю Фридриху или покрыли долги своей матери. Да Бог с ними — казнокрадством грешат все временщики», — лицо Екатерины раскрасилось гневными пятнами — так высокомерно с ней никто еще не говорил. Сжав тонкие губы, она продолжила чтение увлекательного по своей мерзости письма:

— «Ваш план моего убийства по своему красив — сделать все руками одного романтичного юноши, и паду я при попытке освобождения — пункт о том уже прочитал в инструкции. Браво, мадам! Все сплетено красиво, только мне надоело сидеть в этой клетке. Однако, здесь хоть и смердит, но запах лучше, чем дурной запашок от таких убийств, запланированных вами. Да, мой поклон вашему соучастнику графу Никитке Панину — он скоро проверит аксиому мессира Франсуа Вийона, по поводу веса собственной задницы», — Екатерина подняла глаза на главу Тайной экспедиции — тот машинально потер себе шею. И продолжила читать письмо, задыхаясь от гнева, теперь текст шел на немецком языке:

— «И так фрау кукушка, я говорю на родном вам языке, который вскоре зазвучит вокруг вас снова, если вы успеете сбежать в родные палестины. И не важно, что сейчас можете в постели кричать», — Екатерина оторвалась и спросила у Панина:

— Что означает фраза «дас ист фантасиш», любезный Никита Иванович? Мне незнакомо это слово, и почему я должна кричать его в постели?

— Я тоже не понял, ваше величество. Но, судя по стилю письма, это явно какая то мерзость!

— Я так тоже подумала. Но каков слог у мизерабля, — тихо прошипела разъяренной кошкой Екатерина Алексеевна, с огромным трудом обуздывая силой воли разгоревшуюся ярость. Снова углубилась в чтение «увлекательного» письма:

— «Что касается вас как супруги — я хорошо понимаю Петра Федоровича. С гадюкой под одеялом намного безопаснее. Змея может пригреться и не ужалить, но вы, несомненно, сразу впрысните яд в свою жертву. Вы в свое время пожелали рассмотреть меморандум Бестужева — я вам не подошел как потенциальный супруг, хотя перспективы такого альянса очевидны. Но вы оказались преисполнены гордыней.

И слава Богу!

Мне 24 года, я молод и красив, скоро буду на свободе — зачем мне такая жена как вы, чтобы сидеть рядом с вами на троне. Представьте — в лавке вам предлагают купить старую, «поношенную» многими мужчинами вещь по цене новой, ни разу не ношенной никем. Станет ли это делать любой разумный человек? Извините, тут наоборот, требуется значительная приплата, чтобы кто-то совал свое тело с нескрываемой брезгливостью в потрепанную рухлядь. И вам тут не откажешь в щедрости к своим любовникам. Надеюсь, нам удастся встретиться, и я буду рад с вами поговорить, новая Лукреция Борджиа. Пока «безымянный узник» и «Григорий», сидящий в Шлиссельбурге, но вскоре Божьей Милостью Иоанн III Антонович, самодержец и император Всероссийский».

— Каков подлец, — Екатерина дала волю чувствам лишь на секунду — так ее никто ни разу не оскорблял в жизни. Теперь она была полностью сосредоточена и внимательна, как в те дни, когда заговор против Петра Федоровича вошел в решительную стадию.

— «Григорий» очень образован, знает языки, грамотен — хотя пишет с ошибками, а на русском языке неправильно, теряя множество букв, которых в тексте просто нет. А вот французская и немецкая речь весьма остроумна — но где он ухитрился получить такое образование? Надзиратели еще со времен Елизаветы Петровны нарушили присягу и пускали ему в каземат хороших учителей? Простите, граф, но вы сами знаете, что такое невозможно — любой тайный урок не остался бы незамеченным караульными.

Екатерина поджала губы, глаза ее потемнели. Прохлады она не ощущала, сейчас женщине стало жарко. Если ситуацию нельзя объяснить сейчас, то это не значит, что на нее нельзя будет позже найти ответа.

— Вы проморгали заговор, и весьма разветвленный. Пока мы не знаем, кто в нем участвует, и произошло ли освобождение «безымянного узника». Ведь Мирович примет караул седьмого числа…

— Он выехал в Шлиссельбург первого вечером, государыня. Я не знал о том, только прискакал гонец из столицы!

— Майн готт! Вот почему такая наглость у этого мизерабля — его освободили сегодня и в Петербурге сейчас началось…

— Да ничего там не случилось — хлебное вино с водкой только после полудня жрать начнут, — в кабинет вышел из спальни Григорий Орлов, но не расслабленный после бурной ночи и в халате, а собранный, движения резкие, успел надеть мундир.

— Государыня, нужно знать привычки русских людей — сегодня суббота, только к вечеру народец наш раздухарится и будет колобродить пьяным. И переворот удобно устраивать как раз в ночь на воскресенье, часа два после полуночи — вспомни сама все эти кунштюки, Като. И до тебя не раз проделывали, да и мы тоже раненько встали два года назад! Так что время у нас еще есть — через двадцать часов я буду в Шлиссельбурге с конногвардейцами и придавлю этого мизерабля в камере…

— Нет!

— Не надо, Григорий Григорьевич!

Екатерина и Панин воскликнули одновременно, и Орлов оскалился волчьим манером:

— Хорошо, доставлю его вам, и делайте с ним что хотите. Из Риги вам уезжать сейчас, государыня нельзя — это вызовет смуту. Надо было раньше его удавить, а не разводить политесы — что скажут в Петербурге, что скажут в Европе, — он явно передразнил давно сказанные самой Екатериной слова. И желчно добавил, как припечатал:

— Отправил бы брата своего Алексея, он бы за горлышко птенчика сего взял и свернул бы шейку. Только бы потрепыхался немного. Не впервой такие вещи проделывать!

Екатерина поджала губы — хоть в комнате люди свои, к секретам допущенные, но она сильно не любила, когда о таких серьезных вещах как цареубийство, даже они говорили прямо. И всегда требовала от приближенных, чтобы те даже общаясь между собой, приводили только официальную версию «геморроидальных колик».

— Нельзя терять времени, ваше величество! Мне нужен приказ, и право распоряжаться всем, что сочту нужным, если мятеж начался! Но повторю еще раз — заговор будет реализован этой ночью — так для них удобнее. А потому я успею их, вместе с этим малолетним императором, недоделанным, в зародыше передавить!

Глава 9

— Самый долгий день в моей жизни. Как у герцога Бофора, когда он собрался бежать из Венсенского замка, — тихонько пробурчал себе под нос Никритин, расхаживая по подземелью. Девять шагов вперед, разворот, и девять шагов назад — хоть какая-то физкультура. Тишина давила угнетающе — а у него лишь третьи сутки заточения пошли, а каково было парню, что восемь лет в узилище провел без солнечного света. Хоть говорить ежедневно мог с надзирателями, да читать его научили.

Правда, литература духовная, но в Библии ведь заключен колоссальный опыт и знания на все случаи жизни, даже как правильно разведку с розыском поставить. Можно, конечно, ухмыльнуться, в беллетристике встречались отличные примеры, подчерпнутые из Библии — один момент очень хорошо описывался в советском романе, про выходца из России, ставшего американским «зеленым беретом».

Обед с надзирателями прошел на славу — Иван Антонович проявлял чудовищную сдержанность, чтобы ненароком не выдать своего волнения. А потому наложил сам на себя принудительную «епитимью» — половину дня провел на коленях перед иконой, и молился, причем искренне. За эти дни он стал немного иначе смотреть на мир, чем раньше — вмешательство Всевышнего в жизненный путь потрясло до глубины души.

Пока было ясно только одно — такое происходит, если у высших сил есть на него какие-то планы. Вопрос — «какие именно» — пока зависал в воздухе — Никритин не мог дать на него разумного ответа и положился на волю случая. Ведь в жизни как, зачастую, случается — не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. А еще с кем, и когда — вот и выходит ребус, который многие не могут решить до конца жизни.

Так и он — вроде пожилой человек, но эмоции молодого тела — всю ночь проворочался на жестком ложе, вдыхая запах цветов и перечитывая записку. И не мог ничего поделать с собою — потому что в любом цинике, романтик не убит, а лишь спит. С женой прожили душа в душу двадцать лет, историк, вместе с ней учился — пока в 1996 году, когда был в Чечне, ее не сбил на тротуаре пьяный ухарь. Овдовев, больше не женился — выйдя на пенсию, нянчился с внуками, потом уже пестовал правнуков — вечно занятый, но сердце одиночество тяжело переносит…

И вот теперь странно ощущать себя заново молодым! Пусть в тюрьме, но силы переполняют тело!

Никритин поморщился и почесал пальцами голову. Вши присмирели после мытья, но ночью снова начали свои злодейства. Может быть, потому сегодня спалось особенно плохо и тревожно?

Но в этом времени вши и блохи постоянный атрибут жизни даже привилегированного сословия. Парики, повсеместно носимые, служат насекомым прекрасным убежищем, причем накладные волосы мажут салом и обильно пудрят. А на картинах 18-го века многие дамы изображены с блохоловками на груди, что богато осыпанные бриллиантами и выполненные из золота, считались украшениями. А еще с горностаями — считалось, что эти зверки великолепно выкусывают насекомых.

Какие уж тут у всех будут хорошие сны?!

Но у него беда не только в насекомых. Скорее всего, по многим причинам — жуткое ощущение чувствовать себя грязным и вонючим до омерзения. Но разве он сам в этом виноват, когда надзиратели не дают горячей воды помыться. А в своих рапортах в столицу постоянно пишут, что узник завшивел, потому что категорически не желает мыться. А как такого человека назвать — только безумным!

А потом историческая наука руку свою приложила, отметая свидетельства и факты, что не укладывались в официальную версию, которая выдвинула Екатерина Алексеевна. Так и хочется воскликнуть — и вы верите человеку, который был больше всего заинтересован в том, чтобы двое мужчин, имевших все права на трон Российской империи, весьма своевременно для немецкой принцессы, расстались с жизнью. Причем, при весьма странных обстоятельствах. Даже суд над Мировичем представлял собой фарс — когда сенаторы предложили пытать подпоручика, то им этого не дала делать сама императрица, запретившая из-за человеколюбия.

Единственный такой случай — всех прочих злоумышленников на государственные устои пытали жестоко, выбивая всеми способами признания — взять хотя бы несчастных Хрущева и братьев Гурьевых, на пьяной лавочке выразивших сожаление, что «государь Иоанн Антонович пребывает в темнице», и надо бы его освободить из узилища. Арестовали полтора десятка человек, причем многие свидетели, пребывая в алкогольном дурмане, вообще ничего не помнили, как обычно и бывает.

Но после обработки оголенного тела кнутом, да еще на дыбе, память у всех вернулась. Любая амнезия живо пройдет от такого «лечения», нужные показания для суда выбиты и запротоколированы. И пошли по этапу в Сибирь несчастные собутыльники, гремя кандалами — царица милостиво заменила смертную казнь через четвертование каторгой…

«Все, сейчас пьеса начнется. Интересно, с дедом только Чекин придет, или капитан Власьев явится вместе с ним? С двумя офицерами сержант сразу не справится, а я не знаю, на что новое тело способно, но вроде крепкое и жилистое, сила от природы дана»,

Пока мысли пробегали по голове, Иван Антонович, заметив темноту в скважине — кто-то заслонил солнечный свет от бойницы, ушел за расставленную заранее ширму. Минут десять назад о том поручик расстарался, скрупулезно выполняя пункты инструкции — служитель, убирающий камеру, не должен видеть его лицо. В принципе, офицеры подобрали на это дело старика правильно — проверен, медалями награжден, а, главное, внучка в заложниках, по сути, пребывает. Вот только просчитались немного — девушка и стала инициатором осуществления ему побега.

«Дед, видимо, решил, что случай поймал. Ведь если я на престол войду, то всех спасителей награжу по-царски. Что ж — он прав, за такое дело и золотом осыпать можно. Вот только один вопрос — как на этот трон самый взойти? У Екатерины под рукой правительство и гвардия, а у меня сорок солдат и взбалмошная девчонка. Слишком велико неравенство в силах — раздавят как бегемот лягушку!»

Никритин сидел на табурете, сжимая в руках пистолет. Рискованно вот так вооружится заранее, но выбора не оставалось — если поручик войдет без сержанта, то валить его в упор, потом забежать в «предбанник» и закрыть дверь за собой на засов. Подняться по каменной лестнице наверх — дверь в башню надзиратели всегда держат на засове, а потому останется только одно дело — помахать из бойницы белой тряпкой.

И все, дело сделано — только терпеливо ожидать конца штурма и счастливого освобождения из узилища!

Беспокоиться не стоит. Двери с двух сторон прочные, проломить тараном можно только из каземата. Но чтобы приволочь бревно, и с ним разбежаться, нужно вначале новую железную решетку выломать. Вот теперь такая предусмотрительность может против охраны злую шутку сыграть — убить узника просто физически не успеют. В башне дверь, оббитую железными полосами, только топором рубить — там даже подготовленные штурмовики минут десять возиться станут, никак не меньше. Стрелять в нее без толку — свинцовые пули только плющиться будут.

В дверь условно постучали три раза — два раза громко, а третий раз как то смазано что ли, словно не отводили руку и хлопнули ладонью. Иван Антонович моментально приник к щели в шторке. Теперь осталось подождать, когда дверь откроется, и в камеру, как всегда, войдет первым, разжиревший на дармовом харче, поручик Чекин.

И тут дверь распахнулась на всю ширь…

— Ох… Твою дивизию!

В проеме стоял сержант и манил его рукою к себе, прижимая к губам палец. А поручик Чекин…

У ног старика лежала тушка надзирателя, распластанная по каменному полу. Причем уже связанная по рукам и ногам, а в рот была засунута какая то тряпка. Причем, этот импровизированный кляп всунули достаточно глубоко — оплывшие щеки обленившегося и растолстевшего «вертухая» напоминали хомячьи мешки, с набитыми до упора «закромами».

«Как славно вечер начался, и музыка прекрасна!»

Иван Антонович на цыпочках пересек «секретный каземат» и впервые оказался в «предбаннике» надзирателей, за спиной тихо затворилась дверь, и чуть громко лязгнул засов.

— Вот так, надежа-государь, скоро вы будете свободны. Не беспокойтесь — я его по голове ударил, через часик очнется, не раньше. Как гусара прусского при Кунерсдорфе — того насмерть положил. Так что вам будет, о чем поручика порасспросить!

— Чем ты его так, болезного?

— Кистенем, — старик показал привязанный к запястью ремешок, на конце которого качался увесистый свинцовый шарик. — В юности научился, когда в солдаты еще не забрали. Домишко наш шведы спалили, вот и пришлось как то жить…

Дед насупился и Никритин понял, что сейчас его лучше не расспрашивать о былом. Да и зачем ему знать грехи молодости старика — промышлял грабежами на большой дороге, или нет — не его дело, по большому счету о таком разбойном промысле знать. Честной службой все искупил, на своем прошлом крест поставил!

— Я к бойнице, а вы тут немного побудьте, государь, я скоро! Барабан бьет — учения подпоручик начал, моего сигнала дожидаясь!

Старик стал подниматься наверх, и тут неожиданно донесся лязг и раздался громкий голос Власьева, от которого у Ивана Антоновича душа в пятки мгновенно свалилась:

— Почему на засов не закрыл? А ты что тут делаешь? Где Чекин? Измена! Алярм…

Наверху загремело, затопало. Кто-то покатился по лестнице — раздался выстрел, клуб порохового дыма накрыл каменные ступени. И снова лязг двери, скрежет засова.

Иван Антонович вскочил с лавки, забыв про пистолет, который положил рядом — события ошеломили его. А на лестнице проявился в ярком свете, от которого почти ослепли привыкшие к полусумраку глаза, сам Данила Петрович Власьев, в разорванном мундире, на лице кровь.

— Ты уже здесь, поганец?! Сбежать удумал от меня, тварь! Сообщником обзавелся?! Заколю, паскуду!

Глава 10

Мирович громко командовал — солдаты упражнялись охотно, но все, нет да нет, поглядывали на цитадель. Еще бы — там сейчас находился тот, от освобождения которого зависело их резкое повышение по службе — а какой солдат не мечтает стать фельдмаршалом?!

Лейб-кампания, созданная «дщерью Петровой» была на особом положении, и пользовалась такими привилегиями, что даже блестящие гвардейские офицеры всех четырех полков яростно завидовали статусу сержантов — «кампанейцев». Все дело в том, что эти триста гренадеров Преображенского полка выступили по призыву тогда еще цесаревны Елизаветы, ночью 25 ноября 1741 года произвели в Петербурге очередной переворот, отстранив от власти регентшу Анну Леопольдовну, ее мужа герцога Антона-Ульриха и малолетнего императора, Иоанна Антоновича, третьего этого имени. Сопротивления им никто не оказал — это был самый бескровный переворот в истории Российской империи.

Ставшая благодаря им императрицей Елизавета щедро наградила своих приверженцев. Те, кто не имел статуса дворянина, стали таковыми, причем потомственно. Все рядовые гренадеры и фузилеры были приравнены к чину армейского поручика, вице-капралы соответствовали капитан-поручику, капралы — капитану, прапорщик «скаканул» до полковника, а подпоручик до генерал-майора. Так что карьерный рост у всех стал настолько ошеломительным, что гвардию черная зависть охватила. А капитаном в этой роте стала сама императрица, повелев ее назвать Лейб-Кампанией, что понимали буквально — «рота телохранителей».

Лейб-кампанцам пошили роскошную форму. Пользуясь любовью и покровительством императрицы, они получали от нее поместья и вели себя по отношению ко всем крайне распущено и высокомерно, буквально по-хамски. Каково на это было смотреть уважающим себя военным, когда сержант в расшитом золотом кафтане мог орать на заслуженного боевого капитана в скромном зеленом армейском мундире.

Про жалование вообще ходили легенды — оно было намного больше, чем у гвардейцев. Императрица частенько баловала своих «преторианцев» не только деньгами, но и дорогими подарками с украшениями. Не редко Елизавета Петровна выступала в роли крестной матери новорожденных, причисляя жен лейб-кампанцев в свои придворные фрейлины.

Потому в гвардии восприняли новость об упразднении Лейб-Кампании с энтузиазмом превеликим — мочи нет, чтобы так завидовать, лучше пусть все по одному ранжиру находятся…

Так что тайное известие о переводе всех «смолян» в ряды восстановленной императором Иоанном Антоновичем Лейб-Кампании, подействовала на капралов оглушающе. Они долго рассматривали записку и целовали подпись императора, тут же поклявшись на клинках шпаг не пожалеть живота, чтобы возвести «безымянного узника» на престол. Подпоручик Мирович, непривычно ощущая себя особой генеральского ранга 4-го класса, увидел в этом самый добрый знак — свергли малолетнего государя те, кто стал «лейб-кампанцами», а возведут его обратно на царский трон те, кто уже стал гвардейцем новой Лейб-Кампании.

От капралов и фурьеров, видимо сболтнули все пятеро, «тайная новость» мгновенно разошлась по солдатам. И к счастью, все они, хотя и обрадовались до умопомешательства, но крепко держали язык за зубами — служивые прекрасно понимали, что делить шкуру неубитого медведя нельзя, преждевременное и опасное это занятие. Потому сейчас на плацу все горели только одним желанием — пойти на штурм цитадели, сметая все на своем пути до самого «секретного каземата».

Нервы у подпоручика были почти на пределе, и видимо фузилерам передалось его состояние. Хмурые лица, плотно сжатые губы — любой посторонний наблюдатель был бы уверен, что лишь воинская присяга с артикулом сдерживает подчиненных ему солдат, чтобы не послать своего начальника и мучителя куда подальше.

Зрителей хватало — комендант крепости майор Бередников и все три его офицера снисходительно взирали на проводимое учение, которое их вчера сильно удивило — караул в крепости прежние команды Смоленского полка воспринимали как унылое место временной ссылки. Недельку сводной полуроте отстоять на стенах, и возвращаться по прежним квартирам — половина рот полка жили в казармах форштадта Шлиссельбургской крепости, остальные расселялись по обывательским квартирам в посаде, что на берегу Ладожского озера, а также по окрестным селениям.

«Скорей бы на штурм» — Мирович «читал» выражение на лицах фузилеров, что пока четко выполняли построения на плацу близ дома коменданта, держа ружья в руках и поглядывая на ворота. Солдаты караульной команды цитадели безмятежно глазели на них со стен и башен. На прясле у Государевой башни напряженно застыли фурьер Писклов и двое «смолян», а еще пара прохаживалась дальше по крепостной стене, не доходя до Княжьей башни всего с десяток шагов.

Бах!

Из бойницы, куда напряженно взирали десятки пар глаз, донесся звук выстрела, в воздухе развернулся выброшенный из нее белый плат и медленно упал на траву, что росла у подножия башни. И тут же все завертелось в мгновенном калейдоскопе, когда красочные картинки меняют друг друга в постоянном мельтешении.

— За мной, братцы! Послужим царю Иоанну!

Сталь шпажного клинка вылетела из ножен — подпоручик Мирович первым бросился к воротам, створки которых начали раскрываться. Барабан за спиной выбивал тревожную дробь.

Внутри цитадели вразнобой загремели выстрелы, раздались отчаянные крики, лязг оружия — но воротные створки медленно расползались в стороны. Раскрылись наполовину, уже хватит…

— Ура!

— Вперед, лейб-кампанцы!

— На штык бери!

За спиной дружно топали по земле тяжелые казенные башмаки, солдаты оглушающе кричали, многие издавали из глоток звериный рев. Страшна русская штыковая атака — доброй половине «смолян» пришлось в ней сходиться с пруссаками, ведь армия воевала постоянно. В отличие от избалованных гвардейцев, которые держались от сражений на приличном расстоянии — далеко от столичного Санкт-Петербурга до кровавых полей Цорндорфа, Кунерсдорфа и Гросс-Егерсдорфа.

По ним стреляли со стен, кто-то за спиной Мировича отчаянно вскрикнул от боли. Подпоручик бежал к раскрытым воротным створкам, где трое караульных с белыми платками на рукавах, сцепились в яростной рукопашной схватке с шестью противниками, еще два тела корчились у дерущихся под ногами. Сторонникам царя Иоанна приходилось туго — как не отмахивайся прикладом и штыком, но шестеро против троих есть двойной перевес в силах, а она, как всем известно, солому ломит.

Но помощь в лице двух десятков «смолян» пришла вовремя — Мирович рубанул шпагой по голове караульного. Бегущий за ним фузилер воткнул штык в закричавшего от боли солдата, что закрыл кровоточащее лицо ладонями. И началось, и завертелось перед глазами, и разящая сталь клинка потребовала вражеской крови!

Схватка была молниеносной — полтора десятка разъяренных потерями солдат смели полудюжину охранников с хода, начисто истребив их в рукопашной схватке.

— Государь в башне! Там стреляли! За мной!

Капрал с белой повязкой на рукаве бросился к Светличной башне, за ним побежали его подчиненные — все трое, как ни странно, уцелели в свалке. Мирович огляделся, мгновенно оценивая сложившуюся ситуацию — она была благоприятной для штурмующих капральств Смоленского полка, и говорила о полной победе над охраной «секретного каземата».

Капрал Кренев со своими солдатами свалил на землю офицеров у комендантского дома, одного из поверженных ожесточенно избивали прикладами. Фурьера Писклова с постовыми на прясле не наблюдалось — проявив удивительную расторопность (бежать все же им было дальше), они ворвались в Княжью башню. Можно не беспокоиться — шестеро сверху, трое снизу, они сомнут офицера из надзирателей и парочку постовых, больше людей в башне просто не могло быть!

Солдаты капрала Миронова, который вовремя заметил перемену в ситуации, ожесточенно лезли в кордегардию. Оттуда по ним палили из ружей, на что в ответ загрохотали частые ответные выстрелы — теперь многие взводили ружейные курки, кое-кто уже заряжал фузеи, отчаянно забивая заряд и пулю шомполом. Внутренний двор цитадели потихоньку накрывало белое полотно густого порохового дыма.

Из Княжьей башни донеслись выстрелы и громкие отчаянные крики. В сердце замерло — ведь там император Иоанн Антонович! Неужели его злодеи убили, а он не успел?!

Издав медвежий рык, идущий из глубины нутра, с перекошенным от ярости лицом, подпоручик Мирович бросился к башне, сжимая в ладони эфес окровавленного клинка…

Глава 11

— Заколю, паскуду!

Вид капитана Власьева, по лицу которого текла кровь, был ужасен. Левая глазница представляла страшную рану, зато правое око горело неистовой злобой. Надзиратель с трудом поднялся на ноги и стал надвигаться на попятившегося от него узника, который потерял контроль над собственным телом. В голове Ивана Антонович перепуганными белками скакали мысли, от которых леденела в жилах кровь.

«Писец котенку, судьбу не обманешь! Сейчас меня заколют, как кабанчика на бойне и освежуют. Парень, ты впал в ступор, очнись! Твою мать, почему руки и ноги не двигаются? Пистолет ведь рядом!»

Капитан Власьев схватился рукой за эфес и потянул из ножен шпагу. Лязгнула сталь и арестант обомлел. Ниже эфеса торчал только стальной кончик, сантиметров на десять, больше похожий на стальное шило, только плоское. Видимо, когда комендант скатился по лестнице, после удара кистенем, то ножны со шпагой ухитрился сломать.

«Повезло мне, ножик не шпага, можно попробовать отмахаться. Да очнись ты, убивать сейчас будут, пока ты клювом щелкаешь! Ты что не понимаешь, что тебя сейчас резать будут! О Боже!»

Обращение к Всевышнему помогло — скованность в теле пропала, а попавшая сзади табуретка придала Ивану Антоновичу сил — учили его, когда то этим предметом драться. Крепко схватив ее за сидушку, он направил ножки на капитана, чуть наклонив вниз — так легче перехватить руку противника, нанести удар тычком, или держать врага на удалении.

«Силен бродяга! Глаз выбили, а сознания не потерял и прет вперед как бультерьер. Видимо, велико желание меня освежевать. Главное — не получить клинком в брюхо, в восемнадцатом веке антибиотиков нет, и уровень у медицины пещерный. А мне нужно выжить!»

Капитан набросился, махая стальным «огрызком» — вот только выбранный Никритиным активный способ обороны был надзирателю не знаком. Шаг в сторону, ножки прошли над вытянутой рукой, и тут Иван Антонович резко повернул сидение по кругу. Сломать десницу не удалось, хотя и нанес травму — капитан взвыл, выронил эфес, который звякнул об каменный пол. И тут же бывший следователь перешел в атаку, выбросив вперед ножки, одна из которых воткнулась в разверзнутый криком рот.

Вопль тут же захлебнулся и перешел в протяжный стон — выбитые зубы и кровавые брызги окатили Ивана Антоновича. И вот тут голову захлестнуло страшной волной накатившего бешенства. Тот, «который внутри», вышел из ступора. В глаза плеснуло дикой яростью, и Иван Антонович сам, отчаянно матерясь, бросился в рукопашную схватку.

— Убью, мразота! Ушлепок!

Табурет раскололся от сильного удара об плечо оппонента, и в ход тут же были пущены кулаки. Удар десницей вышел на славу — челюсть офицера хрястнула, морду несостоявшегося убийцы перекосило.

— Получи фашист гранату!

Иван Антонович в бешенстве ударил капитана в пах ногой — тяжелый башмак попал в цель и офицер сразу скрючился от жуткой боли, тут даже плещущийся в крови адреналин не поможет. Жалеть врага никогда нельзя — Никритин начал натурально топтать поверженного надзирателя своими прочными туфлями. Наносил удары по лежащему на полу телу, чуть подпрыгивая, чтобы они стали убийственными.

Однако через минуту опомнился и затравленно огляделся. В глаза бросилась бойница — яркий проем, обжигающий глаза, которые он судорожно прикрыл ладонями. И посмотрел вниз, на большую каменную площадку — в груди тут же защемило.

На дверь привалился всем телом старик — руки лежали на задвинутом засове, под ногою пистолет. В Иване Антоновиче моментально проявился бывший следователь. Беглого осмотра за десять секунд хватило, чтобы понять, что тут произошло.

Видимопоручик Чекин, заходя в каземат последним, просто притворил дверь, или засов чуть «наживил», не засунув в паз полностью. А тогда от сильного встряхивания она могла и раскрыться.

Дальше цепь роковых случайностей. Ивану Михайловичу, после того, как он оглушил и связал надзирателя, нужно было убедиться, что дверь закрыта. Просто подняться по лестнице и тогда бы старик увидел отодвинутый засов. Но он предпочел вначале выпустить его из камеры — беспокоился изрядно за жизнь царя. А когда вернулся на площадку и подал знак, выбросив платок, то тут дверь открылась, и вошел капитан Власьев. Чутье у надзирателя сработало — почуял неладное.

Стычка между ними получилась короткой и яростной — отставной сержант словил пулю в грудь (ранение смертельное, тело мешком сейчас лежит), но успел ударить кистенем в глаз офицера и столкнуть того с лестницы. И уже умирая, задвинул засов на двери, перед охранниками, что прибежали на крик коменданта и подняли тревогу. Но этого хватило, чтобы дать шанс Ивану Антоновичу победить в схватке один на один с покалеченным «вертухаем». Если бы к тому пришли на помощь караульные с ружьями — то итог был бы закономерен, такое произошло уже раз в настоящей истории, в той реальности, где его не было.

«Что же так они ломятся, сердечные, ведь ясно, что им не откроют! Ну и пусть стараются — судя по выстрелам и диким крикам, в цитадели начался бой. Так что ждать осталось недолго».

По доскам сильно колотили, доносилась хриплая ругань — там пытались выбить преграду. Прогремел выстрел, и Никритин с изумлением увидел свинцовые брызги на каменной стене.

Пуля навылет пробила толстые доски!

— Все, капец — они сейчас засов измочалят, и ко мне ворвутся…

Договорить Иван Антонович не успел, из-за двери послышался шум, ругань, крики. Грохнул выстрел и тут же все смолкло. Стук в дверь почти вежливый — так стучат крайне обеспокоенные, взволнованные люди, переживающие за своих близких. Раздался голос, молодой и властный, с командными нотками:

— Государь, вы живы?! Прошу вас ответить! Ребята, ломайте дверь! Топоры сюда!

— Не надо ничего ломать, — буркнул Иван Антонович, — сам открою. Это вы, Василий Яковлевич?

— Я, подпоручик Мирович, ваше императорское величество! Цитадель взята, вы свободны, государь!

— Неправильно рапортуешь, подпоручик Лейб-Кампании! Так сразу ясно, кто ты есть по своему чину! Войдешь сюда один, с тобою пусть пройдет прапорщик Морозов с его людьми.

Иван Антонович отодвинул засов — дверь открылась, и труп отставного сержанта свалился на пол. На площадке столпились солдаты, лица разгоряченные, дыхание хриплое. Впереди офицер без шляпы, но в парике, молодой, в руке зажата окровавленная шпага.

— Вы ранены, государь?! Вы весь в крови! Живо лекаря!

— Пустяки, — отмахнулся Иван Антонович. И спросил:

— Как прошел штурм цитадели? Каковы потери убитыми и ранеными среди моих лейб-компанцев? Сколько врагов вы сами убили? Арестован ли прежний комендант Шлиссельбурга?

— Не знаю, ваше величество, — офицер растерялся. — Я сразу сюда побежал, в башню…

— Назначаю тебя комендантом! Полчаса тебе, чтоб посты везде выставить в крепости и порядок навести. Трупы собрать! Раненых в лазарет! Всех Катькиных назначенцев под арест! И жду тебя с детальным рапортом, подпоручик Лейб-Компании, где я капитан! Здесь остается прапорщик Морозов и его люди, что служили мне в «секретном каземате»! Остальным быть в распоряжении подпоручика Мировича. Из крепости никого не выпускать — никто не должен знать, что тут случилось! Выполнять!

— Есть, ваше императорское величество!

Через десять секунд на площадке остался стоять Морозов, которого он видел в лицо, и с ним трое солдат с белыми повязками на рукавах окровавленных и порванных мундиров.

— Благодарю тебя, Аникита, за участие твое для меня полезное. Пойдем вниз, тут светло, глазам больно. Возьми солдата, а вы, — Иван Антонович повернулся к двум караульным, что состояли в заговоре. — Тело Ивана Михайловича вынесете наружу. За меня живот свой сложил, спасая! И лекаря крепостного в цитадель позовите, пусть своими обязанностями занимается, раненых и побитых лечит.

Спустившись вниз по ступеням, посмотрел на распластавшееся по каменному полу, в лужах крови тело главного своего тюремщика. Тот застонал и дернулся — живучий, однако.

— Вот этих двоих в мою камеру! Топчан там разберите и оттуда вынести в галерею — через прутья уберите. Икону, лампаду и мебель сюда, места хватает. Капитана пусть лекарь посмотрит — он мне живым нужен. И прикуйте их к стене, там кольца есть, здесь цепи лежат. Кандалы надеть на руки, содержать как злодеев! На хлебе и воде — и так отожрались, меня объедая! Ничего — поголодать им полезно для здоровья. Да, вот еще — соломы им киньте по охапке — ни к чему от радикулита загибаться… Впрочем, вряд ли они его получат, не доживут просто.

