Справедливость

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Сергей Константинович Сверстников вошел вслед за Михаилом Федоровичем Курочкиным в небольшой, но довольно уютный кабинет.

— Вот отсюда и управляй. Еще раз поздравляю с назначением в нашу газету, — сказал Курочкин и заложил руки в карманы, расставил ноги и повернул голову к окну. У Курочкина давно выпали волосы, голова блестит, как арбуз, на добродушном скуластом лице выделяется крупный нос.

Сверстников был доволен, что в редакционную жизнь его «вводит» и знакомит со всеми сотрудниками ежедневной московской газеты «Новая эра» Курочкин — первый заместитель главного редактора. Больше чем полгода газетой фактически руководит он — главный редактор Невский хворает.

— А у тебя, Сергей Константинович, стихи получаются, — снова заговорил Курочкин. — Читал недавно твою книжку. Там об озере Селигер есть… Подожди, подожди, сейчас вспомню.

Будто клонит меня усталость,

Будто путь безнадежно сер,

Будто сердце мое осталось

Там, на озере Селигер.

А дальше забыл. Это кому же ты на голубых водах сердце оставил?

Сверстников рукой откинул с широкого лба прядь седых волос, застенчиво улыбнулся.

— Гале, жене. А дальше так:

Где вода набегала плавно,

Чуть мутя золотое дно,

Где прощались мы так недавно

И, по-моему, так давно.

Курочкин протянул руку:

— Сергей Константинович, подожди, теперь я буду декламировать.

У песни нашего знакомства

Нет седины и нет морщин.

Хочу увидеть рюмки донце

И осушить вино свое

За песню нашего знакомства,

За свет

И молодость ее!

Они помолчали. Потом Курочкин сказал:

— Вот собрались схимники… И соловьев ведь одними баснями не кормят, махнем в ресторан, пообедаем.

— Двинем, а то чертовски есть хочется, — поддержал Сверстников.

Курочкин взял его под руку.

— Хорошо, что ты был на партийной работе, знаешь низы, жизнь, а я уж обжился тут, знаю, что к чему… Гляди, у нас с тобой неплохой ансамбль получится. Редакторское дело хлопотное, ответственное, не знаешь, когда и при каких обстоятельствах наставишь себе шишек. — Курочкин вздохнул, а потом засмеялся. — Да и что за редактор, если взысканий не имеет! Он да председатель колхоза — самые подходящие люди для спартанского воспитания. Болтаю все о деле да о деле. Скажи, ты птичек любишь?

— Как же, конечно!

— Все поэты такие. Я не поэт, а к птичкам неравнодушен. У меня дома три клетки с кенарами и щеглами. Правда, забот много. Надо птичек покормить, почистить клетки, на птичий базар съездить за зерном. Знаешь, у Евлампия Петровича двадцать клеток. А ведь он государственный деятель. Я люблю птичек. Ко мне на подоконник голуби прилетают, мы их всей семьей кормим. И вот вижу — у одной голубки связаны ноги ниткой. Ты бы посмотрел: ножки вспухли, по взъерошенным перьям видно, что страдает. Как же можно так относиться к птице, ну скажи мне, Сергей Константинович, разве это не варварство?! Что это за люди, черт возьми!

— Что же с этой голубкой стало? — нахмурившись, спросил Сверстников.

— Сосед заманил ее в квартиру, нитку срезал. А вот, заметь, все время у моих окон крутится, кормлю.

Вышли на улицу. Курочкин огляделся.

— Утром еще была слякоть, смотри, как все подсохло.

— Пора бы уже снегу быть, декабрь на дворе.

— Пожалуй, градусов пятнадцать будет.

Курочкин поднял воротник пальто.

После обеда Сверстников вернулся в редакцию. Он окинул взглядом свой кабинет. На стене висела копия с картины Шишкина «Утро в сосновом бору». «Мазня, надо же уметь так исказить оригинал!»

Сверстников, сел за стол, обтянутый зеленым сукном; на столе подняли хоботы две автоматические ручки, в углу виднелась белая кнопка звонка. Сверстников слегка ее нажал. Мигом открылась дверь — вошла девушка в строгом синем платье, высокая, с веселыми голубыми глазами. Сверстников уже знал своего секретаря Неллю.

— Слушаю вас, Сергей Константинович, — сказала она.

