Карлос Руис Сафон

Город из пара

Вскоре фигуры из пара, отец и сын, слились с толпой на Лас-Рамблас, и их шаги навсегда затерялись в тени ветра.

Тень ветра

CARLOS RUIZ ZAFÓN

La Ciudad de Vapor

© DragonStudios LLC, 2020

© Перевод. А. Миролюбова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

От издателя

Завершив труд своей жизни «Кладбище забытых книг» публикацией в ноябре 2016 года последнего романа тетралогии «Лабиринт призраков», Карлос Руис Сафон планировал собрать в одну книгу рассказы. Речь шла о том, чтобы представить читателю как рассказы, опубликованные в различных форматах в периодической печати, либо в отдельных выпусках, сопровождающих специальные издания романов, так и те, что оставались неизданными.

С этой целью писатель предоставил нам рассказы, которые еще не печатались, и поручил собрать уже опубликованные в прошлом, чтобы подготовить издание, замысел которого шире, нежели простое собрание всех рассказов автора. Однако вначале из-за близившейся публикации тетралогии, а потом и из-за болезни автора мы предпочли отложить публикацию этой книги.

Карлос Руис Сафон задумывал этот сборник, сам по себе цельный и значимый, как дань признательности читателям, следившим за всеми перипетиями саги, начиная с первого романа «Тень ветра». Ныне, в связи с посмертным характером публикации, сборник становится также и данью памяти со стороны издательского дома одному из лучших писателей нашего времени.

«Город из пара» расширяет горизонты литературного мира, выстроенного в «Кладбище забытых книг». Получают развитие неизвестные стороны жизни и личности того или иного персонажа, или из глубины веков возникает история построения легендарной библиотеки, или тематика, мотивы, атмосфера этих рассказов оказываются знакомыми людям, которые прочитали сагу. Проклятые писатели, архитекторы-визионеры, подмена лиц, фантасмагорические здания, проникновенная пластичность описаний, мастерски построенные диалоги… А главное, обещание, что история, рассказ, сам ход повествования приведут нас в новый, чарующий край.

От «Бланки и прощания», рассказа, открывающего сборник, до «Двухминутного апокалипсиса», помещенного в конце, истории переплетаются через голос повествователя, хронологию или детали, рисуя мир, который возникает на наших глазах, полнокровный, хотя и вымышленный – вселенная из пара.

Что до литературных жанров, то и тут «Город из пара» демонстрирует мастерство, с которым Карлос Руис Сафон творит собственную, неподражаемую литературу. В ней можно найти элементы романа воспитания, исторического и готического романа, триллера, романтической прозы, не говоря уже об умелом использовании приема «рассказ в рассказе».

Но не станем больше занимать твое внимание, дорогой читатель. Излишне напоминать о значимости писателя, если его сравнивают с Сервантесом, Диккенсом, Борхесом… Добро пожаловать в мир новой и, к сожалению, последней книги Сафона.

Эмиль де Розьерс Кастеллайн

Бланка и прощание

(Из воспоминаний, никогда не сбывшихся, некоего Давида Мартина)

1

Я всегда завидовал тем, кто умеет забывать, для кого прошлое – чередование времен года или замена старых башмаков. Достаточно спрятать их в глубине шкафа, и им уже не вернуться обратно, по своим затерянным следам. Я, к несчастью, помню все прошлое, а оно помнит меня. Помню раннее детство, холодное и одинокое, застывшие мгновения созерцания серых дней и черное зеркало, заворожившее взгляд отца. Едва ли память сохранила какого-нибудь друга. Могут всплыть лица ребятишек из квартала Ла-Рибера, с которыми играл или дрался на улице, но никого из них я не хотел бы вызволить из страны безразличия. Только Бланку.

Бланка была старше меня на пару лет. Я познакомился с ней апрельским днем у порога своего дома. Ее вела за руку служанка, которая собиралась забрать книги из маленькой букинистической лавки, расположенной напротив строившегося концертного зала. Судьбе было угодно, чтобы в тот день магазинчик открылся только в полдень, а девица явилась в половине двенадцатого; я и помыслить не мог, что эти полчаса ожидания определят мою дальнейшую судьбу. Сам я никогда бы не осмелился заговорить с девочкой. Ее одежда, аромат, величавые жесты не оставляли никаких сомнений, что эта девочка из богатой семьи, затянутая в шелка и кружево, не принадлежит к моему миру и тем более я – к ее. Нас разделяла улица шириной в несколько метров и длинные лиги незримых законов. Я всего лишь восхищался ею, как разглядывают роскошные вещи, выставленные в витринах бутиков – их двери вроде бы открыты, но ты знаешь, что в жизни не переступишь этот порог. Я часто думаю, что, если бы отец так не пекся о моей чистоплотности, Бланка ни за что бы меня не заметила. Отец считал, что на войне насмотрелся грязи на девять жизней вперед, и, хотя мы были беднее библиотечных мышей, сызмальства приучил меня к холодной воде, которая текла, когда хотела, из крана над раковиной, и к кускам мыла, издававшего запах щелока и сдиравшего все, вплоть до угрызений совести. Так в свои восемь лет ваш покорный слуга Давид Мартин, чисто вымытый оборванец, в будущем возжелавший стать писателем третьего ряда, сумел со всем присутствием духа не отвести взгляда, когда эта куколка из хорошей семьи посмотрела на меня с робкой улыбкой. Отец всегда говорил, что в жизни людям нужно платить той же монетой. Он имел в виду оплеухи и прочие неприятности, но я решил последовать его совету и ответить улыбкой на улыбку, даже добавив в качестве бонуса легкий кивок. Это она медленно подошла ко мне, посмотрела на меня сверху вниз, протянула руку движением, мне совершенно незнакомым, и сказала:

– Меня зовут Бланка.

Бланка протягивала руку, как барышни в салонных комедиях, ладонью вниз, томно, будто юная парижанка. Я не сообразил, что следовало, склонив голову, коснуться ее губами, и Бланка убрала руку и вздернула бровь.

– Я – Давид.

– Ты всегда такой нелюбезный?

Я силился отыскать красивую фразу, чтобы загладить первое впечатление, искупить свою сущность неотесанного плебея искрометным блеском ума, но тут с угрюмым видом подошла служанка и посмотрела на меня, как на вырвавшегося на волю бешеного пса. То была молодая женщина с суровым лицом, ее черные, глубоко посаженные глаза не выражали симпатии. Она взяла Бланку за локоть и отвела от меня.

– С кем вы разговариваете, сеньорита Бланка? Знаете ведь, что ваш отец не любит, когда вы общаетесь с посторонними.

– Это не посторонний, Антония. Это мой друг Давид. Отец его знает.

Я остолбенел, а служанка взглянула на меня искоса.

– Давид, а дальше?

– Давид Мартин, сеньора. К вашим услугам.

– Антонии никто не служит, Давид. Это она служит нам. Правда, Антония?

На мгновение мелькнуло в ее чертах выражение, которого никто не заметил бы, кроме меня, поскольку я не спускал с нее глаз. Антония метнула на Бланку короткий, темный взгляд, отравленный ненавистью, оледенивший мне кровь, и тут же снисходительно улыбнулась и покачала головой, будто не придала словам девочки никакого значения.

– Дети, – буркнула она себе под нос и вернулась к магазинчику, который уже открылся.

Тогда Бланка сделала жест, словно собирается присесть на ступеньку. Даже невежа вроде меня понимал, что такое платье не может соприкоснуться с низменной, припорошенной угольной пылью материей, из которой состоял мой домашний очаг. Я скинул покрытую заплатами куртку и разложил ее наподобие коврика. Бланка уселась на лучшую из моих одежек и вздохнула, глядя на улицу и на прохожих. Антония, стоя в дверях книжной лавки, не сводила с нас глаз, а я делал вид, будто этого не замечаю.

– Ты здесь живешь? – спросила Бланка.

Кивнув, я показал на соседнее строение.

– А ты?

Бланка посмотрела на меня так, будто этот вопрос был самым глупым, какой она услышала за всю свою короткую жизнь.

– Конечно, нет.

– Тебе не нравится квартал?

– Здесь плохо пахнет, темно, холодно, люди некрасивые и много шумят.

Мне бы в голову не пришло определить таким образом знакомый мне мир, но я не нашел убедительных аргументов, чтобы опровергнуть ее слова.

– Тогда почему ты тут?

– У моего отца дом недалеко от рынка Борн. Антония приводит меня туда почти каждый день.

– А сама ты где живешь?

– В районе Сарриа, с матерью.

Даже такой бедолага, как я, слышал о том квартале, но, разумеется, никогда там не бывал. Я представлял его как цитадель огромных домов, бульваров с липами, роскошных карет и тенистых садов, мир, населенный людьми, похожими на эту девочку, только повыше ростом. Без сомнения, ее мир был благоуханным, сверкающим, его овевал свежий ветерок, а люди были красивые и вели себя тихо.

– Почему твой отец живет здесь, а не с вами?

Бланка пожала плечами, отвела взгляд. Похоже, ей было неловко говорить об этом, и я не настаивал.

– Это ненадолго, – произнесла она. – Скоро папа вернется домой.

– Конечно, – поддакнул я, даже не зная, о чем речь, но с таким сочувствием, на какое способен лишь тот, кто уже родился неудачником и всегда готов любого направить на путь смирения.

– Квартал Рибера не так и плох, увидишь сама. Ты быстро привыкнешь.

– Не стану я привыкать. Не нравится мне этот квартал и дом, который купил отец. У меня здесь нет друзей.

Я сглотнул слюну.

– Хочешь, я буду тебе другом?

– А кто ты такой?

– Давид Мартин.

– Это ты уже говорил.

– Кажется, у меня тоже нет друзей.

Бланка повернулась и посмотрела на меня со сдержанным любопытством.

– Я не люблю играть в прятки и в мяч, – предупредила она.

– Я тоже.

Бланка улыбнулась и снова протянула мне руку. На сей раз я постарался наилучшим образом запечатлеть поцелуй.

– Ты любишь сказки? – спросила она.

– Больше всего на свете.

– Я знаю такие, которые мало кому известны, – заявила Бланка. – Отец сочиняет их для меня.

– Я тоже. То есть сочиняю их и выучиваю.

Бланка нахмурилась.

– Ну-ка, расскажи.

– Прямо сейчас?

Бланка кивнула, даже с каким-то вызовом.

– Надеюсь, твои сказки не о принцессах, – с угрозой добавила она. – Я ненавижу принцесс.

– Ну, одна принцесса там есть… но очень злая.

Бланка просияла:

– Насколько злая?

2

Тем утром Бланка стала моей первой читательской аудиторией. Я рассказал ей сказку о принцессах и колдунах, о злых чарах и отравленных поцелуях, обо всем, что происходило в волшебной вселенной, полной оживающих дворцов, которые, словно адские чудища, ползут по болотам сумеречного мира. В конце рассказа, когда героиня погрузилась в ледяные воды черного озера с проклятой розой в руках, Бланка навсегда определила курс моей жизни: разволновавшись, утратив слой лака, покрывавший ее, сеньориту из хорошего дома, она пролила слезу и прошептала, что моя история ей показалась прекрасной. Ради того, чтобы этот миг никогда не развеялся прахом, я отдал бы жизнь. Тень Антонии, упавшая к нашим ногам, вернула меня к прозаической действительности.

– Пора идти, сеньорита Бланка, ваш отец не любит, когда мы опаздываем к обеду.

Служанка забрала ее от меня и повела вниз по улице, но я следил за ней взглядом, пока силуэт Бланки не затерялся вдали, и увидел, как она помахала мне рукой. Я подобрал куртку и снова надел ее, чувствуя тепло Бланки и ее аромат. Улыбнулся и хотя бы на несколько секунд понял, что впервые в жизни счастлив, и теперь, попробовав на вкус эту отраву, никогда не вернусь к прежнему существованию.

Тем вечером, когда мы ели на ужин суп с хлебом, отец сурово оглядел меня.

– Вижу, ты изменился. Что-нибудь произошло?

– Нет, папа.

Я рано лег спать, убегая от мутного марева, окружавшего отца. В темноте думал о Бланке, об историях, которые хотел для нее сочинить, и вдруг сообразил, что не знаю, где она живет и когда увижу ее снова, если это вообще когда-нибудь случится.

Следующие два дня я искал Бланку. Как только отец засыпал или закрывал дверь к себе в спальню, предаваясь своему особенному забвению, я уходил в дальнюю часть квартала и блуждал по узким, темным переулкам, окружавшим бульвар Борн, в надежде встретить Бланку или ее зловещую прислугу. Я выучил наизусть каждый изгиб, каждую тень этих улиц, где стены, казалось, сливаются воедино, превращаясь в сплетение туннелей. Линии, вдоль которых в старину располагались средневековые цеха, образовывали сеть коридоров; они начинались около базилики Святой Марии на Море и сплетались в узел из проходов, арок и невозможных искривлений. Во все эти места солнечный свет проникал на несколько минут в день. Горгульи и барельефы виднелись в промежутках между старинными разрушенными дворцами и зданиями, которые надстраивались одно над другим, будто скалы на обрывистом берегу из окон и башен. Вечером в изнеможении я возвращался домой, как раз к тому времени, когда отец просыпался.

На шестой день, уже начиная думать, что встреча приснилась мне, я шел по улице Мираллерс, глядя на боковую дверь собора. Густой туман опустился на город, волочась по улицам, словно белая вуаль. Двери в церковь были открыты. Там в дверном проеме запечатлелись силуэты женщины и девочки в белых одеждах, а через мгновение туман скрыл их в своих объятиях. Я побежал, ворвался в базилику. Туман сквозняком затягивало внутрь, и фантастическое покрывало из пара плавало над рядами скамеек в центральном нефе, цепляясь за пламя свечей. Я узнал Антонию, служанку – она стояла на коленях в одной из исповедален, в позе, выражающей раскаяние и мольбу. Я не сомневался, что исповедь такой гарпии тоном и густотой напоминает смолу. Бланка сидела на скамье, болтая ногами и отрешенно глядя на алтарь. Я подошел к скамье, и Бланка обернулась. Увидев меня, просияла и заулыбалась, и я тут же забыл бесконечные тоскливые дни, когда пытался отыскать ее. Я сел рядом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Бланка.

– Пришел послушать мессу, – солгал я.

– В такое время мессу не служат! – рассмеялась она.

Мне больше не хотелось лгать, и я опустил голову. Но слова оказались излишни.

– Я тоже по тебе скучала, – призналась Бланка. – Решила, ты обо мне забыл.

Я покачал головой. Атмосфера, пропитанная туманом и шепотом, придала мне храбрости, и я отважился произнести одно из признаний, придуманных мной для сказок, полных магии и героизма.

– Я никогда не смогу забыть о тебе, – сказал я.

Такие слова могли бы быть пустыми и нелепыми, особенно в устах мальчонки восьми лет, который, поди, и сам не знает, что говорит, но я это чувствовал. Бланка устремила на меня взгляд, поразительно грустный для девочки, и с силой сжала мне ладонь.

– Обещай, что никогда обо мне не забудешь.

Служанка Антония, вероятно, уже освободившаяся от грехов, с ненавистью взирала на нас, стоя в проходе, там, где начинался ряд скамей.

– Сеньорита Бланка!

Бланка не сводила с меня глаз.

– Обещай мне.

– Обещаю.

В очередной раз служанка увела мою единственную подругу. Я видел, как они удаляются по центральному проходу и исчезают за дверью, выходившей на бульвар Борн. Но на сей раз капелька хитрости просочилась в мою печаль. «Определенно, – сказал я себе, – у служанки хрупкая совесть, и она прилежно является в исповедальню очиститься от грехов». Церковные колокола пробили четыре часа дня, и у меня зародился план.

Начиная с того дня я неизменно без четверти четыре появлялся в церкви Святой Марии на Море и садился на скамью поближе к исповедальням. Через пару дней я снова увидел их. Подождав, пока служанка преклонит колени перед исповедальней, я подошел к Бланке.

– Через два дня на третий, в четыре, – прошептала она.

Не теряя ни мгновения, я взял ее за руку, и мы стали бродить по базилике. Я подготовил для Бланки рассказ, действие которого происходило именно здесь, среди колонн и капелл храма, и завершалось поединком злого духа, выкованного из пепла и крови, с героическим рыцарем, явившимся из крипты, расположенной под алтарем. То был первый эпизод из серии приключений, ужасов и любовных признаний, которую я сочинил для Бланки, под названием «Призраки собора». В моем безмерном тщеславии начинающего автора она казалась мне самой что ни на есть первосортной. Первый эпизод я закончил как раз к тому времени, когда пора было вернуться к исповедальне, откуда вышла служанка. На сей раз она меня не увидела, поскольку я спрятался за колонну. Пару недель мы с Бланкой встречались там через каждые два дня. Делились своими детскими историями и мечтами, пока служанка изводила священника неиссякаемым рассказом о собственных грехах.

В конце второй недели исповедник с внешностью бывшего боксера заприметил меня и обо всем догадался. Я хотел улизнуть, но он поманил меня к исповедальне. Его атлетический вид меня убедил, и я послушался. Подошел к исповедальне и встал на колени, содрогаясь перед очевидностью, что мой любовный пыл разоблачен.

– Радуйся, Пречистая Дева, – пробормотал я сквозь решетку.

– Я похож на монашку, малявка?

– Простите, отец. Просто не знаю, что обычно говорят.

– Тебя не научили в школе?

– Учитель – атеист, он считает, что вы, священники, орудия капитала.

– А он сам – чье орудие?

– Он не сказал. Думаю, себя он считает свободным элементом.

Священник рассмеялся:

– Где ты научился таким словам? В школе?

– Читая.

– Читая что?

– Все, что могу.

– Читаешь Слово Божье?

– Разве Бог пишет?

– Будешь умничать, гореть тебе в аду.

Я сглотнул.

– Теперь я должен рассказать о своих грехах? – прошептал я в тоске.

– Ни к чему. Они все у тебя на лбу написаны. Во что ты впутался с той служанкой и девочкой, которые ходят сюда чуть ли не каждый день?

– Во что я впутался?

– Напоминаю, это – исповедальня, и, если солжешь священнику, Господь поразит тебя молнией, едва ты выйдешь из церкви, – пригрозил исповедник.

– Вы уверены?

– Я бы на твоем месте не стал рисковать. Давай, выкладывай.

– С чего мне начать?

– Опусти красоты слога и всякие словеса, просто скажи, что ты делаешь день за днем в моем приходе в четыре часа дня.

Коленопреклоненная поза, полутьма и запах воска, вероятно, побуждают к тому, чтобы облегчить совесть. Я исповедовался, пока не чихнул. Священник слушал, прочищая горло всякий раз, когда я замолкал. В конце моего признания, думая, что он отправит меня прямиком в ад, я вдруг услышал его хохот.

– Вы не наложите на меня покаяние?

– Как тебя зовут, парень?

– Давид Мартин, сеньор.

– Не сеньор, а отче. Сеньор – твой отец или Господь Бог, а я тебе не отец, я – отче, или отец Себастьян.

– Простите, отче Себастьян.

– Просто «отче», и дело с концом. А прощает Господь. Я только Его служитель. Стало быть, о чем мы? Пока я тебя отпускаю с предостережением и парой молитв к Богородице. И поскольку считаю, что Господь в своей бесконечной мудрости избрал столь необычный путь, дабы приблизить тебя к церкви, предлагаю тебе сделку. Ты приходишь за полчаса до того, как встречаться с твоей барышней, и помогаешь мне убраться в ризнице. Взамен я удерживаю здесь служанку по меньшей мере на полчаса, чтобы ты успел наговориться.

– Вы сделаете это для меня, отче?

– Ego te absolvo in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti[1]. А теперь ступай отсюда.

3

Отец Себастьян оказался человеком слова. Я приходил на полчаса раньше и помогал ему в ризнице, поскольку бедняга сильно прихрамывал и в одиночку управлялся с трудом. Хотя священнику и казалось, будто я впадаю в грех богохульства, впрочем, простительный, ему нравилось слушать мои истории, особенно о привидениях и колдунах. Я посчитал, что он так же одинок, как и я, и решил мне помочь после того, как я признался, что Бланка – моя единственная подруга. Я жил ради этих встреч.

Бланка всегда приходила бледная, с улыбкой на устах, в платье цвета слоновой кости. На ней всегда были новые туфельки и ожерелья из серебряных монет. Она слушала сказки, которые я для нее сочинял, и посвящала меня в свой мир, рассказывала о большом темном доме неподалеку, в котором поселился ее отец. Это место пугало ее и вызывало отвращение. Порой рассказывала и о матери, Алисии, с которой жила в старинном особняке в квартале Сарриа. Иногда, чуть не плача, говорила об отце, которого обожала, но он, по словам Бланки, был болен и уже почти не выходил из дома.

– Мой отец – писатель, – рассказывала она. – Как ты. Но он уже не сочиняет для меня сказки, как раньше. Сейчас пишет только истории для человека, который иногда приходит к нему в дом по ночам. Я его не видела, но однажды, когда осталась ночевать, слышала, как они беседовали допоздна, запершись в кабинете отца. Это недобрый человек. Я его боюсь.

Каждый вечер, распрощавшись с ней и возвращаясь домой, я грезил наяву о том, как в один прекрасный момент вырву Бланку из существования, полного разлук; избавлю от страшного ночного гостя, уведу от этой жизни в теплице, которая с каждым прошедшим днем все более тускнела. Каждый вечер Бланка просила, чтобы я ее не забывал, твердила, что, просто вспомнив о ней, могу ее спасти.

Одним ноябрьским днем, который воссиял синевой и инеем на оконных стеклах, я, как обычно, отправился на встречу с Бланкой, но она не пришла. Целых две недели я тщетно ждал в базилике, надеясь, что моя подруга появится. Я искал ее повсюду, а когда однажды ночью отец застиг меня в слезах, объяснил, что у меня разболелись зубы, хотя никакой зуб не мог бы причинить такую боль, как эта разлука. Отец Себастьян, который уже начал беспокоиться, видя, что я каждый день брожу по церкви, как неприкаянный, усадил меня рядом с собой и попытался утешить.

– Наверное, тебе лучше забыть о твоей подружке, Давид.

– Не могу. Я обещал ей, что никогда о ней не забуду.

Через месяц после того, как Бланка исчезла, я осознал, что начинаю забывать ее. Я перестал ходить в церковь через два дня на третий, сочинять для нее сказки, каждую ночь воздвигать в темноте ее образ перед тем, как заснуть. Начал забывать звук ее голоса, аромат, свет, исходящий от лица. Поняв, что теряю Бланку, я хотел пойти к отцу Себастьяну, молить его о прощении, просить, чтобы вырвал боль, пожиравшую меня изнутри, и повторял себе честно и откровенно, что нарушил свое обещание и не сумел запомнить свою единственную подругу.

В последний раз я увидел Бланку в начале декабря. Я смотрел с крыльца, как идет дождь, и вдруг заметил ее. Она шла одна, под дождем, белые лаковые туфельки и платье цвета слоновой кости были забрызганы водой из луж. Подбежав к ней, я увидел, что Бланка плачет. Я спросил, что случилось, и она обняла меня. Объяснила, что отец очень болен, а она сбежала из дома. Я сказал, чтобы она ничего не боялась, мы сбежим вместе, я, если нужно, украду деньги, мы купим два билета на поезд и навсегда исчезнем из города. Бланка улыбнулась и крепче прижалась ко мне. Так мы стояли, молча обнявшись, под лесами строившегося Орфеона, но вот большая черная карета проложила себе путь среди тумана и ненастья и остановилась рядом с нами. Темная фигура спустилась оттуда. То была служанка Антония. Она выхватила Бланку из моих объятий и потащила к карете. Бланка закричала, я попытался схватить ее за руку, но служанка обернулась и со всей силы влепила мне пощечину. Я упал навзничь на брусчатку, от удара в голове у меня помутилось. Когда я поднялся, карета уже отъехала далеко.

Я бежал за каретой под дождем до того места, где начинали прокладывать улицу Лайетана. Новая магистраль представляла собой тянувшуюся вдаль низину, обрамленную канавами, наполненными водой. Она рассекала джунгли переулков квартала Рибера, и ее строители использовали вместо мачете динамит и экскаваторы. Карета, объезжая рытвины и лужи, удалялась. Пытаясь не упустить ее из виду, я взобрался на гребень из земли и брусчатки, который высился за канавой, полной дождевой воды. Вдруг я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног, и заскользил по склону. Скатившись кувырком, оказался в полной воды яме, образовавшейся внизу. Коснувшись ногами дна, вынырнул из лужи, доходившей мне до пояса. И тогда обнаружил, что эта стоячая вода вся покрыта черными пауками, которые плавали по ее поверхности или перебегали с места на место. Я закричал, замахал руками, охваченный паникой, начал карабкаться вверх по глинистым скатам. Когда выбрался из залитой водой канавы, было уже поздно. Карета исчезала на подступах к городу, ее силуэт растворялся в пелене дождя. Промокший до костей, я потащился обратно к дому, где отец все еще спал, запершись в своей комнате. Я разделся и залез в постель, дрожа от бешенства и холода. На руках у себя заметил маленькие кровоточащие точки. Укусы. Пауки в яме не теряли даром времени. Я чувствовал, как яд воспламеняет мне кровь, и наконец потерял сознание, погрузившись в темную бездну полузабытья.

Мне снилось, будто я в грозу, под дождем и ветром мечусь по пустынным улицам квартала в поисках Бланки. Черные струи бьют по фасадам, в сверкании молний видны отдаленные силуэты. Большая черная карета влачится среди тумана. Бланка внутри колотит по стеклу кулаками и кричит. Я следую за ее криками до узкой, мрачной улочки и вижу, как карета останавливается перед большим темным домом, из которого вырастает башня, вонзающаяся в небеса. Бланка выходит из кареты и смотрит на меня, тянет руки в мольбе. Я хочу подбежать к ней, но могу сдвинуться только на пару метров. И тогда огромный темный силуэт возникает в дверях дома, огромный ангел с мраморным ликом смотрит на меня и улыбается волчьим оскалом, развернув над Бланкой черные крыла, заключив ее в свои объятия. Я кричал, но нерушимая тишина пала на город. На один бесконечный миг дождь повис в воздухе, миллион хрустальных слез, плавающих в пустоте, и я увидел, как ангел поцеловал Бланку в лоб, пометив его, словно каленым железом. Когда потоки дождя оросили землю, оба исчезли навсегда.