Отдав распоряжения, Иван Антонович внимательно посмотрел на стоявший шкаф — там был ответ на многие интересовавшие его вопросы. Как минимум час еще нужно было находиться именно здесь — тут намного светлее, чем в каземате, глаза должны потихоньку привыкнуть…

Глава 12

— Незачем к словоблудию прибегать и чины раздавать направо и налево! Скромнее надо быть, подпоручик Лейб-кампании, скромнее! Так что твой подложный манифест от имени императрицы Екатерины Алексеевны, как и приказ к командиру Смоленского полка полковнику Римскому-Корсакову, с производством оного в чин генерал-майора, ожидает совсем иная судьба. Как и все иллюзии, что не выдерживают проверки суровой правды жизни. А выглядит это вот так красочно, посмотри.

Император сунул два листка в пламя свечи, и они загорелись. Иоанн Антонович держал их кончиками пальцев и в самый последний момент бросил на пол — пламя вскоре пожрала бумагу, и погасло, оставив горсть пепла, растертую царским башмаком.

— Перевороты не так устраивают, мой молодой друг. Маршировать под барабан и при развернутых знаменах — наивно, Василий Яковлевич, очень наивно. Выполни вы план, что тут придумали — жизнь была бы коротка. Дело в том, что, прежде всего, нужно знать тех, кто недоволен правлением Екатерины Алексеевны — вот на таких людей и стоит опираться. А те, кто имеет от царицы плюшки и пряники — особенно опасны.

Иоанн Антонович усмехнулся, губы гневно сжались. Подпоручик мог только молчать — столь жестокого афронта Мирович еще не получал в жизни. И совершенно справедливо, по делу — государь теперь представлялся офицеру не как несчастный узник, его ровесник по прожитым в этом мире годам, а мудрым правителем, что пережил на своем долгом веку тысячи событий. А может быть все дело в том, что императоры есть особая порода, и наделены знаниями от рождения. А тут еще ежедневные страдания в тюрьме, растянутые почти на четверть века.

За полчаса назначенный комендантом Шлиссельбургской крепости подпоручик Мирович успел многое — усилил посты на стенах, посадил бывшего коменданта Бередникова и двух его офицеров под караул, отобрав шпаги и предварительно связав по рукам и ногам, хотя майор слезно просил дать ему оправдаться перед государем-императором.

Затем загнал всех крепостных служителей в цитадель — бой с охраной «секретного каземата» оказался неожиданно кровавым. Лейб-кампанцы потеряли трех солдат убитыми и пятерых раненными, причем двоих тяжело — пулями в грудь и живот — до утра не доживут. Священник из церкви Иоанна Предтечи сам пришел соборовать несчастных.

А вот охрана «секретного каземата» полегла полностью — дюжину солдат с капралом перебили в ожесточенной схватке, добив даже раненых в ярости — те сопротивлялись и попытались убить царя. Офицерский денщик поднял руки, хотел сдаться в плен, но был заколот штыками.

Мирович сам не ожидал столь кровавого итога штурма, первого боя в его жизни. Одно плохо — не с врагами сражался, а своими. Хотя какие там наши — где солдаты, а где служители Тайной экспедиции, с которой многие прямо жаждали поквитаться за все «хорошее». Это заведение, меняя разные названия — Преображенский приказ, Тайная розыскных дел канцелярия и, наконец, нынешняя Тайная экспедиция — было настоящим пугалом для всех, кто с ней имел несчастье повстречаться.

Однако государь хмуро выслушав рапорт, бросил крайне загадочною фразу, сильно задумавшись — «а ведь прошлый раз был цирк, за время перестрелки даже раненных не было с двух сторон — быстренько зарезали узника и тут же сами сдались. Ночью ожидали видимо, нашелся тогда доносчик. А кто тогда изменником стал?»

— Так, Василий Яковлевич, мы сейчас с тобою этим шкафчиком займемся, много чего там интересного найдем. А потом наружу выйду, солнце к закату клонится, смотреть можно будет. Я же долгие годы сижу в подземелье, все при свечах. Неба голубого не видел, свежим воздухом не дышал. Вонью пропитался насквозь — в баньку бы сходить…

— Баню вам, государь, Мария Васильевна заранее протопила, сегодня ведь суббота, офицеры должны были мыться с семьями. А так она ваша полностью, первый парок отведаете, — Мирович говорил осторожно, старался не морщиться и не крутить носом — от царственного узника шел смрад вечность немытого тела. И вообще весь каземат пропитался миазмами насквозь — даже тут долго находиться было невозможно, а в самом «секретном каземате» просто жутко. А ведь государь там долгих восемь лет провел, страдая от мучений, холодом и гладом томим.

Посмотрел он сам на камеру — там прапорщик двух надзирателей на царском месте поместил, лежат и гремят цепями — темнота стоит по углам, свеча одинокая тьму прогнать ее не может. От «нужного ведра» несет премерзостно, на каменном полу охапки прелой соломы. Тут и здоровый человек месяц содержания не выдержит!

— Впрочем, читать завтра при свете лучше. Вели шкаф целиком перенести. Где мне помещения подготовил?

— В комендантском доме, государь! Мария Васильевна сейчас комнаты в порядок приводит, с женами офицеров!

— Молодец она. Мне записки сюда писала, помогала всячески, обстирывала — такое участие не забуду до конца жизни. Деда сегодня потеряла, тот мне жизнь спас, живот свой положив!

— Оплакала его уже, слезы вытерла — сказала, что рада вашему спасению, и умереть не страшно, — Мирович внимательно посмотрел на царя, но тот лишь кивнул. А потом глухо приказал:

— Иди, распорядись — коменданта сюда под конвоем привести, связанного. За ним двух офицеров, но так, чтобы они друг друга не видели именно здесь — по одному сюда таскайте. Привели-увели и нового. И пусть батюшка церковь приготовит — немедленно мне присягу учините! Смотри, тех, кто мутить начнет — сразу под караул, а потом повесим! Иди, времени и так немного, тратить его напрасно нельзя…

Мирович быстро поднялся по лестнице, вышел из каземата — в башне на площадке стояла пара караульных с прапорщиком. Спустившись по лестнице, вышел во двор и отдал распоряжение капралу Миронову — его солдаты держали под арестом офицеров. А сам стал ожидать их прихода, вдыхая свежий воздух и вытирая глаза платком — от царящего внизу чудовищного смрада у него навернулись слезы…

— Вот в таких условиях я прожил здесь восемь лет, майор. За что вы со мной так обошлись жестоко! Ты что не знал, кого здесь под караулом держишь?! Почто меня по твоему приказу истязали бесчеловечно!

От гневного выкрика Иоанна Антоновича отразилось эхо от каменных стен, а и без того бледный комендант стал лицом совсем белым, без единой кровинки. Но держал себя в руках, опустился на колени медленно, с достоинством, склонив голову. Отвечать стал твердо:

— За «секретный каземат» ответ не мне держать, государь. Приказано еще царицей Елизаветой Петровной блюсти во вверенной крепости Шлиссельбургской порядок. О том кто содержится здесь, не знал год, пока солдат караульный в бане прачке не проговорился. Лишь тогда я все понял, но не мешал людям из Тайной экспедиции, что охрану здесь несли, с гарнизонными бабами там ночами встречаться. Знал, кто вам, ваше императорское величество, одежду постоянно стирает, а потому и не мешал, и о том не доносил в столицу, как приказано! Но о муках ваших не ведал — можете мне голову рубить, но не знал, чужая на то вина!

— Заново мне присягнешь… Ах, да ты тогда молод был, лет десять поди было, когда я на престол державы Российской по праву рождения царского взошел. Али меньше?

— Тринадцатая весна исполнилась государь, не присягал я тогда еще, в возраст нужный не вышел.

— Сегодня присягнешь, тогда вновь комендантство свое от подпоручика обратно примешь. И помни — изменишь, не только голову потеряешь, семью твою в это узилище прикажу бросить. Верность сохранишь и полезен будешь мне и державе нашей, возвышу. Иди, посмотрю на дела твои! Руку целовать не дам, грязен я больно от бесчинств опричников Катькиных. Надо же — всю казну державную на полюбовников своих извела, денег ей не хватает. Да знаю я все, майор — люди верные в Петербурге давно о многих делах весточки шлют. Так что иди — надеюсь на тебя!

Неожиданно Бередников сам схватил царскую длань, прижался к ней губами. И произнес торжественно:

— Верно служить буду, не пожалеешь, государь.

— Тогда отпиши, не мешкая, в форштадт Шлиссельбургский командиру полка Смоленского Римскому-Корсакову. Чтобы он в крепость прибыл незамедлительно с майором и двумя офицерами следствие вершить. Подпоручик Мирович, полковой адъютант, напился пьяным, в буйство впал и убил двух своих солдат, что в пьяном виде себя предерзостно вели, хуля своего офицера. А так как дело сие в крепости случилось, под твой надзор поставленной, то вершить следствие немедленное вам совместно, чтоб о том в Петербург военной коллегии донесение отправить. И лучше отправить на смену новую команду солдат, к прежней полуроте, за буйство непотребное доверия больше нет. Все ли ты понял правильно, господин майор?

— Понял, государь. Немедленно отпишу. Только послание это капралу из команды Смоленского полка отвезти нужно. На вопросы скажет, что сам лично не видел, а пусть только торопит своего полковника. Скажет, что дело важное, и капитан Власьев из «секретного каземата» требует следствие быстро провести, ибо хочет отправить донесение в Тайную экспедицию самому графу Никите Ивановичу Панину.

— Соображаешь, господин подполковник. Да с колен поднимись, чай не перед иконой. Иди, службу правь — Мирович сдай пост коменданта обратно — тут правильный начальник. А веревки я сам развяжу — теперь доверие мое к тебе есть. Нет вины на тебе за мучительства надо мной учиненные по приказу самозванки…

Глава 13

— Сюда, государь, присядьте на лавочку. Теперь повязку с глаз снять можно — окошко я занавесила, а света две свечи всего. Сейчас повязку сниму, глазами все посмотрите. Это сколько же лет солнца яркого не видеть, вот очи ваши заболели. Ничего, царь-батюшка, скоро глаза ваши попривыкнут, легче им станет на свет белый глядеть.

Девичий голосок журчал, как весенний ручеек — так умела говорить любящая его жена — слова зачастую непонятны, словно переплетенные друг с другом, а интонация даже не успокаивала, убаюкивала. И слабость накатила — все переживания дней словно свалились с плеч, исчезла не только тяжесть, но и последние силы что ее выдерживали.

— Сейчас я тебя раздену, царь-батюшка, уж больно запашок нехороший каждый раз от исподнего твоего шел, когда стирала. Ты же за эти годы и в бане то ни разу не был, поди?

— Да какая баня, Мария Васильевна? Я таз с горячей водой только один раз токмо узрел, когда слезно у мучителей моих выпросил. А о бане слышал только, а в мире этом вообще не мылся, — здесь Никритин не солгал ни единым словом — в этой новой для себя реальности он действительно ни разу не был в бане. Только о ней мечтал все эти дни — противно ощущать собственную кожу, словно вечно грязную и порядком завшивевшую одежду. Хотелось ее отодрать и бросить.

Ловкие девичьи пальцы сняли с него повязку — в глаза бросилось пятно оранжевого цвета, то горела свеча в подсвечнике. Потом стал заметным просвечивающийся прямоугольник окошка — было чуть светлее, чем в его вечно темном и мрачном каземате. Но когда девушка стала расстегивать на нем пропахшую смрадом одежду, то Иван Антонович легонько отстранил ее пальцы и негромко произнес:

— Я сам, Мария Васильевна — грязный сильно, еще от меня вшей поймаешь. Перебегут на тебя, проклятые, не заметишь!

— Не смогут, государь. Волосы прикрыла, а с рубашки скатятся. А вот одежду вашу сейчас в портомойню отнесут, но, тебе, государь ее лучше не носить никогда — запах нехороший не отстираешь. Тут для тебя все новое лежит — я полгода тому назад сама все пошила, размеры ведь у меня были. А дедушка Иван Михайлович ткани купил…

Девушка всхлипнула, горе все же прорвалось. Иван Антонович прижал ее к себе, взяв за плечи одной рукой, второй погладил по платку, что прикрывал ей голову. Пигалица, лет пятнадцать, но в этом столетии люди считались уже взрослыми.

— Он за меня живот положил — на всю жизнь запомню. А ты будь спокойна — никому тебя в обиду не дам! И где тут мыться и парится?

Маша отстранилась, вытерла слезы, и, открывая низкую дверь, негромко, но строго произнесла:

— А вот париться, царь-батюшка, тебе нельзя, так — погреться хорошо и отмыться. Садись на лавку и грейся, а я тебе волосы вычешу, потом их ромашкой и травами вымывать будем — изведем вшей подчистую. Голову только пригни, государь, о притолоку ударишься.

В лицо ударил горячий воздух, сразу стало комфортно. Действительно, баню протопили хорошо, но не для жара, от которого кожа огнем горит. Тут было комфортно. Сев на лавку, он осмотрел небольшое помещение, почти тех же размеров баньку, что сам себе поставил на даче в ином времени, в эпоху развитого социализма.

Значительную часть занимала печка — в нее вмуровали массивный железный котел для воды, судя по звукам — она начала там потихоньку бурлить. Широкая полка из толстых досок у самой стенки — лежанка, рядом, но ниже, одна узкая полка — на ней битком стоят кадушки и тазики, парящие одуряющими запахами — трав не пожалели, как и веников. Последние в трех емкостях торчат, что твои солдаты в строю.

— Садись на лавочку, государь, сейчас вычесывать тебя буду! Потом голову в семи травах мыть!

Иван Антонович уселся на лавку, Маша зашла со спины и гребнем стала расчесывать его длинные волнистые волосы. То ли эта процедура, от которой прошел нестерпимый зуд на голове от укусов насекомых, то ли приятный для тела жар в баньке — но его немного сморило. Он просто отдался в полную власть ее сильным, но нежным пальцам. Сколько времени прошло, даже не осознавал.

Но то было блаженство для тела и души, расслабившихся в тепле, под нежными касаниями прелестного создания, что снилось ночью, и оказавшейся гораздо лучше тех мечтаний и сотворенного во мраке подземелья образа. Но мозг держал эмоции в стальном захвате — расслабляться нельзя, как правильно говорится — еще не вечер!

Через пару часов будет самая важная встреча с командиром Смоленского полка полковником Римским-Корсаковым, причем неизвестно чем она окончится. Если он окажется строптивцем, то придется дать приказ на убийство, и завтра самому приводить к присяге полк. Без этого вся затея с освобождением или фарс, либо предсмертные конвульсии — а ему надо выжить в этом мире любой ценой!

«Нужны хотя бы три полка пехоты с артиллерией. Екатерина сейчас в Риге — имея тысяч шесть пехоты можно двигаться на Петербург. Вот только где взять эти самые штыки? Полки сейчас в большом некомплекте, после войны с пруссаками пошел «откат». С рекрутов в первое время теряется до трети — бегут, уходят в леса разбойничать, умирают от плохой еды, болезней и муштры. Нет и генерала толкового — кто сейчас Катьку ненавидит и пользуется в армии популярностью, или хотя бы авторитетом? Вспоминай голова, шапку новую куплю!»

Иван Антонович думал с отрешенным лицом, а девушка промыв в третий раз его голову отваром, принялась обычным лыком, но только обильно намыленным, оттирать его грязное тело. В пламени свечи было хорошо видно ее сосредоточенное лицо, Маша, прикусив губу, тщательно оттирала кожу. Силенок у девушки хватало, но процедуру терки она проводила достаточно бережно, любя, что ли.

Взгляд Ивана Антоновича постоянно натыкался на соблазнительные изгибы и восхитительную тугую грудь с крупными сосками, что походили на спелую вишню, достоинство которых все больше подчеркивала мокрая рубашка, прилипшая к юному телу. Миленькое, чуть посыпанное веснушками, личико с алыми губками манило — с такой обворожительной, пусть и неписанной красавицей, хотелось самозабвенно целоваться.

Но разум настолько интенсивно работал, что даже эмоциональных порывов не было, что порядком удивляло. Все же молодой организм распирали силы, но тут «реципиент» вел себя исключительно спокойно, будто хорошо сам понимал, что сейчас этому не место, и нужно потерпеть хотя бы до середины ночи, но лучше еще пару дней.

В том, что девушка сама жаждет его, сомнений не было — Ивана Антоновича сразу потянуло к ней. Эмоции лишь чувства, они хороши всегда, когда есть. Но если накладываются на трезвый расчет, то становится намного лучше. Молодое тело яростно требовало женщины и любви — а тут все под рукой — любящая, преданная, заботливая, нежная и ласковая, и что немаловажно — девственница, никогда не знавшая поцелуев и охваченная чувством первой любви к сказочному принцу, которого она вырвала из подземелья. Заплатив за его спасение страшную цену — смертью близкого для нее, единственного родного и любящего человека.

Так что отдаст себя без остатка, сгорит в обжигающем пламени первой любви к нему. Вернее, к образу, который сама творила многие месяцы, стирая его смрадную одежду.

Ему нужна именно она, причем не меньше, чем ей он сам. Слишком много забот она может на себя принять на свои хрупкие, но только на вид, но на самом деле крепкие плечи. Разделить с ним тяжелейшую ношу, ее не смогут подкупить или запугать, она будет преданна до смерти, и не испугается любой угрозы. И не дура, Машенька далеко не глупышка, есть у нее вполне определенный образовательный уровень, вполне достойный и достаточный для этого времени.

Теперь Иван Антонович лежал на широкой полке — девушка терла его распаренными вениками, именно терла, не хлестала. Свежий запах дубовых листьев стал кружить голову и будоражить кровь, особенно в тот момент, когда самая желанная для него прикоснулась, случайно или намеренно, он так и не понял, к его плечу своей грудью. Потребовалось страшное усилие воли, чтобы сдержать вспыхнувшие сухим костром эмоции «реципиента», и тут сильно помог ушат холодной воды, которым щедро окатили его, смывая лишнюю теплоту прогретой кожи.

Не время сейчас предаваться любовным мечтаниям!

Не время и не место, ждут иные дела, которые могут оказаться смертельными для многих. И от этого никуда не денешься, если не пролить немного чужой крови вовремя, то враги могут выпустить из жил на сырую землю чересчур много вашей собственной крови…

Глава 14

— Что же происходит, хотел бы знать, — полковник Римский-Корсаков в полном раздражении, тихо пробормотал себе под нос. Но ругался, стараясь чтобы его не услышали, сидящие рядом в баркасе офицеры. Не нравились ему загадочное игры, что начались в последнее время с буквально навязанным ему адъютантом подпоручиком Мировичем.

Вопросыросли как снежный ком, а ответов на них не было. В конце декабря прошлого года шеф полка генерал-аншеф Петр Иванович Панин в разговоре попросил назначить новоиспеченного по решению самой императрицы подпоручика полковым адъютантом. Понятное дело, что отказать своему покровителю, от которого зависело прохождение по службе, Александр Васильевич не мог. Так и попал на эту должность выходец из Малороссии, крайне подозрительный уже тем, что его родственники были сосланы в Сибирь как изменники, а владения их влиятельной на Украине фамилии были конфискованы в казну.

Два часа назад из Шлиссельбургской крепости, куда от его полка каждую неделю должен выставляться караул из трех капральств под начальством офицера, прибыл капрал Кренев, а с ним солдат, с письмом от коменданта майора Ивана Бередникова. От известия, что солдаты его полка в пьяном виде были убиты столь же нетрезвым адъютантом, волосы встали дыбом. Так вляпаться по службе, да еще по чужим афронтам, он никак не ожидал. А что спрос будет именно с него — этого следует ожидать.

Молодой тридцатипятилетний полковник напряженно размышлял о том, какую интригу хотят провернуть у него за спиной братья Панины, старший из которых, получив графский титул, не только вел внешнюю политику империи и был воспитателем наследника престола цесаревича Павла, но и главой страшной Тайной экспедиции. И вся штука в том, что в Шлиссельбурге в «секретном каземате» находился таинственный узник, имя которого Римскому-Корсакову только недавно стало известно — Иоанн Антонович, третий этого имени, бывший император и самодержец Всероссийский, свергнутый с престола 23 года тому назад в малолетнем возрасте.

Он прекрасно помнил те холодные дни, когда в столице пронеслась молнией новость, что царевна Елизавета взяла власть в свои руки. Но в то же время, ему тогда, еще мальчишке, стало очень жалко годовалого ребенка, по несчастной судьбе занимавшего императорский престол. И потому все эти полгода он напряженно гадал, что именно хотят проделать втайне ото всех братья Панины — убить в каземате «безымянного узника» или освободить его, возведя на державный трон.

Убийство выгодно в первую очередь императрице — формально немка не имеет никаких прав на престол, пока жив хоть один мужчина императорской фамилии. Но Петр скончался после переворота 1762 года при крайне подозрительных обстоятельствах — о том втихомолку болтал весь Петербург, виня в убийстве братьев Орловых, фаворитов Екатерины. И если заключенного в подземелья Шлиссельбурга неожиданно настигнет непонятная смерть, то «матушка-царица» вздохнет спокойно.

Выгодно ли это Паниным?

Несомненно!

Они воспитатели Павла, и случись что с самой царицей, то их воспитанник займет престол. Могут ли они устроить Екатерине Алексеевне «геморроидальные колики»? Нет, переворот провести не смогут, сил таких за ними нет — Римский-Корсаков на этот счет имел верные сведения. Благо влиятельные родственники рано умершей матери, дочери первого шталмейстера Российской империи Кошелева, всегда выручали его. Всячески продвигали по военной службе, на которую записали его малолетним, пользуясь связями в Военной коллегии. Отчего он к своим 35-ти годам получил под командование заслуженный Смоленский полк. К тому же супруга была княжной Волконской — ее родня тоже была очень влиятельной и также заботилась о зяте. Вот только здесь все родственники помочь ему были не в состоянии. Приходилось просчитывать ситуацию самому.

Панины могут подстроить дело так, что виновной в смерти Иоанна Антоновича останется императрица. Ославить ее, вызвать недовольство знати (убийство двух императоров, действующего и бывшего отнюдь не шутка), и оставить не императрицей, а лишь регентшей, одной из трех — а среди них одно место уже закреплено за графом Никитой Паниным.

Возможен ли такой вариант?

Без сомнений, да!

А вот освобождать Иоанна они не станут — зачем менять шило на мыло, помешавшегося узника на вполне здравого цесаревича, возле которого постоянно находится старший брат.

Устроить побег и вывезти за границу?

Вполне реально. Имей король прусский или цезарцы такой козырь в руках — то партия может быть разыграна и начнется новая Смута. Ведь новой императрицей недовольны многие, особенно те, кого она отстранила от власти. Да еще сторонников той же императрицы Анны Иоанновны немало осталось — недаром Елизавета Петровна не рискнула отдать приказ о тайном умерщвлении малолетнего царственного узника.

Сплошные загадки — ухо держать надо востро, ибо за все в ответе будет он, и обвинение одно предъявят. Почему не обеспечил надежный караул в Шлиссельбургской крепости?

За судьбу которой, как не крути, отвечают сразу трое — комендант Бередников, он, как командир полка, и капитан Власьев из Тайной экспедиции, что главный в цитадели, где «каменный мешок» Иоанна Антоновича, которого он не удосужился видеть, и никогда не узрит собственными глазами, но о его злосчастной тайне ведает…

Шлиссельбургская крепость приближалась с каждым дружным шлепком весел — три баркаса, набитых людьми, были уже совсем рядом. От форштадта с левого рукава Невы до приземистых стен и башен меньше версты расстояния, так что плыть недалеко. И вскоре лодки уткнулись в пристань, находящуюся между двух башен.

— Майор, — обратился Александр Васильевич к командиру второго батальона, стройте солдат, ведите их на плац для принятия караула. Я к коменданту — надо выяснить вначале подробности случившегося. Прапорщик Замятин следует за мной, а поручик Данилов остается с новой сменой. Вы сопроводите баркасы с прежним караулом обратно.

— Так точно, господин полковник, — секунд-майор Кудрявых был опытным офицером и на него можно было смело положиться в любой ситуации. Старый служака, проверенный, из нижних чинов в офицеры вышел, поймав прошитый серебристыми нитями шарф.

Александр Васильевич быстро пошел к воротам Государевой башни, не ответив на приветствие солдат в карауле. Он был раздражен — завтра день полка, а он вынужден разгребать все то безобразие, что натворил его адъютант, навязанный генералом и «обласканный» императрицей. Причем дважды — вначале получив от нее вне всякой очереди чин, а потом в полковую канцелярию пришел из Сената ответ на его челобитную о возвращении двух усадеб. Хлесткий наотмашь ответ — «изменникам императора и России владения не возвращают».

У дома коменданта полковника ожидал гарнизонный офицер, который молча сопроводил его до знакомой двери. Открыв ее, Александр Васильевич удивился — за столом сидел незнакомый офицер с землистым лицом, смертельно бледным, будто не видевшим никогда солнечного света — а ведь стоит лето, и лица у всех загорелые. Мундир на нем армейский, шарф обычный, позументы идут по обшлагам и камзолу серебристые, а таких не предусмотрено регламентом. Но изумление вызвало не это, а стоящий навытяжку майор Бередников, к которому и обратился Римский-Корсаков:

— Вы мне объясните, что происходит, господин премьер-майор…

Договорить полковник не успел, так как был перебит властным голосом незнакомца:

— Сейчас я вам все объясню! Идите, господин подполковник, я доволен вашей службой! Передайте это гарнизону!

— Немедленно передам, ваше императорское величество!

Бередников покинул кабинет, прикрыв за собой дверь, чуть кивнув и поощрительно улыбнувшись оторопелому полковнику. Однако Александр Васильевич моментально понял, что случилось на самом деле в крепости. Мирович освободил из «каменного мешка» Иоанна Антоновича, вот потому у сидящего за столом такой странный цвет лица. И мундир надет не форменный, но цари выше регламентов и условностей.

— Вижу, вы не удивлены моим видом, полковник? И знаете, кто я на самом деле? И какое задание выполнил сегодня в цитадели подпоручик Мирович? Впрочем, он ныне не в вашем Смоленском полку числится под командой, а в том же чине состоит в Лейб-Кампании, где я капитан. Так что вы ответите на мои вопросы?

— Вас освободили силой из «секретного каземата», государь. И это плод заговора, о котором не знали ни царица, ни граф Панин, хотя покровительством последнего умело воспользовались те, которых я пока не знаю. Но их тайный заговор в вашу пользу увенчался полным успехом… Ваше императорское величество!

Александр Васильевич склонил голову. Полковник прекрасно понял, каково ответа от него ждут. И если он будет придерживаться присяги, данной царице, то его убьют. И сделают это по приказу человека, с холодной жестокостью в глазах, стоящего сейчас перед ним. Вряд ли многолетнее пребывание в узилище наполнило его христианскими ценностями, что врагов нужно возлюбить всей душою. Скорее всего, совершенно спокойным тоном он отдаст приказ их убить. Да, заговор свершился, и у него нет выбора. Или признать нового — «старого» императора, или быть заколотым или застреленным прямо здесь — недаром за шторой стоит человек, а из-за края большого шкафа торчат солдатские башмаки.

Александр Васильевич преклонил колено перед монархом, в знак полного признания его высочайшей власти, и медленно вытащив стальной клинок шпаги из ножен. На вытянутых руках протянул его Иоанну Антоновичу, что спокойно смотрел на это действо.

— Я буду служить вам честно, не жалея сил и живота, ваше императорское величество! В том залог моя шпага!

Глава 15

— Господа, раз вы приняли присягу на верность моему императорскому величеству, то я специально провел вас в то место, где провел долгие восемь лет жизни. Вот здесь лежала стопочка книг, по двум из которых я выучил немецкий и французский языки. Самостоятельно, без чьей-либо помощи — откуда же мне было ее получить в этом узилище?!

Иван Антонович обвел взглядом, ставшее чуть ли не родным узилище, снова вернувший первоначальный вид. С двумя изменениями — все осталось на местах, включая мебель и икону на стене. Только вместо топчана высилась большая охапка соломы, возле нее живописно лежала цепь, да оконная ниша за несколько часов была заложена кирпичом, почти до верха, где была оставлена продушина.

Временных обитателей, капитана Власьева и поручика Чекина, перевели в старый «секретный дом», где в свое время находились в заключение несколько знатных узников, одними из которых была жена царя Петра Первого Евдокия из рода Лопухиных, и его родная сестра по первому браку отца — от «ненавистного семени Милославских». Там еще оставались десять «свободных мест» для новых узников. Именно на фундаменте этого здания построили в 1796 году ту тюрьму, которую видел при своем посещении Шлиссельбургской крепости Иван Антонович, испытавший там, в 2021 году очередной приступ инфаркта, оказавшийся для бывшего следователя последним. Но по воле судьбы и шагом в новую жизнь…

Он подошел к иконе и принялся молиться, привычно, но уже с брезгливостью вдыхая затхлый воздух каменного узилища, которым дышал столько лет. Римский-Корсаков и Кудрявых начали молиться вместе с ним, неимоверной силой воли стараясь не показать императору, которому они присягнули в церкви полчаса тому назад, свое отвращение к сему месту пребывания. Однако Иван Антонович видел на их лицах тщательно скрываемый страх — офицеры испуганы открывшейся перед ними картиной «каменного мешка», и очень бы не хотели в нем находиться.

«Вы поняли прекрасно, господа, сию наглядную агитацию — всех моих врагов, главная из которых царица, ждет вот такое наказание. Как и предателей — участь изменников будет особенно страшна — недаром вы коситесь на железную цепь. Вот только вы ошибаетесь — эта камера для них приступ гуманизма, по накопившемуся счету расчет будет совсем иной по долгам, за мной не заржавеет!»

— Вот так то, господа, но теперь я отсюда выхожу и больше сюда никогда не зайду! А потому возьмите, Александр Васильевич лампаду, а я сниму икону — она мне помогла не только выжить в этом аде, но и обрести спасение, многому научится и прозреть…

«Пусть ломают головы и сделают правильные выводы, надо только их окончательно протомить в ожиданиях», — Иван Антонович поднялся по каменным ступеням и открыл дверь в башню — на площадке стоял караульный. Спускаясь вниз с офицерами, он услышал за спиною скрежет засова — солдат закрыл дверь в обиталище, теперь оно будет долго пустовать, покуда он сам жив на этом свете.

— Ваше императорское величество, какие будут указания?

Во дворе цитадели его поджидал назначенный комендантом цитадели прапорщик Морозов, проявивший за эти часы удивительную расторопность. Везде стояли посты (десяток солдат был отобран им лично из присягнувшего пополнения, прибывшего с Римским-Корсаковым на остров), во внутренней тюрьме при двух арестантах постоянно находился один из проверенных охранников, что участвовал в его освобождении. А сам новоиспеченный комендант уже раздобыл где-то офицерскую форму со шпагой, шарфом и шляпой, видимо, трофейные — от Чекина наследство.

— Выполнять все мои прежние распоряжения, господин прапорщик. И вот еще что — вы со своими солдатами принимали самое деятельное участие в моем освобождении, открыв ворота. А потому, чтобы не было отставания от чинов моей Лейб-Кампании, что на два ранга выше гвардейского положение имеет, жалую тебе… секунд-майорство! Верных мне охранников, твоих подчиненных, произвожу из солдат в прапорщики!

— Рад служить, вашему императорскому величеству!

Лицо Морозова выражало самую искреннюю радость — ведь позавчера еще он был самым обычным капралом, пусть имеющим принадлежность к Тайной экспедиции. А тут стартовал по чинам вверх, как ракета с площадки Байконура. Однако и лица Римского-Корсакова с Кудрявых неожиданно просветлели — считать оба офицера умели прекрасно, и быстренько сложили два плюс два (преимущество гвардейцев перед армейскими, плюс такой же перевес чинов Лейб-Кампании над гвардионцами).

Потому у них выходило, что подпоручик Василий Мирович, столь успешно провернувший сию операцию по освобождению царственного узника, особа не генеральского ранга, как во времена царицы Елизаветы Петровны, всего лишь армейский по чину премьер-майор. Досадно, конечно, от лицезрения чужой карьеры, но не так обидно — все же они служили не два года, как бывший адъютант, а чуть ли не в десять раз дольше.

«Не хрен их баловать чинами, я им не «веселая царица» Елизавета. И так прямо офицерская рота белых времен гражданской войны с красными получилась. Вот только в прежнем качестве лейб-кампанцы мне не нужны! крайне необходимы гвардейские сержанты, что приказ императора Петра выполняя от и до, могли любого губернатора на цепь посадить. Щепотьев фельдмаршала Шереметьева строго контролировал, смерти в бою не убоялся — вот такие верные как псы люди мне нужны».

— Так, Аникита Серафимыч, примите иконку чудотворную и лампаду — отнесите их лично в мои комнаты и передайте камер-фрейлине Марии Васильевне, — произнес Иван Антонович, и, посмотрев на удивленные лица офицеров, пояснил:

— Если бы не помощь от Марии Васильевны, дочери малороссийского дворянина шляхетского достоинства, то я бы не вырвался на свободу. Она стирала мою одежду, а на изнанке писала все то, что мне передавали записками из Петербурга верные еще царице Анны Иоанновны люди. И от присяги, мне данной, не отказавшиеся. Сохранившие свою клятву в тайне ото всех в своих преданных сердцах.

«Побольше мистификации — в заговор они поверили целиком и полностью, видя его положительный результат. А потому необходимо использовать их связи «втемную», чтобы не поняли, что «король голый». Глядишь, и на кривой козе объедем», — мысли текли размеренно, пока все у него получалось, как он наскоро запланировал.

Вариантов практически не имелось — предстояла жесточайшая драка за власть, или смерть — второй вариант был куда вероятней, сейчас позиции Екатерины Алексеевны были гораздо предпочтительней, чем его собственные. Но это пока — если не терять время, то условия можно подравнять, а силушки накопить даже намного больше.

— Вы ведь женаты на княжне из рода Волконских, полковник, — не спросил, а утвердительно произнес Иван Антонович. — Передайте супруге мою нижайшую просьбу прибыть в Шлиссельбург на пару дней — мне требуется обучение манерам, принятым при дворе. Мария Семеновна прекрасно знает политес, так что предлагаю ей место первой и пока единственной статс-дамы. Таковы реалии положения, что существует ныне.

— Мы с женой вам преданны, государь. Завтра утром супруга с детьми, чадами и домочадцами будет в крепости, и служить вам будет верно и преданно, доколе будет в силах, — полковник Римский-Корсаков почтительно склонил голову.

«Все ты прекрасно понял — мне нужны заложники твоей преданности. Получив их от тебя по доброй воле, теперь придется отдариться, но так, чтобы ты еще сделал то, что я не в силах».

— Так будет лучше, Александр Васильевич, у вас не будет времени на дом — все как в походе. Завтра я проведу смотр вверенного вам полка. Более того, посылайте фурьеров с офицерами — пусть прочтут манифесты во всех воинских частях, что в окрестностях, вплоть до Новгорода. И сколачивайте бригаду, но лучше дивизию, вливайте в нее всех солдат других полков, которые работают на трактах и на канале. Проявите расторопность, я дам вам своих лейб-кампанцев фурьерами — сообщайте мне постоянно. Да, любого кто супротив меня выступит, доставлять в крепость под караулом, если невозможно, то карать самим, яко изменников. Да вот еще что, совсем забыл — статс-дама княжна Волконская по регламенту должна быть по супругу не меньше ранга бригадирского. Непорядку в делах не должно быть — а потому дарую вам за верность звание бригадира!

— Благодарю, ваше императорское величество, отслужу!

«Зарубку ты сделал — карьерой жене обязан, а она у тебя крайне честолюбива. А потому закину еще каштаны, пусть из огня для меня их таскают. Иного выхода выйти на сенаторов и знать у меня пока нет», — подумал Иван Антонович, и добавил главное. Ведь последние фразы в разговоре запоминаются больше и крепче всего сказанного.

— Напишите сами своим родственникам, как по отцу и по матери, семейству Кошелевых. И тестю письмо отправьте с оказией, да в Петербург родне супруги с Марией Семеновной немедленно отпишите о делах Шлиссельбургских. Они должны правильный выбор не только принять, но и другим в том содействовать…

Глава 16

— Гришка, ты откуда такой запыленный?! Случилось что в Риге? Да садись, не стой, вот кваса испей!

Старший из братьев Орловых Иван с удивлением смотрел на серый от пыли, когда-то белый с золотым конногвардейский мундир младшего на три года брата, благодаря которому все его четверо братьев вознеслись к престолу. А трон сейчас занимала Екатерина Алексеевна, всем им обязанная и помнившая об этом.

Гришка фаворит императрицы, ее любовник, что тут такого, надо прямо о том говорить. Обласкан царицей чином генерал-поручика, и генерал-адъютантским званием, кавалером обоих орденов империи — святого Андрея Первозванного и святого Александра Невского. А еще римским князем от цезарей пожалован, с титулом «светлости», и со всем потомством нисходящим. И это не считая прочих пожалований, чинов и должностей — действительного камергера, шпага ему вручена, бриллиантами усыпанная, подполковника лейб-гвардии Конного полка с шефством над оным получил. В графском достоинстве Российской империи пребывает. Как и все Орловы, впрочем — так отмечены братья, за активное участие в перевороте 1762 года, и в организации «геморроидальных колик», от которых вскоре скончался низвергнутый ими с престола царь Петр Федорович.

— От Риги скачу, с утра в пятом часу всемером выехали, только вдвоем добрались. От яма до ямы наметом шли — с дюжину коней загнал, остальных запалил. Но успел…

Григорий отхаркался, выплевывая серую вязкую массу на пол — ничего, лакей подотрет. И глотком выпил немалую кружку кваса. Братья жили по простому, этикетом не увлекались — вот еще ждать пока слуга бокальчик на подносе золоченом принесет.

— Так, понятно. Силен ты, братец, — Иван посмотрел на каминные часы, германских мастеров работа, баснословно дорогие — стрелки показывали десять вечера. За семнадцать часов дорогу осилил — по три десятка верст в час, с учетом седловки коней в ямах — наметом шли, безумно быстро, так фельд-егеря только могут скакать с царскими депешами.

— Говори, что случилось?

— Не знаю, случилось ли еще, но весьма возможно может через час произойти. Я офицера отправил к набережной — любую галеру царским именем брать. И еще моих конногвардейцев полуроту прихватить из первого эскадрона — верны «матушке», сам людишек перебирал. Письмецо одно мы получили утречком от Ивашки, что «безымянным узником» в Шлиссельбурге в «секретном каземате» сидит. И кто его так писать выучил кудряво? Узнаю — руки выдеру с корнем! Так слушай, сударик мой, о чем речь в том послании наглом нашей царице шла…

Рублеными фразами и своими комментариями, что на русском языке хорошо излагаются, но нигде писаться не будут, ибо бумага от стыда сама возгореться может, Григорий за пять минут изложил содержание пасквиля, что напугал так императрицу.

Иван только хмурился, да кулаки сжимал немаленькие — любили Орловы удаль и драку молодецкую, во всем Петербурге один на один их только поручик Шванвич побить мог. Но зато любые двое из братьев метелили дерзкого наглеца так, что тот едва на карачках ползал. Правда, раз впал Шванвич в неистовство и рубанул палашом Алексея, среднего брата, по лицу. Не убил, хорошо, но шрам остался страшный. Отчего «Алехан» (домашнее прозвище самого сильного из братьев), получил прозвище «Балафре», что на французском языке означает «рубец».

— Пожалуй, здесь ты прав, Гришка, хотя и непутевый, — Иван усмехнулся, а младший брат, несмотря на титулы и положение, даже не протестовал. В семье братья сохраняли жесткую иерархию, руководствуясь старинным правилом — «старший брат в отца место».

— Только не предусмотрел, что три десятка солдат подпоручик Мирович взбунтует, а у них фузеи есть, и патронные сумки не пусты. Так что весь эскадрон брать тебе нужно, да на пару галер посадить, и лестниц штурмовых с десяток — мало ли что там будет. С разных сторон ночью приступить и мятежников одолеть числом.

— Так они на радостях напиться могут…

— Дурные могут быть, и они напьются, но умных будет больше. Ты врага не спеши недооценивать. Пойду Алешку кликну, пусть с Федькой тебе помогут — и следствие младший скорое проведет, раз обер-прокурором Сената в должности состоит…

— Не надо, братец, все мы хорошо слышали, зала то пустая, а лакея отогнали, — раздался уверенный голос Алехана и он тут же подошел с младшим братом — оба молодые, широкие в плечах, брызжущие богатырским здоровьем, уверенные в себе силачи.

— Поторопился вызов свой отправить, Ивашка!

— Эта затея намного опаснее, чем заговор Хитрово! Права сего помешанного узника на трон весьма весомые. Может смута большая выйти — сами знаете как на «матушку-царицу» многие сейчас злобствуют. И взять их никак невместно сейчас.

— Ну да ладно!

— Я за галерами отправлюсь, помогу твоему конногвардейцу, а Федька лестницы штурмовые найдет и эскадрон твой шефский поднимет. Полчаса нам на все — отплывать нужно, до Шлиссельбурга супротив течения плыть часа четыре придется, не меньше…

— Лучше на конях идти, — вскинулся Григорий, и тут же прозвучал издевательский смех старшего брата.

— Пока оседлают и выведут, час пройдет. А там четыре часа рысью идти — коней эскадронных нельзя загонять, в отличие от почтовых. Потом баркасы в форштадте искать, лестницы штурмовые готовить — если мятеж начался, то без них никак. Лучше на галерах прямиком к стенам подвалить, да и кони при штурме не нужны!

Григорий замолчал, понимая правоту Ивана, а младшие братья быстро отправились по делам, принимая на себя хлопоты — Гришке и так досталось не в меру — семнадцать часов бешеной скачки.

— Мундир переодень, ленты с орденами накинь. И вот еще что, брат — в драку не лезь, если начнется. На просьбу Като плюнь и забудь — представь все Лешке. Пусть тот поспрашивает Ивашку вдумчиво, да заколет тихонько, чтоб никто не видел. Труп в Неве утопите… нет, нельзя — самозванцы и так лезут. Намедни четвертого «воскресшего Петра Федоровича» поймали — как поганки после дождика появляются. На этот раз какой-то мещанин новгородский с пьяна заявил, что он сам царь, «чудесно спасшийся». Кнутом посекли насмерть, чтоб дурь не сказывал. Так что бросьте этого Ивашку к мертвецам — и делу конец!

— Хорошо, так и сделаем. Только поесть надобно!

— Вон лакей с подносом идет…

Григорий быстро ел, рвал мясо руками, пил вино из кружки. Иван пил квас из кружки и тихонько говорил. Хоть зал и пустой, а слуги проверенные, но сейчас речь пошла о таких делах, о которых говорить лучше шепотом, и втихомолку, на глаза не попадаясь.

— Като замуж за тебя никогда не выйдет — наша знать этого не позволит. Они ее терпят как императрицу, но с престола вышибут как «графиню Орлову». Она с тобой даже морганатический брак заключить не сможет, все ее действия аристократы контролируют. Поодиночке они, тьфу, мы их всех передушить сможем, но если они объединятся, то сомнут нас в мгновение ока. Вот и Хитрово потому выступил, что поддержку чувствовал, пригрозив тебя убить, чтоб не смог жениться на царице. Намек это, Гриша, понятный, и ему мы внять должны. Сам понимаешь, что графский титул нам дан, чтоб наше стрелецкого прошлого грехи прикрыть…

Братья засопели — несмотря на все усилия облагородить прошлое рода и примазаться к Орловым, что шли от легендарного «мужа честна Льва», выехавшего из немецкой земли на службу князю московскому Василию Дмитриевичу, сыну знаменитого Дмитрия Донского, не удалось. Те Орловы их за родственников не принимали, считая самозванцами самого дурного происхождения, не имевших отношения к честному боярству и старым московским родам «жильцов».

А все потому, что предок был сыном боярским, его сын — их прадед — губным старостой, а дед стрелецким головою, подполковником. Иван Иванович участвовал в стрелецком бунте против царя Петра и после пыток приговорен к смертной казни — ему должны были отрубить голову на Красной площади перед глазами царя Петра, что любил не только смотреть, но и собственноручно участвовать в подобных «забавах». Шутки про «царев топор» таковыми не являются — владел им Петр Алексеевич просто виртуозно, недаром смог добиться того, что стали его называть «царь-плотник». Всем известно, какой главный инструмент у плотника!

Иван Орлов поднялся на эшафот, и, подойдя к плахе, отодвинул ногою отрубленную голову стрельца. Сказал Петру — «Отодвинься, государь. Здесь не твое место, а мое». Царь захохотал над остроумной фразой и помиловал стрелецкого голову за удаль…

Глава 17

— Государь, пожалей меня, деньгами прельстили! Понимал, что граф Никита Панин не просто так тысячью рублей одарил, и написал, чтоб начала июля дожидались. Там и службе нашей придет окончание…

Чекин завыл, дернулся белым телом и обвис. Под ногами растекалась вонючая лужица, от него несло вонью испражнений, перемешанных с диким ужасом, который всегда испытывает человек, столкнувшийся с дыбой в темном подвале, на которую его и подвешивают.

— Порфирий Степанович, вполне достаточно, для первого раза, — Иван Антонович посмотрел на седого инвалида в потрепанном мундире. Профосы обязательно есть в каждом полку русской армии, причем с двумя помощниками, ибо должность унтер-офицерская. Вот только таковыми их никто не считает, обзывают порой не за спиной, а прямо в глаза прохвостами, а руку вообще никто не жмет. За паршивость рукопожатия почитают, вроде как в парашу ладонь свою окунуть. А все потому, что ремесло у них дюже поганое и постыдное — палаческое то занятие. Наказывают они провинившихся солдат, а в походе и офицеров, да дознание подсылов, сиречь шпионов вражеских ведут, кнутом из них правду вышибая, да к истине принуждая раскаленным железом разговор вести.

Вот такой умелец отыскался в Шлиссельбурге, годами старый, но богобоязненный — в церковь ходит и свечки ставит. Грехов, видимо, многовато накопилось, вот и отмаливал потихоньку.

Комендант на него сразу показал — прохвостов, если прямой работы нет, скажем так, по специальности, всегда на очистку солдатских нужников отправляют. Вроде как презрение, а на самом деле великая мысль в том заложена — если воинские чины профосов не любят, брезгуют и над ними издеваются и насмехаются, то у тех вообще лютая вражда к обидчикам нарастает, особенно после чистки сортиров. А потому сговориться ни с кем не смогут заранее, и наказание посему не смягчат ни за какие коврижки — драть кнутом и пытать будут на совесть.

— Завтра он уже в себя придет, государь. Жалок господин поручик, боли боится. Тело отъевшееся, в походах не страдал, не холодал и голодал — такие сразу правду говорят, страданий не хотят терпеть. Как огурчик завтра будет — сейчас служек своих кликну.

Старичок похромал к двери, открыл ее с невероятным скрипом. По нервам резануло диким воплем кота, которому «хозяйство» дверью прищемили. И громко выкрикнул:

— Прохор, поди сюда, сними болезного, отнеси в каземат и руки вправь. Водкой оботри все тело хорошенько, да в рот прими глоточек вина хлебного — оно полезно при наших болячках, да и камень здесь сырой вокруг, озеро сырость несет. Кхе-кхе…

Вошедший молодец с лицом конченного дебила и недюжинной силой, быстренько освободил Чекина, сграбастал его в могучие объятия и без малейшего усилия унес. За ним появился парень с голодным как у галчонка, и обликом праведника. Сложив ручки на животе, уставился в пол постным взглядом — Иван Антонович моментально понял, что от таких паршивцев, изображающих себя скромниками, жди самых больших гадостей, ибо они или тебя, или твоих врагов, тут все зависит от правильно выбранной стороны, живенько обеспечат.

В ответ профос показал рукою на безобразие, что в пыточном каземате творилось, повел рукою вокруг, сжав пальцы в кулак. Мальчонка только поклонился, и, не говоря слов, вышел.

— Хороший прохвост растет, государь, — тихонько прошептал профос. — Но вам служить будет верно, как пес. Я его в посаде долго выбирал — Прохор сразу нашелся, дурак дураком, но сильный, а этот пастушек тайком грамоту учил. Вот и приблизил его к себе. Комендант разрешил в обслугу для чистки «нужных чуланчиков» … кхе-кхе… мне помощников дать. Не старому же человеку их вычищать…

— Ты почему маслом петли не смазываешь, скрипят ведь, аж тошнота к горлу подступает?

— Так все двери здесь такие, государь — тут узников лет двадцать не было, а солдаты наотрез отказались зимовать. У них кордегардия есть. А двери скрипят во благо — сразу услышишь, как бы сильно не спал, когда сбежать из-под караула захотят.

«Редкостная и предусмотрительная сволочь! Вот такой мне и нужен. Пора его к делу пристраивать — судя по всему, не на том он месте. Видимо, проштрафился в Тайной канцелярии, вот и вылетел в полковые профосы, вроде как работа по специальности, вот только уровень намного ниже. Ничего, сейчас я с ним побеседую тихонько».

— Иди со мною, в мой бывший каземат пойдем…

Иван Антонович быстро покинул «секретный дом» и сделав десятка два шагов, оказался в Светличной башне (не от света название, а от «светлостей», что в ней находились до него в «каменном мешке»). Поднялся по площадке, караульный открыл дверь. Спустился вниз, знакомый запашок проник в ноздри, но неудовольствия не вызвал — наоборот, приступ ностальгический. Уселся в мягкое кресло, а старику показал на лавку.

— Теперь все без утайки мне расскажи, как на исповеди надлежит — как ты до такой жизни докатился?

— Я в Тайной розыскных дел канцелярии стал служить, еще при бабке вашей, грозной царице Анне Иоанновне, тогда ею управлял Андрей Иванович Ушаков. Разные дела, государь были, дело прошлое. Я хоть и невелика птица была, как раз в ваше правление коллежского секретаря классный чин получил, а тут оно враз…

— Понятное дело — меня с родителями в Холмогоры отправили, благодетеля твоего в отставку вышибли через два года, подсластив графским титулом, а тебя чина десятого класса лишив, за прегрешения явные или поклеп возведенный, вышибли со службы. Постращали карами немыслимыми, а как без куска хлеба — вот и подался ты профосы. Наступил ты кому-то Порфирий Семенович, на мозоль больную. Так что радуйся — будь нравы как во времена моей бабки, положили бы тебя на плаху, да отсекли головушку, которая много чего знала о сильных мира сего.

Иван Антонович с мысленной усмешкой смотрел на широко распахнутые глаза старого пройдохи, в которых сквозило удивление. Откуда ему было знать, что в будущем времени один историк дело по следствию как раз изучал, случайно в глаза попалось.

— Во многих знаниях — многие печали! Не зря о том в Библии так написано, как раз для такой деятельности предназначенной, господин титулярный советник Горезин. Нет больше профоса, да и не было никогда. Из цитадели о том ни словечка не вырвется, караул надежный, сам смотреть будешь за режимом секретности, как его все соблюдают.

Старик закивал головой — возможно термина такого он не знал, но суть его уловил сразу. Иван Антонович усмехнулся, посмотрел на горевшую свечу — охрана их зажигала их в кабинете постоянно, как только он приходил в цитадель. И сказал негромко:

— Но главное твое дело — при моем дворе быть глазами и ушами, я все должен знать, что происходит. Возраст у тебя не старческий, прикидываешься немощным — но о том тебя не корю, наоборот, похвалы достоин. Так что берешься за это дело?

— Да, государь, сколько лет ждал вашего возвращения! Верой и правдой служить буду, — новоиспеченный титулярный советник упал перед ним на колени и стал целовать руку…

Солнце зашло за горизонт, но небо было светлое — хотя период знаменитых «белых ночей» уже заканчивался. Иван Антонович вздохнул — всего шесть часов на свободе, а сколько уже сделано. Но еще больше предстоит совершить. Только сейчас он смог смотреть во все глаза, а до того прищуривался. Так и жить дальше придется — вечно борясь за собственную жизнь и существование. Он только в самом начале пути, ситуация не просто опасная, она смертью грозит, но и шансы на успех появились немалые. И с каждым днем их станет больше.

— Не стоит загадывать, — тихо произнес он, и повернулся к комендантскому дому, в котором занимал лучшие комнаты. Прошел мимо охраны из лейб-кампанцев и зашел в комнату, там его встретила Мария Васильевна в домашнем платье. Девушка радостно улыбалась:

— Тебе полить на руки, государь, умыться?

— Конечно, Маша, кто же грязным ложится в кровать.

Ему помогли снять мундир и штаны, туфли он сам скинул с уставших ног. Затем снял вспотевшую рубашку, стряхнув белизну кружев, и остался в коротких панталончиках, напоминавших женские, но в этом мире являвшихся мужскими. Видимо позже сами женщины присвоили этому одеянию собственную принадлежность. Маша лила ему на руки из кувшина, он фыркал, тщательно умываясь и разбрызгивая воду во все стороны, намочив свои исподники, которые тихо ненавидел за их нелепый вид.

Не в силах посмотреть на сияющее лицо девушки, он неожиданно для себя сдавил ее в объятиях и отчаянно припал к ее губам. Эмоции настолько сильно нахлынули, что Иван Антонович с невероятным трудом остановил разбушевавшегося внутри «реципиента»:

«Да тихо ты, не целуешься, а кусаешься — а она вообще целоваться не умеет. Чего накинулся на нее, как бешеный зверь?! Нежно надо и ласково, вот так, отстранись, посмотри в глаза и улыбнись. Мягко обними, погладь по щеке. Теперь по ручке пройдись пальчиками — какая бархатная кожа, и девичий запах дурманящий. Всему тебя учить надо. Видишь слезинки — осуши их поцелуем мягким. Скажи ей, что любишь. Тихонько так скажи, нежно. Теперь целуй! Стой! Прижмись губами…

Да, учиться вам обоим надо, долго и терпеливо, все в первый раз, опыта у вас совсем нет. Вот выпала работенка на ночь, но вроде ты и не против — тебя ведь полюбили. Обними крепко девочку, но бережно, ласково. Теперь на руки возьми и неси в опочивальню».

Иван Антонович словно очнулся, ощутив небольшую ношу на руках. Маша обхватила его за шею нежными руками, склонив голову на плечо. Ее роскошные волосы рассыпались колосьями спелой ржи. И он потянулся губами к ее устам — девушка неумело отвечала, закрыв глаза. Но с каждым разом она разгоралась все больше и больше, а внутри его с каждой секундой разгоралось пламя, грозя разлиться костром…

Глава 18

— Александр Васильевич, не глупи! Немедленно, несмотря на то, что ты поздно приплыл из крепости, пройдись по всем ротам Форштадта. Объяви офицерам и солдатам о восшествие на престол императора Иоанна Антоновича! Расскажи о его горестной судьбе, поведай о том, что знатные фамилии решили восстановить его на престоле и силой освободить из узилища. И ты, мой дорогой, именно ты все это и сделал. И Мирович, конечно, его хвалить должен прилюдно! Но твои комплименты подпоручику люди со временем пропустят мимо ушей! Он младший офицер полка, полковой адъютант — а чьи приказы, в таком случае он выполняет?

Голос жены Марии Семеновны стал настолько вкрадчивым, что привыкший за годы совместной жизни ее супруг напрягся — так всегда было, когда своенравная и крайне честолюбивая жена устраивала ему выволочку. И она последовала, жестокая и бескомпромиссная:

— На двух стульях, мой дорогой супруг, усидеть невозможно! Тем более ты один уже вышиб из-под своей задницы, приняв бригадирский чин от его императорского величества! Теперь тебе до генерал-майорского ранга рукой подать, чин заветный совсем рядом — покажи усердие, сформируй завтра бригаду — тут воинских чинов разных от других полков уйма бродит! Да сам не берись, Кудрявых озадачь, чин следующий пообещай — он всю ночь бегать будет, людишек под знамена собирать.

Княжна поджала губы, прошлась по кабинету, топая туфлями. Полы халата, расшитого золотыми павлинами, трепетали, словно птицы испугались гнева. Да и сам Александр Васильевич притих — грозный и требовательный в строю, дома он терпел тирана, потому что любил. Да и княжна пошла за него замуж по любви — иначе эта строптивица и не захотела. Так или иначе, но за долгую супружескую жизнь у них есть дочка Катенька девяти лет от роду, любимица матери, и двухлетний Николаша.

От тихого Шлиссельбургского жития супруга порой бесновалась, хотя поездки в столицу вообще выводили ее порой из равновесия — Мария Семеновна была скуповата, проявляла бережливость во всем, прислугу держала строго, крепостные боялись барыню, как огня. Управляющие имениями проверяли все отчеты по несколько раз — дотошная княжна подсчитывала доходы не то, что до копейки, полушки и те многократно высчитывала. Но была сего самым деятельным помощником, используя все возможные связи, чтобы продвигать мужа по службе.

— Назад пути для нас нет! Мы поддержали Иоанна Антоновича в его справедливом деле, Саша, — Мария неожиданно прижалась к нему, закинув руки на плечи. — Нет у нас иного выбора! Понимаю тебя — все случилось неожиданно, а того, что ты рассказал про императора, вполне достаточно, чтобы понять, что в случае твоего упрямства, я бы уже была вдовой. Он настоящий царь, а стране нужна крепкая рука. Внук Петра умер малолетним, другой Петр для России не подходил совершенно — взбалмошный, глупый, трусливый. Постоянно говорил о своей храбрости, а сам пушечной стрельбы боялся — над ним весь Петербург потешался. Пойдем на кровать, мой милый, я так хочу тебя, родной…

Голос княжны стал пленительным, с придыханием, как в юности — мягкие руки увлекли бригадира в омут семейной спальни, на пуховую перину. Его раздели, иступлено целуя, гладя ладонью нежно и царапая ноготками — любящая жена всегда знает, когда нужно приласкать мужа, успокоить его от волнений прожитого дня, вернуть уверенность в собственных силах. Вдохновить на свершения, в конце-концов, тем более в такую минуту, когда сделан страшный выбор — изменить одной присяге и дать другую. И ничего уже не поменять — или победить, или самому лечь на плаху, а вся семья и даже род расплатятся за твою ошибку…

— Нас всех оттеснили от двора, правят там Орловы, мужланы неотесанные, и Панины, которые спят и видят, как самим цесаревича Павла на престол возвести и править от его имени. Многие фамилии недовольны Екатериной — та лишь подарками от недовольства откупается. А теперь править ей недолго осталось — и ты, мой дорогой, сыграешь в этом деле главную роль. Так что быть тебе генерал-поручиком в самые ближайшие дни…

— Маша, что ты говоришь — в Петербурге три полка гвардейской пехоты, всего десять батальонов, да еще конная гвардия. У меня тут всего два батальона, в которых некомплект большой. Даже если я их до штатов доведу, да еще два батальона сводных наберу — то перевес в силах у гвардейцев будет огромный. Добавь еще три полка гарнизонных…

— А в них людишек совсем мало, на караулы не хватает. Половина тракт мостит до Новгорода — а там полк целый стоит, и еще в Ладоге батальон, и в Старой Руссе, да два драгунских полка. И это только что я знаю — и от тебя, и куда фураж с имений продаем. Хватит на гвардию с избытком — армейские на них и так злобно смотрят — гвардейцам пироги и пышки, а солдатам синяки и шишки. Ты забыл, мой милый, куда манифесты Иоанна Антоновича с фурьерами отправил? Думаешь, они не придут вовремя? Да за те посулы они по алярму поднимутся дружно, и с полудня маршем сюда пойдут!

Жена обняла его и жарко поцеловала в губы. Затем удобнее устроила голову на его плече удобнее, и продолжила разговор:

— Бабье царствование уже всем надоело! Требуется крепкая державная рука — а у царя Ивана она есть. Тем более, я его статс-дамой стану, смогу в нужный момент подсказать правильное решение, или нужных людей поближе к трону подвести. Сейчас наши фамилии на отдалении держат, все самые лучшие должности без нас разобрали. А с Иоанном Антоновичем мы всех за глотку возьмем. Он ведь молод, интриг столичных не ведает совсем, а мы его опора с первого дня! Кого он на посты продвигать начнет? Сколько родов фавориты Екатерины в сторону отодвинули, а кого смертельно обидели. Ты спокойно подсчитай, прошу тебя.

Римский-Корсаков задумался на минуту, прикинул и обрадовался — таких слишком много получалось — вот где опора и поддержка. Теперь нельзя терять времени — бригадир соскочил с кровати и стал облачаться в форму, не призывая к помощи слуг. Да и зачем — обнаженная супруга ему помогала, постоянно целуя и шепча ласковые слова.

— Собирай войска, муж мой — ты сможешь! Ты и только ты! На тебя надеюсь и уповаю. Учти, командующий скоро прибудет, у тебя все готово к походу должно. Поднимай роты по алярму, пушки в форштадте приготовь к стрельбе — и салют императору отдать можно, и если по реке корабли пойдут, то огнем встретить. Ведь все возможно…

Александр Васильевич только кивнул в ответ — супруга как всегда, была права. Однако, пристегивая шпагу, он неожиданно вспомнил слова супруги, которые мельком промелькнули:

— Постой, а кто командующим будет? Государь Иоанн Антонович ничего мне про то не сказал.

— А зачем тебе говорить? Ты догадаться сам должен, — засмеялась жена. И приложила пальчик к его лбу:

— Ты сам сказал, что поручик Тизенгаузен отплыл с тобой из крепости. Ты распорядился еще два капральства обратно увезти в подкрепление гарнизона Шлиссельбурга. Так?

— Говорил. Он лошадь из полковой конюшни взял, и с лейб-кампанцем куда-то ускакал.

— А у кого его отец долгое время в фаворе был? И кто сейчас без дела прозябает, и винище в простом трактире непотребном трескает. Да с фрейлинами амуры крутит, козел старый! И ведь на шею они ему вешаются, хотя во внучки ему годятся!

— Фельдмаршал Миних!

Догадка пронзила бригадира — старого вояку времен Анны Иоанновны боялась не только Екатерина, и было за что так опасаться. До сих пор крепкий, он только усилил остроту ума, известен был упрямством и жестокостью. И главное — именно он отстранил Бирона от власти, совершив переворот. Идеальная фигура для командования — Иоанну Антоновичу верен с его рождения и малолетства, что тогда и доказал.

— Я люблю тебя! Езжай в крепость, теперь я буду так занят, что не смогу увидеть тебя даже на минуту. Надо многое успеть — фельдмаршал суров с нерадивыми офицерами по службе!

— Беги, я люблю тебя, — княжна прижалась к нему и прошептала в ухо, обдавая теплым дыханием, — надеюсь, с этой ночи я буду непраздна, и подарю через срок, природой отведенный, любимому мужу еще одного наследника, его княжеского рода. Беги, ничего не упускай из вида, господин бригадир — письма всей родне, и моей, и твоей, я сама им немедля отпишу. Твое дело служба, о нас не беспокойся!

Получив прощальный поцелуй от любимой жены, Александр Васильевич медленно осмыслил ее слова — титул князя решал многие вопросы, Орлов вон стал «светлейшим князем», а он чем хуже?!

Поцеловав еще раз жену на прощание, он вырвался из дома, и в сопровождении караульного офицера отправился в солдатскую слободу — и там вскоре застучали барабаны.

Десятки солдат высыпали из домов, протирая глаза от сна. Передовое укрепление Шлиссельбургской крепости ожило в полночный час. Однако побудка была встречена не руганью втихомолку, а открытым восторгом — известие о чудесном спасении Иоанна Антоновича из «секретного каземата» обрадовало солдат. Еще бы служивым не ликовать — царь даровал по манифесту сокращение срока службы до пятнадцати лет, обещал в два раза повысить жалование, даровать инвалидам, что полный срок отслужили, пенсии. А еще облегчить положение народа и рассчитаться со своими притеснителями в самое ближайшее время…

— Господин бригадир! Галеры по реке идут, вроде бы две, но туман ладожский сгустился, толком их не разглядеть!

Александр Васильевич невольно вздрогнул от сообщения — его умная супруга оказалась невольным пророком. И принялся командовать, отдавая громкие приказы:

— Пушки зарядить ядрами! Приготовиться открыть огонь по галерам! Третья и Пятая роты занять прибрежные укрепления немедленно! Фузеи зарядить, штыки примкнуть!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ЖРЕБИЙ БРОШЕН» 5–6 июля 1764 года

Глава 1

— Гриша, брат, вставай! Барабаны бьют!

Железная хватка на плече разбудила фаворита Екатерины, а спокойный голос Алексея привел его в чувство — остатки сна мгновенно улетучились. Григорий Григорьевич вскочил с жесткой лежанки — капитан-лейтенант Полянский («не родственник ли он адмирала, что недавно управлял в Кронштадте всеми флотскими делами» — пронеслась мысль) уступил ему свою маленькую каюту на корме.

— Какие барабаны? Где?

— Судя по всему, в форштадте Шлиссельбургском. Берег в тумане едва виден — оттуда и доносится дробь алярма!

— Так, интересно…

Григорий отер лицо широкой ладонью, прогоняя остатки сна. Он почувствовал себя полностью отдохнувшим от долгой скачки. И припомнил события последних часов…

В Петербурге пришлось показать приказ императрицы в Адмиралтействе — он произвел на флотское начальство определенное впечатление. И тут откровенно повезло — к немедленному отплытию была готова галера «Саламандра», стоявшая у набережной, с полным экипажем. А вот второй такой же не имелось, зато у Петропавловской крепости находилась скампавея «Ласточка», тоже способная выйти к походу в Шлиссельбург немедленно. Вот их и забрали — за полчаса корабли приняли на борт полторы сотни спешенных конногвардейцев с ружьями и пистолетами, первый эскадрон полка, поднятый сразу по тревоге, и все раздобытые братом Федором длинные штурмовые лестницы, благо инженеры гарнизонные располагались в казармах почти рядом со зданием Адмиралтейства.

В Петропавловской крепости, на скампавею забрали взвод гвардейцев Измайловского полка и два десятка гарнизонных солдат — Григорий рассудил здраво — сикурс лишним не бывает, тем более инфантерия куда лучше подходит для штурма, чем спешенные кавалеристы, пусть самого лучшего конного полка, куда собраны сливки дворянства. Все же вспомнил в последний момент, что четыре десятка мятежников имеют боевой опыт сражений в Пруссии, а на крепостных стенах полдюжины пушек, если не больше. Сколько их там точно есть, не смог сказать даже генерал Вейсмарн, командующий гарнизоном Петербурга.