Безымянная

Барселона, 1905

Годы спустя мне сказали, что в последний раз видели ее в начале мрачного проспекта, ведущего к воротам Восточного кладбища. Вечерело, и студеный северный ветер взгромоздил над городом целый купол багровых облаков. Она шла одна, дрожа от холода, оставляя цепочку неровных шагов на пелене снега, который начал падать вечером. Дойдя до кладбища, девушка на мгновение остановилась, чтобы перевести дух. Лес ангелов и крестов виднелся за стенами. Зловоние мертвых цветов, извести и серы, словно влажным языком, коснулось ее лица, как бы приглашая войти. Она уже собиралась продолжить путь, когда острая боль пронзила ее нутро, будто каленым железом. Схватившись за живот, она стала глубоко дышать, преодолевая тошноту. Один бесконечный миг ею владела только эта мука, да еще страх – она боялась, что больше не сможет сделать ни шагу, рухнет без чувств перед воротами кладбища, и на заре ее найдут прижавшейся к решетке с навершиями в виде наконечников копья, пропитанной желчью, покрытой инеем, с ребенком, которого она носила во чреве, безвозвратно заточенным в ледяном саркофаге.

Так легко было отрешиться, лечь на снег и закрыть глаза навсегда. Но она чувствовала дыхание жизни внутри, и оно не желало угасать, удерживало ее на ногах, и она знала, что не поддастся ни боли, ни холоду. Боль сплетала в лоне узлы, но девушка, ни на что не обращая внимания, ускорила шаг. Не остановилась, пока не оставила позади лабиринт гробниц и замшелых статуй. Только потом подняла голову и почувствовала, как затеплилась надежда, когда перед ней в вечерних сумерках возникли массивные чугунные ворота, ведущие к старой фабрике книг.

За ними Пуэбло-Нуэво простирался до горизонта из пепла и тени. Город фабрик темнел вдали, будто в мутном зеркале отражая Барселону, привороженную сотнями труб, которые источали свое черное дыхание на небесный багрец. По мере того как девушка углублялась в хитросплетение переулков, зажатых между кораблями и похожими на пещеры складами, глаза начинали различать высокие строения, пронзающие квартал, от фабрики Кан-Саладригас до водонапорной башни. Старая фабрика книг выделялась среди всех. Ее экстравагантный силуэт дыбился башенками и висячими мостами, будто какой-то дьявольский архитектор нашел способ посмеяться над законами перспективы. Купола, минареты и трубы гарцевали по сводам и перекрытиям, те поддерживались дюжинами аркбутанов и колонн. Скульптуры и рельефы змеились по стенам, иглы призрачного света исторгались из барабанов.

Девушка вгляделась в батарею гаргулий, которыми заканчивались карнизы; из пастей вылетали облачка пара, источавшие горький запах бумаги и типографской краски. Чувствуя, как боль снова вспыхивает внутри, заторопилась к главной двери и нажала кнопку звонка. Где-то за чугунной преградой раздался приглушенный звон колокольчика. Обернувшись, девушка заметила, что за несколько мгновений ее следы уже занесло снегом. Порывы ледяного, пронзительного ветра прижимали ее к чугунной двери. Она снова с силой нажала кнопку звонка, еще и еще раз, но ответа не было. Неяркий свет, окружавший ее, казалось, исчезал временами, и около ног стремительно распространялись тени. Сознавая, что время ее на исходе, она отошла от двери, стала вглядываться в широкие окна главного фасада. За одним из закопченных стекол обрисовался какой-то силуэт, неподвижный, словно паук в центре паутины. Девушка не различала лица, лишь абрис женского тела, но поняла, что за ней наблюдают. Она замахала руками, закричала, умоляя помочь. Силуэт оставался неподвижным, пока свет, на фоне которого он выступал, вдруг не погас. Широкое окно потемнело, но девушка ощущала, что глаза, следившие за ней, оставались там, в полутьме, неподвижные, светящиеся в предзакатном свете. Впервые страх заставил ее забыть о холоде и боли. Она в третий раз нажала кнопку звонка, а когда поняла, что ответа по-прежнему не будет, закричала и забарабанила кулаками по двери. Девушка стучала, пока не сбила руки в кровь, молила о помощи, пока не охрипла. Ноги у нее подкосились. Опустившись в подмерзшую лужу, закрыла глаза, вслушиваясь в биение жизни, не прекращающееся внутри. Скоро ее лицо и тело начало заносить снегом.

Вечерняя мгла уже чернильной кляксой расплывалась по небу, когда дверь открылась, и веер света упал на распростертое тело. Двое с переносными газовыми фонарями встали перед ним на колени. Один из мужчин, полный, с оспинами на лице, откинул прядь волос со лба девушки. Та открыла глаза и улыбнулась ему. Мужчины обменялись взглядом, и второй, моложе и ниже ростом, приподнял руку девушки, на которой что-то блеснуло. Кольцо. Молодой хотел сорвать его, но товарищ не позволил.

Вдвоем стали поднимать ее. Старший, более сильный, взял девушку на руки, а другого послал за помощью. Молодой скрепя сердце послушался и исчез в вечерних сумерках. Девушка пристально глядела в лицо полному мужчине, который нес ее, и губами, непослушными от холода, шепотом повторяла одно невнятное слово. Спасибо, спасибо.

Мужчина, слегка прихрамывая, направился к зданию, похожему на гараж, расположенному около входа на фабрику. Оказавшись внутри, девушка услышала другие голоса, почувствовала, как несколько рук подхватили ее и водрузили на деревянный стол, стоявший у огня. Мало-помалу тепло очага растопило ледяные слезы, сверкавшие у нее в волосах и на лице. Две девушки, не старше ее, одетые как прислуга, завернули ее в одеяло и стали растирать ей руки и ноги. Руки, пахнущие специями, поднесли бокал горячего вина к губам. Теплая жидкость бальзамом растеклась по телу.

Лежа на столе, девушка огляделась вокруг и поняла, что находится в кухне. Одна из служанок подложила ей под шею какие-то полотенца, и девушка откинула голову. Распростертая, она могла видеть кухню в обратной перспективе; кастрюли, сковородки и прочие приспособления висели в воздухе вопреки законам тяготения. В таком ракурсе девушка увидела, как она вошла. Бледное, спокойное лицо дамы в белом двигалось от двери, будто она двигалась по потолку. Служанки расступились, а полный мужчина в страхе потупил взгляд и поспешно удалился. Девушка услышала, как стихают шаги и голоса, и поняла, что осталась наедине с дамой в белом. Увидела, как та склонилась над ней, ощутила ее горячее, сладкое дыхание.

– Не бойся, – прошептала дама.

Серые глаза изучали ее в тишине, и мягкая рука прикоснулась к щеке. Девушка подумала, что дама выглядит и держит себя как разбившийся ангел, упавший с небес в паутину забвения. Пыталась найти приют в ее взгляде. Дама улыбнулась ей, с бесконечной нежностью погладила по лицу. Так прошло около получаса почти в полном молчании, пока во дворе не раздались голоса и не вернулись служанки, а с ними молодой мужчина и еще один господин в толстом пальто и с вместительным черным чемоданчиком. Врач встал рядом, проверил пульс. По глазам было ясно, что он нервничает. Пощупал живот, вздохнул. Девушка едва понимала, какие указания доктор дает прислуге, стоявшей вокруг очага. Но, собравшись с духом, обрела голос и спросила, родится ли здоровым ее сын. Доктор, который, судя по выражению его лица, уже махнул рукой на обоих, лишь обменялся взглядом с дамой в белом.

– Давид, – пробормотала девушка. – Его будут звать Давид.

Дама кивнула, поцеловав ее в лоб.

– Теперь ты должна собрать все силы, – прошептала она, крепко сжав девушке руку.

Годы спустя я узнал, что та девушка, всего семнадцати лет, лежала совершенно молча, без единого стона, с открытыми глазами, и слезы струились у нее по щекам, пока доктор разрезал ей живот ланцетом и извлекал на свет божий ребенка, который мог помнить ее только с чужих слов. Я множество раз спрашивал себя, сумею ли когда-нибудь вообразить, как дама в белом поворачивается к ней спиной, берет ребенка на руки и прижимает к груди, обтянутой белым шелком, в то время как девушка тянет руки, умоляет, чтобы ей дали посмотреть на сына. Часто спрашиваю себя, могла ли та девушка слышать, как затихает в отдалении плач ее сына на руках другой женщины, когда ее оставили одну в кухне, распростертую в луже собственной крови, а потом вернулись, чтобы обернуть саваном еще трепещущее тело. Спрашиваю себя, чувствовала ли она, как одна из служанок срывала кольцо с ее левой руки, до крови царапая палец, чтобы украсть дорогую вещь, а тело ее волокли, возвращая в ночь, и двое мужчин, те самые, что пришли ей на помощь, теперь водрузили его на телегу. Много раз я спрашивал себя, дышала ли она, когда лошади остановились и двое мужчин подняли саван и швырнули в поток, несущий отходы сотни фабрик к скоплению хибар и хижин из тростника и картона, покрывающего пляж Багателль.

Я хочу верить, что в последний момент, когда зловонные воды выплюнули ее в море, и саван, колеблемый волнами, развернулся, отдавая ее тело бездонной мгле, она знала, что ребенок, рожденный ею, будет жить и всегда помнить о ней.

Я никогда не знал ее имени.

Та девушка была моей матерью.

Сеньорита из Барселоны

Лайе было пять лет, когда отец в первый раз продал ее. Сделка была невинной и милосердной, не более лукавой, чем на то подвигали голод и непогашенные долги. Эдуардо Сентис, фотограф-портретист, не располагавший состоянием и не добившийся славы, унаследовал студию своего наставника, под началом которого работал более двадцати лет. Поступил он туда учеником, вернее, стажером без вознаграждения, потом перешел в ранг помощника и наконец, получив звание, если не жалованье, фотографа, стал соуправителем. Студия располагалась в просторном помещении на улице Консехо де Сьенто и включала в себя четыре зала для съемок, две проявочные и склад, заполненный оборудованием, устаревшим и ветхим. Вместе с этим Эдуардо унаследовал многочисленные непогашенные счета, которые оставил после себя хозяин, лучше разбиравшийся в линзах и пластинах, чем в бухгалтерии. К моменту его кончины Эдуардо Сентис уже полгода работал без жалованья. Если прибегнуть к слогу душеприказчика, переход post mortem[2] предприятия и жалкой собственности, к нему прилагавшейся, должен был, по идее, послужить справедливым воздаянием за преданную и самоотверженную службу. Но как только осветители и оформители набросились на счета заведения, Эдуардо Сентис понял, что не наследство оставил ему хозяин за годы молодости и за упорный труд, а настоящее проклятие. Ему пришлось уволить всех сотрудников и самому, в одиночку бороться за выживание студии и свое собственное. До сих пор деятельность студии была большей частью сосредоточена вокруг семейных событий разного рода – от свадеб и крестин до похорон и первого причастия. Ритуальные услуги и похороны были специальностью заведения, и Эдуардо Сентис привык ставить свет и снимать мертвецов, и это у него получалось лучше, чем с живыми. Покойники всегда попадали в фокус, поскольку не двигались, и им не нужно было задерживать дыхание.

Эта его репутация портретиста сумерек и доставила ему заказ, который первоначально казался простым и не предполагал особых осложнений. Маргарита Понс, малютка пяти лет, дочь богатой супружеской пары, владевшей особняком на проспекте Тибидабо и индустриального комплекса на берегах Тера, пала жертвой необычной лихорадки в первый день 1898 года. У ее матери, доньи Эулалии, начался нервный криз, который семейные врачи поспешили облегчить щедрыми дозами лауданума. Дон Федерико Понс, отец семейства, не располагал ни местом, ни временем для таких сентиментов, он неоднократно видел смерть своих детей и не пролил при этом ни слезинки сожаления. У него уже имелся в наличии наследник, первенец, мальчик, обладавший отменным здоровьем и хорошими способностями. Потеря дочери, событие само по себе печальное, предполагала в длительной перспективе сохранение семейного имущества. Дон Федерико намеревался, соблюдая ритуал, быстро похоронить ее в семейном склепе на кладбище Монжуик, чтобы как можно скорее вернуться к повседневной рабочей рутине, но донья Эулалия, хрупкое создание, позволила зловещим теткам из спиритического общества «Лус» на улице Элизабетс заморочить себе голову и была не в состоянии столь решительно перевернуть страницу. Чтобы прекратить бесконечные вздохи, дон Федерико согласился, по желанию матери, заказать ряд портретов усопшей девочки перед тем, как служащие похоронного бюро навеки уложат тело в гроб из слоновой кости с инкрустациями из голубых стеклышек.

Эдуардо Сентиса, портретиста покойников, пригласили в особняк на проспекте Тибидабо, где проживала семья Понс. Здание скрывала тенистая роща, пройти в которую можно было через металлические решетчатые ворота, выходившие на угол проспекта и улицы Жозеп Гари. День выдался серый и неприветливый, осколок этой хмурой, туманной зимы, которая столько несчастья принесла бедняге Сентису. Поскольку ему не с кем было оставить дочку Лайю, пришлось захватить ее с собой. Держа девочку за руку, а в другой руке неся чемоданчик с линзами и гармоникой, Сентис сел в синий трамвай и явился к особняку Понсов, надеясь начать год с поступлений в звонкой монете. Слуга впустил его, провел через сад до самого дома и там оставил в маленькой приемной. Лайя, зачарованная, смотрела во все глаза, она ни разу не видела такого места, будто возникшего из волшебной сказки, правда, сказки о коварной мачехе и о зеркалах, отравленных скверными воспоминаниями. Хрустальные люстры свисали с потолка, вдоль стен стояли статуи, на стенах красовались картины, и толстые персидские ковры устилали пол. Созерцая этакое богатство, лежавшее мертвым грузом, Сентис почувствовал искушение поднять тариф. Дон Федерико вышел навстречу, глядя сквозь него и изъясняясь тоном, какой приберегал для лакеев и рабочих с фабрики. Сентису предоставлялся час, чтобы сделать серию портретов покойной девочки. Увидев Лайю, дон Федерико нахмурился. Среди мужчин его семьи было принято считать, будто женщины пригодны исключительно для постели, стола или кухни, а эта соплячка без роду, без племени ни для чего такого не подходила. Сентис стал оправдываться, ссылаясь на то, что срочность заказа помешала ему найти кого-то, кто посидел бы с ребенком. Дон Федерико обреченно вздохнул и сделал фотографу знак следовать за собой вверх по лестнице.

Тело умершей девочки разместили в одной из комнат второго этажа. Она лежала на широкой постели, усыпанной белыми лилиями, в скрещенных на груди руках сжимая распятие, с гирляндой цветов на лбу, в шелковом платье, невесомом, струившемся, словно пар. В дверях двое слуг молча стояли на страже. На лицо девочки падал из окна поток пепельного света. Кожа ее казалась гладкой и твердой, как мрамор, но такой прозрачной, что синие и черные вены виднелись под ней. Глаза глубоко запали, губы окрасились пурпуром. Комната пропиталась тяжелым запахом мертвых цветов.

Сентис знаком велел Лайе оставаться в коридоре, а сам воздвиг треногу и камеру перед постелью. Решил, что использует шесть пластин. Две – для крупного плана, с длиннофокусным объективом. Две – для среднего плана, выше пояса; и две – для общего плана тела целиком. Все снимки с одного ракурса, поскольку Сентис подозревал, что изображение в профиль или в три четверти подчеркнет темные вены и капилляры, выступившие на коже девочки, и на фотографиях это будет смотреться еще более ужасно, насколько это возможно при сложившемся положении вещей. Если немного увеличить выдержку, это высветлит кожу и смягчит впечатление, придав телу более теплые тона и расплывчатые очертания, а фону и окружающей обстановке – достаточную глубину. Настраивая объектив, Сентис заметил какое-то движение в дальнем конце комнаты. Входя, он подумал, что там стоит еще одна статуя, но оказалось, что это женщина в черном, с лицом, покрытым вуалью. То была донья Эулалия, мать покойной девочки; она приглушенно рыдала и бродила по комнате, как неприкаянная душа. Донья Эулалия подошла к постели и погладила девочку по щеке.

– Мой ангел говорит со мной, – сказала она Сентису. – Разве вы не слышите?

Сентис кивнул и продолжил приготовления. Чем раньше он выйдет отсюда, тем лучше. Настроив все для того, чтобы сделать первые снимки, фотограф попросил мать на несколько мгновений выйти из кадра. Та поцеловала покойницу в лоб и встала позади камеры.

Сентис был так поглощен работой, что не заметил, как Лайя вошла в комнату и теперь находилась рядом с ним и смотрела, похолодев, на мертвую девочку, распростертую на постели. Прежде чем он успел что-либо предпринять, сеньора Понс бросилась к Лайе и встала перед ней на колени.

– Здравствуй, солнышко. Это ты, мой ангел? – спросила она.

Хозяйка дома взяла дочь Сентиса на руки, прижала ее к груди. Сентис почувствовал, как кровь застыла у него в жилах. Мать покойницы пела Лайе колыбельную, баюкала ее на руках, называла ангелом, твердила, что они больше никогда не расстанутся. В этот момент явился дон Федерико, отобрал девочку у жены, стал выводить ее из комнаты. Донья Эулалия плакала, умоляла, чтобы ее не разлучали с ее ангелом, и тянула руки к Лайе. Едва они остались одни, фотограф сделал снимки так быстро, как только мог, и сложил оборудование. Когда он вышел, дон Федерико ждал его в приемной, чтобы вручить конверт с платой за услуги. Сентис заметил, что сумма в конверте вдвое больше условленной. Во взгляде дона Федерико страстная мольба смешивалась с презрением. Он предложил сделку: в обмен на щедрое вознаграждение фотограф должен на следующий день привести дочь в особняк семьи Понс и оставить ее там до вечера. Сентис изумленно воззрился на дочь, а потом на Понса. Промышленник удвоил сумму. Сентис молча покачал головой.

– Подумайте, – сказал Понс на прощание.

Фотограф провел бессонную ночь. Лайя нашла отца плачущим в полутемной студии и взяла его за руку. Девочка попросила отвести ее в тот дом, она будет ангелом и поиграет с сеньорой. Ближе к полудню они явились к воротам особняка. Через слугу Сентису передали деньги и велели прийти к шести часам вечера. Он увидел, как Лайя исчезла в доме, и потащился вниз по проспекту, пока не нашел кафе в начале улицы Балмес, где ему налили рюмку бренди, и вторую, и третью, и столько, сколько нужно было, чтобы досидеть до часа, когда можно идти забирать дочь.

Лайя провела целый день, играя вместе с доньей Эулалией в куклы покойницы. Донья Эулалия одела ее в платье умершей, целовала, сажала на колени, рассказывала сказки, говорила о братьях, о тетушке, о котике, который у них жил, но потом убежал из дома. Они играли в прятки, поднялись на чердак. Бегали по саду, полдничали во дворе перед фонтаном, бросая крошки хлеба разноцветным рыбкам, плававшим в пруду. В сумерках донья Эулалия легла в постель, уложив Лайю рядом, и выпила свой стакан воды с лауданумом. Так, обнявшись в полутьме, они и спали, пока один из слуг не разбудил Лайю и не отвел ее к дверям, где ждал отец с красными от стыда глазами. Увидев дочь, он встал на колени и обнял ее. Слуга протянул ему конверт с деньгами и велел привести девочку на следующий день в тот же час.

Всю неделю Лайя каждый день ходила в особняк семьи Понс, чтобы превратиться в маленького ангела, играть в ее игрушки, носить ее одежду, откликаться на ее имя и исчезать в тени умершей девочки, заколдовавшей каждый уголок этого грустного и темного дома. На шестой день ее воспоминания стали теми же, что и у маленькой Маргариты, а собственное существование исчезло. Она превратилась в ту, кого желали, въяве предстала ею и научилась воплощать ее более убедительно, чем могла бы сама покойница. Прочитывать во взглядах мольбу, вслушиваться в содрогания сердец, изнывающих от потери, и находить жесты и прикосновения, утешавшие безутешных. Сама о том не подозревая, научилась превращаться в другого, быть ничем и никем, жить в чужой коже. Ни разу Лайя не попросила отца, чтобы тот перестал водить ее в это место, и никогда не рассказывала о том, что происходило в долгие часы, которые она проводила внутри. Фотограф, в упоении от денег и от облегчения, подавлял угрызения совести претензией на то, что они делают доброе дело, совершают акт христианского милосердия.

– Если не хочешь, можешь больше не ходить в тот дом, слышишь? – повторял он каждый вечер, возвращаясь от Понсов. – Но мы им оказываем добрую услугу.

Маленький ангел исчез на седьмой день. Говорили, что донья Эулалия проснулась на заре и, не обнаружив девочки рядом с собой, принялась лихорадочно искать ее по всему дому, полагая, будто они все еще играют в прятки. Лауданум и темнота привели ее в сад, где ей показалось, будто она услышала голос и уловила взгляд маленького ангела с лицом, исполосованным синими венами, и губами, почерневшими от яда. Ангел звал ее из пруда, приглашал погрузиться в его воды, принять ледяные, безмолвные объятия тьмы, которая ее увлекала, нашептывая ей: «Мама, теперь мы будем вместе навсегда, как ты того и хотела».

Год за годом фотограф и его дочь объезжали города и селения всей страны со своим цирком обманов и услад. К семнадцати годам Лайя научилась воплощать жизни и лица, опираясь на несколько листков бумаги, старую фотографию, забытый рассказ или воспоминания, не желающие умирать. Иногда своим искусством воскрешала томление по первой любви, тайной и запретной, и ее трепещущая плоть просыпалась под ласками возлюбленных, чей век уже давно миновал, людей, которые могли купить все на свете, но не то, чего больше всего желали и что от них ускользнуло.

Негоцианты, богатые деньгами, но бедные жизнью, пробуждались, пусть на несколько минут, в постели с женщинами, которых Лайя выстраивала, исходя из тайной мольбы, страниц дневника или семейного портрета, и воспоминание о которых сопровождало этих мужчин остаток отпущенных им лет. Порой ее искусство, доведенное до совершенства, творило настоящие чудеса, и клиент упускал из виду, что речь шла об иллюзии, призванной на несколько мгновений отуманить его чувства и отравить их наслаждением. Клиент начинал верить, что Лайя – та, кого представляет, что предмет его желания обрел жизнь, и не хотел отпускать девушку. Он готов был пожертвовать состоянием или той жизнью, бесплодной и пустой, какую влачил до тех пор, и до конца дней жить иллюзией в объятиях девушки, способной воплотиться в самый желанный образ.

Когда это случалось, а случалось это все чаще, поскольку Лайя научилась читать в душах и в желаниях мужчин столь непогрешимо, что даже ее отец чувствовал порой – да, игра зашла слишком далеко, и тогда оба уезжали на заре, спасались бегством и неделями таились в другом городе, на иных улицах. Тогда Лайя проводила дни в апартаментах роскошного отеля, скрывалась, почти постоянно спала, погрузившись в летаргию безмолвия и печали, в то время как отец обходил городские казино и спускал состояние, заработанное буквально за несколько дней. И опять нарушались обещания оставить такую жизнь, и отец обнимал дочь и шептал на ухо, что нужно воспользоваться еще одним случаем, заполучить еще одного клиента, а потом можно будет удалиться в домик у озера, и Лайе уже никогда не придется воплощать в жизнь скрытые желания какого-нибудь денежного мешка, изнемогающего от одиночества. Лайя понимала, что отец лжет, лжет, даже не зная, что это делает, как все великие лжецы, которые вначале лгут самим себе, а потом уже не способны распознать правду, хотя бы она и пронзила их в самое сердце. Понимала, что он лжет, и прощала его, поскольку любила отца и в глубине души мечтала, чтобы игра продолжалась, чтобы вскоре подвернулся другой персонаж, кого она оживит и которым заполнит, пусть на несколько дней или часов, огромную пустоту, разрастающуюся внутри и живьем пожирающую ее ночами, когда в первоклассных отелях, между шелковых простыней она дожидалась возвращения отца, пьяного и проигравшегося.

Раз в месяц Лайю навещал мужчина зрелых лет, довольно потасканный; отец называл его «доктор Сентис». Доктор, хрупкий человечек, живущий под броней очков, за которыми он надеялся спрятать полный отчаяния взгляд неудачника, знавал лучшие дни. В молодости, в годы процветания доктор Сентис имел весьма престижную консультацию на улице Аузиас-Марч, и ее посещали дамы и девицы в возрасте, достойном внимания или воспоминаний. Там, в зале с синим потолком, растянувшись в кресле и раскинув ноги, цвет барселонской буржуазии не имел секретов от доброго доктора и не испытывал перед ним стыда. Своими руками он извлек на свет божий сотни детишек из хороших семей и своими заботами, своими советами спасал жизни, а часто и репутации, воспитанных так, что добрая часть их тел, та, что больше всего пылает и бьется, представляет для них тайну, более непроницаемую, нежели Святая Троица.

Доктор Сентис вел себя невозмутимо, говорил дружелюбным, одобряющим тоном человека, которого не вгоняют в краску стыда проявления жизни. Любезный, спокойный, он умел завоевать доверие и симпатию женщин и девушек, настолько запуганных монахинями и взятыми напрокат святыми отцами, что они ощупывали свои срамные части лишь в темноте и только по наущению лукавого. Доктор, не стесняясь и не ломаясь, объяснял, как функционирует тело, и учил их не стыдиться того, что, по его мнению, было творением Божьим. Разумеется, человек талантливый и успешный, непогрешимый и честный не мог удержаться в приличном обществе – рано или поздно должен был пробить его час. Падению праведников всегда способствуют те, кто больше всех им обязан. Не тех мы предаем, кто хочет нас потопить, но тех, кто протягивает нам руку, может, чтобы просто избавиться от долга благодарности.