Старый вояка отметил только — пороха и ядер вполне достаточно в арсенале, есть и старые шведские пушки, но почти нет прислуги к орудиям, всего лишь несколько инвалидов из гарнизонной команды служили раньше артиллерийскими бомбардирами и канонирами. И отвечая на вопросы вид имел недоуменный — с чего это фавориту царицы такие сведения — решил в войну поиграть, как царь Петр со своим «потешными»?!

Григорий Григорьевич за эти два года пребывания у власти приобрел определенный опыт и знания, к тому же сам прошел войну с пруссаками — и знал твердо — взять даже такую разоруженную, почти без гарнизона крепость, с налета невозможно, если не удастся ворота открыть. А то, что створки закрыты будут, в том не сомневался — на то и караул в крепости был не из инвалидов, что к службе не годились и относились к ней с прохладцей (мол, «свое мы давно отслужили»), а из солдат Смоленского полка, обстрелянных и опытных, до сечи злых. И еще один момент нужно было учитывать — между гвардией и армией отношения были крайне напряженные.

На помощь матросов при штурме он не надеялся, хотя на скампавее было полторы сотни экипажа, а на галере все две с половиной. Ненадежны станут матросы, коли мятежники именем царя Ивана прикрываться начнут. Может к восставшим и не присоединятся, но воевать точно не станут. В Петербурге драки между гвардейцами и моряками постоянно идут, в дни переворота 1762 года матросы громко кричали измайловцам и преображенцам — «вы нашего царя за три рубля продали!»

Корабли у него серьезные — на галере в носу три пушки стоят в 12-ти фунтовые, да на корме одна, а вдоль бортов восемь штук трехфунтовых орудий, точно такие пехотным полкам приданы. Скампавея намного слабее вооружена — в носу три пушки шестифунтовые, да вдоль борта фальконеты для картечи. Но так она намного меньше галеры и намного дешевле по стоимости постройки — 5–6 тысяч рублей против 12–14 тысячи целковых.

Ходко дошли до Шлиссельбурга — по трое матросов на банке ворочают длинным веслом, что мерно погружается каждый раз в воду. Паруса на мачтах надуты — ветер с Финского залива идет свежий, подгоняет хорошо — а ведь против течения Невы идут на парусах и веслах. Тут Бог в помощь — быстро до изменников добрались.

Вот только будет ли польза от всей этой артиллерии при штурме? Захотят ли моряки вообще стрелять? И что нужно делать, если про освобожденного из «секретного каземата» царя Ивашку прознают?

Вопросы и вопросы — а ответа нет. Но лучше не говорить про то ни матросам, ни гвардейцам — сослаться на приказ царицы разоружить и арестовать мятежный гарнизон. При сопротивлении побить силой…

— Бьют барабаны алярм!

Алексей скривился, посмотрел на брата — они стояли на палубе в густом тумане, что наполз с Ладоги. Но небо светлело, и через полчаса видимость станет прекрасной. И тут осенило!

Так момент для атаки просто прекрасный — такой грех упускать!

— Так, брат, вон крепость из молока выступает, уже все видно. Капитан — правь прямо к пристани! И высаживай нас на берег!

— Днище пропорем, господин генерал! Нужно подождать немного, пока туман рассеется…

— Ты отговорки свои брось — хрен с твоей галерой! У меня приказ от самой императрицы. Иди прямо к пристани! Все остальное не твои заботы, капитан, нас высаживай!

— Слушаюсь, ваша светлость! Паруса долой!

Орлов хмыкнул — в исполнении капитана последовала морская терминология, которую он не понимал совершенно, какая то особая форма ругани, прикрытая словами «поднять», «травить», «опустить», «банить» — даже в матерщине и то все понятно. А тут умничают, водоросли, вся задница в ракушках и голова в брызгах!

— Разбирайте лестницы, гвардейцы! Ружья зарядить! Господа офицеры — действуем по плану — первая рота к Государевой башне! Вторая рота — к стене приставить лестницы!

Громко отдав приказы, Орлов стал пристально смотреть на выступающие из тумана башни старинной крепости. Все они задумали правильно — конногвардейцы отвлекут мятежников, в это время скампавея высадит измайловцев у пролома, разбитого в ходе штурма, и кое-как заделанного за все прошедшие шестьдесят лет.

Там стена немного ниже, заберутся на лестницах без проблем. Они пехота — штурмовать укрепления обучены. К тому же с ними Федор, младший братец, пусть пороха понюхает немного — вряд ли сопротивление долгим будет. В крайности бочонки с порохом к внутренним водным воротам привяжут и рванут. Тогда дорога во внутренний канал открыта будет, можно по воде пройти и в спину ударить.

— Все, пошли!

Весла перестали вспенивать воду — галера подошла вплотную к выступающему из воды причалу, навалилась на него. Толчок оказался слабый — все удержались на ногах. Моряки тут же вывалили в носу сходни, конногвардейцы длинной вереницей поползли на берег, как огромная гусеница, белая от цвета полковых мундиров.

Григорий оглянулся, прикусив губу — скампавея уходила за остров, а на берегу, где укрепления форштадта, продолжали громко бить в барабаны. А это наводило на мрачные мысли.

— Похоже, брат, там тоже мятеж начался, — Алексей подтвердил зловещее предположение. — Для простой тревоги такой бой не нужен. Тут солдат как бы воодушевляют. Лишь бы Ивашка в крепости сейчас был! На берегу за ним погоняться придется…

— Думаю, он там и сидит. А на форштадт его манифест переправили, вот и читают. Изменил Римский-Корсаков, не иначе. Ничего — как Ивашку убьем, они там все сразу успокоятся и заводил своих с головой выдадут. Куда им деваться будет…

Договорить Григорий не смог — с крепостных стен громко ахнула пушка, разбив туман в клочья, часто застреляли фузеи. Не сговариваясь, братья побежали к сходням и бросились на берег. Что-что, а Орловы от схватки никогда не уклонялись.

Навстречу им донесся громкий крик со стен старой крепости — наглый, враждебный и мятежный:

— Виват императору Иоанну Антоновичу!

Глава 2

«Никогда бы о таком не помыслил, если бы со мной не произошло. Из грязи в князи, согласно поговорке. Теперь только выжить, и не допустить обратного перехода — из царей в дерьмо переместится. Есть о чем помыслить — благо в одном человеке я могу быть уверенным на триста процентов — Маша меня предать не может!»

Иван Антонович лежал на широкой кровати, на его плече посапывала любимая девушка, ее золотые волосы разметались по подушке, одна прядка щекотала щеку. Сон никак не шел, хотя прошедший день был суматошным — нетерпеливое ожидание скорого освобождения из каземата, потом штурм его узилища лейб-кампанцами, смерть Ивана Михайловича, схватка с разъяренным капитаном Власьевым.

Такого количества событий хватило бы на любого человека, но он оказался по-настоящему двужильным — долго привыкал к обжигающему солнечному свету, потом его ожидало потрясение в бане. Нет, он не реагировал тогда на Машу, что его там мыла в промокшей и соблазнительной рубашке, не столько скрывающей ее прелести, сколько их подчеркивая. Нет, не она, хотя тут и девушка сыграла свою роль, с такой нежностью отмывавшая его от многолетней грязи.

Запах запаренных веников, жар от хорошо протопленной печки, ощущение чистоты — вот что потрясло до глубины души. И маленькие насекомые, что плавали в шайке грязной до омерзения воды — он над ней наклонился, а Мария Васильевна промывала волосы горячей водой. И вот тогда Иван Антонович и увидел омерзительную для своих глаз картину — вспышка лютой ненависти опалила душу, нахлынула такая волна дикой злобы, что он поклялся отомстить за многолетние издевательства.

Первым попал под «раздачу» младший по чину из надзирателей, его несостоявшийся по истории убийца. Никритин отчетливо осознавал, что не только смотрел на пытку с чувством глубочайшего удовлетворения, но и сам жаждал нанести своему обидчику множество мучений, следую древней заповеди — «око за око, зуб за зуб». Память, уже не его собственная, чужая, того юноши, что стал реципиентом, услужливо предоставила момент, как этот самый человечек, что извивается на дыбе перед ним и жалобно скулит, избивает его поленом, а потом сажает на цепь как шелудивого пса, осыпая оскорблениями и дав пинок по ребрам…

«Какая ты хорошая, Машенька. Все понимаю, мы первые друг у друга, потрясение для обоих велико, но я-то, уже проживший жизнь мужчина, снова ощутил себя молодым и любимым, радовался как ребенок и дрожал от едва сдерживаемого нетерпения, слыша бешеный перестук собственного сердца, и ощущая жар твоего тела. Сгорел бы — но так вовремя оконфузился. В первый раз, и в его жизни, и в своей собственной».

Иван Антонович мысленно усмехнулся, припоминая — но вот стыда не испытывал совершенно. Так бывает, когда в первый раз в жизни прикасаешься к женщине и понимаешь, что она не только согласна, на то самое, чего ты так долго ждал от нее, но и сама во всем идет навстречу твоему желанию, подбадривает тебя и вдохновляет. Так что конфуза стыдится не стоит, а лишь посмеяться над ним, да забыть…

— Государь, проснитесь! Две галеры идут к крепости! В форштадте барабаны алярм бьют!

Звонкий голос Мировича вывел его из блаженного состояния дремоты, когда Морфей раскрывает свои объятия. Иван Антонович соскочил с кровати в один миг, поначалу хотел надеть брошенное на пол белье, но увидел на комоде свежее, и мгновенно, припомнив нелегкую службу и пограничную заставу, надел его, не обращая внимания на пикантные панталончики, которые и надеть то стыдно. И вылетел за дверь — Мирович предусмотрительно отошел от нее, внимательно смотря на него.

— Какие галеры? Далеко ли?

— Мимо форштадта прошли — там тревогу бить стали. Видимо, бригадир Римский-Корсаков в них неприятеля опознал!

«Вот где аукнулось письмецо мое наглое. Като моментально сообразила, что к чему и гонца в Петербург отправили. А там, на галеры и сюда поплыл карательный отряд. Все правильно — рассудили Панины или Орловы, не так важно, верно — успеть подавить попытку освобождения в зародыше, когда поняли, что игра пошла не по их правилам.

Спасло неожиданное обстоятельство!

Мы переиграли сроки выступления, перенеся их на восемь часов раньше условленного. А то нас бы захватили сейчас врасплох и на всем горячем — как говорится — со спущенными штанами. А сейчас иная игра будет — время выиграли. А оно позволило Римского-Корсакова со Смоленским полком в мятеж вовлечь, вот и предупредил он барабанным боем, и гарнизон в три раза увеличить. В крепости лейб-кампания и неполная рота пехоты, плюс два десятка человек орудийной прислуги на последнем баркасе приплыло. Расторопен, не зря ему чин бригадира присвоил».

Кляня себя за мальчишество два дня назад и за легкомыслие преступное, Иван Антонович принялся надевать мундир — тот был уже кем-то тщательно вычищен, как и шляпа с туфлями — там даже медные пряжки переливались от чистки и кожа блестела.

Мирович, и вышедшая из спальни Маша в надетом халате ему помогали одеться, застегивали многочисленные оловянные пуговицы, которых было удивительно много, включая гетры.

— Где Бередников?

— Комендант тревогу объявил, только приказал не бить в барабаны! Я хотел возразить, ведь не по уставу, а он ответил, что премьер-майор не имеет ему права советовать, так как он в баталиях несколько раз бывал, и маневр вражеский понимает. Мол, нахрапом хотят крепость захватить, а потому отпора ожидать не будут. Если в барабаны забить, то противник насторожиться успеет, под пушки не полезет. Но ведь так не по воинскому регламенту происходит, государь? Я ведь прав…

— Яйца курицу не учат. Врага надо из-засады бить, тогда ему большие потери причинить можно. Приказы подполковник верные отдал! Где он сейчас находится?

— На государевой башне, ваше величество! Приказал лейб-кампании в резерве быть у ворот для вылазки, и вас охранять. Пушки картечью зарядили, и связки соломы чуть что зажечь, если туман не разойдется, и вниз со стен кинуть — тогда будет видно куда стрелять.

— Вот пусть далее командует, — отрезал Иван Антонович, туго перепоясываясь офицерским шарфом, под который засунул пистолет. Еще была подвешена шпага — хотя владеть ей не умел, но без нее дворяне здесь ощущали себя голыми. Нахлобучил шляпу с пером.

— А…

— Бэ тоже витамин, — отрезал Иван Антонович возглас Марии Васильевны, и так посмотрел на нее, что девушка немного попятилась, прикрыв ладонью свой ротик.

— С первыми выстрелами вместе с женами офицерскими пойдешь к лекарю, и будете за ранеными солдатами ухаживать. Если за мной на стену пойдешь — искренне не советую этой глупости совершать. Бабам, как и девицам, на войне нечего делать! На то моя царская воля!

— Да, государь, — Мария Васильевна присела, раздвинув руки — видимо не зря ее учили азам политеса, раз о нем вспомнила в эту минуту при рыке императора, противоречить которому не хотелось. Даже Мирович вытянулся, изображая полное послушание.

— Пойдем в башню!

Иван Антонович быстро пересек плац и вскоре оказался в Государевой башне. Перешагивая через ступеньку, поднялся на площадку — там был Бередников, внимательно смотрящий в бойницу. Рядом с ним барабанщик с фурьером, у других бойниц три фузилера приготовились к стрельбе, положив тяжелые ружья на камень. У одного солдата вообще был допотопный «карамультук» с широченной воронкой на дуле, весьма устрашающего вида. Такие часто использовали в крепостях и на флоте для стрельбы картечью— в арсенале имелись несколько штук.

— Государь, прижмитесь к стене, Христа ради! Я за вашу жизнь в ответе! Галера десант высадила — конногвардейцы в мундирах белых.

Иван Антонович послушно отошел за стену, уйдя в сторону от бойницы. Как он помнил, шефом в Конной гвардии состоял сам Григорий Орлов — возможно, это он успел предпринять экстренные меры. Человек он резкий, топтаться на месте не будет, решительности хоть отбавляй — страшный противник, как и все братья, незаурядный.

— Сейчас, государь мы и начнем, — негромко произнес комендант и махнул рукой, с зажатым в ней белым платком. Сигнал заметили в круглой башне Головина — пристань, с причалившей к ней галерой, была как раз на середине между башнями.

И тут же из нее ахнула пушка, разогнав туман — стали видны падающие на узкую полоску земли между стеной и водами Невы конногвардейцы. Иван Антонович чуть не отпрыгнул, но вовремя сообразил, что заряд картечи был направлен вниз, как раз к пристани. Затем ударила другая пушка, отметая в реку спешенных конников и свалив приставленную было к стене лестницу. С низу стали стрелять в ответ — одна из пуль ударилась в бойницу. Послышалась забористая ругань, пронзительные стоны раненых гвардейцев, отчаянные крики, вроде командирские. И как бы в ответ, с прясла дружно рявкнули солдаты Смоленского полка:

— Виват императору Иоанну Антоновичу!

Глава 3

— Все бесцельно, мои прожекты эту дрянь не интересуют! Ее вообще привлекают только досужие разговоры, сплетни и интриги, власть и богатство, украшения и любовники, а на дела государственные плевать, по большому счету. Окружила себя бездельниками…

Сидящий за выскобленным столом старик хлебнул из кружки «пуншевой водки», которую полюбил больше сорока лет тому назад, и грязно выругался. Странное переплетение немецких и русских слов могло вызвать удивление у любого любопытствующего, вот только таковых рядом не было. Сидевший напротив него поджарый мужчина характерной ост-зейской наружности, весьма почтенных лет, но намного моложе на самом деле, интереса к собутыльнику совершенно не проявлял, прихлебывая из здоровенной глиняной кружки пиво. Употреблял он его прямо в гомерических пропорциях — два кувшина на столе стояли пустыми, а в третьем булькало едва половина пенного напитка.

Вырубленное, словно топором, лицо старика было примечательно — его касалась острая сталь врага, пороховая гарь въелась в кожу, а суровые сибирские морозы обветрили щеки и лоб. Слишком уж непоседливой была его жизнь, что бросала то вверх, к подножию императорского трона, то резко в самый низ, когда он склонял свою седую голову на плаху, или рубил топором в далеком заснеженном Пелыме дрова.

Удивительная судьба — граф Бурхард Кристоф фон Мюнних, выходец из Ольденбурга из семьи потомственных инженеров, занимавшихся водными сооружениями, с детства отличался целеустремленностью. Получил от родителей основательное образование, освоил латынь и французский язык, овладел инженерным и чертежным искусством, в 1700 году пошел по пути всех прославленных европейских кондотьеров, не имеющих возможности получить свою долю наследства.

Семнадцатилетний юноша, чрезвычайно честолюбивый и серьезный, предложил свою шпагу и умения, первому своему нанимателю — старому французскому королю, прозванному «Солнцем», Людовику, четырнадцатому этого имени, из династии Бурбонов. Воевал под белыми знаменами с золотыми лилиями в Европе, когда шла война за испанское наследство. Затем список армий, в которых ему довелось послужить разным королям, стал стремительно пополняться новыми названиями — гессен-дармштадтская, гессен-кассельская и польско-саксонская. Сражался под знаменами известного принца Евгения Савойского и знаменитого герцога Мальборо. В Германии получил вожделенный чин полковника. А от польского короля и саксонского курфюрста Августа II, по прозвищу «Сильный» (здоров как лось, но прозвище получил как великий умелец по части делания бастардов) — возведен в генерал-майорский ранг.

Жизнь вроде сложилась к 34 годам, но еще бурлящая в крови молодость рвалась к новым свершениям. В 1721 году русский посол в Варшаве князь Долгорукий предложил наняться к русскому царю Петру на службу, осуществить высочайшие задумки инженерного свойства. Задачами графа испугать было невозможно, и он отправился в России, где первый же проект новых укреплений Кронштадта был сразу одобрен царем. Вот тут его и «подбросило» вверх первый раз по-настоящему.

В следующем году он стал генерал-лейтенантом, через три года, сразу после смерти Петра Великого, он уже генерал-аншеф и кавалер ордена святого Александра Невского. Он руководит строительством Ладожского канала, будучи уже генерал-губернатором Ингерманландии, Карелии и Финляндии. Обводной канал имел чрезвычайную важность — своенравное озеро часто штормило, на нем ежегодно гибли сотни кораблей. На великой стройке самого длинного канала в Европе работало 7 тысяч мужиков и 18 тысяч солдат — и он все же был выстроен с превеликими трудами.

С этого времени столица стала крепко связанной со всеми городами империи, цены в ней резко снизились — продовольствие и товары для торговли стали поступать бесперебойно от весны до осени, а на зиму делались значительные запасы. А в результате предпринятого им строительства, улучшены порты Петербурга, Кронштадта и Выборга. Началась постоянная пассажирская навигация в Любек, Данциг и Копенгаген пакетботов, где цена на билет была в три рубля.

В самой столице благодаря его энергии достроили здание «12 коллегий» и каменные бастионы Петропавловской крепости. С утра до вечера он сновал по столице, занимаясь всеми делами и лаясь на нерадивых на смеси русской и немецкой ругани. И совершенно обрусел — привык к своему русскому имени Христофора Антоновича, и к чуть измененной фамилии — из фон Мюнниха стал просто Минихом.

После коронации в Москве Анны Иоанновны в 1730 году, царица со двором через два года переехала в Петербург, что снова, после пятилетнего перерыва стал столицей Российской империи. Развернулось широкомасштабное строительство зданий и домов — город переживал острый жилищный кризис, который благополучно был сглажен энергией Миниха. Да много чем он занимался — от обустройства фонтанов и запуска гигантских красочных фейерверков в ночное небо на радость придворным и самой императрицы, до формирования двух новых гвардейских частей — полков Измайловского и Конной гвардии.

Проявленная им энергия была отмечена Анной Иоанновной благосклонно — Миних стал президентом военной коллегии и получил вожделенный чин генерал-фельдмаршала. И здесь, на новом посту, он развернулся — привел в порядок армейские финансы, основал госпитали и школы для солдатских детей, открыл первый в России Шляхетский кадетский корпус для дворянских недорослей. Кадетов там «крепко учили» наукам и искусствам, военному делу и хорошим манерам, а для экзаменов привлекли профессуру и генералов. Составил новые армейские штаты, перестроил полсотни крепостей, сформировал полки кирасирские и саперные — огромен список его дел, завершенных плодов его кипучей энергии, направленной на процветание державы Российской.

А потом пошли войны — за польское наследство, с турками и крымскими татарами. Брал штурмом Данциг и Очаков, разгромил турецкие орты под Ставучанами и впервые ворвался в Крым — разоряя там гнездо самых злых разбойников и рабовладельцев, что терзали Русское государство два века своими постоянными набегами.

В конце 1740 года он после смерти Анны Иоанновны сверг Бирона, которым было недовольно русское дворянство. Уступил чин генералиссимуса отцу малолетнего императора Иоанна Антоновича и сам стал фактическим регентом при венценосном отроке.

Это был пик его карьеры!

Но прошел всего год — переворот осуществила Елизавета Петровна, и он рухнул в самую глубокую пропасть, дно которой оказалась на плахе вместе с его головой, которую к счастью не отсекли…

— Рад вас видеть, господин фельдмаршал! Знал, что найду ваше сиятельство в этом кабаке!

— Хорошо, что пока не в заднице, Карл, но это уже будет скоро. Я старой тряпкой брошен на грязный пол, — Миних хмыкнул, отпивая водки. Этот кабак он любил посещать в самой скромной одежде, хозяин всегда стремился угодить ему. А шпаги, лежащие на лавках рядом с ним и старым доверенным адъютантом, отпугивали пьяных посетителей напрочь. Впрочем, многие сами догадывались, кто этот крепкий старик — но молчали, связываться с Минихом дураков не находилось.

— С чем пожаловал ко мне, Карл? Какие срочные новости привез, раз прямо сюда в пропыленном плаще пришел? Как дела в твоем Шлиссельбурге? Не зарос мой канал? А ты все в том же чине поручика?

— Канал работает, Шлиссельбург стоит, а я стану подполковником скоро, — усмехнулся Тизенгаузен, и наклонился. — Мы его освободили из «секретного каземата», крепость захвачена, Смоленский полк на нашей стороне. И вас он ждет немедленно! Упреждаю ваш вопрос — узник всех провел, прикидываясь восемь лет простачком и помешанным! Выучить французский и немецкий язык, находясь в камере, глупец не сможет! А он на них не только говорит или читает, пишет!

— Невероятно, но может быть, — хмыкнул Миних и отпил водки. — То-то глаза показались подозрительными, когда с покойным царем я у него в каземате был. Немецкий и французский языки знает? Если это правда, хотя бы на треть, то юноша очень талантлив!

— Я думаю, это лишь треть от всей правды, экселенц…

— Тогда стоит подумать — это меняет дело!

— Времени нет, возьмите.

Тизенгаузен протянул свернутую записку, прикрыв ее рукою. Осторожность того требовала — люди из Тайной экспедиции подсматривали за опальным фельдмаршалом — мало ли что он учудить сможет. Молча пивший пиво отставной подполковник встал, стал наливать из кувшина пиво, прикрывая собой фельдмаршала от любопытствующих взоров.

Христофор Антонович быстро развернул листок, света от свечи хватило, чтобы прочесть две строчки:

«Ты мне нужен! Будь рядом как прежде — дел и прожектов много, тебе их в жизнь проводит. Иоанн».

— Хм, мой малыш и на русском хорошо пишет! Пора нам приниматься за дело, время не терпит, — негромко прошептал Миних, пряча бумажку и вставая из-за стола. Пристегнув шпагу, он залпом допил водку и обвел собеседников неожиданно протрезвевшим и холодным взглядом, негромко произнеся приказ:

— На коней, господа…

Глава 4

— Государь! Посмотрите! Солдаты на стену, где Колокольная башня была, по лестницам лезут!

Иоанн Антонович бросился к бойнице с правой стороны площадки — туман потихоньку рассеивался, и он вскоре разглядел большой корпус вылезшей на прибрежные камни галеры. С нее носовой части густо сыпались в воду солдаты, резво выходили на берег, на ходу поднимая вверх и приставляя лестницы к невысокой стене.

Шлиссельбургская крепость к этому времени потеряла две башни, так и не восстановленные — с правой и левой стороны — немые свидетельства семидневного ожесточенного штурма шведского Нотебурга русской армией царя Петра осенью 1702 года. Тогда небольшой гарнизон крепости из менее, чем пятисот человек, отчаянно сражался, потеряв убитыми половину состава, но русские потери были в пять раз больше. Потому капитуляцию подписали почетную — с развернутыми знаменами уцелевшая горстка отчаянных храбрецов с подполковником Шлиппенбахом, под барабанный бой покинула поврежденные, в двух местах проломленные стены сгоревшей от пожаров крепости, и ушла в Нарву, где тамошний комендант Горн посадил под арест командовавшего обороной Нотебурга храбреца.

Недаром царь Петр произнес сакраментальную фразу, вошедшую в исторические анналы Северной войны — «Зело жесток был сей орех, но нами счастливо разгрызен». Да и послевкусие осталось нехорошее — полтора десятка солдат с офицером, из элитных Преображенского и Семеновского полков после взятия крепости подверглись процедуре шельмования за трусость и бегство с поля боя и казнены.

— Судя по мундирам, они измайловцы! И еще с ними какие-то гарнизонные солдаты. Храбрецы, но совсем безмозглые — у нас гарнизона пусть вполовину меньше шведского, но мы на стенах с пушками. Тут два полка пехоты нужны с осадным нарядом, а не две галеры.

Комендант Бередников был на удивление спокоен и хладнокровен, говорил размеренно, только горящие глаза выдавали кипящие внутри его души страсти. Подполковник махнул платком с бойницы — и тут же с Государевой башни выстрелила пушка, пройдясь снопом картечи вдоль стен, сбивая лестницы и отбрасывая людей. С крепостных верков застреляли фузеи, от Светличной башни цитадели тоже загремели ружья — охрана цитадели своевременно включилась в бой.

— Что прикажите делать с галерой у пристани, и с той скампавеей, что у берега на камнях, государь?

— А что с ними проделать сможете, подполковник?

Иван Антонович от удивления выгнул бровь — он как то иначе представлял здешнюю войну — штыковые свалки, пороховой дым, яростные крики штурмующих солдат. А тут пять выстрелов картечью из пушек вдоль стен, и все — три десятка окровавленных тел лежат на бережку. Остальные налетчики поступили предусмотрительно — спрыгнули с берега в воду, и лежат там как тюлени, прячась за камни. Но это их не спасет — как окончательно рассеется туман, их с крепостных стен расстреляют из ружей как в тире, с удобной позиции — сверху вниз.

«Почему галера не отплывает?

Ведь она у пристани — один взмах весел и может отойти от берега. И почему она по нам не стреляла, погонные пушки ведь прямо в стену целятся. Странно все это — весла подняли, матросы за планширы попрятались, у орудий канониров не стоит. Демонстрация миролюбивых намерений, или тут нечто иное?!»

— Флотские отчетливо слышали ваше имя, государь! Наши солдаты его громко кричали, так что выстрелы слова заглушить не могли. Они не хотят с вами воевать, царь-батюшка! Разрушить их можно запросто — ядра разобьют дерево, а их пушки для нас вреда не несут. Прикажите открыть огонь по галере? Скампавея на берег вылетела — ее снимать нужно и ремонтировать, в борту у нее пролом изрядный.

— Не надо, то наши русские люди. Я с ними поговорю сам — недалеко ведь. Только не с башни, а пройду по стене, и встану напротив пристани, между зубцами. Так увидеть меня могут только с галеры, а от берега, стреляя вверх, не подцепят. Все будет хорошо, не тревожьтесь за меня.

Открывший было рот комендант так и не сказал ни слова, но несколько приказаний фузилерам отдал — солдаты тут же направили ружья на берег, где в воде лежали ошарашенные неожиданным и жестоким отпором конногвардейцы, охлаждали свой пыл.

Иван Антонович спустился по лестнице и через дверь вышел на стену. Солдаты его узнавали, что-то радостно говорили, но никто из них не отошел от бойниц, все целились вниз. Хотя никто не стрелял — приказ соблюдался опытными ветеранами. Встав в бойнице, но так, чтобы его было видно только с галеры, но не от кромки берега, Никритин закричал:

— Моряки флота Российского! К вам обращаюсь — я Иоанн Антонович, третий этого имени, государь и самодержец, свергнутый с престола двадцать три года тому назад, и малым ребенком заключенный под каменные своды в этой крепости. Меня одели камнем, чтобы я незаметно умер для народа державы нашей! Но вот он я — стою перед вами и говорю вам слова! Где сейчас флот, славное детище Петра Великого?! Он лишь слабое подобие прежней славы! А почему такое произошло, матросы и офицеры?! Вы хорошо знаете, что баба на корабле к несчастью, а тут на троне империи бабы одна за другой долгие сорок лет сидят, а все им под юбки смотрят — будет ли тогда порядок в державе нашей?!

Слова он произносил в полном молчании, но тут неожиданно рядом раздался смешок, потом другой. Затем хохотки донеслись и с галеры, и тут всех прорвало — теперь смеялись все, особенно моряки. Иван Антонович подождал немного, медленно оглядывая галеру — теперь матросы вывалили на палубу, внимательно смотря на царя.

— Что нас всех ждет дальше? Андреевские славные флаги раздерут на юбки, а казну разворуют всякие фавориты до копеечки. Вы давно жалование получали? Велико ли оно? Все наши царицы и их жадная свита во дворцах сидят, едят и пьют припеваючи, гвардия за счет флота и армии жирует, так доколе такое продолжаться будет…

Раздался выстрел, пуля выбила камень прямо у его лица, щеку оцарапало. Он машинально вытер ее рукою — на ладони была кровь. Это разъярило Ивана Антоновича — внизу, у самого борта галеры матросы выхватили ружье у конногвардейца, что пытался по нему выстрелить, и с упоением месили несостоявшегося цареубийцу кулаками.

— На троне российском обманом им завладевшая немка сидит, приблудная! Ни капли крови царской у нее нет и в помине! Мужа своего любовникам отдавшая на убийство! На смерть лютую! Слыхали вы все про «графиню Орлову» новоявленную? Я стою перед вами — русский царь, свергнутый с престола и ныне на трон державный возвращенный, вышедший из темницы страшной. Все кто хотят, могут сейчас же на узилище мое глянуть! Может быть, тогда поймете, дети мои, что пришел я царствовать честно и справедливо! Народ должен жить без обиды на сильных мира сего, в порядке и достатке. Чтобы служивые, матросы и солдаты по пятнадцать лет служили и по десять рублей жалования получали, да пенсион небольшой после службы. И слава армии и флота российского гремела по всем окрестным странам! Чтобы имя русское держать честно и грозно!

Иван Антонович остановился, дыхание сбилось от крика — пришлось взять паузу на отдышку. Моряки же стали дружно прыгать в воду, с носовой части упали сходни. И прогремел дружный вопль:

— Виват императору Иоанну Антоновичу! Вяжи изменников!

Внизу началась самая настоящая кутерьма — матросы густо пошли с галеры серой массой, буквально задавив робкие попытки сопротивления на корню. Только один из гвардейцев, в разорванной окровавленной рубашке, бросился в воды Невы и поплыл к далекому берегу, подхваченный мощным течением реки, и, скрывшись в туманной дымке, что парила над свинцовыми водами. Светало…

— Господа офицеры, пл… идите прямо в Кронштадт, — на ходу исправился Иван Антонович, вовремя вспомнив про морскую поговорку, что корабли по волнам только ходят, а плавает поверху воды известно какая субстанция. Судя по ухмылкам офицеров галеры, они поняли смысл оговорки, но тактично не придали вида.

— Высадите в Петербурге тех измайловцев и конногвардейцев, что мне присягнули и на всех веслах идите в Кронштадт. Там все зависит от вашей энергии и решительности, господа. Побольше проявляйте дерзости и лихости, вы же на галерах служите, даже наглости, если от этого зависит успех нашего общего дела, — Иван Антонович специально выделил тоном последние слова, акцентируя на них внимание — офицеры склонили головы в знак понимания. А он продолжил говорить:

— От выступления флота зависит многое! Вот мое письмо адмиралу, что примет командование и поднимет кайзер-флаг! Возьмите мои манифесты о вступлении на престол. Оглашайте смело перед офицерами и матросами, а кто противиться тому будет, берите под строгий караул. Не смотрите на чины — речь идет о том, чтоб в будущем процветала держава наша, а не была бы разворована и растащена по карманам!

Обращение к патриотическим чувствам сыграло свою роль — моряки посуровели лицами, вытянулись во фрунт, лица выражали полную готовность выполнить приказ, или умереть. В их верности и чести Иван Антонович не сомневался, и решил внести такой «аванс», что побудит экипаж «Саламандры» совершить даже невозможное.

— Если все усилия господ офицеров и чинов команды принесут полный успех в задуманном деле, то я не стану вас награждать как обычно — имениями, чинами, деньгами. Этого вы все не получите. Но я вам дам в награду то, чего не было в истории флота Российского. Права морской гвардии и кормовой гвардейский флаг! Идите и дерзайте!

— Поляжем костьми, но приказ ваш, государь, исполним. От лица команды обещаю пароль этот!

Моряки поднялись — Иван Антонович удивился — глаза блестели, на них выступили слезы. Затем офицеры поклонились ему, и вышли из кабинета. А он возбужденно прошептал:

— А ведь пошли дела…

Глава 5

— Государь! Смоленский полк построен!

Бригадир Римский Корсаков отсалютовал шпагой, не скрывая радости, что видит императора живым и невредимым. Лишь небольшая ссадина на щеке с засохшей кровью, говорила о том, что последнюю треть ночи, как раз перед рассветом, у стен Шлиссельбургской крепости был бой. Но в то же время он мысленно многократно попенял коменданту Бередникову — не дело надежу-царя до схватки допускать, силой уводить надо в место безопасное. Хотя легко со стороны советовать и ругать, тут дело такое — попробуй императору что-либо поперек сделать, характер у него суровый, долгое пребывание в узилище нрав жестоким делает.

Всю ночь форштадт готовился к бою, желая вмешаться в схватку своими 18-ти и 6-ти фунтовыми пушками. Из первых состояла пяти орудийная батарея, способная не то, что обе галеры, небольшой фрегат утопить. А вот вторая из десятка шестифунтовых пушек импровизирована — обычные полевые пушки на легких лафетах, что пехотным полкам придавались на усиление их слабенькой трехфунтовой артиллерии.

Канониры и фузилеры заполонили укрепления форштадта, тихо злобствуя, что ничем не могут помочь полковым товарищам, ведущим бой в крепости, вывести оттуда из беды императора. Ведь самому Иоанну Антоновичу в полночь охотно присягнули всем полком. Отказавшихся среди солдат и офицеров не было ни одного человека, как перед самым кровавым боем не имелось среди «смолян» никогда дезертиров. Тут старое армейское правило отлично сработало — раз «все согласны, то и я согласен». А бежать перед боем последнее дело — предавать своих врагу нельзя. А вот после победного сражения уже можно бежать на все четыре стороны света — полковые товарищи не осудят, и розыск вести будут не так ретиво.

Вот только сам ход боя озадачил не только бригадира, но и тех офицеров, что нюхнул пороха в войне с пруссаками. Крепостные пушки выстрелили всего несколько раз, ожесточенная ружейная стрельба длилась едва четверть часа — и все стихло.

Послышался только донесшийся от крепости крик — традиционный победный «виват», причем самому императору, тут все расслышали царское имя. И все встало на свои места — Шлиссельбург даже сейчас, с уполовиненным гарнизоном в две сотни человек при двух дюжинах пушек, из которых три четверти трофейные шведские, весьма «крепкий орешек». Если ворота были закрыты, и их не взорвали зарядом пороха, и не ворвались с налета, галерный десант, как и сами суда, обречены. Потому стоит рассеяться туману, как крепостные пушки превратят галеры в груду обломков.

Ничего так не сплачивает войска, как ожидание праведного боя. Никого не требовалось подгонять, даже заставлять солдат и офицеров других частей вставать в ряды Смоленского полка. Штаты двух батальонов, а в каждом пять фузилерных и одна гренадерская рота были заполнены по полному штату в две тысячи двести нижних чинов. И это без учета полутора сотен солдат и канониров, что стали гарнизоном Шлиссельбургской крепости. Кроме того, к утру сколотили еще один, уже третий фузилерный батальон, костяк которого составили три роты и егерская команда из Псковского пехотного полка, а также две сводных роты из тех служивых, что трудились на ремонте канала и обустройстве тракта, и не вошли в состав полка.

Обзавелся бригадир и собственной кавалерией в неполный драгунский эскадрон. Одна рота нашлась сразу — выбивала различные подати с местного крестьянства. Обычное дело для огромных пространств России-матушки, где власти всегда слабы, а денег в казне никогда нет. Вот и приходится драгунам и фузилерам, под командой полкового казначея, как татарским баскакам в седую старину, объезжать уезды и вести дознание.

Обычно набрав долю, полагающуюся государству, для полка собирали натуральный оброк в виде фуража и провианта. Причем, тут крестьяне сами несли все необходимое, руководствуясь нехитрой мыслью, что если самим не дать все необходимое, то солдатики, голодающие от бескормицы и хронической невыплаты жалованья, сами выбьют намного больше. На это власти закрывали глаза — подобного рода взяточничество процветало на всех уровнях богоспасаемой страны. А крестьяне…

Логика их проста, как мотыга — если не дать служивым пожрать и баб попользовать по согласию, то они без оного начнут все грабить и девок портить, а это сплошное порушение нравов. Так лучше самим все дать необходимое — тогда удовольствуются долей малой, и не загребут все. А жаловаться бесполезно даже помещикам — кривда царит на Руси, годами такие дела лежат в Сенате без всякого рассмотрения.

Вторая рота драгун тоже занималась насквозь обыденным делом — ловила по здешним местам разбойников, душегубцев и татей. А с ними всякую «сволочь», что укрывалась от принудительных работ. Последнее слово еще не считалась ругательным, хотя определенный подтекст был. Еще император Петр писал указы, в которых требовал на строительство Петербурга и Ладожского канала побольше «сволочь народу». Людишек с разных мест «сволокли», а они, мерзавцы этакие, не захотели дохнуть в чухонских болотах, строя любимый сердцу покойного царя-антихриста «Парадиз», проклятый ревнителями «старой веры». Бежали «сволочи» в разные стороны скопом и в одиночку, пробираясь «Христа ради» в родные селения. Вот и требовалось сильные драгунские команды отправлять, силой до целого эскадрона из двух рот, чтобы заново «сволочь» беглецов обратно.

Так что войско набралось изрядное — свыше четырех тысяч пехоты и кавалерии, при 22-х пушках. И это не считая обозного люда и разных негодных к строю, которых всегда хватало, в отличие от строевых солдат. Так оно и понятно — не им же в штыки ходить и пулям не кланяться.

— Отлично, бригадир, вижу, вы зря время не теряли. Выдайте солдатам по полтине, капралам по рублю, а сержантам по два рубля наградных немедленно, я ими доволен! И всем по чарке водки налить — пусть выпьют за мое здоровье! Войско доброе!

Римский-Корсаков загрустил так, что с лица спал — таких деньжищ в полковой казне не имелось — примерно три с половиной тысячи рублей, четыре пуда серебра. А дома и десятой части не собрать, даже если серебряные ложки с блюдами отдать. И не исполнить приказа нельзя, а потому следует сказать, хоть и стыдно.

— Государь, прости меня великодушно, но нет в полковой казне таких денег. И дома нет! Водка имеется в достатке, и обед с мясом на войска сварен праздничный в котлах.

— Зато у меня есть, не парься, Александр Васильевич, все будет путем! В баркасе видел — мешки лежат рядом с оружием, что мы у гвардии отобрали трофеями. Отправь казначея к моему адъютанту — тот их и передаст под расписку, а лейб-кампанцы сюда богатство сопроводят. В четырех мешках по тысяче рублей в каждом, полтинами и полуполтинами, а в маленьком мешочке еще на три тысячи рублей червонцами. Ты удивишься — но золото мои два надзирателя скопили на моей же охране, им по целой тысяче рублей червонными выплатили на каждого единовременно. Только премиальных в декабре кучу дали, как раз на твой полк бы хватило. Остальные тоже для них полагались, как только я от чего-нибудь помру — в казне коменданта серебро это хранилось. Иудины сребренники поменьше весили! Видать, у наших иуд доморощенных аппетит разыгрался.

Римский — Корсаков ахнул, офицеры, что стояли рядом и слышали разговор, обомлели, а сержант злобно выругался, поминая столичные нравы. А государь только усмехнулся и весело добавил:

— А ты прикажи деньги эти пронести перед полком, чтоб все видели — и каждого в строю пусть капралы и сержанты награждают. Нестроевым по полуполтине выдать каждому, чиновникам по рублю. А сержантам и офицерам золотом выплачивай, от червонца до трех империалов, от чина. Тебе жалую десять империалов!

Сумма немного оглушила бригадира — нет, сто рублей и для него приличная сумма, но вот откуда такие чудовищные деньги у двух надзирателей «секретного каземата»?!

Жируют в Тайной экспедиции, золотом за убийство венценосца платят. А раз так, то нет за царицей-немкой правды, раз огромными деньгами простых офицеров сманивает. Правильно его императорское величество сделал — теперь слух с быстротой молнии войска и обывателей облетит, негодование всеобщее вызывая. Да потому что Иоанн Антонович Помазанник Божий еще с малолетства, и склонять других к его убийству тоже самое, что родного отца зарезать и прилюдно о том всех известить…

Римский-Корсаков скосил глазом на супругу, Мария Семеновна, как рачительная хозяйка, всегда радушна — огромный стол был заставлен блюдами, такие яства их семья давно не кушала.

Вот только собравшимся за столом офицерам полка с супругами сейчас стало не до еды, хотя кушали весьма чинно. Просто все стали немного смущаться собственных дурных манер, увидев, с каким достоинством и умением ведет себя император за праздничным обедом в честь его освобождения из тайного узилища и дня создания Смоленского полка.

Все ожидали, что проведший в заключении венценосный узник мало знаком с правилами принятого этикета, но были ошеломлены отточенными манерами молодого монарха. А сколько интересного рассказал об обычаях в разных странах, какие блюда там подают и как их там стряпают. Все сидели молча, внимая фразам, чуть ли не раскрыв рот от изумления. Многие слова были и непонятны, и непривычны — однако императора Иоанна Антоновича хотелось слушать и слушать дальше. А в голове у Александра Васильевича промелькнула мысль:

«Такому не обучишься в одиночной камере. Значит, у него были учителя и книги. Или это нечто иное — недаром говорят о чудотворной иконе, что была в его камере и о Божьем Откровении!»

Глава 6

— Господин комендант! Господа офицеры и сержанты! Капралы, солдаты и канониры в гарнизоне Шлиссельбургской крепости сейчас находящиеся! Я видел вас сегодня в бою с гвардейцами, что хотели меня, вашего законного императора убить или снова ввергнуть в страшное узилище без хлеба и воды и там умучить злой смертью!

Иван Антонович сделал паузу, внимательно разглядывая застывшие перед ним на плацу ровные шеренги из солдат Смоленского полка и местных инвалидов. В рядах последних стояли седые ветераны, немало понюхавшие пороха на полях сражений. Причем, не только последней войны с пруссаками, но походов фельдмаршала Миниха в Крым.

— А потому вы все отныне, пока здесь обретаетесь на царской службе, будете считаться Шлиссельбургской лейб-гарнизонной командой, шефом которой я назначаю… самого себя! И не сниму этой почетной обязанности. Но сделаю это только тогда, когда вы на службе оконфузитесь или нерадиво ее справлять станете! Надеюсь, что такового позора никогда не произойдет! И впредь иметь вам преимущество перед иными армейскими званиями на один чин выше, согласно артикулам предусмотренному!

Шеренги всколыхнулись, словно рябь пошла по воде. Лица всех словно просветлели от улыбок, особенно у коменданта Бередникова — в чине подполковника стать вровень с полковниками. И над строем разнесся радостный самозабвенный вопль:

— Виват! Виват! Виват!

«Надо будет на «ура» клич переделать, тем более он употребляется. А так здорово получилось, всех собрал. А на стенах сейчас лейб-кампанцы стоят — временно караул несут, пока я тут плюшки раздаю. Может, какую награду памятную придумать?»

Мысль понравилась, и несколько секунд Иван Антонович ее обдумывал. Затем озвучил:

— В память ночного боя и учреждения лейб-гарнизонной Шлиссельбургской команды, приказываю создать нагрудный знак, что будут носить с честью все чины оной. Эскиз его проработать самим чинам команды, как изготовить пробные экземпляры, а лучший из образцов дать мне для утверждения. А знамя лейб-гарнизона вышить супругам господ офицеров, и дамам с фрейлинами, при моем Дворе находящимся.

Иван Антонович остановился и незаметно вздохнул — не было печали, но придворные как снег наголову упали. Кроме супруги бригадира, пожаловали еще две жены офицеров, а фрейлиной стала юная сестра одного подпоручика — сироты они, вот и призрел.

— Дарую вам деньги — нижним чинам по рублю, капралам два, сержантам три целковых. Коменданту и офицерам последует от меня особая награда. И надеюсь на вашу преданность и храбрость. Возможно, нам снова придется принять бой! Не подведите! Крепость должна быть готова к обороне, а пушки стоять на позициях! Разойдись по командам!

Иван Антонович взмахом руки распустил гарнизон, тут же последовали громкие приказы капралов и сержантов. Для всех нашлись дела — офицеры снова расставили караулы, у арсенала трудились артиллеристы — на допотопных колодах с колесиками устанавливали бронзовые пушки времен «первой Нарвы». В мастерской застучали молотки — всем нашлась работа или служба, только он стоял в тени и напряженно размышлял, разглядывая стены внутренней цитадели. Там в казематах с утра изрядно добавилось узников — полдесятка измайловцев и конногвардейцев наотрез отказались принимать ему присягу, причем двое злостно, именуя Иоанна Антоновича «колодником», не имеющим прав на престол, так как таковых он лишился малолетним по указу императрицы Елизаветы Петровны.

«Дискуссия» он сам закончил жестоким решением — приказал повесить «идейных оппонентов», что и было немедленно выполнено. Гвардейцы моментально присмирели — вместе с моряками присягу принесли в церкви, и крест на том пылко целовали. Вначале он воспринял это как мимикрию, но все разъяснилось — дворяне подписание присяжных листов на верность и служение императору Иоанну Антоновичу просто не воспринимали как измену царице и державе.

«Дело вполне житейское — дали клятву «голштинцу» Петру Федоровичу, так и что? Он ведь не символизировался с Россией в их мозгах. Свергли с престола царя гвардейцы — обыденное дело, недаром это время историки называют «эпохой дворцовых переворотов» — так ведь уклад жизни не изменился. Только меры против «двоецарствия» приняли кардинальные — скончался государь-император вскоре, дабы не было соблазна его снова возвести на трон. Ведь как не крути — прав у покойного Петра на престол российский на порядок больше, чем у его «безутешной вдовицы» Екатерины Алексеевны. Даже у Павла, что вряд ли его сын, а прижитый бастард, и то претензий на скипетр и державу больше, чем у мамаши.

А со мной для Екатерины вообще сплошная головная боль вышла. Как ни крути, но «безымянный узник», которого презрительно именовали «Григорием» самый законный император не только для перечисленной троицы, но и для самой Елизаветы Петровны. Во-первых, мальчик рожден в законном браке, в отличие от «нагуленной» до венчания «дщери Петровой. Во-вторых; ее указ о лишении всех прав на престол Иоанна Антоновича со дня смерти беспутной царицы потерял любую юридическую силу — недаром в пользу узника дворяне за последние два года организовывали заговоры один за другим. Так что не было у Като выбора — или умертвить меня любым приемлемым способом, или рано или поздно самой слететь с престола.

Сейчас Фике проклинает гуманизм покойной царицы, которая оставила жизнь мальчику, надеясь, что жестокие условия заключения его погубят. И ошиблась — парень вырос в тюрьме и приобрел серьезные навыки выживания в одиночной камере. Потому у Екатерины не оставалась выбора — чтобы усидеть на престоле, необходимо умертвить «Ивашку» любым пристойным для ее репутации способом, так что Мирович подвернулся под руку весьма кстати. «Кукловоды» провернули свою аферу, используя его для этой цели, а потом казнили после суда.

Вышло вполне пристойно — обществу был показан «злодей», а то, что его появление заранее предусматривалось, а «инструкции» огласке не подлежали, то настоящие организаторы убийства царя остались безнаказанными, как исполнители. Последних вознаградили, но тайно — выдали позже по семь тысяч рублей и произвели в майорские чины, даровав «премьера» Власьеву и «секунда» Чекину. Для Като эти деньги сущий мизер, могла бы тысяч сто отвалить, а то и миллион — услугу ведь величайшую оказали. А она с ними повела себя как мелочная торговка на «кошачьем рынке» — и тут решила «экономно» рассчитаться.

Весьма рачительная женщина, чувствуется знаменитая немецкая бережливость. Моя голова обошлась дешево — по тысяче рублей аванса каждому от Панина, судя по записке, плюс возможность объедать и воровать у заключенного, да на одежде гешефт сделать. И еще по тысяче аванса выплатили при назначении на должность надзирателей — вот и скопилось у двух «вертухаев» больше пяти тысяч рублей, причем две трети золотом. Вот эти деньги и отдал «смоленцам», добавив еще две тысячи из комендантской казны. И где дальше брать — не знаю. Но щедрость проявить обязан — солдаты должны реально понимать, что новый «царь-батюшка» добр и справедлив. Пиаром собственной персоны, проще говоря, занялся».

Иван Антонович посмотрел на цитадель, прищуривая глаза — он все никак не мог привыкнуть к яркому летнему солнцу. Странно, но теперь он не мог оставаться в помещении, возникало чувство, что стены как то давят. Тут, возможно. Все дело в психике — ощутить, как сказано у классика — пьянящий воздух свободы, и заболеть им.

Одно плохо — конногвардец, который прыгнул в воду и вниз по реке уплыл в тумане, оказался знаменитым «Алеханом». А вот с любовником Екатерины, «светлейшим князем» Орловым покончено — от заряда картечи в грудь не выживают. Ленты с орденами — все, что осталось от всемогущего фаворита, еще ночью желавшего ему смерти. И младшего брата Федора, что в будущем отцом декабриста должен стать, жизнь сейчас на тонком волоске висит. Он три пули словил в собственное тело, одну из них в живот — лекарь сказал, что вряд ли уже выживет.

— Хреново вышло, — пробормотал Иван Антонович. — Имея таких заложников, можно было поторговаться с Като, уж больно они ей преданны. Только думаю, она их в расход бы списала спокойно — власть этой женщине намного дороже. Вот только…

От пришедшей в голову мысли Никритин похолодел сердцем. Его противостояние с Екатериной решить не так и сложно по большому счету, а очень просто. Все ее права на престол эфемерны — дворянство пока считает, что она правит как вдовствующая императрица и мать наследника престола. А как только цесаревич войдет в совершеннолетие, то тогда возьмет в свои руки скипетр и державу.

Святая наивность!

К этому времени Екатерина Алексеевна настолько войдет в роль всемогущей правительницы и укрепится на троне, подкрепив свои притязания многозначительной надписью на скульптуре Фальконе, что все дворянское сословие иначе ее воспринимать не будет. И Павла она до власти не допустит вплоть до собственной смерти.

А потому…

Смерть десятилетнего Павла сразу избавит его от многих хлопот и автоматически отстранит сейчас Като от власти. Убить ребенка тяжко — сможет ли он отдать такой приказ?

«А за что, за какое жуткое преступление Иоанна Антоновича томили в темнице? А не мать ли этого ребенка подстроило мое собственное убийство, которое должно было совершиться этой ночью — и прикопали бы меня уже в укромном местечке. Это подлая и расчетливая тварь — нужно ее растоптать, как мерзкую гадину! И пока я ее, и ее опарыша салтыковского на ноль не помножу — ни мне, ни моей семье, ни моим будущим детям не жить — ядовитая змея всегда ужалит!»

Вот так, то убеждая себя в необходимости малой кровью предупредить большую, то ужасаясь собственному замыслу, он стоял на солнце, сжимая в ярости кулаки до белизны костяшек. И тут в голову пришла еще одна мысль, он хмыкнул и вслух прошептал:

— А ведь такой шаг поможет избавиться от возникшей проблемы. Как там говорят про главный двигатель торговли?

Глава 7

— Василий Иванович, в Шлиссельбургской крепости мятеж! Из «секретного каземата» подпоручиком Мировичем предательски освобожден тамошний «безымянный узник»… Его провозгласили императором Иоанном Антоновичем. Смоленский полк изменил присяге!

— Я знаю о том вот уже час, Алексей Григорьевич! Проплывал тут мимо один кораблик — интересные вещи произошли этой ночью в самой крепости и форштадте, оказывается.

Генерал-аншеф Суворов, отец лихого подполковника, был на удивление хладнокровен, голос нарочито спокоен. Всю свою жизнь 59-ти летний генерал прослужил по самому секретному ведомству Российской империи — Тайной канцелярии, как бы ей не давали иные названия. Занимая прокурорские посты в различных коллегиях и в Сенате, он всегда занимался только государственного розыска и дознания.

Нет, один раз его назначили Тобольским губернатором — сам император Петр Федорович повелел услать его за Уральский хребет, в Сибирь. Вроде как повышение по службе, но на самом деле замаскированная ссылка. Только Василий Иванович из столицы не успел выехать по весьма уважительной причине — готовил переворот и принял самое активное участие в нем, посадив на трон Екатерину. А затем вел дознание в голштинской гвардии уже почившего в бозе императора, раскассировав ее полностью, и направив солдат и офицеров в самые захудалые армейские и гарнизонные полки — велика Россия, везде войска требуются.

Вот уже два года Василий Иванович являлся настоящим руководителем Тайной экспедиции, так как граф Панин был чрезвычайно ленивым от природы, и в повседневные дела старался не вмешиваться, проводя время в самой пошлой праздности.

— Галера «Саламандра», что в вашей экспедиции участвовала, два часа тому назад как в Кронштадт ушла. С нее сошло четыре десятка измайловцев и конногвардейцев, и, что характерно, пока только семь человек из них сами пришли в Тайную экспедицию и все-все рассказали о случившемся конфузе. Остальных наши людишки по всему городу ищут, но они попрятались, затаились и выжидают. Но кое-кто из них к злословию прибегнул. Слухи по столице пошли, причем все гнусные, на измену народ подбивающие — о вхождении на престол Иоанна Антоновича.

— Вот как?! Не успел…

Алехан, словно постаревший на десять лет, бессильно опустился на диванчик. Обмотанное окровавленной тряпкой плечо надрывно болело, свинцовая пуля крепко засела в лопатке. Нужно было идти к лекарю, но дело, прежде всего, и он поторопился прибыть в Санкт-Петербург, чтобы успеть предупредить о случившейся беде.

Спасся Алексей Орлов необыкновенным чудом — когда пушки в третий раз прошлись вдоль стен смертоносным свинцовым ливнем, он упал на землю, опередив брата. А когда поднял голову, увидел остекленевшие глаза Григория, белый мундир на груди был изорван, кровавая каша переломанных ребер — брат был убит наповал, и даже не бился в предсмертной агонии. Легко умер — в атаке, на рывке!

Алехан воевал, а потому сразу понял, что их замысел с треском провалился. О том чтобы лихим наскоком взять крепость, речи уже не шло. Потому, что на стенах была не малочисленная команда мятежного подпоручика, а пехотная рота, не меньше, судя по частым выстрелам из фузей. И с правильно расставленными орудиями — любой приступ, даже самый отчаянный, отбивался от стен фланкирующим огнем.

Вся армия царя Петра штурмовала Нотебург неделю — и не им было лезть на стены с одним эскадроном — поспешили они в горячности и жестоко расплатились за ошибки.

Но кто же знал?!

Алехан рванулся к берегу, и сильный удар в плечо сзади, свалил его уже в воду. Лежавший за прибрежными камнями конногвардеец помог снять мундир и перевязал плечо. А дальше началось самое страшное — матросы галеры, наслушавшись посулов «Ивашки» (назвать узника Иоанном Антоновичем даже под угрозой смерти бы не стал), изменили. Этого и следовало ожидать — вражда флотских к гвардии была стародавняя, и выпукло проявилась в дни переворота 1762 года. Лишь своевременное прибытие адмирала Талызина в Кронштадт не дало Петру Федоровичу возможности в нем укрепиться — император просто опоздал с принятием спасительного решения, предложенного фельдмаршалом Минихом.

Поняв, что его безоружного и раненного сейчас схватят, Алехан бросился в холодную невскую воду, благо над ней еще стелился легкий туман. Сильное течение подхватило его, сколько он находился в реке, сам не помнил, но однозначно долго. Вынесло среднего из братьев Орловых прямо на берег, далеко от форштадта, занятого мятежными «смоленцами». А вот дальше события стали многозначительными…

— Как вы добрались до столицы, Алексей Григорьевич? Может что-то узнали про мятежников?

— Не знаю я про них ничего, на берег еле выплыл, когда бежал. Могу только сказать, кто ими командует сейчас…

— Это мы знаем — полковник Римский-Корсаков, уже получивший от царя Ивашки» бригадирский чин, — усмехнулся генерал Суворов, но увидев мучительную гримасу насмешки на лице Орлова, моментально насторожился и тихо спросил:

— И кто принял над ними командование? Вы увидели кого-то из генералов, что перешли на сторону «Григория»?

— Фельдмаршала Миниха собственной персоной. Ехал по дороге в сопровождении адъютанта и десятка драгун. С ними был один из офицеров Шлиссельбургского гарнизона, имени не знаю, видел раз мельком. Вроде из наших остзейских немцев…

— Поручик Тизенгаузен, такой там один, — задумчиво кивнул Василий Иванович, прикусив губу. В эту секунду он начал отчетливо осознавать, что если не принять экстренных мер, то ситуация может выйти из-под контроля в ближайшие дни, если не часы.

Появление на шахматной доске разыгранной партии, такой крупной фигуры как Миних, подрывала надежные пока позиции сторонников Екатерины Алексеевны. Фельдмаршал был стар — ему пошел 81 год, но до сих пор физически крепок, по донесениям соблазнил статс-даму и фрейлину двора, удалось перехватить их любовную переписку. Женщины им восхищаются — действительно угрюмый воин, со столь извилистым жизненным путем манил прекрасных дам к себе своей загадочностью и характером. В нем чувствовался человек, способный совершить поступок, на который многие не в состоянии решится, боясь проигрыша.

Христофор Антонович не только волевой и целеустремленный военный, но и как человек с годами остроты разума не утратил. Наоборот — чуть ли не каждую неделю подавал Екатерине Алексеевне всевозможные проекты по обустройству государства Российского, детально проработанные и выверенные. Предлагал даже направить его Сибирским губернатором с целым планом воплощения задуманных им реформ.

Неуемной энергии человек!

Такие люди смертельно опасны в сложившейся ситуации, потому что всегда смогут переломить ее в свою пользу. Искушение для губернаторов и полковых командиров будет слишком велико — царю Иоанну Антоновичу есть, что им предложить. А за возможность резко возвыситься, многие будут готовы рискнуть, да к чему славословия — уже приняли к исполнению манифест и распоряжения императора.

В отличие от братьев Орловых Василий Иванович освобожденного из «секретного каземата» Иоанна Антоновича, иначе как императором не называл. Но то, только мысленно, произнеси он такую крамолу вслух — смерти подобно, ему это не простят.

Но делать что то надо, с каждым часом позиции Иоанна Антоновича усиливаются — «бабье царство» народу надоело до отрыжки, тем более, что принятый закон о «болтунах» крепко повредил репутации Екатерины, которая чуть ли не на всю страну открестилась от желания стать женой уже покойного Григория Григорьевича, ведь злые языки тут же ее окрестили «графиней Орловой». Вот для того, чтобы заставить всех болтунов и острословов «прикусить» языки, и, не подумав, издали этот закон, что полностью повторял подобный указ государыни Елизаветы Петровны. Вот только в расчет не взяли, что трон под новой царицей не прочен.

— Вас сопроводят к лекарю, Алексей Григорьевич — надо вынуть пулю. Императрице я сообщу о вашем ранении! О мятеже ей доложит чуть раньше граф Панин — гонцы уже отправлены.

Выставив Алехана за дверь, Василий Иванович задумался. В том что узник действительно Иоанн Антонович, никто сомневаться не будет — тот же Миних и Берг, что видели его в каземате, к самозванцу не примкнут. А если так, то вера их словам будет — так что не стоит издавать грозного указа о поимке «Гришки» или «Ивашки». Будет только хуже — армия и дворянство не поверит, а сама Екатерина Алексеевна станет в их глазах самым натуральным самозванцем — ибо прав на престол не имеет по праву рождения, а фактически отодвинув от него собственного сына.

— Надо раздавить мятеж, пока он вширь не разросся! Иначе будет поздно, — пробормотал Суворов и прикинул — в гвардии десять батальонов пехоты и четыре, да уже только четыре, эскадрона Конной гвардии. Солдат гарнизона, и тем более матросов, привлекать категорически нельзя — изменят сразу, как только послушают манифест Иоанна Антоновича. Давить немедленно — если к мятежу присоединятся полки, стоящие в Новгородской губернии, гарнизоны и ланд-милиция, то гвардия не устоит. Более того, гвардейцы тогда сами свергнут Екатерину Алексеевну, его благодетельницу. А вот этого генерал Суворов не желал категорически.

— Надо немедленно обговорить, — Василий Иванович поднялся из-за стола — он решил немедленно объехать шефов и командиров гвардейских полков, чтобы выработать план наступления на Шлиссельбург. А еще ему было что сказать аристократам, чтобы отвратить их от предательства царицы, благо было чем их напугать и что предложить…

Глава 8

— Я рад тебя видеть в здравии, государь! Ты совсем не изменился, когда мы с покойным императором Петром Федоровичем посетили тебя в каземате. Только глаза стали другими, — фельдмаршал Миних напомнил Ивану Антоновичу Железного Дровосека из знаменитой сказки, про волшебную страну с великим и ужасным Гудвином, которую довелось читать в детстве. Крепкий, лицо словно вырублено топором, суровое, выдубленное сибирскими морозами и житейскими невзгодами, опаленное сгоревшим порохом сражений. Взгляд жесткий, оценивающий, много чего повидавшего в жизни старика — «а на что ты способен?»

«Да, знаменитое высказывание Остапа Бендера — «посмотрите на мощного старика, это гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к императору» — в ироническом контексте совершенно не годится. А вот в прямом, самое то — полностью соответствует. Суровый дядька — такой мне настоятельно необходим», — Иван Антонович посмотрел в глаза Миниха, и тут нахлынуло — чужой памятью он его увидел стоящим чуть позади маленького человечка в парике. И слова сами нашлись, когда в его памяти чужая картина жизни стала отчетливой.

— Когда вы были в каземате, ты стоял за спиной слева моего брата Петра, которого убили по приказу его собственной жены. Я смотрел на вас и усердно изображал из себя дурака, пуча глаза. Вот так, — Иван Антонович изобразил из себя реципиента, старательно отогнав собственные мысли. И тут же нахлынули чужие эмоции…

— Ты такой и был, это так, — глухо произнес Миних, но глаза свои не отвел в сторону, продолжал смотреть прямо. — Не знали мы, что ты нас тогда дурачил. Что же, я тогда хотел сказать царю…

— Вот только мой милый братец, глупо смеясь, предложил сажать меня на цепь, когда я начну буйствовать, и бить плетью. Не скаль над бедами человека зубы. Пословица такая есть у русских людей — не рой яму другому, сам в нее попадешь! Вот наивный Петер и получил сполна от своей женушки, что очень вовремя овдовела, а за долгую супружескую жизнь изменяла ему, как могла, украсив ветвистыми рогами!

Иван Антонович усмехнулся — весь длинный монолог он произнес на достаточно хорошем немецком языке — все же когда у тебя мама работает учителем иностранных языков в школе, и чуть ли не с детского садика заставляет читать сказки братьев Гримм и Шарля Перро на языке оригинала — это нечто с чем-то. Выучила его — так что при встречах с жителями Бадена или Нормандии проблем в общении не возникало, особенно когда вяло шло оформление протоколов по таким банальным делам как кражи и мошенничество, что девятым валом обрушились в начале 1990-х годов.

— Так что во всех грязных делах ищите женщину!

Произнеся эту фразу на французском языке, Иван Антонович уже не улыбался, видя, что старого фельдмаршала, как говорится, проняло. Миних быстро оправился и произнес:

— Ты прав, государь. Но у русских людей есть поговорка — знал бы, где упасть, то подстелил соломы.

— И такое то же верно, фельдмаршал. Вся наша жизнь соткана из разного рода случайностей. Но зачастую мы не понимаем сути вещей, как сказал в своей бессмертной поэме Тит Лукреций Кар. Большое нам видится лишь на расстоянии, а малое и вблизи не разглядим, — Иван Антонович мысленно ухмылялся, видя немного недоуменное лицо Миниха — умствование среди историков, попавших под пресс марксистко-ленинской философии, всегда принимало своеобразный характер.

— Впрочем, мой старый друг, что знавал меня с пеленок, оставим беседу о никчемных проблемах, ведь впереди война. А в ней вы понимаете гораздо больше, чем все умники в профессорских мантиях Сорбонны или Кембриджа. Так что, прошу тебя принять командование над моей скромной армией, пока малочисленной. Однако надеюсь на ее скорейшее увеличение. Так что скажите мне, господин фельдмаршал? Ведь ты в свое время убрал от меня герцога Бирона, но не спас от Елизаветы. Теперь противник тоже женщина — Екатерина, но она не русская, а немка. Так что шансы победить у нас немалые, Христофор Антонович…

Никритин остановился, внимательно глянув на Миниха — тот буровил его суровым взглядом, и, казалось, внутренне смеялся над всеми словесными кружевами, что он расплел перед ним.

— Шансы победить сейчас малы, государь. Но твои манифесты читают, и силы будут прибывать с каждым днем. Однако, если завтра с утра от столицы двинут гвардию, твои войска будут раздавлены — тройной перевес есть огромный, мужество войск и умение командующего здесь может не помочь одержать победу.