В случае доктора Сентиса предательство давно подстерегало его. Долгие годы добрый доктор пользовал даму из высших слоев, находившуюся в браке без соприкосновений, почти без слов с мужчиной, которого едва знала и с которым переспала дважды за двадцать лет. Дама, повинуясь обычаям, научилась жить, опутав сердце паутиной, но не пожелала потушить пламя, полыхавшее между ног; и в городе, где столько кавалеров признавали своих жен святыми девственницами, а чужих – похотливыми шлюхами, ей не составило труда находить любовников и воздыхателей, с кем можно было развеять скуку и почувствовать себя живой, хотя бы и ниже ключицы. Приключения и злоключения в чужих постелях предполагали определенный риск, и у дамы не было секретов от доброго доктора, который следил за тем, чтобы ее бледные бедра, жадные до услад, не поразили скверные болезни и постыдные хвори. Микстуры, мази и мудрые советы доброго доктора долгие годы поддерживали в даме ничем не омраченный пыл.

Жизнь, как всегда, едва только представляется возможность, обернулась так, что достойному доктору за его доброту воздалось желчной злобой и коварными наветами. Высшее общество в каждом городе – мирок такой же маленький, как и запасы честности в нем; и было предначертано, что настанет такой несчастливый день, когда какой-нибудь из мимолетных любовников из подлости, из досады, а может, из корысти явит тайную, полную страсти жизнь одинокой и грустной женщины перед жадными, завистливыми взорами приятельниц и полными вожделения – их супругов. История шлюхи в шелковых чулках, как назвал ее один нахал, мнящий себя литератором, струей горячей крови перетекала из сплетни в сплетню, метила собой пересуды в обществе, которое живет злословием и боится огласки.

Утонченные кавалеры, похохатывая, с упоением описывали во всех подробностях прелести дамы, низведенной до шлюхи в шелковых чулках, а их не менее утонченные и обманутые супруги шепотом делились тем, как эта падшая блудница, выдававшая себя за их подругу, творила неназываемые вещи, развращала души и нижние члены их мужей и сыновей, становясь на четвереньки и беря в рот, и употребляли при этом такие словесные выкрутасы, каким их никак не могли научить за все одиннадцать лет, проведенных в аудиториях колледжа Святого Сердца. История, вырастая и становясь все более экстравагантной по мере того, как переходила из уст в уста, не замедлила достигнуть слуха достопочтенного супруга так называемой шлюхи в шелковых чулках. Потом говорили, что никто не виноват, дама по собственной воле покинула семейный очаг, оставив одежду и драгоценности. Она перебралась в холодную квартиру без света, без мебели на улице Мальорка и однажды январским днем улеглась в постель перед открытым окном и выпила полстакана лауданума, после чего ее сердце остановилось, а глаза, распахнутые навстречу студеному зимнему ветру, растрескались, покрытые инеем.

Ее нашли голой, рядом никого и ничего, кроме длинного письма, на котором еще не просохли чернила. В нем дама излагала свою историю и во всем винила доктора Сентиса, заморочившего ее своими микстурами и лукавыми речами, отчего она и предалась жизни, полной разнузданного разврата, от которой только молитва и встреча с Господом у врат чистилища могли спасти ее.

Письмо, в точности воспроизведенное или пересказанное устно, широко распространилось среди высшего света, и через месяц журнал записей на прием в консультации доктора Сентиса был пуст, а он сам из молчаливого, спокойного человека превратился в парию, которого никто не удостаивал ни взглядом, ни словом. Несколько месяцев доктор кое-как перебивался, потом попытался найти работу в больницах города, но никто не пожелал принять его, поскольку супруг покойной, которая из шлюхи в шелковых чулках сделалась святой мученицей в белых одеждах, был человеком влиятельным и пригрозил, что любой, кто даст передышку доктору Сентису, отправится следом за ним в страну забвения.

Со временем, оставаясь невидимым, добрый доктор спустился с мягких облаков владетельной Барселоны и перебрался на жительство в бесконечное подземелье ее улиц, где сотни шлюх без шелковых чулок и с обездоленными душами вознаграждали его услуги и честность если не деньгами, которых почти не имели, то уважением и благодарностью. Добрый доктор, чтобы пережить трудные времена, был вынужден задешево продать консультацию на улице Аузиас-Марч и загородный дом в Сан-Хервасио и приобрести скромную квартирку на улице Кондаль, где он умрет многие годы спустя счастливый и утомленный, без угрызений совести.

В те первые годы, когда доктор Сентис ходил по борделям и меблированным комнатам Раваля, вооружившись набором лекарств и запасами здравого смысла, он столкнулся с фотографом, который попытался предоставить ему, бескорыстно, таланты своей дочери. Фотограф слышал, что доктор потерял четырнадцатилетнюю дочь по имени Лайя, и жена вскоре бросила его, будучи не в силах вынести потерю, их объединявшую. Все, кто его знал, твердили, что добрый доктор жил, будто околдованный, после этой трагедии, смерти дочери, которую не смог спасти, несмотря на все свои усилия. Фотограф, которого доктор избавил от ушной инфекции, едва не лишившей его слуха и рассудка, хотел расплатиться с ним той же монетой. Он был убежден, что, изучив фотографии и воспоминания, которые Сентис хранил об умершей, его дочь могла бы оживить ее и вернуть доктору хотя бы на несколько минут то, что он любил больше всего на свете. Сентис отклонил предложение, однако завязал с фотографом дружбу и в конце концов стал личным врачом его дочери. Он обследовал ее каждый месяц и оберегал от болезней и неприятностей, связанных с ее профессией.

Лайя обожала доктора и с нетерпением ждала его посещений. Он, единственный из знакомых ей мужчин, не смотрел на нее с вожделением и не проецировал на нее фантазии, которые невозможно утолить. Она обсуждала с ним такие ситуации, о каких при отце и обмолвиться не могла, доверяла ему свои страхи и волнения. Доктор, который никогда не судил своих пациентов, какие бы занятия жизнь ни заставила их избрать, не сумел скрыть неодобрения, видя, как фотограф торгует лучшими годами жизни дочери. Иногда говорил с ней о дочери, которую потерял, и Лайя знала, что ей единственной доктор поверял свои потайные воспоминания; знала, и все, и не было нужды, чтобы кто-нибудь ей это подтвердил. Втайне она желала получить такую возможность, занять место другой Лайи, стать дочерью этого грустного добряка и бросить фотографа, чья алчность и ложь окончательно превратили в постороннего, который занял место ее отца и надел его одежды. То, в чем ей отказала жизнь, должна была предоставить смерть.

Едва Лайе исполнилось шестнадцать лет, как она обнаружила, что беременна. Отцом мог быть любой из клиентов, которых она принимала примерно по три человека в неделю, оплачивая карточные долги отца. Вначале Лайя скрывала беременность от отца и изобретала тысячу предлогов, чтобы в первые месяцы избегать визитов доктора Сентиса. Корсеты и искусство заставлять людей видеть то, что они хотят увидеть, довершили остальное. На четвертом месяце беременности один из ее клиентов, врач, бывший когда-то соперником доктора Сентиса и нынче унаследовавший добрую долю его пациентов, обнаружил это в ходе игры, в которой подвергал Лайю, прикованную за лодыжки и запястья, грубому ручному осмотру: крики и стоны несчастной девушки поднимали ему настроение. Он оставил ее, голую и скованную, истекать кровью на постели, где ее и нашел отец несколько часов спустя.

Сообразив, в чем дело, фотограф, охваченный паникой, поспешил отвести дочь к бабище, которая промышляла недозволенными операциями в подвале на улице Авиньон, чтобы та извлекла из чрева Лайи благородного ублюдка. Окруженная свечами и ведрами зловонной воды, распростертая на грязной, окровавленной койке, Лайя твердила старой ведьме, что боится, не хочет причинить вред невинному созданию, которое носит в чреве. С согласия фотографа ведьма дала ей выпить зеленоватый, густой отвар, помрачивший ей рассудок и лишивший воли. Она чувствовала, как отец держит ее запястья, а ведьма раздвигает ей ноги. Ощущала, как холодный металл проникает внутрь, словно язык изо льда. В бреду ей слышался плач младенца, который извивался в ее животе и умолял оставить ему жизнь. Тогда взрыв боли, тысяча лезвий, вонзившихся в плоть, огонь, сжигающий изнутри, одолели Лайю и лишили сознания. Последним воспоминанием было то, как она погружается в лужу черной, дымящейся крови и что-то или кто-то тянет ее за ноги.

Лайя очнулась на той же койке под безразличным взглядом ведьмы. Чувствовала себя ослабевшей. Глухая боль разгоралась в животе и между ног, будто вся ее плоть была одной незаживающей раной. Лихорадочно оглядываясь вокруг, она посмотрела в лицо ведьме. Спросила об отце. Ведьма молча покачала головой. Лайя снова потеряла сознание, а когда опять открыла глаза, поняла, что наступила заря – свет просачивался сквозь проделанное на уровне тротуара окошко. Ведьма стояла к ней спиной, готовила какое-то снадобье, отдававшее медом и алкоголем. Лайя спросила об отце. Ведьма протянула ей горячую чашку и велела выпить, так ей станет лучше. Лайя выпила, и теплый, вязкий бальзам немного унял адскую боль, грызущую ее изнутри.

– Где мой отец?

– Тот мужчина был тебе отцом? – спросила ведьма с горькой улыбкой.

Фотограф бросил ее, сочтя мертвой. Ее сердце на две минуты перестало биться, объяснила ведьма. Отец, увидев, что дочь умерла, бросился наутек.

– Я тоже думала, что тебе конец. Но через пару минут ты открыла глаза, снова стала дышать. Тебе повезло, девочка. Кто-то наверху, должно быть, очень любит тебя, ведь ты, почитай, родилась заново.

Когда Лайя окрепла настолько, что встала на ноги и явилась в отель «Колон», где они снимали номер последние три недели, администратор сообщил, что фотограф съехал позавчера, не оставив адреса. Забрал всю одежду, оставил лишь альбом с фотографиями Лайи.

– Не написал никакой записки для меня?

– Нет, сеньорита.

Целую неделю Лайя искала отца по всему городу. В казино и в кафе, где он был завсегдатаем, никто больше не видел его, но все наказали Лайе, если та увидит отца, напомнить, чтобы он вернул долги и погасил неоплаченные счета. На следующей неделе Лайя поняла, что больше отца не увидит, и, оставшись без крова и спутника, явилась к доктору Сентису. Тот, едва взглянув на нее, понял, что дело плохо, и настоял на осмотре. Поняв, что` сотворила старая ведьма с бедной девушкой, добрый доктор залился слезами. В тот день Сентис заново обрел дочь, а Лайя впервые в жизни нашла отца.

Они жили вместе в скромной квартирке доктора на улице Кондаль. Доходы Сентиса были ничтожны, однако их хватило на то, чтобы определить Лайю в школу для благородных девиц и целый год питать несбыточную надежду на то, что все обойдется. Преклонный возраст доктора и щедрые дозы эфира, которым он тайком пытался облегчить боль своего существования, подкосили его. У него начали дрожать руки, ослабело зрение. Сентис угасал, и Лайя оставила школу, чтобы ухаживать за ним.

Вместе со зрением добрый доктор начал также терять и представление о реальности. Он поверил, что с ним – его настоящая дочь, она восстала из мертвых, чтобы ухаживать за ним. Порой, обнимая старика, вытирая ему слезы, Лайя тоже верила в это. Когда скудные сбережения Сентиса иссякли, Лайе пришлось вновь прибегнуть к своему искусству и вернуться к прежним занятиям.

Освободившись от пут отца, она заметила, что ее способности возросли многократно. Не прошло и нескольких месяцев, как лучшие заведения города наперебой стрались заполучить ее. Лайя ограничивалась одним клиентом в месяц, по самой высокой цене. Неделями погружалась в дело и воссоздавала фантазию, которую и воплощала на несколько часов. Никогда не встречалась дважды с одним клиентом. Не открывала своего истинного лица.

По кварталу пронесся слух, что старый доктор живет с молодой девушкой ослепительной красоты, и из сумерек и обид возникла его прежняя жена. Оставив мужа много лет назад, она решила вернуться к семейному очагу и омрачить старость человеку, уже ничего не видевшему и ничего не помнившему. Единственной реальностью для него была девушка, которую он принимал за умершую дочь и которая читала ему старые книги и искренне называла отцом. Сеньоре Сентис удалось с помощью судей и полицейских изгнать Лайю из дома и почти из жизни доктора. Она нашла приют в заведении, которым управляла прежняя мастерица альковных дел Симона де Саньер, где провела несколько лет, пытаясь забыть, кто она такая и что единственным способом чувствовать себя живой было для нее давать жизнь другим. Вечерами, когда позволяла супруга доктора, Лайя заходила за ним в квартиру на улице Кондаль и вела его на прогулку. Они посещали памятные места, сады, куда Сентис ходил с дочерью, и там Лайя, которую он помнил, читала ему книги или освежала в памяти события, в коих не принимала участия, но присвоила себе. Так прошло без малого три года, в течение которых старый Сентис с каждой неделей угасал, пока наконец не настал тот дождливый день, когда я проследовал за ней до квартиры доктора, и Лайе сообщили, что ее отец, единственный, какой у нее был, умер этой ночью с ее именем на устах.

Огненная роза

И вот, когда наступило 23 апреля, заключенные с галереи вновь посмотрели на Давида Мартина, который лежал в своей темной камере с закрытыми глазами, и попросили рассказать историю, чтобы развеять тоску.

– Я расскажу вам историю, – произнес тот. – Историю о книгах, о драконах и розах, как того требует дата, но прежде всего историю о тенях и пепле, как того требует время.

(Из утраченных фрагментов «Узника неба»)

1

Хроники повествуют, что, когда строитель лабиринтов прибыл в Барселону на борту корабля, державшего путь с Востока, он уже вез с собой в зародыше то проклятие, которое озарит небо над городом огнем и окрасит кровью. Шел год тысяча четыреста пятьдесят четвертый от Рождества Христова, поветрие гнилой горячки поубавило населения, и город заволокло покровом желтоватого дыма, поднимавшегося от костров, на которых горели трупы и саваны сотен умерших. Спираль зловредных испарений виднелась издалека; проползая между башнями и дворцами, она возникала как предвестие похорон, предупреждая путников, чтобы они не приближались к стенам и обходили город стороной. Святая инквизиция объявила город закрытым и, расследовав дело, установила, что зараза пошла от колодца, расположенного в еврейском квартале Кахал Санауя. Ростовщики-семиты, устроив дьявольский заговор, отравили воду, как то длившиеся день за днем допросы с применением железа доказали, не оставив ни малейших сомнений. После того, как были присвоены их неисчислимые богатства, а останки сброшены в полный болотной грязи ров, надо было только надеяться, что молитвами добрых горожан на Барселону вновь снизойдет благословение Господне. С каждым днем умерших становилось все меньше и все больше тех, кто чувствовал, что худшее позади. Но случилось так, что первым повезло больше, а вторые вскоре позавидовали тем, кто успел покинуть эту юдоль скорбей. Даже если чей-то робкий голос осмелился предостеречь, что великая кара обрушится с небес, дабы искупить бесчинства, сотворенные In Nomine Dei[3] над иудейскими купцами, было уже поздно. С небес ничего не обрушилось, кроме пыли и праха. Зло на сей раз явилось с моря.

2

Корабль заметили на рассвете. Рыбаки, чинившие сети перед Морской Стеной, увидели, как он выплывает из моря, подхваченный приливом. Когда нос уткнулся в песок, шлюпки приблизились к левому борту, и моряки вскарабкались на палубу. Ужасное зловоние исходило изнутри. Трюм был затоплен, и среди обломков плавало около дюжины саркофагов. Выжил только Эдмонд де Луна, строитель лабиринтов, его нашли привязанным к рулю и обгоревшим на солнце. Вначале его тоже сочли мертвым, но вскоре выяснилось, что запястья под веревками все еще кровоточат, а изо рта исходит холодное дыхание. За пояс была заткнута тетрадь, обернутая в кожу, но никто из рыбаков не успел завладеть ею, поскольку уже появилась в порту группа солдат, чей капитан, следуя приказу, исходящему из епископского дворца, куда уже поступила весть о прибытии корабля, велел перенести умирающего в близлежащую больницу Святой Марты. Своих людей он поставил охранять обломки кораблекрушения до тех пор, пока служители святой инквизиции не явятся, чтобы осмотреть корабль и разъяснить, опираясь на христианскую веру, что там произошло. Тетрадь Эдмонда де Луны вручили великому инквизитору Хорхе де Леону – блистательному и амбициозному паладину церкви, который верил, что неустанным трудом, направленным на очищение мира, он добьется причисления к лику блаженных и святых и станет именоваться живым светочем веры. После беглого осмотра Хорхе де Леон постановил, что записи в тетради сделаны на языке, чуждом христианству, и приказал своим людям найти печатника Раймундо де Семпере, который держал скромную мастерскую у монастыря Святой Анны, и, поскольку в юности много странствовал, знал больше языков, чем полагалось бы доброму христианину. Под угрозой пытки печатника Семпере обязали принести клятву сохранить в секрете все, что будет ему открыто. Только потом ему позволили изучить тетрадь в охраняемом стражниками зале библиотеки, на верхнем этаже дома архидиакона, рядом с собором. Инквизитор Хорхе де Леон не сводил с Семпере пристального, алчного взгляда.

– Думаю, записи сделаны по-персидски, ваше святейшество, – пробормотал запуганный Семпере.

– Я пока не святой, – поправил его инквизитор. – Но всему свое время. Продолжай…

Всю ночь книгопечатник Семпере читал и переводил великому инквизитору секретный дневник Эдмонда де Луны, искателя приключений и носителя проклятия, которое со временем наслало зверя на Барселону.

3

Тридцать лет назад Эдмонд де Луна отправился из Барселоны на Восток в поисках чудес и приключений. Странствуя по Средиземному морю, он попал на запретные острова, не обозначенные на картах мореплавателей; делил ложе с принцессами и с созданиями зазорной природы, познал тайны цивилизаций, погребенных временем; постиг науку и искусство построения лабиринтов, благодаря чему сделался знаменитым, и его привлекали на службу и щедро вознаграждали султаны и императоры. По прошествии времени накопление удовольствий и богатств уже почти ничего для него не значило. Свою корысть и амбиции Эдмонд де Луна насытил до такого предела, о каком только может мечтать смертный, и уже в зрелые годы, понимая, что дни его клонятся к закату, сказал себе, что больше никому не предоставит свои услуги, кроме как за высшее вознаграждение – запретное знание. Год за годом он отвергал предложения построить самые чудесные и запутанные лабиринты, поскольку ничто из того, что ему сулили взамен, не пробуждало в нем желания. Эдмонд де Луна уже думал, что не осталось в мире сокровищ, какие не были ему обещаны, когда дошло до его слуха, что император Константинополя домогается его услуг, а взамен готов раскрыть тысячелетний секрет, к которому долгие века ни один смертный не получал доступа. Скучающий, привлеченный последней возможностью заново разжечь пламя у себя в душе, Эдмонд де Луна посетил императора Константина в его дворце. Константин пребывал в уверенности, что рано или поздно оттоманские султаны сожмут кольцо, покончат с его империей и сотрут с лица земли знание, накопленное в Константинополе за долгие века. По этой причине он пожелал, чтобы Эдмонд вычертил самый большой лабиринт из всех, когда-либо созданных, тайную библиотеку, город книг, который будет скрытно существовать под катакомбами Святой Софии, и там навсегда сохранятся как запретные книги, так и сокровища мысли, накопленные веками. Взамен император Константин не сулил ему каких-то сокровищ. Только сосуд, крохотный фиал из резного хрусталя, содержавший алую жидкость, светившуюся в темноте. Протягивая сосуд, Константин одарил Эдмонда де Луну странной улыбкой.

– Я ждал много лет, пока не встретил человека, достойного принять такой дар, – объяснил император. – В плохих руках он может стать орудием зла.

Эдмонд, зачарованный и заинтригованный, вглядывался в фиал.

– Здесь капля крови последнего дракона, – прошептал император. – Секрет бессмертия.

4

Долгие месяцы Эдмонд де Луна работал над планом великого лабиринта книг. Чертил снова и снова, однако ни один замысел его не удовлетворял. Тогда он понял, что ему не важна плата, ведь бессмертие заключается в самом создании этой чудесной библиотеки, а не в пресловутом волшебном эликсире из легенды. Император, исполненный терпения, но озабоченный, напоминал, что последняя осада оттоманцев близка, и времени терять нельзя. В итоге, когда Эдмонд де Луна нашел решение великой головоломки, было уже поздно. Войска Мехмеда II Завоевателя окружили Константинополь. Конец города и империи был неизбежен. Восхищенный император получил от Эдмонда планы, но понимал, что никогда не сможет построить лабиринт под городом, носившем его имя. Он попросил Эдмонда сделать попытку выбраться из кольца осады вместе с многими другими артистами и мыслителями, которые намеревались отплыть в Италию.

– Знаю, друг мой, вы найдете подходящее место, чтобы построить лабиринт.

В знак благодарности император вручил ему фиал с кровью последнего дракона, хотя при этом тень беспокойства мелькнула на его челе.

– Предлагая вам этот дар, я взывал к жажде знаний, искушал вас, друг мой. Теперь я хочу, чтобы вы приняли также этот скромный амулет. Возможно, однажды настанет мгновение, когда ему доведется воззвать к мудрости вашей души, если цена амбиций покажется слишком высокой…

Император снял цепочку, которую носил на шее, и протянул Эдмонду. В подвеске не содержалось ни золота, ни драгоценностей, только крохотный камушек, похожий на простую песчинку.

– Человек, вручивший мне реликвию, уверял, что это – слезинка Христа. – Эдмонд нахмурил брови. – Знаю, Эдмонд, вы – не человек веры, но веру находишь, когда не ищешь ее, и придет день, когда ваше сердце, а не ум возжаждет очищения души.

Эдмонд не захотел обижать императора и повесил на шею неказистый амулет. Не взяв с собой ничего, кроме планов лабиринта и алого фиала, он отплыл той же ночью. Константинополь и империя вскоре пали после жестокой осады, а Эдмонд бороздил Средиземное море в поисках города, который оставил в юности.

Он плыл вместе с наемниками, они взяли его с собой, приняв за богатого купца и намереваясь в открытом море избавить толстосума от тугой мошны. Обнаружив, что при нем нет никаких богатств, хотели бросить пассажира за борт, но Эдмунд убедил оставить его на корабле – он расскажет спутникам, как некогда Шахерезада, некоторые из своих приключений. Весь фокус в том, чтобы только помазать медом по губам, учил его в Дамаске мудрый сказитель. «Они тебя за это возненавидят, но захотят слушать еще и еще».

В свободное время Эдмонд начал делать в тетради записи о пережитом. Желая уберечь их от нескромного любопытства пиратов, писал по-персидски; этот изумительный язык он выучил, проведя несколько лет в Древнем Вавилоне. На полпути им встретилось судно, дрейфующее само по себе, без команды и пассажиров. В трюме нашлись большие амфоры с вином, их подняли на борт, и пираты напивались каждый вечер, слушая истории Эдмонда, которому не доставалось ни капли. Через несколько дней команду поразил недуг, и наемники умерли один за другим от яда, содержавшегося в краденом вине.

Эдмонд, единственный, кто избежал такой судьбы, клал их одного за другим в саркофаги – пираты везли их в трюме как часть награбленного. Только когда он один остался в живых и устрашился, что сгинет, дрейфуя в открытом море, в самом ужасающем из всех одиночеств, Эдмонд осмелился открыть алый фиал и на секунду вдохнул его аромат. Этого мгновения хватило, чтобы он осознал, какая бездна хочет поглотить его. Из фиала, извиваясь, поднимался пар, полз по коже, и Эдмонд заметил, как руки его покрываются чешуей, а ногти превращаются в когти, острее и смертоноснее любого грозного клинка. Тогда он схватился за смиренную песчинку, висевшую у него на шее, и Христа, в которого не верил, стал молить о спасении. Черная бездна в душе сокрылась, и Эдмонд глубоко вздохнул, увидев, что его руки снова стали руками смертного. Он опять запечатал фиал и проклял свою наивность. Эдмонд догадался, что император не солгал ему, но вручил не плату и не благословение. То, что он вручил, было ключом к преисподней.

5

Когда Семпере закончил переводить записи в тетради, первые лучи рассвета уже пробивались сквозь облака. Вскоре инквизитор, не произнеся ни слова, вышел из зала, а за печатником явились двое стражников, чтобы отвести его в камеру, из которой, по его глубокому убеждению, ему не суждено было выйти живым.

Пока Семпере горевал в темнице, люди великого инквизитора рылись в обломках кораблекрушения, и там, в металлическом ларце, обнаружили алый фиал. Хорхе де Леон дожидался их в соборе. Им не удалось найти медальон с так называемой слезой Христа, о которой сообщалось в записях Эдмонда, но инквизитор не огорчился, полагая, что его душа не нуждается в каком-либо очищении. С отравой алчности во взоре инквизитор схватил алый фиал, водрузил его на алтарь, благословляя, и, возблагодарив Бога и преисподнюю за этот дар, выпил содержимое одним глотком. Прошло несколько секунд, и ничего не случилось. Инквизитор расхохотался. Солдаты смущенно переглядывались – неужели Хорхе де Леон лишился рассудка? Для большинства из них эта мысль была последней. Они увидели, как инквизитор упал на колени, и порыв ледяного ветра пронесся по собору, сметая деревянные скамьи, опрокидывая статуи и зажженные свечи.

Потом они услышали, как трескается кожа и ломаются члены, как вопли Хорхе де Леона заглушает рычание зверя, который выступает из его плоти, стремительно вырастая в окровавленном сгустке чешуи, когтей и крыльев. Хвост, ощетинившийся зубцами, острыми, как топоры, простирался непомерной змеей, и когда зверь повернулся и показал им свой лик с оскаленными клыками и глаза, пылающие огнем, им даже не хватило духу обратиться в бегство. Пламя охватило их, застывших в неподвижности, сдирая плоть с костей, как буря срывает листву с деревьев. Тогда зверь расправил крылья, и инквизитор, одновременно святой Георгий и дракон, пустился в полет, пробив круглое окно собора, и в вихре стекла и пламени воспарил над крышами Барселоны.

6

Зверь сеял ужас семь дней и семь ночей, разрушая храмы и дворцы, поджигая сотни зданий и разрывая когтями на части дрожащих тварей, которые молили его о милосердии после того, как он срывал крыши с их жалких жилищ. Алый дракон рос день ото дня и пожирал все, что встречалось ему на пути. Разодранные тела падали с небес, а его огненное дыхание текло по улицам кровавым потоком.

На седьмой день, когда горожане уверились, что зверь сровняет город с лицом земли и уничтожит всех его жителей, одинокая фигура вышла ему навстречу. Эдмонд де Луна, едва оправившись, волоча ноги, поднялся по лестницам, ведущим на крышу собора. Там он стоял и ждал, пока дракон заметит его и нападет. Среди туч из черного дыма и пылающих углей зверь взмыл над крышами Барселоны. Он уже вырос настолько, что сровнялся с собором, из которого вылетел.

Эдмонд де Луна видел свое отражение в этих глазах, огромных, словно озера крови. Разинув пасть, чтобы поглотить его, зверь пролетел над городом, будто пушечное ядро, сметая крыши и башни на своем пути. Тогда Эдмонд де Луна достал жалкую песчинку, висевшую у него на шее, и стиснул ее в кулаке. Вспомнил слова Константина и сказал себе, что вера наконец-то нашла его, и его смерть – малая цена за то, чтобы очистить черную душу зверя, а она, по сути, не что иное, как душа всего рода человеческого. Эдмонд де Луна поднял руку, в которой сжимал слезу Христа, закрыл глаза и отдал себя на заклание. Пасть дракона вобрала его в себя со скоростью вихря, и зверь вознесся выше облаков.

Все, кто помнит тот день, утверждают, будто небо раскололось, озарившись великим сиянием. Пламя охватило зверя, заструилось между клыков и чешуек, и биение крыльев распростерлось над городом огромной огненной розой. Наступила тишина, и когда люди снова открыли глаза, небо смерклось, как в самую темную ночь, и медленный дождь из хлопьев блестящего пепла пролился сверху, покрывая улицы, обгоревшие руины, город могил, храмов и дворцов белой пеленой, которая рассыпалась от прикосновения и пахла огнем и проклятием.

7

Той ночью Раймундо де Семпере смог выбраться из темницы и вернуться домой, дабы удостовериться, что семья и его печатня пережили катастрофу. На рассвете печатник вышел к Морской Стене. Обломки потерпевшего крушение корабля, который доставил Эдмонда де Луну в Барселону, колыхались на волнах прилива. Море разрушало обшивку и проникало внутрь, будто в дом, у которого обвалилась стена. Обшарив внутренность корабля в призрачном свете зари, печатник нашел наконец то, что искал. Бумагу частично разъела соль, но планы великого лабиринта книг остались нетронутыми, такими, как Эдмонд де Луна начертал их. Семпере сел на песок и развернул их. Его ум не мог постичь всю сложную арифметику, на которой покоилась эта иллюзия, но, сказал себе Семпере, найдутся умы более светлые, способные раскрыть секреты. А до той поры, когда люди более мудрые придумают, как спасти лабиринт и припомнить цену, заплаченную за зверя, он сохранит эти планы в семейном сундуке, где однажды, вне всякого сомнения, их обнаружит строитель лабиринтов, достойный такой задачи.

Князь Парнаса

Солнце багровой раной погружалось за линию горизонта, когда кабальеро Антони де Семпере, которого все называли «делатель книг», взобрался высоко на стену, окружавшую город, и заметил издалека приближающийся кортеж. Шел год тысяча шестьсот шестнадцатый от Рождества Христова, и дым, отдававший порохом, вился над крышами Барселоны – города из камня и пыли. Делатель книг обратил туда взор, заплутавший среди миража башен, дворцов, переулков, которые трепетали среди миазмов и вечного сумрака. Только факелы нарушали его, да кареты тащились по мостовой, царапая стены.

«Однажды стены упадут, и Барселона расплывется под небом, как чернильная слеза по святой воде».

Делатель книг улыбнулся, вспомнив слова, произнесенные добрым другом, когда тот покидал город шесть лет назад.

«Уношу с собой память, плененный красотой улиц, в вечном долгу перед его темной душой, которой обещаю вернуться, дабы отдать свою и погрузиться в самое сладостное забвение».

Цокот копыт, раздававшийся почти у самых стен, нарушил очарование. Делатель книг обернулся к востоку и разглядел, что кортеж въехал уже на дорогу, ведущую к воротам Святого Антония. Черный катафалк украшали рельефы и резные фигуры, они вились вокруг центральной части, где лежал покойный, застекленной, с задернутыми бархатными занавесями. Катафалк сопровождали два всадника. Четверка лошадей с плюмажами и в траурной сбруе влекла его, из-под колес поднималось облако пыли, пылавшее янтарем в лучах заката. На козлах выделялась фигура кучера с закрытым лицом, а позади него, увенчивая катафалк, словно ростр – нос корабля, высился серебряный ангел.

Делатель книг потупил взгляд и горестно вздохнул. Сразу понял, что он не один, даже не нужно было оборачиваться, чтобы определить, кто стоит рядом. Повеяло холодом и ароматом засохших цветов, всюду сопровождавшими этого кабальеро.

– Говорят, хороший друг – тот, кто умеет одновременно помнить и забывать, – произнес он. – Вижу, Семпере, вы не забыли о назначенной встрече.

– Да и вы не забыли о долге, синьоре[4].

Кабальеро приблизился так, что его бледное лицо оказалось в пяди от лица делателя книг, и Семпере мог любоваться собственным отражением в темных зеркалах зрачков, которые меняли цвет и сужались, будто у волка, почуявшего запах свежей крови. Кабальеро не постарел ни на день и был в той же одежде. Семпере объяла дрожь, в глубине души он хотел поскорей убежать, но лишь вежливо кивнул головой и спросил:

– Как вы меня нашли?

– Вас, Семпере, выдает запах типографской краски. Можете порекомендовать мне что-нибудь хорошее из ваших последних изданий?

Делатель книг заметил, что кабальеро держит большой том в руках.

– У меня скромная печатня, в нее не попадают авторы, какие пришлись бы вам по вкусу. К тому же у синьоре уже есть что почитать на ночь.

Кабальеро оскалил в улыбке белые, заостренные зубы. Делатель книг перевел взгляд на кортеж, который уже подъехал к стене. Почувствовал, как рука кабальеро опустилась ему на плечо, и стиснул зубы, чтобы унять дрожь.

– Не пугайтесь, дружище Семпере. Скорее потуги Авельянеды и всей своры убогих завистников, которых печатает ваш приятель Себастьян де Комелья, дойдут до потомства, чем душа моего возлюбленного Антони де Семпере попадет в скромную обитель, какой я управляю. Вам от меня нечего бояться.

– Нечто подобное вы говорили дону Мигелю сорок шесть лет назад.

– Сорок семь. И я его не обманул.

Делатель книг на мгновение встретился с кабальеро взглядом, и ему показалось, что он увидел на лице собеседника такую же глубокую скорбь, какая переполняла его самого.

– Я думал, это день вашего торжества, синьоре Корелли, – заметил он.

– Красота и знание – единственный свет, сияющий в жалком хлеву, где я обречен скитаться, Семпере. Его утрата – худшее горе для меня.

Под их ногами погребальный кортеж проезжал в ворота Святого Антония. Кабальеро сделал шаг и жестом пригласил печатника пройти вперед.

– Идемте со мной, Семпере. Поприветствуем нашего доброго друга дона Мигеля в Барселоне, которую он так любил.

И при этих словах старый Семпере предался воспоминаниям и воскресил в памяти тот далекий день, когда чуть ли не в том самом месте он познакомился с молодым человеком по имени Мигель де Сервантес Сааведра, чья судьба сольется с его судьбой и чье имя свяжется неразрывно с его именем в ночи времен…

Барселона, 1569

То были легендарные времена, когда история не признавала иных ухищрений, кроме памяти о том, что никогда не происходило, а жизнь довольствовалась мечтанием о мимолетном и преходящем. В те дни начинающие стихотворцы носили клинок у пояса и скакали верхом, не зная, куда, сочиняя строки с отравленными остриями. Тогда Барселону, город и цитадель, качали на коленях расположенные амфитеатром горы, где кишели разбойники, а за спиной ее притаилось море винного цвета, доступное на всем своем просторе для солнечных лучей и пиратов. У ворот Барселоны вешали воров и подлый люд, чтобы истребить в народе алчность к чужому добру, а в ее стенах, грозивших вот-вот обрушиться, купцы, мудрецы, придворные и идальго всех состояний, на службе у сеньоров всех мастей, бились между собой в лабиринте заговоров, подкупов и алхимии. Молва об этом достигала горизонтов и возбуждала желания во всем мире, известном и явившемся в мечтах. Говорили, здесь проливали кровь короли и святые; слово и знание тут находили приют, и будто с монетой в руке и ложью на устах любой искатель приключений мог здесь обвенчаться со славой, возлечь со смертью и проснуться благословенным посреди сторожевых башен и соборов, чтобы заработать себе имя и состояние.

В подобное место, никогда не существовавшее, имя которого он осужден был вспоминать всю свою жизнь, однажды прибыл в День Святого Хуана молодой идальго из тех, что владеют пером и шпагой, верхом на кляче, несколько дней проскакавшей галопом и уже не державшейся на ногах. Лошаденка везла в то время неимущего Мигеля де Сервантеса Сааведру, родом ниоткуда и отовсюду, и девушку, чье лицо казалось украденным с полотна кого-то из великих мастеров. И такое предположение было не лишено оснований, поскольку позднее стало известно, что девушку звали Франческа ди Парма, и она увидела свет и услышала речь в Вечном Городе девятнадцать весен назад.

Было угодно судьбе, чтобы жалкий одер, прервав свой героический скок, с пеной на губах рухнул бездыханным у ворот Барселоны, и двое возлюбленных, поскольку таковы были их тайные отношения, пошли по берегу под небом, кровоточащим звездами, пока не достигли предела стен. Увидев, как дыхание тысячи костров поднимается к небу, заливая ночь расплавленной медью, они решили поискать пристанища и приюта в этом месте, похожем на сумеречный дворец, воздвигнутый не иначе как над кузницей самого Вулкана.

В подобных, хотя и не столь пышных словах о явлении в Барселону дона Мигеля де Сервантеса и его возлюбленной Франчески поведал известному делателю книг дону Антони де Семпере, который держит печатню и проживает у монастыря Святой Анны, хромой парень смиренного вида, с внушительным носом и живым умом, по имени Санчо Фермин де ла Торре. Увидев плачевное положение вновь прибывших, он добровольно вызвался сопровождать их в обмен на несколько монет. Так парочка нашла пристанище и пропитание в жилище мрачном и перекрученном, словно ствол кривого дерева. И так, благодаря уловкам Санчо и за спиной у судьбы, делатель книг завязал знакомство с молодым Сервантесом, и тесной дружбе между ними суждено было продлиться до конца их дней.

Ученым мало известны обстоятельства, предшествовавшие приезду дона Мигеля де Сервантеса в город Барселону. Понаторевшие в этих материях сообщают, что много нужды и невзгод было до этого момента в жизни Сервантеса, и еще больше баталий, неправых приговоров, темниц или даже вероятной потери в битве руки ждали его впереди, и краткие годы мира он сумел вкусить лишь на закате жизни. Какими бы ни были хитросплетения судьбы, приведшие его сюда, все же, насколько мог догадаться довольный собой Санчо, великая обида и еще большая угроза преследовали его по пятам.

Санчо, приверженный к рассказам о пылкой любви и к религиозным действам с крепкой моралью, пришел к выводу, что в основе столь запутанной интриги явно лежит присутствие девушки сверхъестественной красы и очарования по имени Франческа. Кожа ее казалась дуновением света, тихий голос заставлял трепетать сердца, а взгляд и уста обещали такие услады, каких не мог бы воспеть в благозвучных строфах бедняга Санчо, ведь его настолько околдовали очертания тела под шелком и кружевом, что сердце переставало биться и разум тускнел. Так Санчо и решил, что, по всей вероятности, молодой поэт, испив сей небесной отравы, пропал безвозвратно, поскольку не нашлось бы под небесами ни одного мужчины, достойного этого звания, который не продал бы душу, седло и стремена за единый миг упокоения в объятиях подобной сирены.

– Дружище Сервантес, не пристало столь жалкому мужлану говорить вашей милости, что такое лицо и такое сложение затмевают разум любой особи мужского пола, еще одаренной дыханием. Однако же нос, который, если не считать кишок, является самым проницательным из моих членов, заставляет предположить, что откуда бы вы ни увезли такую особь женского пола, вам этого не простят. Во всем мире не найдется места, чтобы спрятать Венеру столь пленительных достоинств, – убежденно произнес Санчо.

Спешу сказать, что ради драмы и ее постановки на сцене смысл и звучание речей доброго Санчо подверглись перестановке и обрели новый стиль под пером этого вашего смиренного и верного повествователя, однако же суть его мудрых суждений осталась нетронутой и не подверглась подмене.

– Ах, мой друг, если бы я поведал вам… – вздохнул Сервантес, сам не свой от тревоги.

И поведал, поскольку струилось в его жилах вино повествования, и небу было угодно, чтобы он имел обыкновение сначала рассказывать себе самому о вещах этого мира, и только потом сообщать о них другим, облекая в музыку и свет литературы. Он понимал, что если жизнь и не сон, то по меньшей мере пантомима, в которой жестокий абсурд рассказа протекает между кулис, и нет между небом и землей более сурового и действенного возмездия, чем ваять словами красоту и ум только затем, чтобы отыскивать смысл в бессмысленности вещей.

Как он прибыл в Барселону, избежав ужасной опасности, и каковы происхождение и природа удивительного создания по имени Франческа ди Парма, Мигель де Сервантес рассказал семь вечеров спустя. По настоятельной просьбе Сервантеса Санчо свел его с Антони де Семпере, поскольку молодой поэт, по всей вероятности, сочинил драму, нечто вроде романса о колдовских чарах и необузданных страстях, и желал видеть ее оттиснутой на бумаге.

– Жизненно важно, Санчо, чтобы мое творение было напечатано до следующего полнолуния. Моя жизнь и жизнь Франчески зависят от этого.

– Как может чья-либо жизнь зависеть от связки стихов и от фазы Луны, маэстро?

– Верь мне, Санчо. Я знаю, о чем говорю.

Санчо, который, по правде говоря, не верил в иную поэзию или астрономию, кроме той, что сулила вкусную еду и вольную возню на соломе с пышнотелой хохотушкой, внял словам патрона и приложил все усилия, чтобы встреча состоялась. Оставив прекрасную Франческу спать сном нимфы в ее покоях, они вышли, как только стемнело. Они условились встретиться с Семпере в таверне, притулившейся в тени церкви рыбаков, так называемой базилики Святой Марии на Море, и там в уголке, при свете свечей разделили доброе вино и каравай хлеба с засоленным салом. Завсегдатаями были рыбаки, пираты, душегубы и пьяницы. Хохот, ругань и густые облака дыма плавали в золотом сумраке таверны.

– Расскажите дону Антони о своей комедии, – подначил Санчо.

– На самом деле это трагедия, – уточнил Сервантес.

– Пусть маэстро простит мое дикое невежество касательно тонких поэтических жанров, но какая между ними разница?

– Комедия учит нас не принимать жизнь всерьез, а трагедия показывает, что происходит, если мы не принимаем во внимание то, чему учит комедия, – объяснил Сервантес.

Санчо кивнул, не сводя с него глаз, и закрыл тему, яростно вгрызаясь в кусок сала.

– Великая вещь – поэзия, – прошептал он.

В те дни у Семпере было мало заказов, и он слушал молодого поэта, заинтригованный. У Сервантеса была с собой папка со связкой листков, которую он показал делателю книг. Тот пролистал рукопись, отмечая обороты и фразы.

– Тут работы на несколько дней…

Сервантес вынул из-за пояса кошелек и бросил его на стол. Из кошелька высыпалась горстка монет. Едва презренный металл блеснул под свечами, как Санчо, встревоженный, прикрыл монеты рукой.

– Бога ради, маэстро, не показывайте тут столь утонченные яства, ведь в здешних ларах полно разбойников и головорезов, которые вас и нас пырнут ножичком, лишь почуяв запах этих дублонов.

– Друг мой, Санчо прав, – произнес Семпере, обводя взглядом собравшуюся публику.

Сервантес спрятал деньги, тяжело вздохнув.

Семпере налил ему еще вина и углубился в рукопись поэта. Произведение, трагедию в трех действиях с посвящением, автор озаглавил «Поэт в аду». Там рассказывалось о похождениях молодого флорентийского артиста, который рука об руку с призраком Данте нисходит в глубины ада, чтобы вызволить душу своей возлюбленной, чьи родичи, люди знатные, однако жестокие и корыстные, продали ее князю тьмы в обмен на славу, богатство и почет в бренном земном мире. Финальная сцена происходила в Дуомо, где герой должен был вырвать из когтей светлого ангела, пылающего огнем, бездыханное тело любимой.

Санчо подумал, что это похоже на жуткую историю для театра марионеток, но ничего не сказал, подозревая, что в таких делах ушибленные сочинительством весьма чувствительны и к возражениям относятся нелицеприятно.

– Расскажите, друг мой, как вам пришло в голову сочинить это, – попросил Семпере.

Сервантес, уже принявший три или четыре стакана вина, согласился. Было очевидно, что ему не терпелось очистить совесть и избавиться от тайны, которая его тяготила.

– Не бойтесь, друг мой, мы с Санчо сохраним вашу тайну, в чем бы она ни состояла.

Санчо поднял стакан и предложил выпить за столь благородные чувства.

– Это история одного проклятия, – нерешительно начал Сервантес.

– Как все истории начинающих поэтов! – подхватил Семпере. – Продолжайте.

– История влюбленного.

– Как я и сказал. Но не робейте, такие истории публика любит, – заверил Семпере.

Санчо кивнул.

– Любовь – единственный камень, который вечно попадается под ноги одному и тому же человеку, – заключил он. – И если бы вы, Семпере, увидели пресловутую девицу, – добавил он, сдерживая икоту. – Из тех, что укрепляют дух.

Сервантес смерил его уничтожающим взглядом.

– Простите меня, кабальеро, – повинился Санчо. – Скверное винцо заговорило во мне, не иначе. Добродетель и чистота дамы, со всех точек зрения, неоспоримы, и пусть Господь обрушит небесный свод на мою пустую голову, если в ней хотя бы на минуту завелись на этот счет нечистые мысли.

Трое сотрапезников быстро подняли глаза к потолку таверны и, видя, что создатель не стоит на часах, и ничего необычного не происходит, улыбнулись и выпили за счастливый случай, какой свел их вместе. И вино, которое делает людей откровенными, когда это меньше всего требуется, и придает отваги, когда лучше было бы оробеть, подвигло Сервантеса рассказать историю внутри истории, а именно то, что убийцы и безумцы называют правдой.

Поэт в аду

Пословица гласит, что человек должен пускаться в путь, пока его держат ноги; говорить, пока у него есть голос; и мечтать, пока не иссякла искренность, поскольку рано или поздно он уже не сможет стоять на ногах, у него прервется дыхание, и станет он в мечтах призывать только вечную ночь забвения. С такой вот мудростью в переметной суме, с приказом о розыске и задержании за дуэль, произошедшую при невыясненных обстоятельствах, за плечами и с огнем молодости в крови юный Мигель де Сервантес в год тысяча пятьсот шестьдесят девятый от Рождества Христова выехал из города Мадрида, направляясь к легендарным городам Италии в поисках чудес, красоты и знания. Все, кто в тех городах побывал, заверяли, что таковыми сокровищами оные обладают в гораздо большей мере, нежели любое место, обозначенное на карте королевства. Много он там испытал приключений и злоключений, но величайшим из всех было, когда судьба свела его с созданием, проникнутым невероятным светом, которое носило имя Франческа, и в чьих лобзаниях он познал небо и ад, и страсть к которому стала для него роковой.

Франческе едва исполнилось девятнадцать лет, а она уже утратила всякую надежду в этой жизни. Франческа была младшей в порочной и нищей семье, прозябавшей в большом, полуразрушенном доме, нависавшем над водами Тибра в тысячелетнем городе Риме. Ее братья, невежи и мошенники угрюмого нрава, слонялись без дела, приворовывая и жульничая по мелочи, чего едва хватало на скудное пропитание. Родители, преждевременно состарившиеся, утверждали, будто зачали ее на закате своих горестных дней, но на самом деле эти подлые притворщики нашли Франческу плачущей на еще теплом теле ее настоящей матери, безымянной девицы, которая умерла родами под арками старинного моста, ведущего в замок Святого Ангела.

Собравшись уже только снять медный образок с шеи матери, а младенца бросить в реку, двое мерзавцев заметили удивительное совершенство новорожденной и решили оставить ее при себе. Ведь очевидно, что за этакий дар небес могут дать хорошую цену самые знатные семьи, имеющие вес при дворе. По прошествии дней, недель и месяцев их алчность возрастала, поскольку малютка хорошела с каждым днем и становилась все прелестнее, так что цена девочки в глазах нищебродов, забравших ее, не могла не взлететь до небес. Когда ей исполнилось десять лет, один флорентийский поэт, бывший в Риме проездом, увидел, как она черпает воду из реки неподалеку от того места, где родилась и где лишилась матери, и, встретив колдовской ее взгляд, тут же посвятил ей стихи и подарил ей имя, Франческа, ведь приемная семья не озаботилась как-то назвать ее. Так Франческая росла и расцветала и наконец превратилась в женщину, источавшую тончайший аромат, при одном появлении которой люди замолкали и время останавливалось. В ту пору лишь бесконечная печаль во взгляде омрачала писаную красу, невыразимую в словах.

Вскоре художники всего Рима стали наперебой предлагать родителям, не упускавшим своей выгоды, щедрую мзду за то, чтобы Франческа позировала им для картин. Они были уверены, едва взглянув на нее, что, если кто-то сколько-нибудь одаренный и умелый в своем ремесле сможет запечатлеть на холсте или в мраморе хотя бы десятую часть такого очарования, он останется для потомства величайшим художником в истории. Спрос на услуги Франчески не иссякал, и бывшие попрошайки упивались теперь блеском новообретенного богатства, разъезжая в кричаще роскошных кардинальских каретах, одеваясь в яркие шелка и духами опрыскивая срамные части, всем этим прикрывая бесчестие, въевшееся в их сердца.

Когда Франческа достигла совершеннолетия, родители, боясь потерять сокровище, легшее в основу их благосостояния, решили выдать ее замуж. Вопреки обычаю давать приданое за невестой, принятому в те времена, они в своей наглости дошли до того, что стали требовать от женихов существенной платы, суля руку и тело девушки тому, кто больше предложит. Имели место доселе невиданные торги, и выиграл в них один из самых знаменитых и прославленных художников в городе – дон Ансельмо Джордано. Он тогда уже приближался к старости, годы излишеств разрушили его тело и душу, а сердце отравили алчность и зависть, поскольку, несмотря на все земные блага, везение и похвалу, какую снискали его произведения, тайной мечтой Джордано было славой и блеском имени превзойти Леонардо.

Великий Леонардо был уже пятьдесят лет как мертв, но Ансельмо Джордано так и не смог ни забыть, ни простить того дня, когда он, еще отроком, явился в мастерскую маэстро, чтобы предложить себя в ученики. Леонардо изучил наброски, которые он принес, и нашел для него любезные слова. Отец юного Ансельмо, прославленный банкир, оказал Леонардо пару услуг, и паренек был уверен, что место в мастерской величайшего художника той эпохи ему обеспечено. Каково было его удивление, когда Леонардо, не без грусти, сказал, что различает в его рисунках кое-какой талант, однако недостаточный, чтобы выделиться из тысячи и одного претендента, коим, как и ему, никогда не достигнуть даже среднего уровня. Объяснил, что Ансельмо обладает кое-какими амбициями, но недостаточными, чтобы выделиться из множества учеников, которые никогда не решатся пожертвовать всем, чем только можно, чтобы заслужить свет истинного вдохновения. Поведал, что, наверное, он способен кое-как освоить ремесло, но этого недостаточно, чтобы посвятить жизнь профессии, в которой только гении могут свести концы с концами – оно того не стоит.

– Юный Ансельмо, – продолжил Леонардо, – не огорчайтесь. Примите мои слова как благословение, ведь положение вашего благородного родителя на всю жизнь обеспечит вас богатством, и вам не нужно будет сражаться с кистью и резцом, чтобы добыть пропитание. Вы будете счастливы, сограждане станут вас любить и почитать, но никогда, даже за все золото мира, вы не станете гением. Что может быть более жестоким и горестным, чем судьба посредственного художника, который проводит жизнь, завидуя своим соперникам и проклиная их? Не губите свою жизнь, не взваливайте это бремя на плечи. Пусть искусство и красоту создают другие, те, кто не может иначе. Со временем вы сумеете простить мне мою откровенность. Нынче она причиняет боль, но завтра, если примете ее как должное, она спасет вас от собственного ада.

Сказав это, маэстро Леонардо простился с юным Ансельмо, который много часов со слезами ярости бродил по улицам Рима. Вернувшись в отчий дом, объявил, что не хочет учиться у Леонардо, считает его комедиантом, фабрикующим пошлые произведения для толпы невежд, не умеющих ценить истинное искусство.

– Я буду служить чистому искусству, писать только для избранных, которые смогут оценить всю глубину моих замыслов.

Отец, человек терпеливый и, как все банкиры, лучше знающий человеческую природу, чем самый мудрый из кардиналов, обнял сына и сказал, чтобы тот не боялся, у него ни в чем не будет недостатка – ни в средствах, ни в поклонниках, ни в похвалах его искусству. Перед смертью банкир позаботился, чтобы так все и оставалось.

Ансельмо Джордано не простил Леонардо, ведь человек способен простить все, что угодно, кроме одного – когда ему говорят правду. Через пятьдесят лет его ненависть, желание увидеть развенчанным лже-мастера были так же сильны.

Когда до Ансельмо Джордано из уст поэтов и живописцев дошла легенда о юной Франческе, он отправил в дом ее родителей слуг с тугой мошной и потребовал привести ее. Родители девушки, разряженные, словно цирковые обезьяны при мантуанском дворе, явились в дом Джордано вместе с Франческой, по-прежнему одетой в лохмотья. Едва художник взглянул на нее, как сердце у него подпрыгнуло. Все, что он слышал, оказалось более чем правдой. Не существовало никогда на земле подобной красы, и он понял, как только художник может понять, что чары ее происходят, вопреки всеобщему мнению, не от светящейся кожи и не от точеной фигуры, а от силы и блеска, идущих изнутри, от безнадежно печальных глаз, от губ, приговоренных к безмолвию.