— Про викторию говорить рано, фельдмаршал. Но в истории случалось не раз, когда хитрость и вовремя примененные тактические приемы, неизвестные сильному неприятелю, помогали слабейшему противнику избежать горечи поражения. И такие примеры вам известны, — Иван Антонович продолжал прощупывать старого вояку, тот так и не сказал ему ничего определенного в ответ.

И тут Миних произнес, как отрезал:

— Я не буду командовать твоей армией, государь!

«Блин, так вот ты какой, северный олень! Неужели все варианты прикинул, и решил не ввязываться в авантюру, расценивая так мою попытку победить Екатерину Алексеевну. Тогда меня ждет полный облом, ведь я в здешних реалиях войны ничего не понимаю как военный — не то у нас было оружие. А как историк тем более — изучать войну и быть ее реальным участником — есть две совершенно разные вещи».

У Ивана Антоновича словно все зубы свело болью, он сам понимал, насколько выразительной стала гримаса на его физиономии. И тут заметил, что глаза старика смеются, а на губы наползла улыбка:

— Думаю, ты сам сможешь командовать армией, государь, пока она у тебя небольшая. Буду тебе помогать изо всех своих сил и умений. Быть лейтенантом, заместителем, при таком капитане, что означает голову, даже мне старому фельдмаршалу не зазорно. Нам нужно выиграть несколько дней, ваше величество, пока не подойдет сикурс. Так что, прошу вас изложить мне свой план, чтобы знать, что нужно сделать, чтоб его в жизнь претворить, и каким полезным способом.

— Хорошо, фельдмаршал. Я предложил бригадиру Римскому-Корсакову выделить из каждого батальона одну команду, в которую набрать егерей по примеру Псковского полка. Они достаточно хорошо показали себя в боях с пруссаками, и полезны для ведения боевых действий на пересеченной местности, покрытой кустарниками, лесами, оврагами и прочими препятствиями природного характера. Эти три команды с вечера будут высланы на три основных дороги, что ведут к Шлиссельбургу. Их задача задержать гвардейцев на марше, стрелять из-за укрытий при любой возможности, наносить потери ему любыми доступными способами.

Иван Антонович остановился, посмотрел на фельдмаршала Миниха. Тот был очень серьезен, о чем-то напряженно думал, качая седой головой. И лишь поднял взгляд для того, чтобы сказать:

— Продолжайте, государь, прошу вас.

— Сами по себе команды не остановят противника, на пару часов задержат, но не больше. Потому легкую пехоту необходимо усилить двумя трехфунтовыми пушками на каждую команду, придать по десятку драгун для ведения разведки и полсотни сапер или плотников для устройства заграждений и засек на тракте. А также придать по стрелковой роте, у фузилеров должны быть только одни наши семилинейные ружья, как и у егерей, — Иван Антонович остановился, чтобы перевести дыхание и посмотрел на Миниха — лицо того было непроницаемо, но слушал старик с нескрываемым вниманием, что Никритина не только удивило, но и серьезно напрягало. Проглотив комок в горле, он продолжил:

— Пока план действий трех отрядов прост — егеря задерживают противника, наносят ему потери и отходят к заграждениям. Таких позиций должно быть до трех на каждый наш отряд. Там гвардейцев встречают пушки — стреляют картечью по неприятелю, не давая разбирать завалы. Их поддерживает стрелковая рота. После того, как гвардия развернет батальон, а то и два — все организованно отходят на следующую позицию и занимают там заранее подготовленную оборону. Маневр неприятельский для обхода наших войск с флангов и тыла серьезно ограничен — мешают леса, кустарники и болота, которых здесь очень много.

Вот и все мои планы, господин фельдмаршал. Как только противник достигнет форштадта, то все наши дальнейшие действия будут зависеть от сикурса. Если он придет вовремя и в достаточных силах — то примем бой на оборонительных позициях, если нет, то нам придется отступать на Новгород и дальше, к Пскову. Надеюсь, на скорое присоединение армейских полков в Лифляндии, Ингерманландии и Эстляндии. Шлиссельбургская крепость будет держаться в полной осаде, сколько сможет, оттягивая на себя как можно больше гвардейских батальонов и рот.

— Весьма разумный план, государь. Но эти три отряда толком не сколочены, хотя солдаты воевали с пруссаками. Все зависит от офицеров, я с ними говорил — они достаточно опытны для предстоящего дела. Теперь я убедился, что вы знаете гораздо больше, чем мне сказали, государь, — фельдмаршал усмехнулся и неожиданно громко сказал:

— Вот теперь я приму командование над армией, государь. А ты будешь учиться воевать. Но это не значит, что твои решения и замыслы будут отвергаться — просто тебе нужно научиться не только вести войска, но и придерживаться плана войны.

— Благодарю, фельдмаршал, — Иван Антонович склонил голову, восхищаясь Минихом. Старик его прощупал разговором и счел, что «безымянный узник» вполне достойная кандидатура на царствование. От сердца немного отлегло — родилась уверенность в благоприятном результате. И тут от фельдмаршала последовал вопрос, который Никритин от него и ожидал — старик не мог упустить важную деталь.

— Государь, а для чего ты приказал собрать во всех этих трех отрядах только одинаковые фузеи?

— А вот для чего, — усмехнулся Иван Антонович и достал из кармана свинцовую пулю, весьма необычную для этого времени — продолговатую, а не круглую. Именно ее изготовлением вот уже с утра были заняты работники крепостной мастерской…

Глава 9

— Я даже не знаю, жив ли ты, сын мой, или умер… Я рад был тебя видеть здоровым и взрослым — ведь тебе уже 24 года. Ты государь огромной державы, но ты такой же несчастный узник, как мы все. Так, или иначе, но пройдет время, и мы встретимся с тобой в другом мире, счастливом и справедливом, где не будет горести и печали…

Сильно постаревший мужчина поднялся с деревянного кресла и подошел к узкому оконцу, закрытому рамой с небольшими пластинками мутного стекла. Внизу была видна высокая ограда — обычный бревенчатый тын, кусты и деревья с зеленой листвой, высокая колокольня и стены величественного собора. Вот только за долгие двадцать лет он еще ни разу не выходил за пределы дома и двора, навечно заключенный под его давящими каменными сводами вместе со своим несчастными детьми. Ради которых он и жил теперь, влача существование, хотя мог давно выехать на милую родину, в далекое от русского севера герцогство Брауншвейгское.

За него русских императриц Елизавету и Екатерину постоянно просила датская королева Юлиана Мария, младшая сестра, а также брат Фердинанд, ставший фельдмаршалом, один из лучших полководцев короля Фридриха II Прусского, которому Антон-Ульрих приходился племянником. Слишком переплетены были родственными узами правящие дома Священной Римской империи, как между собою, так и с другими европейскими монархами, включая далекую Россию.

Русским императрицам не было резона ухудшать отношения с правителями из других стран — несколько раз через своих посланцев государыни предлагали Антону-Ульриху выехать из страны, препятствий к этому не было никаких — он сам не представлял ни малейшей угрозы их царствованию. Но не его дети, рожденные от Анны Леопольдовны, умершей после родов 16 лет тому назад — они родные братья и сестры правившего императора Иоанна — пусть даже он был младенцем и находился на троне всего год. Но первенец был законным монархом, в отличие от занявших престол женщин. И с его профилем изготавливались монеты, которые потом изымались из оборота, и подвергались перечеканке. А всем подданным грозили самими жестокими карами за хранение рублей и полтин с ликом ныне «безвестного узника», заключенного в каземате одной из крепостей.

Так что и сам первенец Антона-Ульриха, и его родные братья и сестры как возможные наследники престола, представляли нешуточную собой угрозу для правящих ныне Россией особ.

— Сколько мне еще здесь находится?

Слова зависли в воздухе, а вопрошающий склонил голову — «холмогорские узники» уже смирились с собственной судьбой, пусть столь жестокой, но их скорбная жизнь, в невзгодах и лишениях, порой голодающими и замерзающими, продолжалась…

Антон-Ульрих, принц Брауншвейг-Беверн-Люнебургский, отец императора Иоанна III Антоновича, генералиссимус российских войск был еще не так стар, как выглядел — через пять недель ему должно было исполниться ровно полвека жизни, из которой почти половину он провел под стражей как особо опасный преступник. Но к этому он относился уже спокойно, прекрасно понимая, что такова плата за власть!

Он приехал в заснеженную Россию совсем еще юношей — таков удел всех династических браков, заключаемых исключительно по государственному расчету. Династия Вельфов знатнейшая и древнейшая во всей Европе, а он принадлежал к ее Вольфенбюттельской ветви, рядом с которой родовые корни правящей ныне императрицы Екатерины Алексеевны, немецкой принцессы Софьи-Фредерики Ангальт-Цербстской, не более чем побеги зловредного сорняка на ухоженном огороде.

Ему в жены была предложена племянница всемогущей императрицы Анны Иоанновны, названная в ее же честь, дочери московского царя Иоанна II Алексеевича, совместно правившим со своим сводным младшим братом Петром, который по окончании Великой Северной войны был провозглашен императором Всероссийским. Отец избранницы Карл Леопольд герцог Мекленбург-Шверинский сознательно выбрал себе в жены Екатерину Иоанновну, мать будущей супруги Антона-Ульриха. Древность крови владетельных герцогов Священной Римской империи просто была обменяна на помощь могущественного московского царя, потомка худородных бояр Романовых, обычных служилых дворян, которых тьма повсюду. Но лишь по капризу Фортуны выбранных на царство, отодвинув от престола древние княжеские рода Рюриковичей. И цепко ухватившись за скипетр и державу, как хватается за чужой кошелек мелкий воришка…

— Моя вина, моя судьба, — прошептал Антон-Ульрих, вспоминая недолгие дни правления своего первенца, при котором они с супругою вместе были отстранены от правления, а власть досталась по завещанию Анны Иоанновны всемогущему герцогу Курляндскому Бирону, объявленному регентом при малолетнем императоре.

Бирон обращался с супругами пренебрежительно, всячески оскорбляя и принижая их, грозя отобрать сына, а их самих выслать из страны. Супруга Анна Леопольдовна всегда относилась к нему пренебрежительно, с первого дня знакомства, и возненавидела после свадьбы. Да и как ей красивой женщине любить невзрачного, невысокого роста заику, тем более скромного и по характеру мягкого и податливого.

Но в эти дни они стали союзниками, и, стремясь отстранить Бирона от власти, организовали заговор. Кто-то донес — вполне житейское дело. Главари неудавшегося переворота — кабинет-секретарь Яковлев, офицер Пустошкин с товарищами были выдраны кнутом и отправлены в Сибирь, а родителям сделано самое строгое внушение. Принца заставили написать просьбу об отставке со значимой должности подполковника лейб-гвардии Семеновского и лейб-кирасирского полков, пригрозив, что в случае других попыток с ним поступят жестоко — как с любым подданным империи.

Правда, Бирон тут же сделал иезуитский ход — повелел выплачивать родителям двести тысяч рублей ежегодно на содержания. Для Антона-Ульриха сумма значительная, а вот для Анны Леопольдовны, привыкшей к роскоши — сущие мелочи. Жене с ее любимой подругой Юлией Менгдем их просто не хватало — уходили на подарки и «булавки». Отчаявшись, принц обратился за помощью к фельдмаршалу Миниху, и тот уже 8 ноября 1740 года положил конец правлению Бирона, арестовав его темной ночью, и заключив под стражу вместе с клевретами.

Обьявив Анну Леопольдовну регентом, Миних уступил дарованный ему чин генералиссимуса Антону-Ульриху. Это и сгубило его положение — привыкшая верить интриганам Анна Леопольдовна отстранила свою единственную защиту и опору в сторону — фельдмаршал перестал контролировать ситуацию, чем воспользовалась Елизавета.

До того ведшая себя очень тихо «дщерь Петрова» тоже решила сыграть в переворот, но была поймана на «горячем» за руки — доносчиков при любом Дворе хватает во все времена. Лизка со слезами на глазах стоящая перед Анной Леопольдовной, вымолила себе прощение на коленях, страшась вечного заключения в монастырь. Ее простили, поверив словам, и как вскоре выяснилось — совершенно напрасно.

Принц вынес для себя самый жестокий урок в его еще молодой жизни — никогда нельзя верить женским слезам, они притворны, и сохнут как роса жарким летним утром.

А женские клятвы всегда коварны!

Ноябрьской ночью 1741 года Елизавета Петровна выступила с преображенцами, арестовав «брауншвейгское семейство». Императора Иоанна Елизавета тут же отобрала у родителей, а их с женой и полугодовалой дочерью Екатериной решила выслать за границу, для чего отправили в Ригу. Из всех придворных разделить их участь в изгнании отправились только трое — его адъютант полковник Геймбург, подруга и фрейлина жены Юлиана Менгдем и шотландец Майкл Маунзи, лейб-медик.

Однако будучи уже в Риге и ожидая отъезда на родину, «брауншвейгское семейство» было взято под караул. В Петербурге раскрыли заговор камер-лакея Турчанинова, который хотел вернуть на престол Иоанна Антоновича. Угроза была настолько явственной, что Елизавета решила перестраховаться — повелела заточить семью в крепости Динамюнде, где в декабре 1742 года жена родила дочь, названную Елизаветой.

Однако выражение преданности не смягчило сердце правительницы — семью перевезли в Рязанскую губернию в Раненбург, а оттуда барон Корф увез их на север для заключения в самую жуткую крепость — Соловецкий монастырь. Однако по дороге планы императрицы снова изменились, и она решила заключить их под караул вХолмогорах, где для них отвели архиерейский дом, обнеся его высоким тыном и выставив кругом солдатские посты для несения круглосуточной охраны.

Видеться с кем-либо «брауншвейгскому семейству» было настрого запрещено. Как и выходить в город — разрешили только прогулки по двору, и иногда ездить в закрытой карете с охранником, но не далее двухсот сажень от дома. Впрочем, о поездках вскоре пришлось забыть — карету с лошадьми забрали и не отдали обратно.

Ехать с ними в длительное Холмогорское заточение разрешили только шотландцу лейб-медику и сестре Юлианы Менгден Якобине, которая сама тоже пребывала в ссылке, считаясь невестой опального барона Густава Бирона, вместе с братом отправленного в Сибирь.

Ох и хлебнули они горя с этой молодой женщиной, которая имела крайне плохой характер и была очень сварливой. Много лет ее терпели, пока за постоянные ссоры и ругань с принцем и офицерами караула, за полюбовную связь с русским лекарем Никитой Ножевщиком ее не поместили в одиночное заключение, где она помешалась и была милостиво отправлена в Ригу обратно на попечение сестры.

Жили тихо, жена ласково относилась к нему, родив двух сыновей — Петра и Алексея. При родах последнего заболела горячкой и умерла. Как ему сказал комендант тюрьмы майор Гурьев, тело бывшей правительницы было отвезено в Петербург и с почестями погребено в Александро-Невской лавре. Антон-Ульрих остался доживать век со своими детьми, терпя нужду, и постепенно теряя зрение.

Дети воспитывались простолюдинами, и не знали другого языка кроме русского — принцу их запретили учить. Из многочисленных слуг суровые условия вынесли немногие — половина померла от голода и холода, другая разбежалась. Тоскуя по жене, Антон-Ульрих был лишен как чтения, так и общения с людьми.

Лишь иногда его посещал архангельский губернатор, осведомляясь о состоянии, о котором и так власти прекрасно знали. Выделяемые из казны губернии 15 тысяч рублей «растворялись» неизвестно где — обычное в России дело. Часто голодовали, испытывая нужду во всем. Одежда превратилась в рваные лохмотья, каменный дом скверно отапливался. Горестна судьба «брауншвейгского семейства»…

Такова цена власти!

Глава 10

— Так, понятно. Даже подумать не мог раньше, — Миних задумчиво крутил в огрубевших пальцах пулю. — Необычно… И насколько она лучше круглых пуль, что сейчас солдаты сами себе отливают?

— Летит вдвое дальше, и намного точнее попадает в цель, чем привычная круглая пуля, — негромко произнес Иван Антонович. И добавил очень тихо, понимая, что сильно рискует, так открываясь перед фельдмаршалом, с которым нужно держать ухо востро:

— Я вчера увидел в комнате медный наперсток, с помощью которого шьют женщины, чтобы не повредить себе палец, уколоть там. И подумал, что продолговатая пуля, в отличие от круглой формы, полетит намного дальше. Ведь дротик равен по весу камню, но брошенные с одной силой, он летит на более значительное расстояние и куда точнее. Я про то в книге вычитал, о старинных войнах и оружии…

Иван Антонович замер, страшась вопроса о собственно названии трактата. Плутарха, что стоял на полке в комендантском доме, Миних несомненно читал, вот только там мало того, что подходит под его наскоро состряпанные домыслы. Однако фельдмаршал только хмыкнул в ответ, повертел пулю еще раз и отдал:

— Так, теперь понятно, для чего ты приказал фузеи тульского завода в одних ротах собрать. И, судя по работе в мастерских, там сейчас эти самые пули отливают?!

— Нет, Христофор Антонович, — мотнул головой Никритин, в его расчеты столь раннее внедрение пули Нейслера, что появилась в русской армии в Крымскую войну, не входило.

— Об этой пуле сейчас вообще никому знать не надо. Они пока только для моих лейб-кампанцев предназначены. Надо тайну про нее хранить, опробовать и ждать нужных условий.

Иван Антонович остановился, сделав вид, что пристально смотрит на работающих внутри крепости солдат. Из форштадта пришло на пополнение гарнизона более двухсот служивых, баркасы сновали нескончаемой вереницей, один за другим причаливали к пристани. На берегу сгружались сотни мешков, ящиков, тюков — все необходимые для длительной обороны крепости запасы переносились на солдатских спинах.

За это время он сумел тщательно обдумать еще раз все, что можно было сказать фельдмаршалу, логически безупречное, понятное, не вызывающее дополнительных вопросов:

— В мастерских лекала делают, чтобы фузеи и мушкеты в ротах откалибровать. Как только все ружья станут едиными, то солдаты готовые патроны получать буду. Им больше не придется отливать для своего ружья пули и склеивать из бумаги патроны, набивая их порохом самостоятельно. Ведь в стрельбе роты сплошная неразбериха — одни фузеи стреляют дальше, другие ближе, а так все будут палить на одну дистанцию.

Иван Антонович сдвинулся чуть в сторону, солнце слепило глаза, и они, еще толком не привыкшие к яркому дневному свету, начали слезиться — все поплыло, словно размыло. Вытер лицо белоснежным платком, стало намного лучше видно, и он продолжил разговор:

По-моему, все нужно на мануфактурах единообразно производить, так и дешевле намного выйдет, и ремонтировать сломанное станет легче — быстрее поломку исправить за счет похожих деталей, чем эти самые детали заново изготавливать. Это касается и повозок разных, и лафетов, даже котлов для варки пищи, колес и инструмента. И суконные мануфактуры должны выпускать не только сукно, но и шить обмундирование по условным образцам, для высоких или там низких солдат. И обувку также точить по размеру точному, кожу выделывать. Все нужно единое — дешевле выйдет для казны!

Иван Антонович усмехнулся, припоминая армейское правило из будущих времен — «пусть безобразно, зато единообразно». К понятию всеобщей унификации снаряжения и вооружения в царской России придут ровно через полтора века — когда будут греметь залпы 1-й мировой войны, а в армии станет ощущаться острый недостаток самого необходимого. А так до войны винтовки Мосина трех типов выпускали — пехотную, драгунскую и казачью, плюс карабин, хотя вполне можно было обойтись кавалерийским вариантом, что сделали в РККА в 1931 году.

А здесь царит полнейшее безобразие — из крепости вывезли свыше пятисот мушкетов и фузей более чем двадцати калибров, от пяти до девяти линий. Такой разнобой на корню гасил любую попытку централизованного обеспечения боеприпасами. А в сражении такое положение могло привести к фатальным последствиям. Каково будет, когда у вас пуста патронная сумка, а товарища рядом тяжело ранили, но у него полна сумка, вот только там пули совсем не те, что вам требуются?!

— Я сие пытался проделать при покойной царице, когда начальствовал Военной коллегией — вот только расходы для казны были такие, что пришлось отступиться от замысла, — пробурчал Миних. — Это хорошо, что ты такими мыслями задался, как царь Петр после «Нарвской конфузии». Ведь он после нее войска заново набрал, вооружил, «правильный строй» им вбил, и лишь после этого к викториям над шведами привыкать стали. И они последовали весьма скоро, и для шведов все закончилось Полтавой, а на море их потрепали при Гангуте и Гренгаме.

— Так расходов больших не надо — направить в полки новые образцы с чертежами, и пусть пропорции соблюдают строго. А фузеи надо просто перебрать — чтоб в ротах сходные были. А потому вначале нужно собрать по армии всей списки ружейные — реестр общий составить. В штаты полка добавить мастеровых для ремонта оружия, отливки пуль и снаряжения патронов. Потом уже между полками обмен фузей продолжить, уже точно зная — сколько оружия, какого и где находится.

— Мысль дельная государь, этим я и займусь, если ты меня во главе военной коллегии поставишь.

— Сил то тебе хватит, Христофор Антонович?

— На многое еще осталось — а тут дело живое, нужное, как раз по мне. Токмо я сейчас в форштадт поплыву, войска готовить нужно к баталиям. А ты здесь на сегодня оставайся, крепость тебе доверяю — правильно все делаешь. Да, жен и деток офицерских тебе всех отправлю, чтоб не мешались под ногами. А так же сюда все тяжелые пушки с единорогами и мортирами перевезут вместе с прислугой — если форштадт придется оставить, то в руки гвардейцев попадут. А осадный наряд им зело нужен на месте — стены крепостные сокрушить. Везти его со столицы долго, еще пороховые обозы тянуть, да припасы всякие.

— А ты в этом случае им на коммуникации драгун с егерями отправь — пусть обозы захватывают, и порох уничтожают, — предложил Иван Антонович, вспомнив о партизанских действиях войны 1812 года, но тут же припомнил и действия аналогичного характера.

— Ведь царя Петра на Пруте и тебя в Крымском походе татары такими налетами изводили.

— Было дело, — кивнул Миних и резко спросил. — Только откуда ты все это знаешь?

— Как в Холмогорах грамоте и иноземной речи научили, многое понимать стал. Неужели ты думаешь, что там верных людей не было? А здесь, в Шлиссельбургской крепости тоже помогали, книги тайком чуть ли не каждый день приносили в «секретный каземат», записки из Санкт-Петербурга о делах столичных. Газеты получал, наши и иноземные постоянно, — Иван Антонович старательно мешал правду, полуправду и вымысел, понимая, что в такой массе информации докопаться до истины будет трудно. И решил немного удивить Миниха, но ложью. Тем более, опровергнуть ее нельзя — из подвала, где тяжелыми цепями скован по рукам и ногам, не докричишься. А потому наклонился Никритин и тихо сказал:

— Из Тайной экспедиции человек был — поручик Чекин, мой конфидент тайный и надзиратель одновременно. Всем показывал, что измывается надо мною, даже бил меня, а на самом деле служил верно — многие книги благодаря ему прочитал и всему научился. Великих познаний человек — но перед всеми выставлял себя тупым и темным. И меня учил, чтоб вроде не в себе считали, помешанным — тогда, мол, угрозу в тебе видеть государыни не будут и содержание под стражей не ужесточат.

— Где он сейчас?

— В Петербург поехал, говорит с влиятельными людьми говорить нужно всем, чтоб победу на твою сторону перетянуть.

— Он прав — давно майором нужно быть при таких достоинствах. Как вернется, мне его для службы на время дай — умные люди завсегда нужны. Их по службе продвигать надобно. Раньше я не слишком ценил людей преданных, но после двадцати лет, проведенных в Сибири, на многое стал смотреть совершенно иначе.

— Как только, так сразу, — произнес Иван Антонович, мысленно скорбя, что вскоре горестно расскажет фельдмаршалу «о преждевременной кончине верного человека». — Как только Лука Данилович из Петербурга вернется, к вам его немедленно отправлю. Уникальных дарований человек, помог мне письмо Екатерине Алексеевне написать. Дерзость донельзя, «графиня Орлова» вдовствующая, наверное, на меня сильно обиделась, когда я ее заглазно в строчках шлюхой назвал.

— И правильно сделал, две Катьки императрицы через мужиков к власти добрались — одна через драгун, другая через гвардейцев, — Миних произнес слова как выплюнул. Посмотрел на солнце, о чем-то задумался, но ненадолго, так как почти сразу сказал:

— Вечереет, государь, мне к войскам на ту сторону надо! Не беспокойся, я дело твое не порушу!

Глава 11

— Господин генерал! Галера в Вуоксу вошла, к Кегсгольму идет, — доложивший дежурный поручик не скрывал своего удивления — за последние два года это был первый визит боевого корабля под Андреевским флагом в старинную пограничную крепость, поставленную еще во времена могущества «Господина Великого Новгорода». Назвали крепостицу Корелой, а со временем она стала довольно приличным городом, самым большим на всем Карельском Перешейке, за исключением шведского Выборга.

Во время Смуты Корелой овладели шведские войска под командованием знаменитого Делагарди — русские сопротивлялись отчаянно, однако долго противостоять две тысячи ополченцев и пятьсот стрельцов, лишенных любой помощи из Москвы, не смогли. И были вынуждены покинуть ее, свою древнюю вотчину, ставшую «свейской землицей».

Шведы переименовали Корелу в Кексгольм, и, понимая, что рано или поздно русские начнут борьбу за возвращение потерянных земель, начали сильно укреплять стоявшую на острове цитадель, опоясав ее каменной стеной невысоких бастионов, над которыми чуть возвышалась круглая приземистая башня. На трех островках близь крепости построили люнеты, прикрывая подходы от широкого русла реки, которое местные жители называли даже озером. Простор и глубины Вуоксы вполне позволяли заходить в устье не только большим гребным судам, таким как галеры или скампавеи, но даже парусным яхтам и фрегатам.

Не прошло и века, как русские вернулись на Ладогу. В 1702 году армия Петра овладела Орешком-Нотебургом, поменявшем свое название на Шлиссельбург, а 8 июля 1710 года осадила Кексгольм. Гарнизон из четырехсот солдат и офицеров, имея на стенах более полусотни пушек и мортир, сопротивлялся ровно два месяца — по условиям капитуляции шведы покинули крепость 8 сентября, и ушли в Финляндию, оставив русским знамена и пушки. Спустя тридцать лет шведы попытались вернуть утраченные земли, но потерпели очередное поражение, отзвуки войны даже не дошли до сонного Кексгольма, затерявшегося в густых лесах Карелии, но имеющего виды на бескрайнюю гладь Ладожского озера.

Генерал-майор Силин вышел из комендантского дома и поднялся на бастион — с него была хорошо видна идущее полным ходом весельное судно, обогнувшее островок и направившееся прямо к пристани. Алексей Петрович сразу отметил отменную выучку команды — несколько раз видел маневры галерного флота у Выборга. Гребцы ворочали длинными веслами слаженно, вспенивая серую гладь Вуоксы. Машинально подсчитал количество банок — их было ровно шестнадцать.

— Это не галера, поручик, а скампавея, она меньше размерами, а потому весел должно быть больше чем два десятка на борт, а также и гребцов на них, — взмахом руки комендант отослал смущенного поручика, что тут же пошел к воротам. Ну откуда, скажите на милость, ему разбираться во всех тонкостях морского дела, если даже в Кроншлоте не был, и галеры только на рисунках видел, из времен Великой Северной войны, когда те на абордаж шведских фрегатов пошли у Гангута или Гренгама.

— Интересно с чем в наше захолустье пожаловали моряки? Может очередного «безымянного узника» привезли?

Генерал передернул плечами от неприятных воспоминаний — в июле 1762 года, на галере в Кексгольм доставили из Шлиссельбурга бывшего императора Иоанна Антоновича — накрытого плащом с головой юношу быстро провели в башню, где ему заранее подготовили «секретный каземат». Тюремщики бывшего венценосца вели себя высокомерно — даже он, комендант крепости и генерал-майор, отвернулся по их приказу, соблюдая инструкцию, с которой никто из них его не удосужился ознакомить.

Однако через несколько дней в Кексгольм прибыли новые посланцы от императрицы Екатерины Алексеевны. С теми же предосторожностями из башни вывели Иоанна Антоновича из башни, осторожно провели по двору и по сходне ввели на борт прибывшей галеры. Как проговорились моряки, плыть им приказано до Шлиссельбурга. Сложив все оговорки, генерал понял, что бывшего императора заключат в один из казематов Орешка. И опять тюремщики ему ничего не сказали, только высокомерно приказывали — причем поручик, видимо из тайной экспедиции.

Однако «качать права» Силин не стал, осторожности времена научили. И так сослали за провинность, а начнешь взбрыкивать, то отправят сибирским острогом командовать. Их там много рассеяно на тысячи верст, на всех строптивцев хватит с избытком. Так что он лучше в Кексгольме комендантом будет — не так далеко до столицы, может и придет случай отличиться в чем-нибудь необыкновенном. Хотя в его годы на это надеяться бесполезно, пора на скромный пенсион в Коллегии испросить и вспомоществование у Сената небольшое, да возвращаться в отцовскую усадьбу на Муромщине, пока ее управитель до полного разорения не довел.

Комендантская должность и для чина подполковника слишком велика, а тут целый генерал-майор, ясно, что его сослали подальше. В Кексгольме едва две сотни солдат, половина из которых инвалиды, да пушек три десятка, все шведские, их так на стенах и оставили. К ним прислуги орудийной еще столько же, по одному на ствол — почти все ветераны, да два десятка драгун с седоусым прапорщиком, что из солдат себе чин выслужил, но так и живет бессемейным — жену ведь с детьми содержать нужно, а жалование гарнизону, и без того скудное, опять задержали.

Алексей Петрович немного подождал, пока скампавея причалит, спустился с бастиона и пошел к раскрытым воротам. Там и встретился со странной троицей, что спешили к нему. Два офицера, армейский и морской, начальные люди. А с ними капрал в обычном мундире, но с обилием галунов, как в упраздненной Лейб-Кампании царицы Елизаветы Петровны носили на мундирах в Петербурге. В далекие уже для него времена гвардейской молодости, когда все, казалось, будет еще впереди.

— Смоленского полка капитан Салтыков, назначен комендантом Кексгольма! Вам приказано сдать мне командование над крепостью и служителями воинскими, что в ней обретаются! Вот приказ!

Капитан протянул свернутый в трубочку приказ с витой на нем печатью и застыл. Вперед выступил флотский лейтенант, суровый, с жестким взглядом, громко представился:

— Капитан скампавеи «Ласточка» лейтенант Зотов! Имею приказ доставить вас незамедлительно в Шлиссельбург!

Алексей Петрович растерялся — получен приказ, но от кого? И почему лично за ним выслали скампавею, которая доставит его в Шлиссельбург? А почему не в Санкт-Петербург?

Чины прибывших офицеров незначительные — один в девятом, а моряк в десятом классе «Табеля о рангах». А вот то, что с галеры сошло два десятка солдат Смоленского полка и еще три конногвардейца. Силину крайне не понравилась ситуация — все вооружены, глаза настороженные, с прищуром нехорошим — так смотрят на неприятеля, когда схватки с ним ожидают. На скампавее матросы с фузеями у борта стоят, фальконеты на бастион смотрят, фитили у канониров в руках дымятся.

В голове промелькнула ужасающая мысль — а не арестовать ли меня приехали?! Но почему так?!

— Капрал Лейб-Кампании Осипов! Мне приказано незамедлительно сопроводить вас, господин генерал-майор, к его императорскому величеству Иоанну Антоновичу! Прошу последовать за мной на скампавею! Мы отплываем немедленно, приказано не терять ни минуты! Прошу вас ознакомиться с приказом государя!

Мысли путались в голове несчастного Алексея Петровича, пока дрожащими пальцами он бережно ломал печать, и аккуратно снимал шнурок. Развернул приказ, глаза быстро пробежали по привычному ряду титулов российских самодержцев. Самое главное было написано ниже, что он негромко прочитал, немного заикаясь от волнения:

«Генерал-майору Силину немедленно прибыть в форштадт Шлиссельбургской крепости и принять бригаду под свое командование. Благосклонный к вам, Иоанн».

Мысли снова заметались в голове, постепенно выстраиваясь в предположения — Иоанн Антонович мог освободиться из заточения только после смерти, как Екатерины Алексеевны, так и цесаревича Павла Петровича. Но тогда гонец из столицы давно бы прискакал в Кексгольмскую крепость со столь горестным известием.

«Значит, в Шлиссельбурге совершен переворот, Иоанн Антонович освобожден из «секретного каземата». Смоленский полк ему присягнул, но в любой бригаде их два, а то и три. А это уже серьезно — подходят пехотные части, расквартированные поблизости. На стороне законного императора флот — о чем свидетельствует скампавея. Это заговор, идет переворот — дело привычное, тут нельзя прогадать. Шансы у немки удержаться на престоле есть, но из столицы на сторону императора уже перебежали гвардейцы. А они чуют, что у Иоанна Антоновича и прав на трон гораздо больше, чем у матери цесаревича, и силушка имеется.