Такое впечатление произвела Франческа ди Парма на маэстро Джордано, что он твердо решил не отпускать ее, не позволить, чтобы она позировала для кого-то другого. Это чудо природы должно принадлежать ему и никому больше. Только так он сможет создать творение, которое в глазах людей превзойдет пачкотню презренного и ненавистного Леонардо. Только так его репутация и слава воспарят выше, чем те, каких добился покойный Леонардо. Можно будет уже не брать на себя труд прилюдно хулить его, ведь тогда он, Джордано, достигнув вершины, позволит себе игнорировать Леорнардо, делая вид, будто его творения и не существовали вовсе, разве что как низкопробная пища для мужланов и невежд. В то же мгновение Джордано сделал предложение, которое оставило далеко позади самые золотые мечты двух негодяев, выдававших себя за родителей Франчески. Брак решили заключить в дворцовой капелле Джордано через неделю. Франческа в ходе переговоров не произнесла ни слова.

Семь дней спустя молодой Сервантес блуждал по городу в поисках вдохновения, когда свита, сопровождавшая огромную золотую карету, стала прокладывать путь в толпе. Пересекая Корсо, процессия остановилась, и тогда Сервантес увидел ее. Франческа ди Парма, облаченная в самые тонкие шелка, какие только могли соткать флорентийцы, молча смотрела на него из окна кареты. Такая глубокая печаль читалась в ее взоре, такой силой дышал этот похищенный дух, влекомый в темницу, что Сервантес почувствовал, как уверенность наполняет его – да, впервые в жизни он увидел свою истинную судьбу, начертанную на лице незнакомки.

Глядя, как кортеж удаляется, Сервантес спросил, кто эта девушка, и прохожие поведали ему историю Франчески ди Парма. Слушая их, Сервантес вспомнил, что до него уже долетали сплетни и слухи о ней, но он им не верил, приписывая пылкому воображению местных сочинителей драм. Однако легенда оказалась правдивой. Небесная красота воплотилась в простой и скромной девушке, и, как следовало ожидать, люди не замедлили толкнуть ее к несчастью и унижению. Юный Сервантес хотел последовать за кортежем к дворцу Джордано, но силы оставили его. Веселый праздничный шум звучал для него зловещей музыкой, и все вокруг представало трагедией разрушения чистоты и совершенства руками человеческой алчности, подлости и невежества.

Он направился к себе в гостиницу, продираясь сквозь толпу, спешившую за стены, на свадьбу знаменитого художника, и его переполняла печаль, почти такая же сильная, как та, что он разглядел во взгляде безымянной девушки. Той же ночью, когда маэстро Джордано снимал с тела Франчески ди Парма шелка, его оплетавшие, и, сам не веря себе, сладострастно ласкал каждую пядь ее кожи, старый дом родителей девушки, опасно накренившийся над Тибром, не выдержал веса сокровищ и всяческой мишуры, накопленных за ее счет, рухнул в ледяные воды реки вместе со всем кланом, запертым внутри, и никого из них больше нигде не видели.

Неподалеку оттуда, при свете свечи Сервантес, будучи не в силах заснуть, сражался с бумагой и чернилами, тщась описать то, что наблюдал в этот день. Пальцы у него дрожали, и ускользали слова при всякой попытке выразить впечатление, какое обрушилось на него в тот миг, когда его взгляд встретился с взглядом Франчески на Корсо. Все искусство, каким он, казалось ему, обладал, исчезло на кончике пера, и ни единого слова не запечатлелось на странице. Тогда он сказал себе, что если бы, к счастью, ему удалось уловить своим письмом хотя бы десятую часть той явленной магии, его имя, его репутация вознесутся над именами величайших поэтов в истории, сделав его королем рассказчиков, князем Парнаса, светочем, призванным озарить потерянный рай литературы. Заодно будет стерта с лица земли ненавистная репутация коварного драматурга Лопе де Веги, кому удача и слава не перестают улыбаться, кто с самой ранней юности пожинает плоды беспримерного успеха, в то время как ему, Сервантесу, едва удается состряпать строку, какой не устыдится бумага, на которой она будет записана. Через несколько мгновений, осознав черноту своих помыслов, Сервантес устыдился собственного тщеславия и нездоровой зависти, разъедавшей его, и сказал себе: я не лучше старого Джордано, который в это самое время вкушает запретный мед устами мошенника и постигает тайны, похищенные силой дублона, дрожащими и грязными руками подлеца.

В своей бесконечной жестокости, догадался он, Бог отдал красоту Франчески во власть людей, чтобы напомнить о безобразии их душ, убожестве целей и извращенности желаний.

Дни проходили, а память о той короткой встрече не стиралась из памяти. Сервантес сидел за письменным столом, пытаясь связать воедино части драмы, которая могла бы понравиться публике и завлечь ее воображение, как те, что сочинял Лопе без видимого усилия, но вновь и вновь приходило на ум только чувство утраты, какое укоренил в его сердце образ Франчески ди Парма. Что же до драмы, которую он решил сочинить, то перо заполняло страницу за страницей смутным романсом, и в строках его автор старался воссоздать заново утраченную историю девушки. В его рассказе Франческа не имела памяти, была чистым листом, персонажем, судьбой, которую только он мог сочинить, обещанием чистоты, призванным вернуть стремление поверить в нечто незапятнанное и невинное в мире лжи и обмана, пошлости и упреков. Он проводил ночи без сна, подстегивая воображение, до предела натягивая струны остроумия, но все равно на заре перечитывал свои листки и кидал их в огонь, зная, что они недостойны делить свет дня с созданием, вдохновившим их и медленно чахнувшим в темнице, которую Джордано – Сервантес ни разу с ним не встречался, но ненавидел от всей души – построил для нее у себя во дворце.

Дни складывались в недели, недели – в месяцы, и вот миновало полгода со дня свадьбы дона Ансельмо Джордано и Франчески ди Парма, но никто в Риме больше не видел их. Было известно, что лучшие в городе торговцы доставляли провизию к воротам дворца, и ее забирал Томазо, личный слуга маэстро. Говорили, что из мастерской Антонио Мерканти еженедельно поступали холсты и краски для работы художника. Однако ни единая душа не видела живописца и его молодую жену. В день, когда исполнилось полгода со времени заключения брака, Сервантес находился в кабинете одного знаменитого театрального импресарио. Тот ставил спектакли на нескольких больших сценах города и всегда предавался поискам новых авторов, талантливых, голодных и готовых работать за нищенскую плату. Благодаря рекомендациям своих коллег Сервантес добился аудиенции у дона Леонелло, экстравагантного дворянина, изящно одетого, с напыщенными манерами, который собирал у себя на столе хрустальные флаконы якобы с интимными выделениями великих куртизанок, чьи прелести он сорвал в самом цвету, а на лацкане носил маленькую брошь в форме ангела. Леонелло заставил Сервантеса стоять, пока пролистывал страницы драмы, изображая скуку и презрение.

– «Поэт в аду», – бормотал импрессарио. – Это мы уже видели. Другие поведали эту историю раньше вас, и получше. Я ищу, скажем так, новизну. Отвагу. Широту взгляда.

Сервантес по опыту знал: те, кто уверяет, будто ищут в искусстве эти благородные качества, обычно менее других способны распознать их, но также понимал, что пустой желудок и легкий кошелек не подвигают на то, чтобы вступать в полемику. Однако чутье подсказывало ему, что Леонелло, этого старого лиса, в любом случае затронула сама природа материала, который ему принесли.

– Сожалею, что потратил время вашей милости…

– Не так скоро, – заявил Леонелло. – Я говорил, что это мы уже видели, но не сказал, что это – ерунда. У вас есть кое-какой талант, однако вам не хватает техники. И у вас вовсе нет вкуса. И чувства целесообразности.

– Ценю ваше великодушие…

– А я – ваш сарказм, Сервантес. Вы, испанцы, страдаете от избытка гордости и недостатка терпения. Не сдавайтесь так скоро. Учитесь у вашего соотечественника Лопе де Веги. Гений и фигура, как вы говорите.

– Я это учту. Так видит ли ваша светлость какую-то возможность принять мою пьесу?

Леонелло весело рассмеялся:

– Летают ли поросята? Никто, Сервантес, не пойдет смотреть, скажем так, драмы, полные отчаяния, где рассказывается, что у человека гнилое сердце и что ад – это он сам и его ближний. Люди идут в театр смеяться, плакать и хотят, чтобы им напоминали, какие они добрые и благородные. Вы еще не утратили простодушия и верите, будто владеете, скажем так, истиной, которую готовы поведать. С годами это пройдет, я надеюсь, поскольку мне не хотелось бы увидеть вас на костре или гниющим в застенке.

– Значит, вы думаете, что моя пьеса не может никого заинтересовать…

– Я этого не говорил. Я знаю, кто может ею заинтересоваться.

У Сервантеса сильнее забилось сердце.

– Как предсказуем голод, – вздохнул Леонелло.

– Голод, в отличие от испанцев, не горд, зато терпелив на удивление! – воскликнул Сервантес.

– Вот видите! У вас есть кое-какая техника. Вы умеете повернуть фразу и построить драматический диалог. Заметно, что вы начинающий, но знавал я невежд, поставивших свои пьесы, однако не умеющих даже организовать уход за кулисы…

– Стало быть, вы поможете мне, дон Леонелло? Я могу все исправить, я быстро учусь.

– Не сомневаюсь.

Леонелло глядел на него в нерешительности.

– Что угодно, ваша светлость. Умоляю вас…

– Есть нечто, способное заинтересовать вас. Но дело, скажем так, рискованное.

– Риск меня не страшит. Не больше, чем нищета, по крайней мере.

– В таком случае мне знаком один кабальеро, с которым мы заключили соглашение. Когда мне встречается на пути многообещающий юноша с определенным потенциалом вроде вас, я его отправляю к нему, а он благодарит меня. В своей манере.

– Я весь внимание.

– Вот что меня беспокоит… Дело в том, что означенный кабальеро проездом в городе.

– Этот кабальеро – театральный импресарио, как ваша светлость?

– Скажем так, нечто похожее. Он – издатель.

– Это еще лучше…

– Вам решать. У него есть отделения в Париже, Риме и Лондоне, и он постоянно ищет таланты особого типа. Вроде вашего.

– Премного вам благодарен за…

– Пойдите к нему и скажите, что я вас послал. Но поторопитесь. Он приехал в наш город на несколько дней.

Леонелло записал на листке бумаги:

«Андреас Корелли

Печатня Света».

– Вы найдете его вечером на вилле «Боргезе».

– Полагаете, его заинтересует моя пьеса?

Леонелло загадочно улыбнулся:

– Удачи, Сервантес.

Когда начало смеркаться, Сервантес облачился в единственный чистый костюм, какой у него оставался, и направился на виллу «Боргезе», окруженную садами и каналами, расположенную неподалеку от дворца дона Ансельмо Джордано. Вышколенный слуга встретил его у подножия лестницы и объявил, что его ждут, и Андреас Корелли вскоре примет его в одном из салонов. Сервантес подумал, что, наверное, Леонелло добрее, чем кажется на первый взгляд, раз послал своему другу-издателю рекомендательную записку. Слуга привел Сервантеса в большую библиотеку, погруженную в полумрак; только пламя, пылавшее в камине, согревало ее, отбрасывая янтарные отблески на нескончаемые ряды книг. Два внушительных кресла стояли напротив камина, и Сервантес после недолгого колебания сел в одно из них. Гипнотический танец огня и его горячее дыхание заворожили его. Через пару минут он заметил, что уже не один. Высокая, угловатая фигура появилась в другом кресле. Человек был весь в черном, лишь на лацкане выделялся серебряный ангел, точно такой, какого Сервантес видел этим вечером у Леонелло. Прежде всего он обратил внимание на руки – крупные, с длинными, тонкими пальцами. Затем его привлекли глаза. Два зеркала, в которых отражалось пламя и его собственное лицо, они никогда не моргали, а зрачки в них меняли форму, хотя ни единый мускул лица не двигался.

– Добрый Леонелло поведал мне, что вы – человек большого таланта, но с малыми средствами.

Сервантес сглотнул.

– Пусть вас не беспокоит мой внешний облик, сеньор Сервантес. Видимость не всегда обманывает, но часто ошеломляет.

Сервантес молча кивнул. Корелли улыбнулся, не разжимая губ.

– Вы принесли мне пьесу. Я не ошибся?

Сервантес протянул рукопись и заметил, что Корелли усмехнулся, прочитав заглавие.

– Это начальная версия, – робко произнес Сервантес.

– Уже нет, – сказал Корелли, перелистывая страницы.

Сервантес наблюдал, как издатель невозмутимо читает, иногда улыбаясь, а порой в изумлении поднимая брови. Бокал и бутылка с жидкостью изысканного цвета будто сами собой появились на столе, стоявшем между двумя креслами.

– Угощайтесь, Сервантес. Не буквами едиными прозябает человек.

Сервантес налил вина в бокал и поднес к губам. Сладкий, пьянящий аромат достиг нёба. Он выпил вино в три глотка, и ему неудержимо захотелось налить себе еще.

– Не стесняйтесь, друг мой. Бокал без вина – оскорбление жизни.

Вскоре Сервантес потерял счет бокалам, которые смаковал. Его стало клонить в благодатный, освежающий сон, и он смотрел сквозь прикрытые веки, как Корелли читает рукопись. Колокола вдали прозвонили полночь. Потом опустился занавес глубокого забытья, и Сервантес погрузился в безмолвие.

Когда он снова открыл глаза, силуэт Корелли выделялся на фоне пламени. Издатель стоял спиной к огню, держа рукопись. Ощущая легкую тошноту и сладковатый привкус вина в горле, Сервантес спросил себя, сколько времени могло пройти.

– Когда-нибудь вы напишете шедевр, Сервантес, – изрек Корелли. – Но это – не шедевр.

Не говоря более ни слова, издатель швырнул рукопись в огонь. Сервантес бросился к камину, но жар остановил его. Он наблюдал, как плод его трудов сгорает безвозвратно, как по чернильным строкам пробегают голубоватые огоньки, и белые струи дыма извиваются между страниц, словно змейки из пороха. В отчаянии Сервантес рухнул на колени, а когда обернулся к Корелли, увидел, что издатель с жалостью смотрит на него.

– Иногда писателю нужно сжечь тысячу страниц, прежде чем получится одна, достойная его подписи. Вы только-только начали. Ваше творение ждет вас на пороге зрелости.

– Вы не имели права так поступить!

Корелли с улыбкой протянул ему руку, желая помочь подняться. Сервантес не без колебаний принял помощь.

– Я хочу, друг мой, чтобы вы написали кое-что для меня. Не спеша. Пусть это займет годы, и точно, займет. Больше, чем вы можете предположить. Кое-что, согласное с вашими амбициями и желаниями.

– Что вы знаете о моих желаниях?

– Как все начинающие поэты, вы, Сервантес, открытая книга. Поэтому, хотя ваш «Поэт в аду» мне представляется детской игрой, сыпью, которая должна пройти, я собираюсь сделать вам предложение. Напишите книгу, достойную вас и меня.

– Вы сожгли то, что я смог написать за месяцы работы.

– И оказал вам услугу. Теперь скажите, положа руку на сердце, думаете ли вы, что я неправ?

Не сразу, но Сервантес кивнул.

– И объясните мне, ошибаюсь ли я, утверждая, что в глубине вашего сердца таится надежда создать творение, которое затмит всех ваших соперников и заставит потускнеть имя некоего Лопе и его плодовитый ум.

Сервантес хотел возразить, но слова не шли с языка. Корелли снова улыбнулся.

– Вам нечего стыдиться. И незачем думать, будто подобное желание уподобляет вас таким, как Джордано.

Сервантес в растерянности посмотрел на издателя.

– Разумеется, мне известна история Джордано и его музы, – произнес Корелли. – Она известна мне, поскольку я познакомился со старым маэстро за много лет до того, как вы родились.

– Ансельмо Джордано – негодяй.

Корелли рассмеялся:

– Вовсе нет. Он – человек, не более.

– Человек, который должен заплатить за свои преступления.

– Вы полагаете? Только не говорите, что и с ним собираетесь драться на дуэли.

Сервантес побледнел. Откуда издатель узнал, что несколько месяцев назад ему пришлось покинуть Мадрид, спасаясь от угрозы ареста за дуэль, в которой он принимал участие?

Корелли, ехидно усмехаясь, ткнул в него указательным пальцем:

– И в каких же преступлениях обвиняете вы беднягу Джордано, кроме склонности писать буколические сцены с козочками, девушками и пастушками на потребу купцам и епископам и мадонн с выпирающим бюстом, радующих взоры прихожан, заступающих на молитву?

– Он похитил бедную девушку и держит ее у себя во дворце, утоляя свою алчность и низкую похоть. Чтобы скрыть свою бездарность. Избавиться от стыда.

– Как скоро судят люди своих ближних за действия, какие и сами совершили бы, если бы представился случай.

– Я бы никогда не сделал того, что сделал он.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Отважились бы вы испытать себя?

– Не понимаю вас…

– Скажите-ка, сеньор Сервантес, что вам известно о Франческе ди Парма? Только не пичкайте меня поэмой о девушке, лишенной чести, и о ее тяжелом детстве. Вы уже доказали, что владеете основами театральной техники.

– Мне известно одно… она не заслужила того, чтобы жить в темнице.

– Может, оттого, что она красива? Это придает ей благородство?

– Оттого, что она чиста. Добра. Невинна.

Колелли облизнул губы.

– У вас, друг Сервантес, еще есть время, чтобы оставить словесность и принять сан священника. Лучшее жалованье, крыша над головой, не говоря уже о горячей и обильной пище. Поэт должен быть крепок в вере. Куда крепче вас.

– Вы над всем смеетесь.

– Только над вами.

Сервантес поднялся и повернулся к двери.

– Тогда я уйду, а ваша милость пусть смеется в свое удовольствие.

Сервантес дошел уже до двери в зал, когда та захлопнулась перед самым его носом с такой силой, что он повалился на пол. Сервантес начал с трудом подниматься и вдруг увидел склоненный над собой двухметровый угловатый силуэт Корелли. Издатель, казалось, готов был броситься на него и разорвать на куски.

– Вставайте! – велел он.

Сервантес подчинился. Глаза издателя изменились. Огромные черные зрачки будто растеклись по взгляду. Никогда еще юноше не было так страшно. Он отступил на шаг и уткнулся в стену книг.

– Я дам вам возможность, Сервантес. Возможность стать самим собой и не блуждать больше по дорогам, проживая жизни, которые не вам суждены. И, как всегда, если предоставляется возможность, выбор за вами. Вы принимаете мое предложение?

Сервантес пожал плечами.

– Мое предложение следующее. Вы напишете шедевр, но перед этим потеряете то, что полюбите больше всего. Ваше творение станет прославленным, ему будут завидовать и подражать из века в век, но в вашем сердце откроется пустота, которую не заполнят ни слава, ни любование остротой своего ума. Только тогда вы осознаете истинную природу своих чувств и только тогда поймете, на самом ли деле вы лучше, чем Джордано и все те, кто, подобно ему, падали на колени перед собственным отражением, прежде чем принять этот вызов… Вы его принимаете?

Сервантес попытался отвести взгляд от Корелли.

– Не слышу.

– Принимаю, – услышал он свой голос как бы издалека.

Корелли протянул руку, и Сервантес пожал ее. Пальцы издателя оплели его ладонь, как паутиной, и он почувствовал на лице холодное дыхание Корелли, отдававшее свежевскопанной землей и засохшими цветами.

– Каждое воскресенье в полночь Томазо, слуга Джордано, открывает калитку, ведущую в проулок, скрытый за рощей, подступающей к дворцу с востока, и идет за флаконом тонизирующего напитка. Знахарь Авианно составляет его из разных специй и розовой воды, а живописец хочет верить, что этот эликсир вернет ему пыл молодости. Это – единственная на неделе ночь, когда слуги и охрана маэстро отпускаются, а следующая смена приходит лишь на рассвете. Те полчаса, пока слуга ходит за эликсиром, дверь открыта, и никто не охраняет дворец…

– Чего вы ждете от меня? – пробормотал Сервантес.

– Вопрос в том, чего вы ждете от себя самого. Такой ли жизнью, как сейчас, вы хотите жить? Таким ли быть человеком?

Языки огня трепетали и гасли, тени расплывались по стенам библиотеки, словно пролитые чернила, заволакивая Корелли. Когда Сервантес собрался ответить, рядом никого не было.

В ближайшее воскресенье, в полночь Сервантес прятался за деревьями, окружавшими дворец Джордано. Как только отзвонили колокола, как и предсказывал Корелли, отворилась маленькая боковая калитка, и скрюченный старый слуга двинулся по тропинке. Сервантес подождал, пока его тень исчезла в ночи, и проскользнул к двери. Нажал на ручку. Дверь отворилась. Сервантес в последний раз оглянулся и, убедившись, что никто его не заметил, вошел. Закрыв за собой дверь, очутился в полной темноте и выругался сквозь зубы. Надо же быть таким глупцом, чтобы не захватить свечу или фонарь! Держась за стены, влажные, скользкие, как внутренности какого-нибудь зверя, он двигался на ощупь, пока не наткнулся на первую ступеньку лестницы, похоже, винтовой. Стал медленно подниматься, и вскоре слабое дуновение света обрисовало каменную арку, ведущую в длинный коридор. Пол был выложен мраморными плитами, черными и белыми ромбами, на манер шахматной доски. Будто пешка, осторожно переступающая с клетки на клетку, Сервантес попал в обширный дворец. Не пройдя еще до конца по этой галерее, он начал замечать рамы и холсты, прислоненные к стенам, разбросанные по полу – обломки кораблекрушения, заполонившие весь дворец. Он двигался мимо комнат и залов, где неоконченные портреты громоздились на полках, столах и стульях. Мраморная лестница, ведущая на верхние этажи, тонула в разодранных холстах: иные несли на себе следы ярости, с какой художник набрасывался на них. Добравшись до атриума, расположенного в центре здания, Сервантес остановился под лучом дымившегося лунного света, проникающего сквозь купол, что венчал дворец. Под этим куполом порхали голубки, и шелест их крыльев разносился по коридорам и комнатам полуразрушенного дворца. Сервантес встал на колени перед одним из портретов и узнал лицо на холсте – то было, как и все остальные, искаженное изображение Франчески ди Парма.

Сервантес оглянулся и увидел сотни таких же, отвергнутых, брошенных. Он понял, почему больше никто не видел маэстро Джордано. Художник в отчаянных попытках вернуть утраченное вдохновение и запечатлеть сияние Франчески ди Парма с каждым ударом кисти терял рассудок. Его безумие оставило след в виде незаконченных холстов, разбросанных по всему дворцу, словно змеиная кожа.

– Я давно вас жду, – произнес кто-то за его спиной.

Сервантес обернулся. Истощенный старик с длинными и спутанными волосами, в грязной одежде, с остекленевшим взглядом покрасневших глаз смотрел на него, улыбаясь, из угла зала. Он сидел на полу, перед ним – бутылка вина и бокал. Маэстро Джордано, один из самых знаменитых художников своего времени, в своем собственном доме превратился в безумного оборванца.

– Вы пришли забрать ее, правда? – спосил он.

Сервантес не знал, что ответить. Старый художник налил себе еще вина и поднял бокал.

– Вы знали, что отец построил этот дворец для меня? И убеждал, что он защитит меня от мира. Но кто защитит нас от нас самих?

– Где Франческа? – спросил Сервантес.

Художник, смакуя вино, взглянул на него пристально, с сардонической ухмылкой.

– Вы действительно думаете, что одержите победу там, где многие потерпели поражение?

– Мне не нужна победа, маэстро. Я просто хочу освободить девушку, которой не пристало жить в таком месте, как это.

– Как благородно лгать даже самому себе! – провозгласил Джордано.

– Я явился сюда не за тем, чтобы спорить с вами, маэстро. Если вы не скажете мне, где она, я сам ее найду.

Джордано осушил бокал, кивнул:

– Я не стану препятствовать вам.

Джордано поднял голову к лестнице, которая, скрываясь в тумане, тянулась наверх, к куполу. Вглядевшись в полумрак, Сервантес заметил ее. Франческа ди Парма, видение света среди теней, медленно спускалась вниз, нагая и босая. Сервантес поспешно снял плащ и прикрыл ее, сжимая в объятиях. Ее взор, полный бесконечной печали, устремился на него.

– Кабальеро, уходите из этого проклятого места, пока не поздно, – прошептала она.

– Уйду, но только вместе с вами.

Джордано в своем углу захлопал в ладоши;

– Великолепная сцена! Любовники в полночный час на лестнице, ведущей в небо.

Франческа посмотрела на старого живописца, на человека, который полгода держал ее в плену, с нежностью, без тени обиды. Джордано улыбнулся, робко, словно влюбленный подросток.

– Прости, любовь моя, за то, что я не был тем, кого ты достойна.

Сервантес хотел увести девушку, но та не сводила глаз со своего похитителя, старика, который, казалось, готов был испустить последний вздох. Джордано снова наполнил бокал и протянул ей:

– Последний глоток на прощание, любовь моя.

Франческа, высвободившись из объятий Сервантеса, подошла к Джордано и встала рядом с ним на колени. Протянула руку и погладила его по морщинистой щеке. Художник, закрыв глаза, буквально растаял от прикосновения. Перед тем, как уйти, Франческа приняла бокал и выпила вино, которое ей налил Джордано. Она пила медленно, опустив голову, держа бокал обеими руками. Потом выронила его, и стекло разбилось около ее ног на тысячу осколков. Сервантес поднял Франческу, и она предалась в его власть. Даже не взглянув больше на живописца, он направился к парадной двери дворца с девушкой на руках. Выйдя наружу, увидел, что стража и слуги ждут его. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы задержать Сервантеса. Один из вооруженных людей держал в поводу вороного коня. Сервантес принял его не без колебаний. Как только он решился, дворцовая стража молча расступилась, не сводя с него глаз. Сервантес вскочил в седло, по-прежнему сжимая Франческу в объятиях. Они уже ехали, держа путь на север, когда пламя охватило купол дворца Джордано, и небо над Римом окрасилось в багрец и припорошилось пеплом. Они скакали день за днем, ночи проводя в гостиницах и на постоялых дворах, где монеты, которые Сервантес нашел в переметных сумах, им позволяли укрываться от холода и нескромных взглядов.