А потому стоит рискнуть и принять сторону Иоанна — он дает бригаду, а за командованием ею будет чин генерал-поручика. А от Екатерины лишь пенсион дадут маленький — ставки несравнимы! Да и нет смысла присяги царице держаться — убьют сразу, вон как глазами на него смотрят пристально, оружие в руках сжимая».

Приняв решение, генерал-майор Силин повернулся к бастиону, на который густо высыпал гарнизон. И громко, с нескрываемой радостью выкрикнул солдатам здравницу, поддержанную сотней глоток:

— Виват императору Иоанну Антоновичу!

Глава 12

— Господа! Ситуация складывается неприятнейшая! И будет ухудшаться с каждым часом, поверьте мне, — генерал-аншеф Василий Иванович Суворов, премьер-майор и подполковник лейб-гвардии Преображенского и Измайловского полков обвел тяжелым взглядом экстренно собравшихся под вечер на тайное заседание генералитет и сенаторов, безусловно, если не преданных, то совершенно лояльных к правящей императрице Екатерины Алексеевны, что сейчас находилась в Риге.

— Вчера, примерно в пятом часу после полудня, караул Смоленского полка под начальством подпоручика Мировича силой оружия освободил из «секретного каземата» Шлиссельбургской крепости бывшего императора и самодержца Всероссийского Иоанна Антоновича, что числился там «безымянным узником»!

— Хороши «секреты», если о том в Петербурге судачили втихомолку, — пробормотал сидевший напротив него генерал-поручик Вадковский, в лазоревом мундире лейб-гвардии Семеновского полка, где он был подполковником. Многие из сидящих за столом генералов качнули головами, показывая свое знакомство с подобными слухами.

Василий Иванович лишь скривил губы, показав свое истинное отношение к разговорам о «безымянном узнике», что велись в обществе — действительно, то был секрет из разряда, много кому известных после визита императора Петра Федоровича в Шлиссельбургскую цитадель. Кто-то из многочисленной свиты покойного правителя пустил этот слух в обществе, быстро разошедшийся среди аристократии.

Генерал несколько раз предлагал императрице и графу Панину перевести низложенного монарха в другое тайное место, пусть даже в Соловецкий монастырь — но ему ясно дали понять, что «Григорий» должен находиться именно в Шлиссельбурге. А теперь они пожинают плоды своей удивительной беспечности.

— В сем злонамеренном умысле участвовали, как стало точно известно, некоторые караульные из Тайной экспедиции, охранявшие «секретный каземат», с поручиком Чекиным во главе. К сожалению. Я сам не знал о двурушничестве оного офицера.

— Ничего удивительного в сем конфузе нет! Заговоры по освобождению Иоанна Антоновича составлялись множество раз, этот случай единственный из тех, что оказался успешным, — глухо произнес бывший генерал-прокурор Сената Глебов, который вместе с графом Никитой Паниным являлся формальными руководителем Тайной экспедиции, но был недавно снят императрицей за «корыстолюбие». Но так как был ей предан (а воруют многие, если не все), и чрезвычайно умен (сама царица назвала его «человеком с головой»), был приглашен на это совещание. Лицо Александра Ивановича было хмурым и бледным — он чувствовал свою невольную вину за случившееся. Однако, судя по насмешливым взглядам, бросаемым на своего приемника на этом посту, злорадствовал над ним.

— Я не имел возможности перебрать людишек из Тайной экспедиции, что несли там службу! А они набраны были задолго до того, как всемилостивейшая императрица назначила меня генерал-прокурором для исправления недостатков, что накопились за последнее время!

Князь Александр Алексеевич Вяземский, в силу относительной молодости (ему шел всего 37 год) был горяч, но относительно бескорыстен, в отличие от предшественника по занимаемой должности генерал-прокурора. У Екатерины Алексеевны он пользовался определенным доверием и был на хорошем счету, являясь ее креатурой.

— Господа, не стоит перебраниваться, искать виновных — их среди нас нет! Александр Алексеевич, я считаю, что все события есть плод долго подготавливаемого заговора! И на то есть основания, достаточно серьезные! В первую очередь мы были введены в совершенно неверные, и даже ложные представления. Капитан Власьев показывал в рапортах, что узник туп, глуп и не знает азбуки, к тому же повредился рассудком. И это при том, что сам покойный император Петр Федорович разрешил ему выдавать книги духовного содержания, а барон Корф, находившийся в каземате вместе с царем, говорил мне, что Иоанн Антонович непринужденно цитировал Писание, — Суворов обвел генералов взглядом — те только угрюмо переглянусь.

Затем Василий Иванович негромко произнес:

— Как следует из рапорта, что я получил час назад из Шлиссельбурга, «безымянный узник» имеет отличные манеры, лучше любого придворного, говорит на французском и немецком языке, правда, на русском изъясняется немного неправильно, и пишет с большими ошибками, пропуская буквы. Так что остается только выяснить, где его тайно обучали — В Холмогорах, где он провел двенадцать лет, или Шлиссельбургской крепости. Но это совершенно не важно — мы имеем в нем лютого врага императрицы, а соответственно, и нас всех, так как мы ее всемерно поддерживаем во всех начинаниях. А теперь я вам скажу главное, господа…

Суворов остановился, сделав долгую и мучительную паузу. Генералитет ее уловил моментально, лица стали мрачными. В эту тягостную минуту для всех минуту, слышалось только сопение. Каждый из собравшихся за большим столом генералов мог тревожиться за собственную судьбу. И все мысленно примеряли на себя будущее отношение освобожденного из узилища императора, который вряд ли будет милостив к тем людям, что столь долго содержали его в тюрьме.

— Это обширный заговор, нити которого идут в столицу и в другие города, уверен, что и в Москву. Смоленский полк вчера поднял мятеж, его командир Римский-Корсаков уже получил от Иоанна Антоновича чин бригадира, обласкан им сверх меры. Солдаты из других полков, работавшие на канале и тракте, вместе со своими офицерами присягнули на верность имп… бывшему венценосному узнику. Мне известно, что отправлены несколько фурьеров с его манифестами, в разные города, объявляя нашу императрицу Екатерину Алексеевну низложенной с престола, призывая наше дворянство и народ более не подчиняться ее правлению, а также не исполнять распоряжения коллегий и Сената. Вот эти манифесты, господа — можете их прочитать сейчас и в том убедиться.

Суворов выложил на стол полдюжины листков, исписанных красивым писарским почерком:

— В Шлиссельбурге нет типографии, иначе бы Петербург был бы уже наводнен «прелестными письмами». Но оные со шрифтами есть в Новгороде и Москве, а там у Иоанна Антоновича в достатке найдется конфидентов, что будут готовы к немедленному выступлению, поддерживая его права на престол. А они, как вы все прекрасно понимаете, гораздо весомей, чем у нашей императрицы и цесаревича Павла.

По мере чтения манифеста, лица генералов бледнели — против большинства аргументов противопоставить было нечего. И главное — сам Иоанн Антонович от престола никогда не отрекался, монашеский постриг не принимал, а потому манифест Елизаветы Петровны абсолютно незаконен и его действие потому прекращается. Права Екатерины на трон основаны исключительно не на силе права, а на праве силы.

— Это все салтыковские задумки. Думаю, и церковники приложили к этой затее свои руки…

Реплика Глебова зависла в воздухе — настолько была очевидной истиной для собравшихся. Именно Салтыковым, большому и влиятельному роду, через царицу Прасковью, находившеюся в замужестве с Иоанном II Алексеевичем, сводным братом Петра Великого, было более всего выгодно возвращение бывшего императора на трон. И тогда их многочисленная фамилия может взять реальные рычаги власти.

И очень близка к этому!

Фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, победитель короля Фридриха Прусского при Кунерсдорфе, сейчас командует Московской дивизией и является губернатором бывшей столицы первых русских царей — а москвичи хотят вернуть прежнее положения, постоянно вспоминая утраченное влияние. И на их стороне церковь, иерархи которой не могут смириться с проведенной весной секуляризацией, и, несомненно, большинство из них поддержат притязания Иоанна Антоновича на престол.

— Самое скверное, господа, что мятежники воодушевлены своими первыми победами! Светлейший князь Орлов, имея на руках приказ императрицы, поспешил из Риги — в последнюю минуту, как мне сказал граф Алексей Григорьевич, поступило важное сообщение, что готовиться освобождение нашего «безымянного узника». На двух галерах они отплыли из Петербурга с эскадроном конногвардейцев в Шлиссельбург, стремясь предотвратить мятеж. Не успели! Крепость была готова к бою, а моряки подняли мятеж. Полурота измайловцев изменила присяге и перешла на сторону Иоанна Антоновича, тоже самое, после потери трех десятков товарищей, сделали и конногвардейцы. Князь и его младший брат Федор были убиты, судя по заверениям, генерал-майор граф Алексей Григорьевич, раненный пулей в плечо, смог уплыть от стен крепости.

Василий Иванович остановился, сглотнул, но решительно заговорил, понимая, что известие станет для всех оглушающим, но умолчать его было нельзя. Хотя и понимал, что многие генералы, после его слов, могут начать подумывать об измене императрице.

— Я уверен, что в Кронштадте начался мятеж нашего флота — две посланных туда галеры и яхта не вернулись. И еще одно обстоятельство, для нас весьма тревожное и опасное, могущее привести к печальным последствиям. Сегодня в Шлиссельбургскую крепость прибыл фельдмаршал Миних и по приказанию Иоанна Антоновича принял над мятежниками командование! Его видел граф Алексей Григорьевич собственными глазами, и только что оттуда поступило донесение…

В комнате воцарилась мертвящая тишина — все прекрасно знали, кто такой Миних, на что он способен, и то, что крови фельдмаршал не боится — такая у него страшная репутация…

Глава 13

— Господа, да что тут говорить. Какой помешанный?! Император Иоанн Антонович удостоил нас беседы — мы говорили с ним больше четверти часа. Поверьте, он умнее любого из нас — вы смогли бы выучить аглицкий язык, которого большинство из нас не знает, по паре книжек? А государь почти свободно, по крайней мере, весьма понятно, говорит на немецком и французском языке. На русском, правда, беседует весьма своеобразно, пишет с ошибками, буквы пропускает, как сами увидите. Но так и учился он речи в тюрьме, куда его с малолетства заключили!

Поручик князь Волконский заметно горячился, поглядывая на своих двух товарищей, которые пришли с ним в Измайловскую слободу, где на улицах, что именовали ротами, квартировали в деревянных домах гвардейцы третьего полка, сформированного императрицей Анной Иоанновной вместе с Конной гвардией в 1730 году.

И появились они не просто так!

Знаменитые «потешные» полки Петра I — лейб-гвардии Преображенский и Семеновский — пугали вошедшую на российский престол вдову курляндского герцога. Все дело в том, что ее отец Иоанн Алексеевич, как и старшие брат Федор и сестра Софья были, по выражению первого русского императора, из «проклятого семени Милославских». А вот сам Петр Алексеевич был рожден Натальей Кирилловной Нарышкиных — и так сошлось, что после смерти «тишайшего» царя Алексея Михайловича эти два клана сошлись в безжалостной борьбе. Иоанну умер очень рано, как и Федор, оставив трех дочерей — Петр любил брата, а потому племянниц не тронул, был к ним равнодушен и двух старших поскорее выдал замуж (младшая умерла совсем юной). А своих сводных сестер от Милославской Петр ненавидел — и в тюрьмах томил, и в монастырь насильно постригал, памятуя о нелегкой борьбе за престол с «сестрицей» царевной Софьей.

Екатерина и Анна Иоанновны пребывали за границей, и всем казалось, что больше эти женщины никогда не появятся в России. Вот только у истории свои планы. После неожиданной смерти от оспы в 1730 году императора Петра II, внука Петра I от казненного им сына царевича Алексея, возник острый династический кризис.

Кому занять освободившийся престол?!

Претендентов ровно четыре — по паре от каждого плана. Петр III Федорович, сын «дщери Петровой» Анны, умершей при родах младенец, его тетка Елизавета взбалмошна. Две сестрицы Иоанновны показались членам Верховного Тайного Совета предпочтительней, замужем ведь были, вдовицы. У старшей есть дочь Анна, но ее кандидатуру отвергли — нрав больно крутой. А вот среднюю Анну и выбрали императрицей, заставив подписать «кондиции» — условия, что превращали монархию из самодержавной в ограниченную. Дворянству игры в «парламентаризм» пришлись не по нраву — «верховников», князей Долгоруких и Голициных, царица Анна, после разрыва «кондиций», подвергла репрессиям, наказав род первых полностью.

Женщина была суровой, но умной — и пришла к выводу, что «потешным», что боготворили Петра Великого (то есть корня Нарышкинского), она сама может не понравиться, благо есть Елизавета, да в Голштинии внук подрастает. Мало ли что — но преображенцам и семеновцам нужен противовес. И сразу создала, как только вступила на престол, Измайловский полк, по имени сельца, что принадлежало роду Романовых. Офицерский состав набрали их остзейских немцев, которых «русские расклады» не волновали, нижних чинов надергали из разных полков, в основном однодворцев (беднейших дворян) из Малороссии, тем гарантировав их полную лояльность. Примерно так же укомплектовали и Конную гвардию.

«Потешные» полки постоянно враждовали между собой. Вопрос о первенстве даже между родными братьями всегда стоит остро. Но по отношению к «новоприбывшим» полкам гвардейцы Петра отнеслись резко отрицательно. Все правильно — ничто так не сближает интересы, как общий враг. Измайловцы и конногвардейцы платили им в ответ той же «монетой», хотя имели достаточно сложные отношения между собой — но тут вековые трения между кавалерией и пехотой, ничего не поделаешь — «каждый кулик свое болото хвалит».

Эта рознь отчетливо проявилась в дни переворота 1762 года. «Потешные» дружно выступили за Екатерину, а вот измайловцы заколебались. И присоединились к мятежу только из-за горячего участия капитана Рославлева и капитан-поручика Ласунского. Похожая картина оказалась и в Конной гвардии, где был всего один, но очень энергичный заговорщик, секунд-майор Хитрово. Поучавствовав в возведении на престол Екатерины, вся эта троица с удивлением обнаружила, что им место у власти не предусмотрено — Орловы близко не подпустили измайловцев и конногвардейца к трону. Оттого и организовали против них заговор, убить хотели Григория, чтобы не стала Екатерина Алексеевна «графиней Орловой».

Слухи поползли в столичном обществе нехорошие — царица спустила дело на «тормозах», бывших соучастников выслали в имения, а чтобы заткнуть рты издали манифест. Вот только межполковая вражда никуда не делась, и сейчас, под табачными клубами дыма и под звон стаканов с вином сошлись три десятка измайловцев, от капитана до сержантов (все же дворяне) разгоряченных слухами, обидами и алкоголем, в компанию к которым затесалось два конногвардейца.

— Иоанн Антонович достойный царь нам будет — умный, решительный, храбрый. И учтите — при нем фельдмаршал Миних, а в Москве фельдмаршал Салтыков. И примкнут к сему комплоту немало полков — «немка» прав на престол никаких не имеет, а сыночек ее тем более, уж больно на Салтыкова смахивает своим личиком.

— Ублюдку служить невместно, — среди измайловцев версия о незаконнорожденности Павла имела множество адептов, благо сама екатерина меняла любовников часто, а единственная пассия Петра Федоровича, несмотря на то, что ликом была ужасна, смогла родить только после гибели царственного любовника, когда ее выдали замуж. Так что ходившие слухи о бесплодии «голштинца» имели под собой твердую основу.

— Нас Гришка Орлов под пули подвел обманом, — конногвардеец поручик Новосильцев махом выдул стакан вина. — Поняли это поздно. А вот Иоанн Антонович нас пожалел — при себе оставил в конвое. Посетовал, что верных людей понапрасну кровь пролил. Мы сами с его манифестами вызвались в столицу ехать. За нами людишки из Тайной канцелярии… тьфу, какое мерзкое слово, впрочем «экспедиция» не лучше… Охоту устроили, нескольких уже загребли в свои пыточные. Но нас укрыли, добрых людей много, и с эскадроном связались. Вы как хотите, измайловцы, но мы в полночь решили подниматься и идти в Шлиссельбург. Катькино дело гиблое!

— А какой с виду Иван Антонович?

— Ванька ты, хоть и князь Одоевский, а он Иоанн! Царь, как не крути! А после тюрьмы многолетней, грозен для многих будет, кхе-кхе… Красив, лицо бледное, чуть зеленоватое — так подземелья глубокие, солнечного света нет, оттого глаза щурит. Строен, волосы русые, волнистые, красив — смущается иногда, ведь не целованный еще. Не пьет и не курит, не то, что мы с вами — настоящий царь, я так вам скажу, не «мадам Орлова»! Так что не прогадаем, а только выиграем!

— Понятно!

— Я за царя!

— Надоело «бабье царство»!

— К бесу всех Орловых! Они личину свою показали…

Гвардейцы немного отвели душу бранными эпитетами, но тут князь Волконский потряс императорским письмом. Все дружно закивали, кое-кто выкрикнул поручику:

— Читайте, князь!

Пододвинули сразу два подсвечника, убрали по сторонам бутылки с вином, даже подстелили холстинку — негоже царское послание за грязным столом читать. Молодой князь начал оглашать содержимое письма торжественным голосом в полной тишине:

«Я вас жду в Шлиссельбурге после полудня, мои верные измайловцы и конногвардейцы. Вы созданы моей бабкой Анной Иоановной, и не можете не хранить в сердцах память о матери своего полка. Всех тех из вас, кто присоединился ко мне, жалую следующими чинами, а князя Волконского поздравляю капитаном. Ему и надлежит принять полк, когда вы поднимитесь — близ сердца держать вас буду. Верю в вашу преданность — без нее нет смысла вам хранить память о матери, а потому нет чести и жить! Но в такое не поверю, пока собственными глазами убеждения не получу, не увидев ваши мундиры и знамена. Благосклонный к верным офицерам, сержантам, капралам и гвардейцам полка Измайловского, Иоанн Антонович, третий этого имени, император и самодержец Всероссийский».

Отзвучали слова князя, ставшего в одночасье капитаном, и наступила звенящая тишина. Из последних фраз венценосца дыхнула страшная угроза, которую все мгновенно осознали — «не будете верны памяти Анны Иоанновны, а, значит, и мне — полка более не будет». Но выбор есть иной, гораздо приятнее — стать рядом с императором, отодвинув «потешных» в сторону, и получив следующие чины. Риск есть немалый — но на войне завсегда убивают, а тут дело верное!

— Выступаем немедленно, — князь Волконский хмуро посмотрел на сослуживцев, — есть ли среди вас те, кто против?! Согласны ли вы подчиняться мне, пока не придем в Шлиссельбург?!

Все присутствующие, измайловцы и конногвардейцы, молча встали, склонив головы в согласии. Князь достал шпагу из ножен:

— Тогда идем по ротам! Цейхгаузы вскрыть, раздать ружья и патроны! Штыки примкнуть — недовольных бить прикладами, или колоть, если за оружие хвататься будут. Выступаем немедленно!

Глава 14

— Господа генералы! Нужно раздавить «Шлиссельбургскую нелепу» как можно быстрее, не теряя времени на бесплодные разговоры! Растоптать как мерзкую гадину, что пытается укусить нас ядовитыми зубами! Если мы это не сделаем сейчас — завтра погибнем!

Президент военной коллегии, генерал-аншеф граф Захарий Григорьевич Чернышев был сильно раздосадован собравшейся консилией — генералы трусливо, как побитые собачонки поджимают хвосты, смотрели друг на друга, не в силах принять решение.

До его прихода в кабинет они так и не приняли никакого прожекта как подавить мятеж, но зато теперь дело пойдет по-другому. С ним пришли генерал майор граф Алексей Григорьевич Орлов, побледневший после ранения, но отнюдь не ослабевший, с пылающим от ярости лицом. А с ним генерал-аншеф и сенатор Петр Иванович Панин, брат воспитателя цесаревича графа Никиты Панина, один из прославленных генералов, бивших прусские войска в недавней войне. Орловы и Панины искренне ненавидели друг друга, но внезапное появление воскресшего из небытия Иоанна Антоновича, заставило их на время забыть разногласия и объединиться.

— Нужно объявить алярм в Преображенском и Семеновском полках — им не впервой брать Шлиссельбург. Немедленно начать выдвижение к крепости, блокировать ее и взять штурмом. Там канал, господа, все их воззвания и манифесты разойдутся по империи, как пламя по вязанке хвороста. Измайловский полк и Конную гвардию лучше оставить в столице гарнизоном — они ненадежны. Ведь так, Василий Иванович?

— Вы совершенно правы, Захар Григорьевич, — сухо ответил Суворов. Будучи старше на семнадцать лет, он недолюбливал выскочку. Да, Чернышев взял Берлин, но у того же Панина заслуг и побед не меньше. Полководческих талантов у графа не наблюдается, хотя мнит себя выдающимся военачальником. Но тот же Петр Панин о нем ядовито высказался в письме (которое перлюстрировали люди из тайной экспедиции — наблюдение велось за всеми — Екатерина не доверяла даже вроде близким друзьям) — «военный министр и комнатный генерал»

Вот только Василий Иванович знал, в чем причина стремительной карьеры графа Чернышева — в личных бумагах нашли две записки на французском языке, трогать их лакей не стал, но дал возможность скопировать содержимое. Милым изящным женским почерком на первом листке шли такие прелестные строчки:

«Первый день, как будто ждала вас, так вы приучили меня видеть вас; на другой находилась в задумчивости и избегала общества; на третий смертельно скучала; на четвертый аппетит и сон покинули меня; все мне стало противно: народ и прочее… на пятый полились слезы… Надо ли после того называть вещи по имени? Ну вот: я вас люблю!»

Вторая записка была такого же свойства, вот только почерк легко узнаваем — великая княгиня Екатерина Алексеевна искала отдыха от опостылевшего мужа в объятиях любовника. Хорошо, что матушка Елизавета Петровна выслала его в армию, зато немедленно появился другой — рождение цесаревича Павла было неизбежно…

Такие тайны обжигали, но Василий Иванович искренне присягнул Екатерине Алексеевне, и верно служил, прекрасно зная, что все ее тайны умрут вместе с ним. Вот и сейчас, глядя на графа Чернышева он прекрасно понимал, что Екатерина таким благосклонным отношением просто создавала себе опору для будущего царствования.

— Какие у вас на то планы, Захар Григорьевич? Все же в Шлиссельбурге сейчас до четырех тысяч инсургентов, и к ним постоянно подходят подкрепления. Возможны мятежи как минимум в двух пехотных и двух драгунских полках, что стоят гарнизонами по Новгородской губернии. Я знаю, что туда посланы манифесты от имени Иоанна Антоновича…

— От Ивашки беспородного, — взорвался Алехан, сверкнув глазами. И тут же болезненно сморщился, рука на перевязи задрожала:

— Надо объявить о том, что это самозванец…

— Не поможет, — резко произнес Суворов, — только ухудшит наше положение. Этому никто не поверит! Миних не станет служить самозванцу, как и генерал Корф — они его видели два года тому назад и сейчас признали. К тому же множество людей видели его выход из «каменного мешка», среди них княжна Мария Волконская и архимандрит Валаамского монастыря, бывший тогда в форштадте, — Суворов остановился и тяжело вздохнул — изменники уже не скрывали своих действий. А потому добавил:

— Их письма, кстати, мы перехватили — я думаю, вовремя — они могли внести смуту в умы не столько сторонников Иоанна, сколько противников нашей государыни, побудив их к самым решительным действиям. А это очень опасно на данный день. Так что не стоит называть его в наших воззваниях «Ивашкой» или самозванцем — кроме вреда такое ничего доброго не принесет. А вот объявить его неспособным к управлению государством нужно, упирая на то, что он долго просидел в узилище и не получил достойного образования. А еще упирать на то, что яблоко от яблони далеко не укатится, а многие хорошо помнят правление недоброй памяти Анны Иоанновны, особенно князья Долгорукие.

— Тогда лучше написать манифест от имени Сената — и тут пожалуй лучше всего поручить это дело Александру Ивановичу, у него прекрасный слог для таких обращений, — подытожил граф Чернышев и посмотрел на Глебова. — Возьметесь?

— К утру будет готово. Отдам князю Вяземскому — у него во введении имеются типографии.

Генерал-прокурор кивнул, соглашаясь — его предшественник на посту действительно владел эпистолярным жанром лучше его. Для препираний нет времени — все делают общее дело.

— Полки «старейшей» лейб-гвардии можно усилить лейб-кирасирским и Ингерманландским драгунским полками. А также Санкт-Петербургским и Нарвским пехотными полками — но второй подойдет к столице только к вечеру послезавтра — слишком велики переходы. Однако, думаю, что двух гвардейских и одного пехотного полка, а также лейб-кирасир и драгун будет вполне достаточно для полной победы над мятежниками. Как вы считаете, господа генералы?

— Я думаю, их хватит, — подытожил общее мнение генерал-аншеф Панин. — Мы будем иметь как минимум двукратный перевес. Даже если к мятежникам подойдет подкрепление, а в том у меня нет сомнения, мы должны разгромить их!

— Как это не горестно признавать, что русские будут воевать со своими соотечественниками, но иного выхода из горестного положения не вижу. Я сам возглавлю гвардию и войска и поведу их в поход на узурпатора и фельдмаршала Миниха.

На лицах некоторых генералов появилось беспокойство — о реальных дарованиях Чернышева знали многие, недаром сидел в плену у пруссаков в Кюстрине. Храбр, дерзок, удачлив порой, может преподнести себя — но отнюдь не полководец в столь важном деле, когда нужно проявить предусмотрительность. А потому Василий Иванович решил предложить другую кандидатуру, более подходящую.

— Я думаю, наши войска должен возглавить генерал-аншеф Петр Иванович Панин. Простите, Захар Григорьевич, но президент Военной коллегии, как и генерал-прокурор и кригс-комиссар Глебов должны оставаться в столице для спокойствия во благо державы! Все остальные должны выступить рано утром в поход со своими полками, которые следует поднимать незамедлительно. Вы согласны со мною, господа?

— Разделяю это мнение, — Вадковский кивнул головой, за ним последовал генерал-майор граф Брюс, внук Романа Виллимовича, в таком же лазоревом мундире подполковника.

— Согласен!

— Мнение верное!

— Так, думаю, будет лучше!

Согласие выразили оба генерал-прокурора, еще три генерала, последними высказались «заклятые друзья» Алехан и Петр Панин. В виду единогласного решения консилии, согласился и Чернышев, бросив недовольный взгляд на Суворова. И тут же высказал свое слово:

— Василий Иванович, как глава Тайной экспедиции, должен остаться в столице, во избежание возможных осложнений. Заговорщики могут выступить и в столице. Ведь так, господа? Вижу, вы согласны! Тогда консилия распускается, нужно поднимать войска…

— Подождите минуту, — Василий Иванович поднял руку, привлекая внимание. — Два года назад канцлер Бестужев-Рюмин направил императрице тайным меморандум о желательности варианта, при котором она выйдет замуж за Иоанна Антоновича. Ее императорское величество, вместе с графом Шуваловым встретились с «безымянным узником» и говорили с ним. После этой беседы меморандум Бестужева был оставлен без внимания, и более к нему не возвращались.

В комнате воцарилась тишина — о том никто из генералов не знал, даже в Сенате никто не ведал. С каменным лицом Василий Иванович произнес, видя как округляются от удивления глаза собравшихся:

— Нужно ввести в обман Иоанна Антоновича, предложив через Сенат направить к нему предложение — немедленно жениться на государыне Екатерине Алексеевне, царствовать вместе с ней, и тем самым остановить мятеж и дальнейшее кровопролитие. Если он ответить согласием, то в нужный момент арестовать его, или убить…

Глава 15

«Прикольная книга про «попаданца на троне» — стал Петром III Федоровичем, и выпутался из ситуации, все в шоколаде, гвардию разогнал и всех победил. Императрица Екатерина свет Алексеевна сама в постель легла, согласно высказыванию — нравиться, не нравиться, ложись моя красавица. Верной и преданной супругой стала — аж слезу прошибает от сентиментальности. А если у нее ПМС, то красотки у трона толпою — выбирай любую. И «детектор лжи» встроенный — любого предателя за два слова на «чистую воду» вывести раз плюнуть. Войска маршируют — полк туда, батальон сюда. И Кулибин пулемет сварганить может, и ружья магазинные, нарезные. Торпеды и броненосцы — велика мощь Державы Российской! Красиво, конечно — но от реальности далековато», — Иван Антонович перевернулся на бок, узкое ложе, сколоченное из досок, даже не заскрипело, хорошо его сколотили и прикрепили к каменной стене.

Сбежал он от жизни такой «красочной» — после жесткого топчана с соломенной подстилкой шикарное просторное ложе, с пуховой периной оказалось страшной штукой — жарко, проваливаешься как в яму. И уснуть невозможно — ощущения престранные, двое суток на ногах, а сне нет, и не идет. Вот и вернулся вчера в каземат, после разговора с Минихом, а затем с Марией, что жутко покрасневшая, поведала ему о беде страшной — «те самые дни начались у нее». Расстроенная донельзя, в пронзительно синих глазах слезы стоят. Утешил девушку, как мог, ведь единственная действительно преданная ему душа, дрожа внутри, как щенок, от вожделения, и решил делами заняться. Но почувствовал, что за два дня и ночь, проведенных в бодрствовании, устал, выжали его часы, полные волнения, как лимон.

Решил немного посидеть в привычном каземате, пошел в цитадель, спустился в отсек к надзирателям, уселся на дощатый топчан. Посмотрел на шкаф, где господа «вертухаи» тайно прятали мешочки с серебром и золотом, «нажитые непосильным трудом» (хорошо, что перенести его не успели»), решил прочитать крайне серьезные бумаги «высочайших инструкций». И, неожиданно для себя, свалился на голые доски и уснул крепким сном без всяких сновидений.

Впрочем, спал Иван Антонович недолго, часов пять — в бойницу светило раннее восходившее солнце, как по классику, где один закат торопиться догнать другой — все же еще «белые ночи» стоят. Внутри было ощутимо холодно — но его тело как то легко переносило подобное состояние, видимо привыкло за долгие годы.

«Надеюсь, у меня не клаустрофобия, а лишь сложный период адаптации. Боязнь обширных помещений в период только сна, так как на воздухе чувствую себя вполне уверенно. Спал на досках — вшей, надеюсь, не подцепил, а постельные клопы не наблюдались раньше. Пора вставать — не мешало бы поесть что-нибудь. Вот она настоящая жизнь царская — спишь на досках, как арестант, зато ешь два раза в день простую пищу, но обильную — тут грех жаловаться, кормят на убой, продукты дешевые, холодильников нет, а потому все свежее. Сразу варят и потребляют, о полуфабрикатах не ведают. Секса еще не было — но тут мой «реципиент» сам виноват, а теперь ждать несколько дней придется. Ничего — терпел много лет, несколько суток еще перетерпишь. Пора обратно возвращаться — и хоть что-то найти для перекуса, а то желудок к позвоночнику прижимается».

Иван Антонович поднялся с жесткого ложа, подошел к столу и отхлебнул кваса из кувшина — вчера озаботился распорядиться. Сам Морозов принес — на его глазах налил в кружку и выпил залпом, демонстрируя, что нет яда. А ведь он не просил их так делать — сами усердны не по разумению, на таких людей стоит положиться. Позевывая, поднялся по каменным ступенькам и отодвинул засов на толстой двери.

— Доброго утра, государь!

На площадке лейб-кампанец и двое солдат охраны — в руках фузеи с примкнутыми штыками. Видимо прапорщик распорядился нести усиленный караул у его временных апартаментов. Кивнул, как показалось, милостиво в ответ на пожелание. Спустился вниз — дверь в Светличную башню перед ним предупредительно распахнул еще один часовой и вышел наружу, зажмурив глаза от яркого света. Постоял минуту, затем посетил то место, без которого не обходится жизнь человека, слишком оно важное, но про оное никогда не упоминают в книгах, будто люди бесплотны…

«Начало пятого утра — туман рассеялся. Прохладно, северные широты все же. Зато кафтан суконный, немного помятый только. Ого, народ продолжает трудится как заведенный, а еще говорят, что русские ленивы», — из раскрытых ворот цитадели, похожих на большую калитку, виднелась радостная взору картина — у Государевой башни суетились люди, солдаты и матросы — тут у Ивана Антоновича сердце екнуло.

«Из Кронштадта подкрепление прибыло», — промелькнула радостная мысль, и Никритин невольно прибавил шага. Но сразу опомнился и заставил себя идти чуть медленней, величественно, как и следует правящему монарху, которого ничего не волнует. Да иначе и быть не может, есть замечательная армейская мудрость. С умом сказано — «в мирное время бегущий генерал вызывает смех, а в военное — панику».

Охрана из лейб-кампанцев вела себя бдительно, взяв его в «коробочку», да и со стен наблюдали посты, тут уже Мирович распорядился — молодой офицер оказался весьма толковым и недоверчивым к окружающим. Но тут все понятно — если убийцы подберутся к монарху, с которым вся Лейб-Кампания связывала не только свои надежды на лучшую жизнь и благополучие, то им всем придется проститься с собственными жизнями — потеряв венценосного покровителя, их попросту и без затей вырежут — слишком много у них врагов и завистников.

— Доброго утра, ваше императорское величество! Пришла от Кексгольма скампавея, у коменданта генерал-майор Силин, прибывший по высочайшему приказанию. Мария Васильевна с денщиком ожидают вас в бане, обмыться, государь, и одежду сменить надобно.