Лишь через несколько дней Сервантес заметил, что дыхание Франчески отдает миндалем, а вокруг глаз появляются темные круги. Каждую ночь, когда девушка безоглядно отдавала ему свою наготу, Сервантес сознавал, что это тело исчезает под его руками, отравленное вино, которым Джордано пожелал освободить ее и себя от проклятия, пылает в венах Франчески и изнуряет ее. На протяжении пути они останавливались в лучших местах, где лекари и мудрецы осматривали девушку, но не сумели определить болезнь. Франческа угасала днем, едва могла говорить или держать глаза открытыми, и оживала ночью, околдовывая все чувства поэта, направляя его руки. В конце второй недели пути Сервантес нашел ее бродящей под дождем по берегу озера, простиравшегося рядом с постоялым двором, где они остановились на ночь. Дождь струился по телу Франчески, а она, раскинув руки, поднимала к небу лицо, словно в надежде, что жемчужные капли, покрывавшие кожу, смогут вырвать из тела душу, пораженную проклятием.

– Ты должен оставить меня здесь, – сказала она. – Забудь меня и продолжай свой путь.

Но Сервантес, видя, как день ото дня угасает этот свет, поклялся, что никогда не распрощается с ней, что, пока она дышит, будет бороться за ее жизнь. Сплетенную с его жизнью.

Когда они преодолели Пиренеи, держа путь на полуостров, и по берегу Средиземного моря направились к Барселоне, у Сервантеса уже скопилось сто страниц. Он сочинял ночами, глядя, как Франческа спит беспокойным сном. Чувствовал, что слова, образы, ароматы, запечатленные на письме, единственный способ поддерживать в ней жизнь. Каждую ночь, когда Франческа изнемогала в его объятиях и погружалась в сон, Сервантес, прибегая к тысяче и одному обману, лихорадочно пытался воссоздать ее душу. Когда через несколько дней его конь пал перед стенами Барселоны, пьеса, которую он сочинял, была окончена, а у Франчески появился румянец на щеках и блеск во взгляде. На всем своем пути Сервантес грезил наяву, что в этом приморском городе найдет приют и надежду, а какой-нибудь задушевный друг поможет отыскать кого-то, кто напечатает его рукопись. Когда люди прочитают его историю и потеряются во вселенной эстампов и стихов, вокруг нее сложившейся, Франческа, которую он воплотил чернилами на бумаге, и девушка, умирающая каждую ночь в его объятиях, сольются воедино и вернутся в мир, где проклятие и нужду можно одолеть силой слов и где Бог, в каком бы месте он ни таился, позволил бы ему еще хотя бы один день пробыть с ней рядом.

(Отрывок из «Тайных хроник Города Проклятых» Игнатиуса Б. Самсона, издание Барридо и Эскобильяс, S. A., Барселона, 1924)

Барселона, 1569

Франческу ди Парма похоронили два дня спустя под пылающим небом, которое скользило над безмятежной гладью моря и, словно зажигая свечи, наполняло светом паруса кораблей, стоявших на якоре во внутренней гавани порта. Девушка умерла ночью, в объятиях Сервантеса, в комнате, которую они занимали на последнем этаже старого дома по Широкой улице. Печатник Антони де Семпере и Санчо находились рядом в момент, когда Франческа в последний раз открыла глаза и, улыбнувшись возлюбленному, прошептала: «Отпусти меня».

В тот вечер Семпере закончил печатать вторую версию «Поэта в аду», романс в трех актах дона Мигеля де Сервантеса Сааведры, и принес с собой экземпляр, чтобы показать автору, но у того даже не хватило духу прочитать свое имя на обложке. Печатник, чья семья владела небольшим участком земли неподалеку от ворот Святой Мадроны, там, где улица Трента-Клаус, предложил похоронить девушку на скромном погосте, где в худшие времена инквизиции семья Семпере спасала книги от костра, пряча в саркофаги. Их потом закапывали якобы на кладбище, которое на самом деле было святилищем книг. Сервантес, полный благодарности, согласился.

На следующий день, во второй и последний раз предав огню своего «Поэта в аду» на песчаном берегу, где однажды бакалавр Сансон Карраско разгромит хитроумного идальго Алонсо Кихано, Сервантес уехал из города, на сей раз действительно сохранив в душе память о Франческе и ее свет.

Барселона, 1610

Прошло, должно быть, четыре десятилетия до тех пор, пока Мигель де Сервантес не вернулся в город, где похоронил свою невинность. Рассказ о его днях изобиловал вехами, отмечавшими несчастья, провалы и горести. Сладость признания, самого убогого и скупо отмеренного, одарила его улыбкой только в зрелые годы. И в то время, как его всеми восхваляемый современник, драматург и авантюрист Лопе де Вега смолоду пожинал почести, богатство и славу, Сервантес удостоился лавров слишком поздно, ведь рукоплескания ценны, когда раздаются в нужный момент. Если запоздалый цветок увял, то они обидны и оскорбительны.

В тысяча шестьсот десятом году Сервантес уже мог считать себя известным литератором, хотя и с весьма скромным состоянием, поскольку презренный металл всю его жизнь избегал писателя и в конце его дней не изменил себе. Если не учитывать иронию судьбы, ученые утверждают, что Сервантес был счастлив в те три коротких месяца, которые провел в Барселоне в тысяча шестьсот десятом году, однако нет недостатка в тех, кто сомневается, что его нога когда-либо ступала на землю этого города, а иные раздерут на себе одежды при малейшем намеке на то, что событие, рассказанное в нашем непритязательном романсе, произошло в какое-то время в каком-то месте, кроме как в упадническом воображении бессовестного писаки.

Но если мы немного поверим в легенду и примем за чистую монету плод фантазии и мечты, то сможем утверждать, что в те дни Сервантес занимал маленькую квартирку перед стеной порта, с огромными окнами, распахнутыми навстречу свету Средиземноморья, неподалеку от комнаты, где Франческа ди Парма скончалась в его объятиях, и каждый день он садился за стол сочинять то или иное из своих произведений, которым суждено было принести ему столько славы, особенно за пределами королевства, видевшего его рождение. Дом, где Сервантес гостил, принадлежал его старому другу Санчо, ныне преуспевающему торговцу, заимевшему шестерых детей и, несмотря на близкое знакомство с позорными делами мира, не утратившему радушия.

– Что вы пишете, маэстро? – спрашивал Санчо каждый день, видя, как Сервантес выходит на улицу. – Госпожа моя супруга все еще ждет новых приключений отваги и копья нашего любимого ламанчского идальго…

Сервантес лишь молча улыбался и никогда не отвечал на вопрос. Порой по вечерам приходил в печатню, которую старый Антони Семпере и его сын все еще держали на улице Святой Анны, неподалеку от храма. Сервантесу нравилось проводить время среди книг, переплетенных и не переплетенных, в беседе с другом-печатником, но избегая воспоминаний, которые были живы в обоих.

Однажды ночью, когда было уже пора покинуть печатню до следующего дня, Семпере отправил сына домой и запер двери. Печатник был взволнован, и Сервантес знал, что уже несколько дней какая-то мысль тревожит его.

– Как-то раз сюда приходил один кабальеро, спрашивал о вас, – начал Семпере. – Седой, очень высокий, а глаза…

– …волчьи, – заключил Сервантес.

Семпере кивнул:

– Да. Представился вашим старым другом, сказал, что рад был бы увидеться с вами, если вы появитесь в городе. Не знаю, почему, но как только он ушел, меня охватила страшная тоска. Я подумал: а не тот ли это человек, о котором вы рассказывали нам с добрым Санчо в ту несчастливую ночь в таверне близ базилики Святой Марии у Моря? Нет нужды добавлять, что у него на лацкане был маленький ангел.

– Я полагал, вы забыли о той истории, Семпере.

– Я не забываю книг, которые печатаю.

– Надеюсь, вам не пришло в голову сохранить экземпляр?

Семпере робко улыбнулся. Сервантес вздохнул.

– Сколько предложил вам Корелли за эту книгу?

– Достаточно, чтобы уйти на покой, уступить печатню сыновьям Себастьяна Комельи и сотворить тем самым благое дело.

– И вы ее продали?

Вместо ответа Семпере повернулся, прошел в угол мастерской, встал на колени и, вынув доски из пола, извлек некий предмет, завернутый в ткань, и положил его на стол перед Сервантесом.

Писатель несколько секунд вглядывался в сверток, потом, с одобрения Семпере, вынул оттуда единственный существующий экземпляр «Поэта в аду».

– Могу я его забрать?

– Он ваш, – ответил Семпере. – Вы сочинили книгу и оплатили издание.

Сервантес открыл томик и заскользил взглядом по первым строкам.

– Только поэт, единственное из всех созданий, с годами приобретает зрение, – произнес он.

– Вы встретитесь с ним?

Сервантес улыбнулся:

– Разве у меня есть выбор?

Через пару дней Сервантес, как обычно, утром отправился на долгую прогулку по городу, хотя Санчо и предупреждал, что рыбаки предсказывают грозу и шторм на море. В полдень дождь хлынул как из ведра, небо покрыли черные тучи, трепетавшие от сверкания молний и раскатов грома. Казалось, стены города вот-вот рухнут под их напором, и сам он исчезнет с лица земли. Сервантес вошел в собор, чтобы укрыться от бури. Храм был пуст, и писатель сел на скамью в боковом приделе, залитом теплым светом сотен свечей, горевших в полумраке. Он не удивился, заметив, что рядом сидит Корелли, не сводя глаз с Распятия, висевшего над алтарем.

– Годы не берут вашу милость, – заметил Сервантес.

– И ваше остроумие тоже, мой дорогой друг.

– Чего не скажешь о моей памяти. Кажется, я забыл, когда это мы с вами подружились.

Корелли пожал плечами:

– Вот он, распятый за грехи человечества, не затаил злобы, а вы не способны простить бедного дьявола…

Сервантес сурово взглянул на него.

– Только не говорите, что вас оскорбляет богохульство.

– Богохульные слова оскорбляют лишь того, кто их произносит, высмеивая других.

– В мои намерения не входит высмеивать вас, Сервантес.

– Каковы же ваши намерения, синьоре Корелли?

– Попросить прощения.

Воцарилось долгое молчание.

– Прощения не просят в словах, – заметил Сервантес.

– Знаю. Я и предлагаю вам не слова.

– Вы не обидитесь, если я скажу, что при слове «предложение», услышанном из ваших уст, мой энтузиазм слабеет?

– На что мне обижаться?

– Может, ваша светлость прочитала слишком много требников и вообразила, будто скачет на коне по этой юдоли сумерек, желая выправить кривду, какую наш спаситель нам причинил, покинув корабль и оставив нас плыть по течению.

Корелли перекрестился, улыбнулся, показывая острые волчьи зубы.

– Аминь, – произнес он.

Сервантес встал, поклонился и направился к выходу.

– Ваше общество бесценно, почтенный архангел, однако в сложившихся обстоятельствах я предпочитаю громы и молнии и собираюсь спокойно насладиться бурей.

Корелли вздохнул.

– Выслушайте сначала мое предложение.

Сервантес не спеша двигался к выходу. Двери собора закрывались перед ним.

– Этот трюк я уже видел.

Корелли ждал его на пороге, погруженный в сумрак. Только глаза сверкали, отражая пламя свечей.

– Один раз вы уже утратили то, что любили больше всего на свете, или думали, будто любите, в обмен на возможность создать шедевр.

– У меня не было выбора. Вы мне солгали.

– Выбор всегда был в ваших руках, друг мой. И вы это знаете.

– Откройте дверь!

– Дверь открыта. Можете выйти, когда вам угодно.

Сервантес протянул руку и толкнул створку двери. Порыв ветра швырнул струи дождя ему в лицо. Он остановился, услышав, как Корелли в темноте шепчет ему на ухо:

– Мне вас не хватало, Сервантес. Мое предложение простое: возьмите снова перо, которое вы оставили, и откройте опять страницы, которые не следовало закрывать. Воскресите свое бессмертное творение и завершите похождения Дон Кихота и его верного оруженосца к вящей радости и утешению бедных читателей, которых вы осиротили, лишив вашего остроумия и фантазии.

– История закончена, идальго похоронен, и мой голос иссяк.

– Сделайте это для меня, а я вас соединю с тем, что вы больше всего любили.

Стоя в дверях собора, Сервантес смотрел, как призрачная буря несется над городом.

– Вы обещаете?

– Клянусь. Перед лицом Создателя и Господа моего.

– Какой трюк вы задумали на сей раз?

– На сей раз – никаких трюков. В обмен на ваше прекрасное творение я вручу вам то, к чему вы всей душой стремитесь.

И тут старый писатель в дождь и в бурю направился к своей судьбе.

Барселона, 1616

Этой последней ночью под звездами Барселоны старый Семпере и Андреас Корелли сопровождали погребальный кортеж по узким улочкам города к частному погосту семьи Семпере, где много лет назад трое друзей в неразглашаемой тайне погребли бренные останки Франчески ди Парма. Катафалк двигался в тишине при свете факелов, и люди расступались. Распутав клубок проулков и площадей, они достигли маленького погоста, окруженного решеткой с заостренными прутьями. Около ворот кладбища катафалк остановился. Двое всадников, сопровождавших его, спешились и с помощью кучера вынесли гроб без надписи или какого-либо знака. Семпере открыл ворота кладбища и пропустил их. Гроб поднесли к разверстой могиле, ждущей при свете луны, и поставили на землю. По знаку Корелли слуги направились к воротам, оставив Семпере с издателем один на один. Вскоре около решетки послышались шаги, и Семпере, оглянувшись, узнал старого Санчо, который пришел попрощаться с другом. Корелли кивнул, и стражи пропустили его. Когда все трое собрались у гроба, Санчо встал на колени и поцеловал крышку.

– Я бы хотел сказать несколько слов, – прошептал он.

– Давайте, – разрешил Корелли.

– Да примет Господь в бесконечной славе своей великого человека и прекрасного друга. И если, учитывая состав собравшихся, Господь поделится своей властью с чинами сомнительного достоинства, пусть почет и уважение друзей сопровождают его на этом, последнем пути к раю. Да не собьется его бессмертная душа с пути, да не попадет в овраги, где сера и пламя из-за козней ангела, уволенного со службы, иначе, небо свидетель, я сам надену доспехи, вооружусь копьем и отправлюсь ее выручать, какие бы ловушки и капканы ни ставил мне страж Преисподней.

Корелли холодно посмотрел на него. Санчо, умирая от страха, выдержал этот взгляд.

– Это все? – осведомился Корелли.

Санчо кивнул, сцепив руки, чтобы не было заметно, как они дрожат. Семпере вопросительно взглянул на Корелли. Издатель шагнул к гробу и, ко всеобщему изумлению и ужасу, открыл его.

Тело Сервантеса лежало внутри, облаченное в рясу францисканца, с открытым лицом. Глаза его были распахнуты, рука покоилась на груди. Корелли поднял эту руку и положил под нее книгу, которую принес с собой.

– Друг мой, возвращаю вам эти страницы, третью и последнюю часть самой великой истории, какую вы соблаговолили написать для этого смиренного читателя, который знает, что люди никогда не будут достойны подобной красоты. Поэтому мы похороним книгу с вами, чтобы вы взяли ее на встречу с той, которая все эти годы ждала вас и к кому вы, осознанно или нет, всегда хотели вернуться. Так исполнится ваше заветное желание, свершится ваша судьба и конечное воздаяние.

Произнеся эти слова, Корелли задвинул крышку гроба.

– Здесь покоятся Франческа ди Парма, чистая душа, и Мигель де Сервантес, светоч среди поэтов, нищий среди людей и Князь Парнаса. Да покоятся с миром посреди книг и слов, и пусть этот вечный покой никогда не нарушат, узнав о нем, прочие смертные. Пусть это место пребудет в секрете, останется тайной, чье происхождение и чью цель не узнает никто. И пусть всегда живет в этом месте дух величайшего рассказчика историй, какой ступал по земле.

Через много лет на смертном одре старый Семпере расскажет, как в тот самый миг ему показалось, будто Андреас Корелли пролил слезу, и она, упав на могилу Сервантеса, превратилась в камень. Тогда он понял, что на этом камне выстроит святилище, кладбище идей и изобретений, слов и чудес. Оно возрастет на пепле Князя Парнаса и когда-нибудь станет величайшей библиотекой, где любое творение, преследуемое или презираемое невежеством и злонравием людей, найдет себе приют в надежде обрести читателя, которого каждая книга заключает в себе.

– Друг Сервантес, – на прощание сказал он. – Добро пожаловать на Кладбище Забытых Книг.

Этот рассказ написан ради развлечения и построен на игре с наименее изученными и подтвержденными документами событиями в жизни великого писателя, в частности, с его путешествием в Италию в молодые годы и с пребыванием, или пребываниями, в Барселоне, единственном городе, который постоянно упоминается в его произведениях.

В отличие от его всеми восхваляемого современника Лопе де Веги, который пожинал плоды успеха с самого начала карьеры, Сервантес поздно достиг творческой зрелости и добился скудного воздаяния и признания. Последние годы жизни Мигеля де Сервантеса Сааведры оказались самыми плодотворными в его непростой творческой биографии. После публикации в 1605 году первой части «Дон Кихота Ламанчского», наверное, самого знаменитого произведения в мировой литературе, которое явилось предтечей современного романа, период относительного спокойствия и признания позволил ему опубликовать в 1613 году «Назидательные новеллы», а в следующем году – «Путешествие на Парнас».

В 1615 году выходит в свет вторая часть «Дон Кихота». На следующий год Мигель де Сервантес умрет в Мадриде, и его похоронят, как думали много лет, в монастыре Босоногих Тринитариев.

Нет уверенности в том, что Сервантес когда-либо написал третью часть своего гениального творения.

До сих пор точно неизвестно, где именно покоятся его останки.

Рождественская легенда

В былые времена, по вечерам, улицы Барселоны окрашивались светом газовых фонарей, а на заре город просыпался окруженный лесом труб, багрянцем отравлявших небо. Барселона была тогда похожа на утес, покрытый базиликами и дворцами, сплетенными в лабиринт переулков и туннелей, тонущих в вечном тумане, над которым возвышалась огромная башня, четырехугольная, мощная, как собор, с готическим шпилем, гаргульями и розетками, и на последнем ее этаже жил самый богатый в городе человек, адвокат Эвели Эскрутс.

Каждую ночь его силуэт выделялся на фоне золотых пластин мансарды. Он, этот мрачный страж, вглядывался в город, распростертый у его ног. Эскрутс уже в молодости сколотил себе состояние, защищая интересы убийц в белых перчатках, финансистов из Южной Америки и промышленников, представлявших новую цивилизацию пара и ткацких станков. Говорили, будто сто самых могущественных семей Барселоны ежегодно выплачивали ему непомерные суммы, желая пользоваться его советами, и всякого рода политики и генералы, рвущиеся в императоры, выстраивались в очередь, чтобы быть принятыми в его кабинете на самой вершине башни. Утверждали, будто Эскрутс никогда не спит и проводит бессонные ночи, глядя на Барселону из своего окна, и якобы он ни разу не спустился с башни с тех пор, как тридцать три года назад скончалась его жена. Считали, что утрата пронзила ему душу, словно кинжалом, и им двигало только желание видеть, как весь мир захлебнется в собственной алчности и низменных пороках.

У Эскрутса не было друзей, он не доверял никому. На самый верх башни, где Эскрутс жил, имела доступ одна лишь Кандела, слепая служанка. Злые языки нашептывали, будто она – нечто вроде колдуньи и бродит по улицам Раваля, приманивая сластями бедных детишек, которые потом исчезают бесследно. Знали еще, что, кроме этой прислуги и ее тайных умений, адвокат был до страсти привержен к шахматам. Каждое Рождество, в Сочельник он приглашал кого-то из барселонцев в свою мансарду на башне. Угощал его изысканнейшим ужином, поил прекрасными винами. В полночь, когда звонили колокола собора, Эскрутс наливал в две рюмки абсент и предлагал гостю партию в шахматы. Если тот выиграет, адвокат обещал отдать ему свое состояние, все владения. Но в случае проигрыша гость должен будет подписать контракт, и адвокат получит в полное распоряжение его бессмертную душу. И так каждый Сочельник.

В черной карете адвоката Кандела разъезжала по улицам Барселоны в поисках игроков. Нищие или банкиры, убийцы или поэты – не имело значения. Партия продолжалась до зари Рождества. Когда кровавое солнце выступало над заснеженными крышами готического квартала, противник неизменно убеждался, что партия проиграна. Он выходил, в чем был, на холодные улицы, а тем временем адвокат брал хрустальный флакон изумрудного цвета, записывал на этикетке имя проигравшего и ставил в витрину, где уже находились десятки таких же флаконов.

Говорят, будто в то Рожество, последнее в его долгой жизни, адвокат Эскрутс снова отправил свою Канделу, с белыми ее глазами и черными губами, объехать улицы и отыскать новую жертву. Над Барселоной мела метель, карнизы и крыши обледенели. Стаи летучих мышей хлопали крыльями между башен собора, и лунный свет раскаленной медью стекал в переулки. Черные кони, впряженные в карету, резко остановились в начале улицы Обиспо, и их дыхание, учащенное от испуга, застывало в воздухе паром. Из сумрака возникла женская фигура, слитая с белизной снега, в длинной подвенечной вуали, с букетом красных роз в руках. Кандела, опьяненная ароматом, пригласила даму в карету. Хотела ощупать ее лицо, но ощутила только лед и губы, сочащиеся желчью. Привезла даму в башню, которая в те времена высилась над руинами старого кладбища рядом с улицей Авиньон.

Говорили, что адвокат Эскрутс, едва увидев ее, остолбенел и приказал Канделе удалиться. Гостья, пришедшая в этот последний Сочельник, сняла вуаль, и адвокат Эскрутс, с состарившейся душой и взглядом, ослепленным горечью, как будто бы узнал свою утраченную супругу. Она вся светилась, фарфор и кармин, и когда Эскрутс спросил ее имя, лишь улыбнулась в ответ. Вскоре колокола прозвонили полночь, и партия началась. Позднее утверждали, что адвокат уже устал, позволил даме выиграть, якобы это Кандела, обезумев от ревности, подожгла башню, и та запылала с зарей на фоне пурпурных небес Барселоны. Детишки, собравшиеся вокруг костра на площади Святого Иакова, клятвенно уверяли, будто незадолго до того, как пламя показалось в окнах высокой башни, видели, как адвокат Эскрутс вышел на балюстраду, увенчанную ангелами из алебастра, и стал откупоривать один за другим флаконы изумрудного цвета, из которых вырывались перья пара, трепеща на ветру и орошая слезами крыши всей Барселоны. Огненные змеи сплелись на вершине башни, и можно было в последний раз разглядеть силуэт адвоката Эскрутса. Обняв свою огненную невесту, он прыгнул с башни в пустоту; тела их рассыпались пеплом, и ветер унес его прежде, чем он коснулся мостовой. Башня рухнула на заре, словно скелет тени, сломавшийся пополам.

Легенда завершается тем, что уже через несколько дней после падения башни образовался заговор молчания и забвения, отчего имя адвоката Эскрутса было вычеркнуто навсегда из хроник города. Поэты и чистые душой люди уверяют, что даже сегодня, если в Сочельник поднять голову к небу, можно увидеть призрачный силуэт башни, объятой пламенем, и адвоката Эскрутса, ослепшего от слез и отчаяния, который раскупоривает первый флакон изумрудного цвета из своей коллекции, тот, что помечен его именем. Но есть и такие, кто утверждает, что многие на той проклятой заре явились к руинам башни, чтобы подобрать дымящийся обломок, и что копыта коней, впряженных в карету Канделы, еще стучат среди теней Раваля – это колдунья в сумерках ищет нового гостя.

Алисия на заре

Дома, где я видел ее в последний раз, уже не существует. На его месте высится одно из тех зданий, которые ускользают от зрения и мостят небо тенью. И все-таки даже сейчас, проходя по тем местам, я вспоминаю проклятые рождественские дни тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда по всей длине улицы Мунтанер ходили трамваи и располагались роскошные особняки. В то время мне едва стукнуло тринадцать лет, я зарабатывал несколько сентимов в неделю, служа посыльным у ростовщика на улице Элизабетс. Хозяин, Одон Льофриу, сто пятьдесят килограммов самой низкой подозрительности, воссседал в своей скобяной лавчонке, жалея даже воздуха, которым дышал паршивый беспризорник, один из тысяч, каких извергала война, и никогда не обращался к нему по имени.

– Парень, ради Господа Бога, выверни лампочку, нынче не время для лишних расходов. Работу закончишь при свече, это тренирует сетчатку.

Так проходили наши дни, между вестями с национального фронта, который продвигался к Барселоне, слухами о перестрелках и убийствах на улицах Раваля и сиренами, предупреждавшими о бомбардировках с воздуха. В один из таких декабрьских дней тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда улицы пестрели пятнами снега и пепла, я увидел ее.

Вся в белом, она как будто возникла из тумана, плывущего по улицам. Вошла в лавку, остановилась у витрины в прямоугольнике слабого света, со всех сторон окруженном полумглой. Она держала в руках узелок из черного бархата, который положила на прилавок и стала развязывать, ни говоря ни слова. Ожерелье из жемчуга и сапфиров засверкало в полутьме. Дон Одон вооружился лупой и рассмотрел его. Я наблюдал за сценой, стоя в дверях, ведущих в подсобку.

– Вещь недурна, однако нынче не время для лишних расходов, сеньорита. Даю пятьдесят дуро, себе в убыток, но сегодня Сочельник, и сердце не камень.

Девушка снова завязала узелок и молча направилась к выходу.

– Парень! – крикнул дон Одон. – Ступай за ней!

– Это ожерелье стоит по меньшей мере тысячу дуро, – заметил я.

– Две тысячи, – поправил он. – Не дадим ей ускользнуть. Иди за ней до дома и проследи, чтобы ее не стукнули по башке и не ограбили. Она вернется, все они возвращаются.

Следы девушки уже сливались с белым покровом, когда я вышел на улицу. Я двигался за ней по лабиринту переулков, между домами, которые распотрошили бомбы и нищета, пока она не выбралась на площадь Песо де ла Паха, и я едва успел заметить, как девушка села в трамвай, следовавший по улице Мунтанер. Я побежал следом, запрыгнул на заднюю площадку.

Так мы ехали, прочерчивая черные полосы рельсов по снежному полотну, которое разостлала вьюга, и тем временем в предвечерний час небо окрасилось кровью. Когда мы достигли перекрестка с Травессера де Грасиа, я продрог до костей. Уже хотел бросить все и сочинить что-нибудь для дона Одона, как вдруг увидел, что девушка вышла и направляется к воротам внушительного особняка. Я выпрыгнул из трамвая, догнал ее и спрятался за углом. Девушка прошла через садовую калитку. Сквозь прутья решетки я наблюдал, как она скрывается в чаще, окружавшей дом. Остановившись у подножия лестницы, девушка оглянулась. Я хотел убежать, но леденящий ветер лишил меня сил. Девушка посмотрела на меня, улыбнулась и сделала знак рукой. Наверное, она приняла меня за нищего.

– Иди сюда, – позвала она.

Уже смеркалось, когда я шел за ней по темному особняку. Еле обозначались контуры вещей. От нагромождения книг и потертых занавесей взгляд скользил к ломаной мебели, разодранным картинам и темным пятнам на стене, напоминающим следы от пуль. Мы пришли в просторный салон, целый мавзолей фотографий, словно символизирующий разлуку. Девушка встала на колени в углу, перед камином, и из газетных листов и обломков стула развела огонь. Я шагнул к камину и взял большую чашку теплого вина, которую она мне протянула. Девушка присела на пол рядом со мной, не отводя взгляда от пламени. Сказала, что ее зовут Алисия. Кожа у нее была как у семнадцатилетней девушки, но возраст Алисии выдавал тяжелый, бездонный взгляд, и когда я спросил, семейные ли это фотографии, она промолчала.

Я задался вопросом, давно ли Алисия живет здесь одна, прячась в огромном особняке, не снимая белого платья, расходящегося по швам, спуская за бесценок драгоценности, чтобы выжить. Узелок из черного бархата она положила на каминную полку. Всякий раз, когда Алисия наклонялась, чтобы поправить пламя, взгляд мой невольно устремлялся туда: я представлял ожерелье, спрятанное внутри. Через несколько часов мы, сидя обнявшись перед огнем, молча слушали полночные колокола, и я подумал, что, наверное, моя мать так же обнимала меня, хотя я этого и не помню. Когда пламя стало затухать, я хотел положить на угли книгу, но Алисия отобрала ее у меня и начала читать вслух, и читала, пока сон не сморил нас.

Я ушел незадолго до зари, высвободившись из объятий Алисии, и побежал к решетке с ожерельем в руках и бешено бьющимся сердцем. Первые часы этого рождественского дня я носил в кармане на две тысячи дуро жемчугов и сапфиров, проклиная тех, кто бросил меня одного среди пламени, пока солнце не вооружилось копьем света и не проткнуло им облака. Тогда я повернул назад, в особняк, таща ожерелье, которое весило уже, как могильная плита и не давало мне дышать, и желая только одного: найти Алисию спящей, уснувшей навсегда, чтобы снова положить ожерелье над тлеющими в камине угольками, а потом сбежать и не вспоминать больше ее взгляд, теплый голос, единственное чистое прикосновение, какое я изведал в жизни.

Дверь была открыта, жемчужный свет просачивался сквозь трещины в крыше. Я нашел Алисию на полу, все еще с книгой в руках; губы подернуты ядом инея, взгляд открытых глаз посреди белизны ледяного лица, красная слеза на щеке, и ветер из настежь наспахнутого окна ее припорашивает снежной пылью. Я положил ожерелье ей на грудь и выскочил на улицу, чтобы слиться со стенами города, спрятаться в его безмолвии, избегая своих отражений в витринах из страха встретиться с кем-то чужим.

Позднее, заглушая рождественские колокола, снова послышались сирены, и рой черных ангелов распространился по багровым небесам Барселоны, и колоннады бомб обрушились на город, и никто не увидел, как они коснулись земли.

Люди в сером

Он никогда не называл своего имени, а я и не спрашивал. Он ждал меня, как обычно, на ветхой скамейке в Ретиро, вросшей в землю между рядами тянувшихся вдаль лип, истерзанных зимними дождями. Глаза его, два колодца, скрывались под черными очками. Он улыбался. Я присел с краю, подальше от него. Связной протянул мне конверт, я спрятал его, не открывая.

– Не будете пересчитывать?

Я покачал головой.

– А следовало бы. Тариф на сей раз тройной. Плюс питание, размещение и дорога.

– Куда ехать?

– В Барселону.

– Я не работаю в Барселоне. Вам это известно. Предложите Санабрии.

– Мы предлагали. Возникла проблема.

Я вынул конверт с деньгами и протянул связному:

– Я не работаю в Барселоне. Вам это прекрасно известно.

– Вы даже не спросите, кто клиент?

Его улыбка источала яд.

– Все в конверте. Железнодорожный билет на ваше имя, поезд отправляется сегодня ночью с вокзала Аточа. Господин министр просил передать, что лично отблагодарит вас от всего сердца. Он никогда не забывает оказанной услуги.

Связной в черных очках выпрямился и, попрощавшись легким кивком, уже собрался отправиться под дождем восвояси. Три года мы встречались в этом самом уголке парка, всегда на рассвете, и ни разу не сказали друг другу ни слова, помимо самого необходимого. Я смотрел, как он натягивает черные кожаные перчатки. Пальцы растопырились, как паучьи лапы. Заметив мой пристальный взгляд, связной спросил:

– Какие-нибудь проблемы?

– Чистое любопытство. Что вы говорите друзьям, когда те интересуются, чем вы занимаетесь?

Его мертвенное лицо совершенно слилось с похожим на саван плащом.

– Уборкой. Объясняю им, что работаю в службе по уборке улиц.

Я кивнул.

– А вы? – спросил он. – Что вы говорите друзьям?

– У меня нет друзей.

Волокна ледяного тумана вились над куполом вокзала Аточа, когда 9 января 1942 года я вышел на пустынный перрон, чтобы сесть в ночной скорый поезд, отправлявшийся в Барселону. Благодарность господина министра обеспечила мне билет первого класса и обитое бархатом личное пространство в купе, предназначенном для меня одного. Даже в те смутные дни еще сохранялось уважение к профессионалам. Поезд заскользил во тьме сквозь клубы пара, и город скоро исчез в мареве тусклых огней и сереющих пустошей. Только тогда я открыл конверт и вынул листки, аккуратно сложенные вдвое, с синим машинописным текстом через полтора интервала. Удивился, обнаружив, что в конверте нет фотографии. Наверное, подумал я, единственный снимок клиента отдали Санабрии. Но стоило мне прочитать две строки, как стало понятно, что на сей раз никакой фотографии не будет.

Я выключил свет в купе и предался бессонной ночи, пока заря кровавым багрецом не окрасила горизонт и силуэт Монтжуика не показался вдали. Три года назад я поклялся, что никогда не вернусь в Барселону. Я бежал из голодного города с отравленной душой. Лес призрачных фабрик вырос вокруг, серные испарения обволокли нас, и постепенно город затянул нас в туннель, где пахло сажей и проклятием. Я открыл чемоданчик и стал заряжать револьвер патронами, применять которые меня научил Санабрия в те годы, когда я был его подручным на улицах Раваля. Девятимиллиметровые пули, полые на конце, вылетают из раскаленного ствола и пронзают тело, оставляя выходное отверстие величиной с кулак. Когда я вышел из поезда перед чугунным собором Французского вокзала, холодный и влажный ветер встретил меня. Я и забыл, что город весь пропах порохом. Я направился к улице Лайетана, скрытый под пеленой вьюги, кружившейся в водянистых рассветных сумерках. Трамваи прокладывали тропы по белому покрывалу, и люди, серые, безликие, брели под мерцающим светом мигающих фонарей, испещрявших улицы лиловатыми пятнами. Я пересек площадь Палау и углубился в сеть переулков, окружающих базилику Святой Марии на Море. Дома, разрушенные бомбардировками с воздуха, по-прежнему лежали в руинах. Внутренности зданий, распотрошенные бомбами столовые, спальни, ванные комнаты, на первый взгляд, пустые – высились рядом с пустырями, полными обломков. Среди них ютились спекулянты, торгующие углем, и мелькали личности в лохмотьях, никогда не поднимавшие голову.

Дойдя до улицы Платерия, я остановился, чтобы посмотреть на остов дома, в котором вырос. Едва держался фасад, помеченный огнем, и боковые стены. Еще бросались в глаза шрамы, оставленные зажигательными бомбами, пронзавшими этажи, чтобы погрузить в вихрь пламени лестничные пролеты и внутренние дворы. Я шагнул к парадной двери и вспомнил имя первой девочки, которую поцеловал летней ночью тысяча девятьсот тринадцатого года на ее пороге. Ее звали Мерче, она жила на четвертом этаже, в крайней квартире, со слепой матерью, которая меня не жаловала. Мерче так и не вышла замуж. Позднее мне рассказали, что, когда взорвалась очередная бомба, видели, как Мерче вылетела с балкона голая, объятая пламенем, и тело ее пронзала тысяча осколков раскаленного стекла. Шаги за спиной вернули меня в настоящее время. Я обернулся и обнаружил пепельный силуэт, копию связного в черных очках. Я уже едва мог различать их между собой. Запах падали исходил от их взглядов и дыхания.

– Ну-ка, ты, удостоверение личности, – процедил он сквозь зубы.

Я почувствовал на себе взгляды прохожих, услышал торопливо удаляющиеся шаги, уловил краем глаза неясные силуэты. Посмотрел на агента тайной полиции. Сорок с лишним лет, вес килограммов семьдесят, немного сутулый. Под черным шарфом можно было заметить полоску кожи. Быстрый удар коротким клинком менее чем за секунду разодрал бы ему трахею и сонную артерию, и он рухнул бы, безголосый, пытаясь пальцами удержать жизнь, вытекающую на истоптанный, грязный снег у него под ногами. У таких людей, как он, бывает семья, а мне предстоит завершить работу. Я одарил его прохладной улыбкой и документом с печатью министерства. Всю спесь с него как ветром сдуло, он вернул мне документ дрожащей рукой.

– Умоляю, простите меня, сеньор! Я не знал…

– Исчезни.

Агент закивал и тотчас скрылся за первым попавшимся углом. Колокола Святой Марии зазвонили за моей спиной, когда я под снегом продолжил свой путь до улицы Фернандо, превратившись в очередного серого человека, влившись в прилив серых людей, уже начинавший затоплять это зимнее утро. Один из них, держась метрах в двадцати за моей спиной, вел меня от Французского вокзала, возможно, в полной уверенности, что я его не заметил. Я затерялся в безликой пепельной толпе, где убийцы, профессионалы или любители, одеты как бухгалтеры и чиновники, и пересек Рамблу, направляясь к отелю «Ориенте». Привратник в униформе, привыкший распознавать людей с одного взгляда, почтительно склонившись, распахнул передо мной дверь. Администратор сразу узнал меня и встретил сладкой улыбочкой. Из-за приоткрытых стеклянных дверей ресторана доносились звуки расстроенного фортепьяно.

– Сеньор желает номер четыреста шесть?

– Если он свободен.

Я расписался в регистрационной книге, а администратор сделал знак посыльному, чтобы тот взял мой чемоданчик и проводил меня в номер.

– Я знаю дорогу, спасибо.

Администратор бросил посыльному быстрый взгляд, и тот отступил.

– Если мы можем чем-то скрасить сеньору его пребывание в Барселоне, достаточно упомянуть.

– Как обычно, – произнес я.

– Да, сеньор. Будьте покойны.

Я направился к лифту, однако остановился на полпути. Администратор был на месте, улыбка застыла на его губах.

– Сеньор Санабрия сейчас живет в отеле?

Он лишь моргнул, но для меня и этого было достаточно.

– Сеньор Санабрия уже давно не делает нам чести своим присутствием.

Номер четыреста шестьдесят, расположенный на пятом этаже, нависал над бульваром Рамбла, из него, словно с седьмого неба, открывался вид на призрак исчезнувшего города, который я приговорен был вспоминать таким, каким он был до войны. «Моя тень» дожидалась внизу, укрывшись под навесом какого-то ларька. Я опустил жалюзи, погружая комнату в жемчужный полумрак, и растянулся на кровати. Городской шум просачивался сквозь стены. Я вытащил из чемоданчика револьвер, положил палец на спусковой крючок, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Погрузился в вязкий, недобрый сон. Через несколько часов или минут меня разбудило прикосновение влажных губ к векам. Горячее тело Канделы простерлось на кровати, ее пальцы, будто сотканные из пара, срывали с него одежду, и кожа, белая, как сахар, сияла в свете ночных фонарей.

– Сколько лет, сколько зим, – прошептала она, забирая у меня револьвер и кладя его на столик. – Если хочешь, я могу остаться на всю ночь.

– У меня есть работа.

– Но ты ведь выделишь минутку для своей Канделы?

За три года отсутствия мои руки не забыли тела Канделы. Новые времена, восстановившие статус первоклассных отелей, пошли ей на пользу. Грудь пахла дорогими духами, и по-новому крепкими были бледные бедра, облаченные в шелковые чулки, которые ей привозили из Парижа. Терпеливая, опытная Кандела отдавалась мне, пока я не насытился ее кожей и не откинулся в сторону. Я слышал, как она прошла в ванную, включила воду. Я приподнялся, нащупал в чемоданчике конверт с деньгами. Утроив обычную плату, оставил на комоде свернутые купюры. Лежа на кровати, смотрел, как Кандела подходит к окну, распахивает ставни. Падающий за стеклами снег оставлял крапинки тени на ее обнаженной коже.

– Что ты делаешь?

– Мне нравится смотреть на тебя.

– Не хочешь спросить, где он?

– Разве ты мне скажешь?

Канделла вернулась, присела на край кровати.

– Не знаю, где он. Я его не видела. Правда.

Я молча кивнул. Кандела перевела взгляд на комод, где лежали деньги.

– Дела у тебя идут неплохо, – заметила она.

– Не жалуюсь.

Я начал одеваться.

– Тебе уже пора идти?

Я не ответил.

– Здесь более чем достаточно, чтобы я осталась на ночь. Если хочешь, я тебя дождусь.

– Я вернусь поздно, Кандела.

– Мне некуда торопиться.

Я познакомился с Роберто Санабрией однажды ночью тысяча девятьсот тринадцатого. В тот август город исходил паром и яростью. На рассвете в квартале послышались выстрелы, как почти каждую ночь. Я спустился к бульвару Борн, чтобы набрать воды из фонтана. Когда началась стрельба, скрылся под аркой на улице Монкада. Санабрия лежал в черной, липкой луже, расплывавшейся у меня под ногами, у входа в узкую щель между старыми зданиями, которую иные все еще называли улицей Москас. Он сжимал в руках дымящийся револьвер. Я подошел, и он улыбнулся мне окровавленными губами.

– Не беспокойся, парень, у меня больше жизней, чем у кота.

Я помог ему подняться и, сгибаясь под его тяжестью, проводил на улицу Баньос-Вьехос, где нас встретила бабка зловещего вида с шелушащейся кожей. Санабрия получил две пули в живот и потерял столько крови, что кожа его приобрела восковой оттенок, но он не переставал улыбаться мне, пока какой-то коновал, от которого разило мускателем, обрабатывал ему раны уксусом и спиртом.

– Одной из них я обязан тебе, парень, – сказал Санабрия перед тем, как потерять сознание.

Он пережил и эту ночь, и многие другие, пропахшие порохом и железом. В те дни барселонские газеты часто сообщали о том, как на улицах убивают людей. Профсоюзы наемных убийц процветали. Жизнь ценилась так же мало, как и обычно, однако смерть никогда не стоила так дешево. Именно Санабрия, когда я повзрослел, научил меня ремеслу.

– Если ты не хочешь умереть поденщиком, как твой отец.

Убиваешь по необходимости, а вот лишать жизни за деньги – это искусство, считал он. Его любимым оружием были револьвер и нож с коротким, изогнутым лезвием, вроде тех, какие используют матадоры, чтобы на арене прикончить быка быстрым, точным ударом. Санабрия учил меня, что стрелять человеку нужно только в лицо или в грудь, по возможности, с расстояния не более двух метров. Он был профессионал с принципами. Санабрия не работал ни с женщинами, ни со стариками. Как многие другие, он научился убивать на войне в Марокко. Вернувшись в Барселону, начал свою карьеру в рядах бойцов ФАИ, Федерации анархистов Иберии, но вскоре понял, что предприниматели платят лучше, и работа не обременена высокопарными лозунгами. Санабрия любил водевили и шлюх, эти пристрастия он внушил и мне, по-отцовски непреклонно и даже подводя под это чуть ли не академическую теорию.

– Нет в мире ничего более надежного, чем хорошая комедия или опытная шлюха. Никогда не пренебрегай ими и над ними не превозносись.

Именно Санабрия познакомил меня с Канделой, семнадцатилетней, всю красу мира несущей на своей коже, предназначенной для работы в шикарных отелях и в кабинетах муниципалитета.

– Никогда не влюбляйся в то, что не имеет цены, – посоветовал он.

Однажды я спросил у него, сколько человек он убил.

– Двести шесть, – ответил Санабрия. – Но грядут более счастливые времена.

Мой наставник говорил о войне, которая уже буквально ощущалась в воздухе, как вонь от затопленного стока. В начале лета тысяча девятьсот тридцать шестого Санабрия мне сказал, что времена меняются, и вскоре нам придется оставить Барселону, потому что этот город шатается, вот-вот рухнет с клинком, вонзенным в сердце.

– Смерть, которая идет туда, куда и золото, перебирается в Мадрид, – объявил он. – И мы последуем за ней. Это вопрос времени.

Подлинное процветание наступило после войны. Коридоры власти оплетала новая паутина, и, как и предсказывал мой учитель, миллион убитых едва ли мог утолить жажду ненависти, гноящую улицы городов. Старые связи в предпринимательских кругах Барселоны открыли перед ними все двери.

– Хватит за гроши убивать каких-то бедолаг в общественных туалетах, – заявил Санабрия. – Теперь мы будем работать с клиентами первого класса.

Почти два года они как сыр в масле катались. Умы, не знающие устали и наделенные сверхъестественной памятью, составляли нескончаемые списки людей, недостойных жить; несчастных, чье дыхание отравляло саму непорочную душу новой эры. Десятки дрожащих тварей скрывались в убогих квартирках, не осмеливаясь нигде показываться при свете дня, и не знали, что они – живые мертвецы. Санабрия научил меня не слушать их мольбы, рыдания и стоны, просто всаживать пулю между глаз, прежде чем жертва спросит, за что. Смерть ждала их на станциях метро, в темных переулках, в пансионах без водопровода и электричества. Учителя или поэты, солдаты или ученые, все они узнавали нас сразу. Некоторые умирали бесстрашно, сохраняя спокойствие, ясным взором глядя прямо в лицо убийце. Я не знаю их имен, не знаю, что они сделали в жизни, чтобы заслужить смерть от моих рук, но помню, как они смотрели. Скоро я потерял им счет или хотел потерять его. Санабрия, который начал уже ощущать груз прожитых лет и жаловаться на старые раны, понемногу отходил от дел и уступал мне самые выгодные заказы.

– Кости не дают покоя. Отныне я ограничусь клиентами низкого пошиба. Нужно знать, когда остановиться.

Раз в неделю я встречался со связным в черных очках на одной и той же скамейке в парке Ретиро. Он всегда приносил конверт и заказывал нового клиента. Деньги копились на счете в отделении банка на улице О’Доннелла. Одному Санабрия не научил меня: что делать с этими банкнотами, гладкими, пахнущими свежей типографской краской, прямо с печатного двора.

– Списки когда-нибудь иссякнут? – однажды спросил я.

Тогда связной единственный раз снял очки. Глаза у него были серые, под цвет души, мертвые и пустые.

– Всегда найдутся те, кто противится прогрессу.

Все еще падал снег, когда я вышел на Рамблу. То была мелкая ледяная пыль, она не успевала сгуститься и носилась сонмом сверкающих пятнышек по ветру, от которого перехватывало дыхание. Я свернул на Новую улицу, теперь превратившуюся в темный туннель между забытыми остовами полуразрушенных танцевальных залов и призрачных мюзик-холлов, которые всего несколько лет назад до самой зари переполняли улицу блеском и шумом. Тротуары пропахли мочой и сажей. Я прошел по улице Ланкастер до дома тринадцать. Два старых фонаря на фасаде лишь чуть-чуть процарапывали сумрак, однако можно было различить афишу, прикрепленную к обгоревшей деревянной двери, закрывавшей проход:

«ТЕАТР ТЕНЕЙ,

вернувшийся в Барселону после триумфальных

гастролей по всему миру, представляет новый и грандиозный

спектакль марионеток и автоматов

с эксклюзивным и загадочным номером

звезды Парижского мюзик-холла мадам Изабель,

ее волнующим “Танцем Полуночного Ангела”.

Каждую ночь, в 12 часов».

Два раза я постучал кулаком, подождал, проделал это снова. Через минуту услышал шаги по ту сторону двери. Дубовая филенка подалась на несколько сантиметров; явилось лицо женщины с серебристыми волосами и с глазами такими черными, что зрачок, казалось, разлился по всей роговице. Изнутри струился влажный золотой свет.

– Добро пожаловать в Театр Теней! – объявила она.

– Я ищу сеньора Санабрию, – произнес я. – Полагаю, он меня ждет.

– Вашего друга здесь нет, но если хотите пройти, представление вот-вот начнется.

Я проследовал за дамой по узкому коридору, потом по лестнице, спускавшейся в подвал. Дюжина пустых столиков окружала сцену. Стены обтягивал черный бархат, огни рампы иглами прокалывали клубы пара, висевшие в воздухе. Несколько клиентов томились поблизости. Барная стойка, составленная из потускневших зеркал, и углубление для пианиста, погребенного в сиянии медного цвета, дополняли панораму. На пурпурном занавесе, опущенном, была вышита фигура марионетки – Арлекина. Я сел за столик напротив сцены. Санабрия обожал театр марионеток. Обычно говорил, что они более всего напоминали ему людей, стоящих на двух ногах.

– Даже больше, чем шлюхи.

Бармен принес мне рюмку, предположительно, бренди, и удалился. Я закурил и стал ждать, когда погасят свет. Вскоре полумрак сгустился, складки пурпурного занавеса медленно заскользили. Фигура ангела-разрушителя, подвешенная на серебристых нитях, опускалась на сцену, размахивая черными крыльями посреди клубов синеватого пара.

Когда я по пути в Барселону открыл конверт с деньгами и информацией и начал читать машинописные странички, то сразу понял, что на сей раз фотографии клиента не будет. Она не нужна. В ту ночь, когда мы с Санабрией покинули Барселону, учитель, руками останавливая кровь, струившуюся по моей груди, пристально взглянул мне в лицо и улыбнулся.

– Я обязан тебе одной из жизней и теперь возвращаю долг. Мы квиты. Настанет день, когда кто-нибудь явится по мою душу. В нашем деле нельзя строить карьеру без того, чтобы не оказаться в шкуре клиента. Таковы правила. Но когда пробьет мой час, который не за горами, меня бы порадовало, если бы это был ты.

В информации от министерства, как обычно, самое важное читалось между строк. Санабрия вернулся в Барселону три месяца назад. С сетью он порвал еще раньше, когда стал отказываться от контрактов, ссылаясь на свои принципы в нашу беспринципную эпоху. Первой ошибкой министерства была попытка ликвидировать его. Второй, роковой, – сделать это из рук вон плохо. От первого посланного бандита вернулась заказной бандеролью одна только правая рука. Такого человека, как Санабрия, можно убить, но оскорблять не следует. Через несколько дней после его приезда в Барселону оперативники министерской сети стали гибнуть один за другим. Санабрия работал по ночам и освежил свои навыки владения коротким клинком. За две недели он сильно проредил базовую структуру тайной полиции в Барселоне. На третьей неделе добрался до более процветающих – и находящихся на виду – секторов режима. Чтобы не допустить паники, в Мадриде решили отправить кого-нибудь из силовиков разобраться с Санабрией. Человек, посланный министерством, лежал теперь на мраморном столе морга в Равале, с новой улыбкой, проделанной ножиком в горле, точно такой же, какая лишила жизни генерал-лейтенанта Мануэля Хименеса Сальгадо, восходящую звезду военного правительства, которому была обеспечена блестящая карьера в министерствах столицы. Вот тогда они и обратились ко мне. В указаниях ситуация описывалась как «глубоко кризисная». Санабрия, если излагать в министерской терминологии, решил действовать на свой страх и риск и погрузился в преступный мир Барселоны с целью личной мести выдающимся представителям военного режима. Заговор, указывалось в послании, следует «уничтожить на корню, любой ценой».

– Я думал, ты придешь раньше, – раздался из полумрака шепот моего наставника. Даже в преклонном возрасте старый убийца был способен подкрадываться в темноте по-кошачьи бесшумно, как в свои лучшие годы. Санабрия улыбнулся мне.

– Ты неплохо выглядишь, – заметил я.

Он пожал плечами и показал на сцену, где деревянный лакированный саркофаг распахнулся настежь, чтобы представить звезду спектакля, мадам Изабель, и ее «Танец полуночного ангела». Движения куклы в человеческий рост, во всем подобные человеку, завораживали. Изабель, подвешенная на блистающих нитях, танцевала на сцене под пианино, четко попадая в такт.

– Каждую ночь я прихожу смотреть на нее, – прошептал Санабрия.

– Они не оставят все как есть, Роберто. Если не я, то другие.

– Знаю. Рад, что это будешь ты.

Несколько секунд мы следили за танцем куклы, наслаждаясь причудливой красотой ее движений.

– Кто дергает за нити? – спросил я.

Санабрия молча улыбнулся.

Мы ушли из Театра Теней незадолго до рассвета. Двинулись вниз по Рамбле, до самой гавани, кладбища мачт, тонущего в тумане. Санабрия хотел в последний раз увидеть море, пусть даже эти черные зловонные волны, что плещутся у ступеней мола. Наконец Санабрия кивнул, и мы направились к его жилищу, съемной меблированной комнате третьего разряда возле ворот Святой Матроны. Санабрия чувствовал себя в безопасности только среди своих шлюх. Комната без окон, сырая и темная, освещалась одной электрической лампочкой. Прислоненный к стене вытертый матрас, пара бутылок и грязных стаканов – вот и вся обстановка.