— Хорошо, — кивнул Иван Антонович и отправился к знакомому домику, труба дымила. И вскоре шагнул в открытую перед ним дверь — в лицо пахнуло теплом, промелькнула мысль, что не помешало бы часок здесь поспать, но он ее тут же отогнал. Не поймут — по местным правилам — жуткий моветон, так как спят только дома. В предбаннике оказался только один денщик — сам позавчера подобрал из лейб-кампанцев двоих наиболее приглянувшихся. И к своим обязанностям Петр и Стефан относились добросовестно, постоянно находясь при нем, выполняя все пожелания и неся при этом охрану. Спали, видимо, попеременно — днем урывали для сна по часу, тут почти все соблюдали эту древнюю московскую традицию, и, конечно, ночью, как говорят моряки — «по вахтам».

— Вода горячая, государь, топим мыльню постоянно. Вот кадушка, как вы и приказали, — Стефан быстро разоблачил его, сложив одежду с исподним бельем на лавку. Иван Антонович подошел к парящей импровизированной ванне — только сидеть в ней можно, поджав колени — настолько маленькая. Потрогал воду пальцем, горячая оказалась:

— Подлей полведра холодной! И размешай.

Денщик быстро выполнил приказ, и Никритин опустился в пахнущую травами воду. Запах кружил голову, тело расслабилось — денщик постоянно подливал горячую воду, перед этим вычерпывая остывшую. В таком блаженном состоянии Иван Антонович продремал полчаса, не меньше, даже прикорнул. Потом его потерли мочалом, в очередной раз промыли пенистым настоем, ставшие пушистыми волосы. Вши больше не досаждали, к нескрываемому облегчению, кожу на голове он больше не чесал.

Великая вещь — гигиена!

Сполоснули, зубы почистил сам — и, чувствуя себя заново рожденным, вышел в предбанник, где его поджидала Маша в нарядном платье. Девушка присела перед ним в книксене:

— Доброе утро, государь! Как спалось вашему императорскому величеству?! Или вы работали в цитадели?

Показалось, что голос девушки немного задрожал, похоже на затаенную обиду. Приходилось в жизни не раз с таким сталкиваться — супружеская жизнь многому научит. Подошел, приобнял за плечи и поцеловал — девушка неумело ответила на поцелуй, прижалась.

— Работы много, Маша, не заметил, как на голых досках уснул. Сил вернуться не было. А в цитадели никому появляться нельзя — посторонних, что к тайным делам отношения не имеют! Сама видишь, сколько дел на нас навалилось, времени на отдых нет!

— Ты все в трудах и заботах, великий государь!

Услышав известную фразу из кинофильма, что всегда демонстрируется перед новогодним праздником, Иван Антонович немного ошалел, в голове пробежала мысль:

«Она где про «Ивана Васильевича», того, кто «профессию поменял», фильм смотрела? Тоже из нашего брата — «попаданцев»? Вернее, «сестер»… Чушь в голову лезет! Так принято, а у меня просто болезненная реакция. Но нужно проверить кодовой фразой».

— У нас у царей рабочий день не нормированный! Молоко за вредность давать надо, журнал «Здоровье» так и рекомендует!

Судя по округлившимся глазам девушки и немного приоткрывшемуся ротику, такая мудрость стала для нее не просто ошеломительной, а прямо оглушающей, как удар дубины по темечку.

— Молоко… за какую вредность? А что такое журнал? Из форштадта молоко каждое утро на лодке привозят…

— Не надо мне молока, — отрезал Иван Антонович — не хватало еще кишечно-желудочное заболевание получить от здешних буренок, или, как минимум расстройство желудка с постоянной диареей:

— Летом его лучше не пить, целее будешь. Надо одеваться — дела не ждут, — после слов Маша захлопотала, приняла его обряжать в свежее белье, затем в роскошную одежду, расшитую золотыми галунами.

— Это кто такое мне пошил?

— То княжна Софья Семеновна новый мундир своего мужа под вас перешила и еще один в форштадте приказала вам спешно пошить — но там, сказала мастера дурные, — Маша чуть сглотнула. Иван Антонович понял, что такие фразы супруги Римского-Корсакова ее обидели — ведь она смогла пошить для него одежду из гораздо худшего материала и украшений. И он ласково провел по ее теплой щеке пальцами:

— Свой мундир береги — он для меня самый лучший в мире! Это драгоценная память моего узничества! А сейчас целуй меня крепко — надо идти, работа не ждет, век не переделать…

Глава 16

— Ваше императорское величество! Срочные депеши из Петербурга, от Василия Ивановича, — граф Панин был хмурым, на лбу собрались морщины — этот сибарит и лентяй, любитель того, что жители Апеннин называют «дольчефанниенте», то есть «приятное ничегонеделание», старался, по мере возможности, не предаваться дурному настроению. Но сейчас Никита Иванович выглядел ужасно — мешки под красными воспаленными глазами, дрожащие руки, бледное лицо.

— Пришли с интервалом в четверть часа — второй гонец настиг первого посланца уже под Ригой, хотя выехал из Петербурга на два часа позже. Государыня, простите меня великодушно, новости очень скверные — примите мои искренние соболезнования…

В груди екнуло, защемило сердце, и Екатерине Алексеевне потребовалась вся сила воли, чтобы стянуть лицо в невозмутимую маску. Придворные уже покинули комнату, где ей расчесывали волосы — любимая процедура каждого утра. Императрица развернула лист — после первых прочитанных строчек буквы неожиданно стали расплываться в глазах.

«Вчера 4-го дня после полудня в пятом часу подпоручик Мирович с командой Смоленского полка, в сговоре с поручиком Чекиным из охраны «секретного каземата» Шлиссельбургской цитадели, вероломно напали и перебили верных вашему величеству караульных «каменного мешка», освободили из него «безымянного узника». О судьбе капитана Власьева из Тайной экспедиции вестей не имею — видимо, был убит вместе со своими солдатами, выполняя свой долг.

Мятежники захватили крепость — комендант оной майор Ивашка Бередников оказался в заговоре, как и полковник Алексашка Римский-Корсаков в форштадте. Находящийся под его начальством Смоленский полк восстал и присоединился к мятежникам, вовлекая в возмущение сотни солдат и драгун, что находились на работах, ведомых на канале. Все эти злодеи присягают бывшему «безымянному узнику» как императору и самодержцу Всероссийскому Иоанну Антоновичу, третьему этого имени. Известно, что манифесты о том направлены в города Новгородской губернии, и дальше в Москву, для вовлечения в мятеж других полков нашей армии».

— Майн готт…

Екатерина Алексеевна опустила письмо — рука внезапно ослабела. Живое, но вместе с тем расчетливое воображение, показало картину мятежа во всей красе, и его возможных последствий в самое ближайшее будущее — она оказалась устрашающей.

— Чем меня дальше Василий Иванович «обрадует», — негромко произнесла женщина, боль в сердце резко усилилась — императрица прекрасно понимала, почему Панин отводил глаза, а Суворов так многоречив, что на старого генерала совершенно не походило — давняя служба по «тайным делам» вытравливала из души многое, что любому человеку не чуждо. А потому можно было не жалеть ни собеседника, ни, тем более подследственных. Да и она сама не раз отзывалась о генерале — «Суворов мне очень предан и в высокой степени неподкупен; он без труда понимает, когда возникает какое-нибудь важное дело в тайной канцелярии; я бы желала доверяться только ему, но должна держать в узде его суровость, чтобы она не перешла границ, которые я себе предписала».

Екатерина Алексеевна снова подняла письмо дрожащей рукою и стала вчитываться в строчки, уже отстраненно, словно видела кошмарный сон и не могла никак проснуться.

«Вчера вечером я виделся со светлейшим князем Григорием Григорьевичем, что прибыл по вашему именному повелению. Взяв эскадрон конногвардейцев, шефом которых он является, а также команду измайловцев, он на двух галерах со своими двумя братьями, отправился в Шлиссельбург. Полчаса тому назад одна из галер вернулась в Петербург, с нее сошли два десятка оных гвардейцев, а корабль направился в Кронштадт. Из них в Тайную экспедицию немедленно пришло восемь рядовых полка Конной гвардии, и поведали охотно и без принуждения следующее:

В два часа ночи сегодня 5-го числа, оные галеры подошли к Шлиссельбургу и высадили гвардионцев. Однако приступ был отбит сильным пушечным и ружейным огнем, от которого погиб светлейший князь Григорий Орлов, а его младший брат граф Федор Орлов тяжело ранен — попал в плен и унесен в цитадель. Погибло три десятка преданных вам чинов Конной гвардии, оставшиеся попали в плен, и почти все присягнули на верность Иоанну Антоновичу. Моряки и измайловские солдаты изменили вашему величеству купно и оружно, перейдя на сторону «безымянного узника». Из них ни один не пришел ко мне с докладом о событиях. Граф Алексей Григорьевич Орлов кинулся в воды Невы, где, по всей видимости, и утоп. Он был ранен пулею в плечо, и серьезно, но сдаваться не пожелал.

Вестей из Кронштадта, куда ушла галера «Саламандра» с мятежным на борту экипажем не имею, но отправил за оной в погоню две скампавеи и яхту — надеюсь, данное судно мы изловим, и безжалостно покараем за свершенную измену. Всецело преданный слуга вашему императорскому величеству, генерал-аншеф, сенатор и кавалер Василий Суворов».

Екатерина Алексеевна отложила письмо в сторону, перед глазами поплыло. Граф Панин протянул ей белоснежный платок — она стала им утирать глаза, оставляя на ткани мокрые пятна. Чуть кивнула:

— Благодарю, Никита Иванович…

Она не могла ответить себе на вопрос — любила ли она покойного Григория Григорьевича Орлова?

До переворота 1762 года, несомненно увлечена, раз родила от него еще одного сына. Но позже более благодарна ему за поддержку в тех событиях, пылкой любви в ее сердце к мужчинам, как пятнадцать лет тому назад, уже не было. Все они не только дарили ей чувственное наслаждение — они в ее глазах были той поддержкой и надежной опорой на пути к заветной цели — самой править огромной державой и всем владеть.

Но кроме искреннего горя, Екатерина Алексеевна сейчас уловила непривычные для себя нотки облегчения — в последнее время «любимый Гришенька» ее стал изрядно раздражать. И хуже того, сенаторы и генералы, входящие в ее ближний круг, стали настойчиво советовать отодвинуть братьев Орловых, и тем паче ради собственного царствования оставить мысли о замужестве. Ибо служить «мадам Орловой» из русской знати никто не станет. Так что хотя и очень страшно потерять трех надежных и энергичных людей, но лучше бы их гибель случилась после подавления злосчастного мятежа. В том она не сомневалась, вспомнив облик и манеры злосчастного Иоанна Антоновича во время тайной беседы с ним, при которой был и граф Шувалов — глупое лицо, пустые глаза, капли пота на лбу, несвязанная и громкая речь, спутанные русые волосы.

— Подайте мне второе письмо, граф!

Екатерина Алексеевна взяла себя в руки — минутная слабость прошла. Теперь Фике была готова драться за власть разъяренной львицей. Она столько к ней шла, испытала такие трудности, угрозу заточения в монастырь и даже убийства, чтобы отдать ее вот так просто тому, кто все это время только жрал яства у себя в подземелье, и тихо сходил с ума от безделья. Больше она не допустит ошибок, и не станет столь милосердной к изменникам.

«Милостивая государыня! Только что ко мне пришел граф Алексей Григорьевич, счастливо сбежавший от мятежников, переплывший Неву и взявший коня в ямской станции. Сейчас лекари вынули пулю из плеча — говорят, что граф вне опасности, и к их удивлению бодр. Гибель своего брата Григория Григорьевича подтвердил, насчет участи графа Федора Орлова не ведает. Однако сказал мне, что близ форштадта Шлиссельбургского видел двух изменников — фельдмаршала Миниха и генерал-майора Корфа, с драгунами и солдатами полка Смоленского.

Поступили и донесения из самой крепости и форштадта, где видели «безымянного узника». Он не производит впечатления того «Григория», что был в крепости. У него отмечены прекрасные манеры, повелительный тон, рассудительная речь на немецком и французском языках, но по-русски говорит немного иначе. Где он получил такое образование, и кто его обучал — нужно следствие, чтобы получить самые правдивые ответы. Заговор достаточно обширный, в столице неспокойно — идут слухи, по рукам начали ходить подметные письма. Измайловцы и Конная гвардия ненадежны, в рядах началось шатание.

Вечером соберется генеральская консилия — мыслю, необходимо выступать с «потешными» Петра Великого на Шлиссельбург, время нельзя терять. Государыня, вам нужно быть в столице — своим присутствием охладите страсти, вернете уверенность и мужество в робкие сердца ослабевшим духом подданных. Остаюсь вашего императорского величества покорным слугою, генерал-аншеф, сенатор и кавалер Василий Суворов».

Екатерина Алексеевна задумалась, сурово сжав тонкие губы, на лице собралась неприятная складочка. Граф Панин с тревогой ждал ее ответа, и он последовал, произнесенный до удивления ровным и спокойным голосом, в котором звякала сталь клинка:

— Вели немедленно закладывать — я еду в столицу. Ты поедешь со мною, граф Никита Иванович. Эта «шлиссельбургская нелепа», думаю, на самом деле намного страшнее, чем нам кажется…

Глава 17

«Государь еще ребенок в военных делах — с трудом удалось ему объяснить, что лезть в них, не имея опыта, и знаний, чревато. И в будущем грозит серьезными потрясениями», — фельдмаршал Миних с мрачным видом смотрел на разгружаемую баржу. Огромное количество тюков, рогож, мешков, ящиков и корзин высились грудой — телеги и повозки подъезжали нескончаемое вереницей, но казалось, что разгрузке не будет конца. И так было сейчас вдоль всего канала, который был построен титаническими усилиями, что воплотили этот его проект в жизнь.

Вчера вечером Христофор Антонович приказал остановить судоходство по Ладожскому каналу и реквизировать все казенные грузы, что переправлялись на судах по оному. Именно с этого должен был начать Иоанн Антонович, но царственный узник не имел понятия, что такое правильная диспозиция и питание войск всем необходимым. Если нет складов с воинскими припасами, если нечем вооружать солдат — то незачем начинать военную кампанию, крайне неразумно. Тем более имея под ружьем всего три батальона и эскадрон кавалерии — с такими силами воевать с Петербургом безумие, ибо последует неизбежное поражение.

— Экселенц! Остановлен плашкоут и барка с грузами Монетного Двора. Их сопровождает чиновники — коллежский асессор Ласунский и титулярный советник Миллер, с охраной из трех плутонгов Санкт-Петербургского гарнизона. Ящики досмотреть или отдать без высочайшего на то приказа, чиновники не пожелали. Я поставил своих солдат на караул, а чиновники ждут, когда вы их соблаговолите принять!

Генерал-майор Корф, как положено остзейскому немцу, был распорядительным, но лишенным инициативы, исполнителем. Если регламентом или инструкцией что-либо не предполагалось, он незамедлительно запрашивал вышестоящее начальство. Как кригс-комиссар чрезвычайно полезен на данном посту, но вот в начальники штаба не подходил совершенно — в военных кампаниях не руководил войсками.

— Давайте их мне, Карл Иванович, сейчас разберемся, — сухо произнес Миних, и спустя несколько минут перед ним предстали две «чернильные души», затрепетавшие при грозном виде фельдмаршала, которого многие знали в лицо. В том числе и финансисты — последние полгода Миних принимал участие в работе по упорядочиванию финансовой системы (царица просто искала место, куда бы пристроить деятельного старика) и предложил уменьшить золотое и серебряное содержание рубля. При этом сам несколько раз посещал Монетный Двор, дабы на месте убедиться, что чеканка новых монет не вызовет затруднений. А чеканы будут изготовлены в достаточном числе. Как собственно и заготовленный благородный металл.

— Я фельдмаршал Миних, командующий войсками его императорского величества и самодержца Иоанна Антоновича, вступившего на престол четвертого дня июля сего года! Вот высочайший рескрипт, написанный собственноручно с соответствующим номером!

Миних великолепно знал все формальные процедуры, а потому первым делом запросил у Иоанна Антоновича необходимый документ. Рескрипт таковым являлся, безусловно — со времен царя Петра перед такой бумагой трепетали все. Ведь он был облечен правом, по собственному на то усмотрению, отправить любого подданного на смерть без всякого суда.

Фельдмаршал с ухмылкой наблюдал как два побледневших и моментально вспотевших чиновника читали документ. Тут не надо было быть провидцем, чтобы читать их мысли, что были словно пером написаны на их вытянувшихся физиономиях.

«Попали меж двух жерновов, что перемелют их в труху. Если не присягнут немедленно Иоанну Антоновичу — я прикажу их повесить немедленно за измену! Если присягнут — то их вздернут уже по указу Екатерины Алексеевны, яко злодеев и предателей. Вопрос только в том, что шкодливая царица далеко, а я ведь совсем рядом! Иоанн Антонович природный русский государь, уже бывший на престоле державы нашей, а она приблудная немка, самозванцем на него усевшаяся».

Видимо та же мысль отчетливо проявилась на лицах обоих чиновников — они машинально потерли собственные шеи ладонями, словно сговорились, предчувствуя близкую казнь. Быстро переглянулись, с нижайшим поклоном передали обратно рескрипт, чуть прикоснувшись губами к высочайшей подписи в знак полного повиновения и выпрямились, смотря искательным взором на грозного фельдмаршала.

— Мы верноподданные его императорского величества и самодержца Иоанна Антоновича, и готовы выполнить его любое распоряжение, что будет в наших скромных силах. Вы можете нами распоряжаться по своему усмотрению, господин фельдмаршал.

«Попала собака в колесо — пищи, но беги», — мысленно отметил фельдмаршал осторожный, но вполне присяжной ответ. Грозно вперившись в них своим знаменитым взглядом, Миних спросил:

— Сколько денег под вашей охраной? Куда везете? Зачем? Есть ли еще грузы на канале подобные вашему?

— Получено нами для перечеканки больше ста тысяч рублей серебром и еще почти на сорок тысяч империалами и пяти рублевыми монетами золотом. Червонцы приказано не везти — в них золото доброе, для расчетов с иноземными державами требуемое. Приказано доставить с поспешанием на Монетный Двор в Санкт-Петербурге.

Коллежский асессор остановился, замялся, вздохнул, и решил идти до конца, ничего не утаивая:

— За нами следует из Москвы еще одна барка — думаю, с золотыми монетами, так как серебряные деньги нового образца уже чеканят в Первопрестольной. Барка недалече от нас следует — думаю, на середине канала уже. Сколько там денег — не знаю, нам приказано любопытство не проявлять, согласно инструкции.

Миних бросил быстрый взгляд на Корфа — генерал тут же отдал распоряжение офицеру, и тот с несколькими драгунами тут же поскакал вдоль канала, нахлестывая лошадей. Золото для войны вещь полезная и незаменимая — как для закупок войскам всего необходимого, так и для выплаты жалования солдатам и офицерам.

— Правильно делаете, — кивнул чиновникам Миних и приказал. — Треть ящиков с серебряными монетами по описи передадите кригс-комиссару, генерал-майору барону Корфу. Все остальные ящики доставите в Шлиссельбург, где лично отчитаетесь государю Иоанну Антоновичу — он верных слуг своих ценит. Караул ваш забираю — пусть полковую солдатскую кашу похлебают досыта, а то березовую прикажу им выдать!

Чиновники просияли лицами, явно обрадованные будущей встречей с императором, и Миних их отпустил милостивым взмахом руки. А сам опять задумался над делами — контроль над Ладожским каналом позволил развернуть полдюжины войсковых магазинов.

С плашкоутов, барок и барж уже были сняты служивыми тысячи пудов зерна и круп, овес для лошадей, оружие и пушки, что направлялись в столицу, а оттуда должны были попасть в эстляндские и лифляндские гарнизоны, снаряжение и сукно для солдатских мундиров. Много каких грузов шло по каналу — тридцатитысячную армию уже хватит содержать полгода, настолько можно было завладеть всевозможными припасами.

«Горячий ты, Иван Антонович, но то от молодости, все вам нужно с поспешанием великим, совсем как Петр Алексеевич в юности — тоже, как говорят, был горяч. Распорядился полки фузилерные и драгунские вызвать от Новгорода — а чем солдат кормить и снарядить не подумал. Если бы вовремя барки с порохом не остановили, то стрелять было бы нечем. А так я еще в Олонец фурьеров направил — а там, на заводе оружие всякое делают, нам оно пригодится, вооружать пехоту нечем».

Действительно — удалось собрать до трех тысяч солдат из разных полков, задействованных на разных работах. Из них удалось довести до полного штата неполные батальоны из двух-трех рот — Псковский и Ладожский, также бывшего Низового корпуса батальон Апшеронский — полк этот отличился в сражениях с пруссаками. Офицеры и солдаты оных батальонов с охотой присягнули Иоанну Антоновичу. Одна беда — оружия в них маловато — ведь не на войну шли, а работать, фузеи на всех брать без надобности. На постройке лопаты, кирки, топоры и пилы нужны, которыми любой мужик с детства трудиться приучен.

«Задумка твоя насчет заслонов хороша, а потому стоит при полках фузилерных не команду создавать егерскую, как регламентом указано, а целую роту. А вот пулю твою дальнобойную, государь, вводить лучше лет через пять, а пока ее секрет хранить безмерно. Вначале нужно всю армию реорганизовать, фузеи по полкам распределить, и лишь потом к новшествам прибегать. Лишь одно из твоих пожеланий я учел — велел парики не надевать, чтоб отличие иметь от солдат, что царице верными останутся. И ленты синие на рукав всем нашить, как знак верности, цвета ордена святого Андрея Первозванного. Эх, победить бы Екатерину Алексеевну, да самому всеми реформациями заняться, с Чернышева Захарки толку мало, граф скороспелый, а мнит себя полководцем великим. В Сибирь бы его отправить лет на десять, тогда и поумнеет, если морозы переживет».

Фельдмаршал вспомнил далекий Пелым, где почти двадцать лет отбывал заключение, будучи сосланным. Все пришлось там делать — сажал овощи, охотился, рубил дрова огромными поленницами, открыл в избушке школу и учил детей, ловил рыбу. Тяжкий труд и морозы, суровый край еще больше закалили его тело и душу — когда государь Петр Федорович милостиво возвратил его в столицу, он приехал в Петербург в гораздо лучшем здравии, чем его когда-то покинул…

Глава 18

— Да уж, еще солнце не взошло над страной дураков, а дураки уже приступили к работе. А я думал сачкануть, но не вышло. В тюрьме, на нарах, зато выспался на жизнь вперед, — подбодрив себя, таким образом, Иван Антонович оставил кружку с недопитым чаем и решил выйти из кабинета, где рассматривал бумаги после короткой беседы с генералом Силиным, коего немедленно отправил в распоряжение Миниха.

Мимоходом глянул на часы — на большом циферблате половина шестого утра. В летние дни самый разгар работы — начинают где-то в четыре, а то и пораньше. Зато днем после обеда все часок дремлют — традиции живучи, однако. А может такая передышка и нужна, все же человек успевает передохнуть, потому что ночной сон короток.

«Фельдмаршал что-то удумал, и явно хочет подставить под удар гвардии, что сюда явится, саму крепость. Форштадт фактически разоружен — оборона там только с реки, а гвардейцы подойдут с суши. Защищать нет смысла раз сама крепость на острове, куда лучшая твердыня. Пушек уже под шесть десятков, на три четверти шведские трофеи — арсенал опустошили. Пороха и свинца с ядрами привезли в достатке, Миних баржи на реке «трофеями» захватывает, одного золота почти на сто тысяч рублей добыл, что на Монетный двор гнали. Екатерина свет Алексеевна ведь свои монеты чеканить начнет, с четырех «старых» империалов елизаветинских времен у нее пять новых «екатерининских» выходить будет. Вот и везут на переплавку с последующей чеканкой в столицу — и это правильно, золото лучше держать в одном месте, тут самый ходовой товар серебро. Так, что-то у ворот народ закучковался, комендант Бередников руководить принялся. Он хоть спал за прошедшие дни и ночи? Лично я не видел».

Иван Антонович посмотрел на стену — канониры перестали возиться у орудий и стали тушить фитили. Промелькнула мысль, что подполковник решил устроить гарнизону учения, но он ее тут же отогнал — трудолюбивыми муравьями солдаты продолжали растаскивать по многочисленным крепостным сооружениям, включая башни и дома, различные припасы, что исчезали в утробах подвалов, казематов и подземелий.

«Осада будет, это точно, к бабке не ходи. Шведы Нотебург семь дней под обстрелом держали, а там вся русская армия собралась. Штурм кровавый вышел — наши больше тысячи человек только убитыми потеряли, а шведов в гарнизоне едва четыре с половиной сотни было. Сейчас примерно столько у нас, но орудий немного меньше.

Так, все правильно!

Крепость станет точкой опоры — сюда как магнитом притянет Катькины полчища. А Миних будет собирать войска, отойдя к Мге… Блин, какая Мга, здесь железной дороги нет, и еще не скоро появится, долго ждать придется. К Новгороду отойдет?

А ведь это мысль — марш оттуда до древней Москвы, что волком на Петербург смотрит, и там венчаться на царство. Как там у классика — «сам захотел властвовать и все владети»!

Отличный план!

Как итог — долгая гражданская война! Которую потом историки назовут Великой Смутой!

Были ведь у нас две Отечественные войны, так и Смут будет тоже две. Нужно такое? Кровь тысяч людей и полное разорение страны?! Нет — такое недопустимо! Значит, Миних замыслил иное. Пока Шлиссельбург будут осаждать, он может либо ударом его деблокировать, или пойти на столицу, пока гвардия здесь топчется».

Мысли скакали — от ужаса к торжеству понимания, и обратно. Иван Антонович ничего не мог сказать определенного про планы, а фельдмаршал пообещал вечером прибыть для отчета. Нужно просто терпеливо прождать пятнадцать часов и получить ответ.

— Государь! Из Петербурга пришла малая адмиралтейская полугалера. На ней генерал-прокурор Сената князь Александр Алексеевич Вяземский, с ним прибыли два чиновника только, оружия ни у кого нет. Просит ваше императорское величество принять его для доклада, — Мирович выглядел несколько смущенным, видимо встреча с главой высшего судебного и государственного органов его несказанно удивила.

— Просит?! Для доклада?

Иван Антонович сильно удивился — мысли заметались в голове:

«Неужто перебежать решил на мою сторону? Как крыса с погибающего корабля?! На него не похоже — писали, что относительно честен был и неподкупен. И главное — верен Екатерине, даже предан, оттого ее правой рукой долгое время был. По сути, страной управляют два сановника — канцлер коллегиями, генерал-прокурор держит на контроле города и веси. Ладно, выслушаем — самому интересно».

— Охрану выставил?

— Четверых, государь! Двое в тайных местах — видят через дверь, но не услышат разговора, если он тихим будем. Я с двумя в приемной — на крик сразу прибежим, не беспокойтесь!

— Оружие не мог спрятать?

— Шпаги нет, пистолет не спрячешь — кафтан сам расстегнул, вроде как ему жарко стало, а утро прохладное. Не спрятано там оружие. Может, стилет есть, его можно спрятать — но как только он попытается с кресла встать, ворвемся немедленно. Я подглядывать в замочную скважину буду за ним — и если подозрение появится, то ворвусь. Вы только колокольчик близь руки держите, как ладонь на него положите, то для меня и лейб-кампанцев сигнал будет — тут же ворвемся!

— Хорошо. Зови князя, — Иван Антонович решил, что меры по охране приняты самые серьезные. Мирович вышел из кабинета, закрыл и тут же открыл дверь, громко доложив:

— Генерал-прокурор князь Вяземский, с докладом!

Вошел относительно молодой человек, с точки зрения пожилых лет Никритина, но в сравнении годами Иоанна Антоновича очень даже зрелых для этого времени лет. В кафтане с золотыми галунами, в чулках и туфлях с блестящими пряжками, как бы не золотыми на самом деле — не медь же ведь. Кружева иноземные, белизна в глаза бьет. Парик с косичной, что ленточкой перехвачена. Учтиво поклонился, растопырив руки:

— Доброе утро, ваше величество!

— И вам здравствовать, князь! А вы точно уверены, Александр Алексеевич, что ко мне обратились правильно, именуя «его величеством»? Вдруг я самый что ни на есть самозванец?

— Нет, государь, я вижу перед собой его величество Иоанна Антоновича. Вы правили Российской державой в течение года, малолетним императором, двадцать три года назад. Вы сейчас единственный человек от Петербурга до Москвы, чье лицо белее белого. Но пройдет пару дней, и оно приобретет потемнение от солнца.

— А меня в подземелье «Григорием» называли, как самозванца Гришку Отрепьева, что царевичем Дмитрием назвался. Палкой надзиратель капитан Власьев избивал — теперь сидит в камере, а я думаю, что просидит он там пока не помрет. Но это так, к слову. С чем пожаловали, князь? Вас характеризовали, как человека вполне верного Екатерине Алексеевне, и что удивительно, бескорыстного!

— Благодарю, государь, за доброе слово! Не себе служим, а Отечеству нашему верой и правдой!

— Вы горды, Александр Алексеевич! Вас не тяготит меня называть «его императорским величеством»?

— Нисколько, государь. Императрица Елизавета Петровна умерла, ее указ, говоря по праву, на вас сейчас не действует. От престола Российского вы не отрекались — такой бумаги в Сенате нет, а постриг в монашество не приняли — в Святейшем Синоде такое не отмечено. Вы монарх по праву рождения, и были императором 23 года тому назад. Но вас не миропомазали на царствование, и пока Сенат не определился, будете ли вы, «вашим императорским величеством», государь! Прошу простить, но я вправе к вам обращаться как ваше величество, вы имеете на то полное право, но без добавления императорского титула.

— Мне присягают войска и народ, князь! Значит, они признают мое право быть императором.

— А никто вас этого права не лишал. Так верно и то, что императорский титул принадлежит Екатерине Алексеевне! Я генерал-прокурор Сената — а в державе два императора, которые правили — и как мне прикажите поступать, ваше величество, в таком случае?

— Можете выбрать одну из сторон конфликта…

— Я сделал это раньше, присягая царствующей вдове Екатерине Алексеевне. Как и сенаторы с духовенством, как народ с гвардией и армией! А присяга сразу двум правящим монархам недопустима!

— Значит, надо меня убить…

— Это сделали бы раньше, но Елизавета Петровна не захотела проливать царственную кровь! Хотя, я думаю, она допустила ошибку — двух императоров не должно быть! Иначе страна войдет в СМУТУ!

— Вы храбрый человек, князь! Вы понимаете, что после ваших слов я имею полное право казнить вас?!

— Да, государь. И будет война! Многие недовольны правлением Екатерины Алексеевны, вы станете их знаменем, государь. Но большинство знатных родов присягали именно ей и останутся верными. Не думаю, что князья Долгорукие и Голицыны в таком случае признают вас! Как и другие не менее знатные рода — а ведь они опора государства, служат на многих постах, командуют в гвардии и армии, служат на флоте.

— Будто меня никто не поддержит в моем праве занять престол?!

— Уже поддержали, ваше величество. Я не буду ничего от вас скрывать — ночью восстала половина полков Измайловского и Конной гвардии, идут к вам сюда. На флоте Балтийском смятение — линейные корабли на стороне Екатерины Алексеевны, а галерный флот принял вашу руку. К вам примкнут знатные рода — особенно те, кого оттеснили от власти — Салтыковы, князья Голицины, Шуваловы, Воронцовы и многие другие. Это СМУТА, государь, ВЕЛИКАЯ! Россия ослабнет, и этим воспользуются наши соседи, та же Пруссия или Швеция, или обе сразу, а к ним присоединится Оттоманская Порта и крымский хан. Вы представляете, ваше величество, что начнется?! И кто в том будет виноват?! Кого начнут проклинать те же люди, кто вас сейчас благословляют на царствование?!

«Тут он меня уел по всем пунктам! Кровища всю страну зальет. И в том я виноват буду, «попаданец» хренов. Какой бросать жребий, где тот Рубикон, который нельзя переходить. Нет, пока неясно — но выход есть, и Вяземский его хочет предложить. Эх-ма, придется на Катьке жениться, как бы мне не хотелось — та еще тварь, гадюка под одеялом. Ладно, пусть Вяземский карты открывает свои, а я пока козыри приберегу», — Никритин внимательно посмотрел на генерал-прокурора и спросил:

— Что вы можете мне предложить?

— Есть два варианта. Оба, несомненно, устроят ваше императорское величество! Сенат будет просить ваши императорские величества сочетаться брачными узами! Екатерина Алексеевна еще молода и с радостью подарит вам наследника престола, который будет править, и объявлен цесаревичем, помимо Павла Петровича! А во втором…

Олха. 2020–2021 год

* * *

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Content

Романов Герман Иванович Железная маска Шлиссельбурга

Комментарии автора

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «БЕЗЫМЯННЫЙ УЗНИК» 2–3 июля 1764 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ ВТОРАЯ *ПЬЯНЯЩИЙ ВОЗДУХ СВОБОДЫ* 3–4 июля 1764 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ЖРЕБИЙ БРОШЕН» 5–6 июля 1764 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18