– Когда-нибудь придут и за тобой, – произнес Санабрия.

Мы молча смотрели друг на друга, потом, не найдя нужных слов, я обнял его. От него исходил запах старого, усталого человека.

– Попрощайся за меня с Канделой.

Я закрыл дверь в комнату Санабрии и пошел по узкому коридору, стены которого были покрыты плесенью. Через несколько секунд прогремел выстрел. Я услышал, как тело рухнуло на пол, и спустился вниз по лестнице. Одна из старых шлюх глядела на меня из полуоткрытой двери, выходящей на площадку нижнего этажа, и глаза ее были полны слез.

Пару часов я блуждал по улицам проклятого города, прежде чем вернуться в отель. Когда проходил через вестибюль, администратор поднял голову от регистрационной книги. Я поднялся в кабине лифта на последний этаж и зашагал по пустынному коридору, который упирался в дверь моего номера. Я размышлял, поверит ли Кандела, если скажу, что отпустил Санабрию, и в эти минуты наш старый друг на корабле плывет в безопасное место. Возможно, как это обычно бывает, ложь будет похожа на правду. Я открыл дверь в номер, не зажигая света. Кандела все еще спала на простынях, первое дыхание зари едва коснулось ее обнаженного тела. Я присел на край кровати и кончиками пальцев провел по ее спине. Спина была ледяная, будто покрытая инеем. Только тогда я понял: то, что казалось тенью от ее тела, было кровавой гвоздикой, разросшейся на постели. Я медленно повернулся и заметил в полумраке дуло револьвера, направленное мне в лоб. Черные очки отсвечивали на лице связного, покрытом каплями пота. Он улыбался.

– Господин министр горячо благодарит вас за ваше неоценимое сотрудничество.

– Но не полагается на мое молчание.

– Нынче трудные времена. Родина требует великих жертв, друг мой.

– Вы так и не назвали своего имени, – произнес я, поворачиваясь к нему спиной.

– Хорхе, – отозвался связной.

Я резко развернулся, клинок, словно капля света у меня в пальцах. Удар раскроил ему живот на уровне пищевода. Первым выстрелом меня ранило в левую руку. Вторая пуля попала в капитель одного из столбиков кровати, брызнул каскад дымившихся щепок. К тому времени клинок, которым так восхищался Санабрия, распорол горло связному; тот лежал на полу и захлебывался кровью, отчаянно пытаясь обеими затянутыми в перчатки руками приставить голову обратно к туловищу.

– У меня нет друзей.

Той же ночью я сел в поезд до Мадрида. Рука все еще кровоточила, боль была огненной щепкой, застрявшей в памяти. В остальном же любой принял бы меня за очередного серого человека среди легиона серых людей, подвешенных на невидимых нитях в декорациях украденного времени. Закрывшись в купе, не выпуская револьвера из рук и устремив взгляд в окно, я созерцал нескончаемую темную ночь, которая разверзалась бездной над пропитанной кровью землей всей страны. Ярость Санабрии будет моей яростью, кожа Канделы – моим светом. Рана, пронзившая мою руку, никогда не перестанет кровоточить. Увидев при первых проблесках зари необозримую равнину мадридских предместий, я улыбнулся про себя. Через несколько минут мои шаги затеряются в лабиринте города и канут без следа. Как всегда, мой наставник, даже отсутствующий, указал мне путь. Я знал, что, наверное, обо мне не напишут в газетах, и в книгах по истории мое имя будет погребено под лозунгами и химерами. Неважно. С каждым днем нас, людей в сером, станет все больше. Очень скоро мы сядем рядом с вами в кафе или в автобусе, с газетой или с журналом в руках. Долгая ночь истории только начинается.

Женщина из пара

Я никогда никому не рассказывал, что просто чудом нашел квартиру. Лаура, которая целовалась, будто танцуя танго, работала секретаршей у управляющего жилищным фондом второй очереди. Мы познакомились июльской ночью, когда небо исходило паром и отчаянием. Я спал под открытым небом на скамейке в городском сквере, и меня разбудило прикосновение губ. «Тебе нужно место, где приютиться?» Лаура довела меня до парадной. Здание представляло собой один из тех вертикальных мавзолеев, какие пленяют в старом городе, настоящий лабиринт из гаргулий и всяческих пристроек, с цифрами 1866 на фронтоне. Я поднимался за ней по лестнице почти на ощупь. Под нашими шагами дом скрипел, будто старый корабль. Лаура не попросила у меня ни справки с работы, ни рекомендации. Тем лучше, ведь в тюрьме не дают ни того, ни другого. Чердак был размером с мою камеру, комнатушка, подвешенная над скоплением крыш. «Я займу ее», – вырвалось у меня. По правде говоря, за три года в кутузке я утратил обоняние, да и голоса, сочившиеся сквозь стены, не были новостью. Лаура поднималась почти каждую ночь. Ее прохладная кожа и отдающее туманом дыхание были единственным, что не испепеляло в то адское лето. На рассвете Лаура молча спускалась по лестнице и исчезала внизу. Днем я дремал. Соседи по лестнице отличались той кроткой любезностью, какой учит нищета. Я насчитал шесть семей, с детьми и стариками, от которых несло сажей и перекопанной землей. Мне нравился дон Флориан, он жил как раз подо мной и на заказ расписывал кукол. Несколько недель я не выходил из здания. Пауки заткали мою дверь арабесками. Донья Луиса с четвертого этажа всегда приносила мне какой-нибудь еды. Дон Флориан одалживал старые журналы и предлагал сразиться в домино. Детишки со всей лестницы приглашали поиграть в прятки. Впервые в жизни я чувствовал, что меня принимают как своего, почти любят. В полночь Лаура, облаченная в белый шелк, дарила мне свои девятнадцать лет и отдавалась, будто в последний раз. Я любил ее до самой зари, насыщаясь всем тем, что жизнь у меня украла. Потом видел черно-белые сны, как собаки и люди, отмеченные проклятием. Даже таким изгоям, как я, дозволено хотя бы кончиком пальца прикоснуться к счастью этого мира. То лето принадлежало мне. Когда в конце августа пришли сотрудники городской управы, я принял их за полицейских. Инженер, руководивший сносом, заявил, что ничего не имеет против нелегальных жильцов, но, к великому сожалению, здание будут взрывать. «Здесь какая-то ошибка», – сказал я. Каждая глава моей жизни начиналась с этой фразы. Я сбежал по лестнице в кабинет управляющего, надеясь отыскать Лауру. Там была только вешалка и слой пыли толщиной с ладонь. Я поднялся в квартиру дона Флориана. Полсотни безглазых кукол гнили в полумраке. В поисках соседей я обежал весь дом. Коридор за коридором, погруженные в безмолвие, усеянные обломками. «В этом доме, юноша, никто не живет с тысяча девятьсот тридцать девятого, – сообщил инженер. – Бомба, от которой погибли жильцы, нанесла строению непоправимый вред». Мы повздорили. Кажется, я столкнул его с лестницы. На сей раз судья не поскупился. Старые друзья сохранили для меня койку: «В общем, сюда всегда возвращаешься». Эрнан, библиотекарь, нашел для меня вырезку с сообщением о бомбардировке. На фотографии тела уложены в ряд, в сосновых гробах, изувеченные осколками, но узнаваемые. Саван крови расплывается поверх плиток. Лаура одета в белое, руки сложены на обнаженной груди. Миновало уже два года, но в тюрьме живешь воспоминаниями или умираешь от них. Тюремные надзиратели верят, что стерегут нас на славу, но ей удается обвести их вокруг пальца. В полночь меня будит прикосновение губ. Она мне передает весточку от дона Флориана и остальных. «Ты будешь любить меня вечно, правда?» – спрашивает моя Лаура. И я отвечаю: «Да».

Гауди на Манхэттене

Через много лет, глядя, как похоронный кортеж моего учителя движется по Пасео де Грасия, я вспоминал день, когда познакомился с Гауди, и моя судьба навсегда переменилась. Той осенью я приехал в Барселону, чтобы поступить в класс архитектуры. Моя мечта завоевать город архитекторов зижделась на стипендии, которой едва хватало на оплату обучения и комнатушку в пансионе на улице Кармен. В отличие от моих соучеников с господскими замашками я щеголял в черном костюме, унаследованном от отца, который был мне широк на пять размеров и на два размера короток. В марте тысяча девятьсот восьмого года мой наставник Жауме Москардо пригласил меня к себе в кабинет, чтобы обсудить мои успехи и, как я подозревал, мой неприглядный вид.

– Вы похожи на бродягу, Миранда, – заявил он. – Клобук не делает монаха, но архитектор – это совсем другое. Если вам не хватает средств, я, наверное, мог бы помочь. Преподаватели поговаривают, что вы – способный юноша. Скажите, что вам известно о Гауди?

Гауди… От одного упоминания этой фамилии меня бросало в дрожь. Я рос, грезя его невероятными куполами, неоготическими громадами, футуристическим примитивизмом. Гауди явился причиной того, что я желал стать архитектором, а более всего рассчитывал, что, если не умру от голода за время учебы, смогу усвоить хотя бы тысячную долю той дьявольской математики, на которой основывались проекты зодчего из Реуса, моего современного Прометея.

– Я его величайший поклонник, – выдавил я.

– Этого я и боялся.

Я уловил в его тоне оттенок снисходительности, с которой уже тогда было принято судить о Гауди. Со всех сторон звучал поминальный звон по тому, что одни называли модернизмом, а другие – попросту оскорблением хорошему вкусу. Новая гвардия ковала доктрину лаконизма, намекая, что эти барочные, бредовые фасады, которые с годами стали определять лицо города, следует публично распять. Репутация Гауди пошатнулась, его начали считать хмурым безумцем, принесшим обет безбрачия; иллюминатом, презирающим деньги (самое непростительное из его преступлений); одержимым постройкой фантасмагорического собора, в крипте которого он проводит почти все свое время. Там, одетый в лохмотья, Гауди чертит планы, бросающие вызов геометрии, и пребывает в убеждении, что его единственный заказчик – Господь Бог.

– Гауди тронулся, – продолжил Москардо. – Теперь он задумал водрузить Богоматерь размером с Колосса Родосского над домом Мила, прямо посередине Пасео де Грасия. Té collons[5]. Но, сумасшедший он или нет, и это между нами: такого архитектора, как он, не было и не будет.

– И я того же мнения, – осмелился произнести я.

– Тогда вы уже знаете, что не следует даже пытаться стать его преемником.

Почтенный профессор, должно быть, прочитал огорчение в моем взгляде.

– Но, во всяком случае, вы можете стать его помощником. Один из Лимона обмолвился, что Гауди требуется кто-то, кто говорит по-английски, не спрашивайте, зачем. На самом деле ему нужен переводчик с кастильским, ведь упрямец отказывается объясняться на каком-то другом языке, кроме каталанского, особенно когда его представляют министрам, королевнам и маленьким принцам. Я вызвался поискать кандидата. Du llu ispic inglich[6], Миранда?

Я сглотнул слюну и воззвал к Макиавелли, святому покровителю быстрых решений.

– A litel[7].

– Тогда congratulleixons[8], и да поможет вам Бог.

Тем же вечером, вслед заходящему солнцу, я направился к храму Саграда Фамилия, в крипте которого у Гауди была студия. В те годы застройка Эшампле, Нового города, редела, начиная с Пасео де Сан-Хуан. Дальше простиралась призрачная панорама полей, фабрик и отдельно стоявших зданий, которые высились, словно одинокие часовые, отмечая будущую сетку новых кварталов обещанной Барселоны. Вскоре иглы, венчающие абсиду храма, обозначились в полумраке, словно кинжалы, направленные в багряные небеса. Сторож ждал меня в дверях строящегося собора с газовой лампой в руке. Я прошел за ним через портики и арки до лестницы, которая спускалась к мастерской Гауди. Я углубился в крипту с бьющимся сердцем. Целый сад призрачных созданий колыхался в полумгле. В центре студии четыре скелета свисали со свода, зловещий балет анатомических штудий. Под этой декорацией я нашел невысокого седовласого мужчину: таких голубых глаз я не встречал ни разу в жизни, а глядел он так, будто видит то, о чем другие могут только мечтать. Он отложил тетрадь, в которой делал наброски, и улыбнулся мне. Улыбка была детская, полная волшебства и тайны.

– Москардо наверняка вам наговорил, что я себя веду как llum[9] и никогда не говорю по-испански. Говорить-то говорю, однако только из чувства противоречия. Вот по-английски точно не говорю, а в субботу отплываю в Нью-Йорк. Vosté sí que el parla l’anglés, oi, jove?[10]

Тем вечером я себя чувствовал самым счастливым человеком в мире, разделяя с Гауди беседу и ужин – горстку орехов и листья салата с оливковым маслом.

– Вы знаете, что такое небоскреб?

Личным опытом относительно данного предмета я не обладал, так что стряхнул пыль со сведений, которые нам преподали о Чикагской школе, несущих конструкциях из алюминия и последнем изобретении – безопасном лифте Отиса.

– Глупости, – усмехнулся Гауди. – Небоскреб – всего лишь собор для людей, которые вместо того, чтобы верить в Бога, верят в деньги.

Так я узнал, что Гауди от какого-то магната поступило предложение построить небоскреб посередине острова Манхэттен, а в мои обязанности входит служить переводчиком во время встречи Гауди с загадочным воротилой, которая должна состояться через несколько дней в отеле «Уолдорф-Астория». На следующие несколько дней я заперся в своем пансионе, зубря как одержимый английскую грамматику. В пятницу на рассвете мы сели в поезд до Кале, потом пересекли канал, а в Саутгемптоне поднялись на борт «Луизианы». Как только мы оказались на корабле, Гауди удалился в каюту, охваченный ностальгией по своей стране. Он вышел только на следующий день, ближе к вечеру. Я увидел его сидящим на носу корабля, где он следил, как солнце истекает кровью у горизонта, пылающего сапфирами и медью. «Aixó sí que és arquitectura, feta de vapor i de llum. Si vol apprendre, ha d’estudiar la natura»[11]. Плавание обернулось для меня ускоренным, умопомрачительным курсом. Каждый вечер мы бродили по палубе, обсуждали планы и проекты, касавшиеся и жизни тоже. В отсутствие другого общества, а может, и догадываясь о моем чуть ли не религиозном перед ним преклонении, Гауди одарил меня своей дружбой и показал наброски небоскреба, иглы поистине вагнеровского склада. Если бы проект воплотился в действительность, здание стало бы самым чудесным из всех, воздвигнутых рукой человека. От идей Гауди перехватывало дыхание, и все же я не мог не заметить, что не было в его голосе ни интереса, ни подлинного жара, когда он описывал проект. В вечер перед прибытием я осмелился задать вопрос, интересовавший меня с того самого момента, как мы подняли якорь: почему Гауди хочет ввязаться в проект, какой займет месяцы, а то и годы, оторвет от родной земли, а главное, от творения, которое превратилось в цель всей его жизни? De vegades, per fer l’obra de Déu cal la má del dimoni[12]. Тогда Гауди признался мне, что, если он согласится воздвигнуть эту вавилонскую башню в сердце Манхэттена, заказчик обязуется оплатить окончание работ над Саграда Фамилия. До сих пор помню его слова: Déu no té pressa, peró jo no viuré per sempre…[13].

Мы прибыли в Нью-Йорк на закате. Зловредный туман клубился между башен Манхэттена, огромный город терялся вдали под пурпурным небом, грозящим бурей и серным дождем. Черная карета ждала нас на пристани в Челси, а затем по мрачным туннелям доставила в центр острова. Из-под плиток тротуара вырывались спирали пара; рой трамваев, экипажей и дребезжащих механических конструктов сновал в бешеном ритме по городу адских ульев, что громоздились над легендарными зданиями. Гауди мрачно взирал на все это. Сабли окровавленных молний, вырываясь из туч, поражали город, когда мы, въехав на Пятую авеню, издали заприметили силуэт «Уолдорф-Астории», мавзолей из мансард и башенок, на обломках которого через двадцать лет будет воздвигнут Эмпайр-стейт-билдинг. Владелец отеля лично поприветствовал нас и сообщил, что магнат примет нас позднее. Я бойко переводил, а Гауди молча кивал. Нас провели в роскошные апартаменты на седьмом этаже, откуда можно было видеть, как весь город погружается в сумерки.

Дав посыльному хорошие чаевые, я выяснил, что наш заказчик живет в апартаментах на последнем этаже и никогда не выходит из отеля. Когда я спросил, что это за человек и как он выглядит, посыльный ответил, что ни разу не видел его, и поспешил уйти. Настал час свидания, и Гауди выпрямился, обратив ко мне тоскливый, встревоженный взгляд. Лифтер в пунцовой униформе ждал нас в конце коридора. Пока мы поднимались, я заметил, как Гауди все больше бледнеет и папка с набросками едва не валится у него из рук.

Мы прибыли в мраморный вестибюль, за которым простиралась длинная галерея. Лифтер закрыл за нами дверь, и светящаяся кабина исчезла в глубине. Я заметил пламя свечи, оно двигалось по коридору по направлению к нам. Свеча озаряла чью-то стройную фигуру в белом. Длинные черные пряди обрамляли самое бледное лицо из всех, какие я мог припомнить, а на лице сияли голубые глаза, чей взгляд вонзался в душу. Точно такие, как у Гауди.

– Welcome to New York[14].

Нашим заказчиком оказалась женщина. Молодая, наделенная волнующей красотой, на которую было почти больно смотреть. Репортер Викторианской эпохи сравнил бы ее с ангелом, но я не видел в облике женщины ничего ангельского. Она двигалась по-кошачьи, улыбалась, как рептилия. Дама провела нас в зал, полный полумрака и занавесей, которые принимали на себя вспышки молний. Мы заняли места. Один за другим Гауди показывал ей наброски, а я переводил объяснения. Позднее дама вонзила в меня взгляд и, облизывая карминные губы, намекнула, что хочет остаться с Гауди наедине. Я искоса посмотрел на него. Он кивнул, совершенно невозмутимый.

Борясь с дурными предчувствиями, я подчинился и вышел в коридор, где уже открывалась дверь лифта. Задержавшись на секунду, я обернулся и увидел, как дама склоняется над Гауди, с бесконечной нежностью обхватывает руками его лицо и целует в губы. Неожиданно молния сверкнула во тьме, и мне на миг показалось, будто рядом с Гауди – не дама, а темная, ссохшаяся фигура, у ног которой лежит черный пес. Последним, что я заметил перед тем, как дверь лифта закрылась, были слезы на лице Гауди, горячие, как отравленные жемчужины. Вернувшись в номер, я рухнул в постель и забылся сном.

Когда первые лучи рассвета коснулись моего лица, я бросился в комнату Гауди. Постель была нетронута, никаких следов мастера. Я спустился в холл, стал расспрашивать. Швейцар сказал, что видел, как Гауди час назад вышел и направился вверх по Пятой авеню, где остановился трамвай. Не могу внятно объяснить, каким образом, но я вдруг ясно понял, где найду его. И прошел десять кварталов до собора Святого Патрика, безлюдного в столь ранний час.

С порога главного нефа я увидел силуэт мастера, коленопреклоненного перед алтарем. Я приблизился, сел рядом на скамью. Мне показалось, будто лицо его на двадцать лет постарело за эту ночь, приобретя то отсутствующее выражение, какое останется до конца дней. Я спросил, кто была та женщина. Гауди недоуменно уставился на меня. Тогда я понял, что только я видел даму в белом, и, хотя не смел даже предположить, что видел Гауди, был уверен, что это его не поколебало. В тот же вечер мы сели на корабль и пустились в обратный путь. Мы наблюдали, как Нью-Йорк исчезает за горизонтом, и вдруг Гауди схватил папку с набросками и выбросил ее за борт. В ужасе я спросил: как же фонды, необходимые для того, чтобы закончить строительство Саграда Фамилия? «Déu no té pressa i jo no puc pagar el preu que se’m demana»[15].

Тысячу раз за время плавания я спрашивал, что это за цена и кем был заказчик, которого мы посетили. Тысячу раз Гауди устало улыбался и молча качал головой. По возвращении в Барселону мои услуги как переводчика утратили смысл, но Гауди предложил заходить к нему в любой момент, как только возникнет желание. Я погрузился в учебу, и Москардо с нетерпением ждал меня, надеясь что-нибудь выяснить.

– Мы ездили в Манчестер на завод, где производят арматуру, но вернулись через три дня. Англичане, сказал Гауди, едят одну вареную говядину и не жалуют Пречистую Деву.

– Té collons.

Позднее, во время одного из моих посещений собора я обнаружил на одном из фронтонов лицо, совершенно такое же, как у дамы в белом. Фигура в вихревом переплетении змей изображала ангела с заостренными крылами, сияющего и жестокого. Мы с Гауди никогда не говорили о том, что произошло в Нью-Йорке. Это путешествие навсегда осталось нашей тайной. С годами я стал хорошим архитектором и благодаря рекомендации учителя получил место в мастерской Эктора Гимара в Париже. Там через двадцать лет после той ночи на Манхэттене я узнал о смерти Гауди. Я сел в первый поезд до Барселоны и успел увидеть процессию, сопровождавшую тело до места погребения – той самой крипты, где мы познакомились. В тот же день я отправил Гимару прошение об отставке. Вечером прошел весь путь до собора Саграда Фамилия, какой проделал перед первой встречей с Гауди. Город уже обступил строительную площадку, и силуэт храма поднимался к небу, окропленному звездами. Я закрыл глаза и на мгновение увидел его завершенным, таким, каким только Гауди его видел в своем воображении. Тогда я понял, что посвящу всю жизнь продолжению труда, задуманного мастером, отдавая себе отчет в том, что рано или поздно передам эстафету другим, и те, в свою очередь, поступят так же. Хотя Бог не торопится, но ведь Гауди, где бы он ни был, все еще ждет.

Двухминутный апокалипсис

День конца света настиг меня на перекрестке Пятой и Пятьдесят седьмой, где я стоял, пялясь в мобильник. Рыжая девица с серебристыми тенями на веках обернулась ко мне и спросила:

– Ты заметил, чем умнее мобильники, тем тупее становится народ?

Она была похожа на одну из жен Дракулы, опустошившую магазинчик для готов.

– Девушка, я могу вам чем-нибудь помочь?

Она сказала, что мир подходит к концу. Судебные инстанции на небесах уволены за небрежное исполнение обязанностей, а она – падший ангел, посланный из преисподней, чтобы организованно препроводить бедные души, такие, как моя, в десятый круг ада.

– Я думал, там, внизу, только девять кругов, – возразил я.

– Пришлось добавить еще один для тех, кто прожил свою жизнь так, будто собирался жить вечно.

Я никогда не воспринимал всерьез побочные явления от лекарств, но тут, лишь заглянув в эти посеребренные глаза, понял: девица говорит правду. Заметив мое смятение, она объявила, что, поскольку я не тружусь на ниве финансов, мне позволено высказать три желания до того, как заново запустится big bang[16], и вселенная, пройдя через имплозию, вновь превратится в фасолину.

– Выбирай с умом.

Я призадумался.

– Хочу постичь смысл жизни, узнать, где найти лучшее в мире шоколадное мороженое, а еще хочу влюбиться, – объявил я.

– Первые два твоих желания – это, по сути, одно.

Что же до третьего, она подарила мне поцелуй, через который я вкусил всю истину мира и захотел стать порядочным человеком. Мы на прощание погуляли по парку, потом перешли через улицу и в лифте поднялись на самый верх почтенного отеля с готическими колоннами, чтобы оттуда созерцать распад мира во всем его величии.

– Люблю тебя, – сказал я.

– Знаю.

Так мы стояли, держась за руки, глядя, как устрашающее скопление багровых туч затягивает небеса, и я расплакался, наконец почувствовав себя счастливым.

Библиография

Рассказы «Бланка и прощание», «Безымянная» и «Сеньорита из Барселоны» публикуются впервые.

«Огненная роза» была опубликована в Magazine в 2012 г.

«Князь Парнаса» опубликован в издании, не предназначенном для продажи, издательством «Планета» в 2012 г.

«Рождественская легенда» опубликована в La Vanguardia в 2004 и в 2012 гг.

«Гауди на Манхэттене» опубликован в La Vanguardia в 2002 и 2020 гг. Вошел, вместе с одноименным рассказом, в состав сборника под названием «Женщина из пара», выпущенного издательством «Планета» в 2005 г. и не предназначенного для продажи.

«Алисия на заре» опубликован вместе с рассказом «Люди в сером» в издании, не предназначенном для продажи, издательством «Планета» в 2008 г.

«Женщина из пара» опубликован вместе с «Гауди на Манхэттене» в одноименном сборнике, не предназначенном для продажи, издательством «Планета» в 2005 г.

«Двухминутный апокалипсис» можно прочитать в Тhe cultivating thought author series, Чипотле, руководимой Джонатаном Сафраном Фоэром серии текстов, предназначенных для широкого распространения через известную сеть ресторанов мексиканской кухни.

Примечания

1

Отпускаю тебе грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

После смерти (лат.).

3

Во Имя Господне (лат.).

4

Сударь (ит.).

5

Каталонское просторечное выражение, примерно означающее «охренел».

6

Вы говорите по-английски (искаж. англ.).

7

Немного (искаж. англ.).

8

Поздравления (каталанск.).

9

Здесь: светоч (каталанск.).

10

Но вы ведь говорите по-английски, да, юноша? (каталанск.).

11

Вот это и есть архитектура, созданная из пара и света. Если хочешь что-нибудь узнать, учись у природы (каталонск.).

12

Иногда, чтобы сотворить что-то для Бога, нужна помощь демона (каталанск.).

13

Бог не торопится, но я не буду жить вечно… (каталанск.).

14

Добро пожаловать в Нью-Йорк (англ.).

15

Бог не торопится, а я не могу заплатить цену, которую от меня требуют (каталанск.).

16

Большой взрыв (англ.).

Content

Карлос Руис Сафон
Город из пара

От издателя

Бланка и прощание

1

2

3

Безымянная

Сеньорита из Барселоны

Огненная роза

1

2

3

4

5

6

7

Князь Парнаса

Барселона, 1569

Поэт в аду

Барселона, 1569

Барселона, 1610

Барселона, 1616

Рождественская легенда

Алисия на заре

Люди в сером

Женщина из пара

Гауди на Манхэттене

Двухминутный апокалипсис

Библиография

Примечания