— Нелля, я нечаянно, если что, я и сам управлюсь, — проговорил Сверстников смущенно.

Нелля прищурилась.

— Вы — заместитель главного редактора. Ваше время надо беречь. Когда обедать соберетесь, скажите — вызову машину. Если в библиотеке книги взять, скажите — сбегаю. Если в театр билеты приобрести, скажите — приобрету. Письмо, телеграмму отправить — скажите…

— И думать вы тоже будете за меня? — усмехнувшись, спросил Сверстников.

Теперь растерялась Нелля, покраснела.

— Думать вы сами станете. Ничего, ко всему привыкнете, не стесняйтесь, звоните. Секретарь для этого и существует. Не могу же я только романы читать!

— Все ясно…

— То-то… — весело заключила разговор Нелля.

— Пора и за дело.

Сверстников углубился в чтение полос. Он с удовольствием прочитал статью о микроэлектронике, не особенно понял секреты дивных открытий и изобретений, но был поражен малым объемом машин и их удивительной мощью. Понравилась ему и статья о новом доильном аппарате. Но обе статьи не вмещались в полосу. Тогда он пригласил редактора промышленного отдела Селиванова и редактора сельскохозяйственного отдела Гундобина. Оба они одновременно вошли в кабинет. Селиванов — крепкий, приземистый человек, Гундобин — худенький, длинноволосый, с впалой грудью.

— Статьи интересные, но, видите, хвосты волочатся на полосах, одну бы надо снять, — сказал Сверстников.

— Никак нельзя, доильный аппарат уже в колхозах, а мы о нем слова не сказали, — раздраженно произнес Гундобин. — Решительно протестую.

Селиванов воскликнул:

— Статья о микроэлектронике уже третий месяц кочует из номера в номер. Неудобно перед автором.

Пришел Курочкин.

— Колдуете? — спросил он.

— Видите, какие хвосты, — ответил Сверстников.

Курочкин нагнулся к полосе:

— Да-а-а… Подвергнуть статьи операции и обе втиснуть в полосу.

— Я не буду этого делать! — воспротивился Гундобин.

— Лучше уж одну снять, — печально попросил Селиванов.

Курочкин красным карандашом размашисто написал: «Сократить!», нажал кнопку.

— Нелля, отнесите полосу в секретариат.

Гундобин и Селиванов понуро вышли из кабинета.

— Газета не роман, — сказал Курочкин вслед им и обратился к Сверстникову: — Действуй смелее. Возьми в руки красный карандаш — и раз, раз…

— А если ошибусь?

Курочкин ухмыльнулся.

— Трусам в газете делать нечего.

Сверстников подумал: «Страха нет, а робость вроде бы налицо. Все-таки быть заместителем главного редактора московской газеты дело новое». Работал он когда-то редактором районной газеты, а потом секретарем райкома комсомола, секретарем райкома партии, секретарем обкома партии по идеологическим вопросам. Пера он никогда не бросал — писал статьи, иногда очерки, взялся писать повесть — бросил, попробовал сочинять стихи — что-то получилось. Работать в большой столичной газете пришлось впервые. Вслух Сверстников сказал:

— Подучусь, постараюсь.

2

Декабрьское утро не поспевает за временем, уже восемь часов, а темно. Во всех комнатах квартиры Сергея Сверстникова горит свет.

— Тебе, Сережа, кофе со сливками или черный с лимоном?

Сергей Сверстников слышит этот вопрос чуть ли не каждый день, но отвечает на него, как на впервые заданный.

— Я предпочитаю черный с лимоном.

В столовой на окнах, на тумбочках и в подвесных пластмассовых горшочках цветы. Заботятся о них и Галя и Сергей.

Сейчас Сергей поливает их.

— Галя, иди сюда.

Галя подошла, положила руку на плечо Сергею. Он не без гордости сказал:

— Видишь! На улице снег, а фиалка зацвела. Уметь надо.

Он еще в июле посадил эту фиалку, с наступлением осени всегда ставил ее в такое место, чтобы каждый день цветок обогревало солнце. Старания Сергея увенчались успехом — на длинных ножках бойко поглядывали два синих цветочка. Начиная с марта и по январь в их квартире цветет то один, то другой цветок. Сергей и Галя ищут оригинальные растения, которые радовали бы в любой месяц года.

Галина пристально смотрит на мужа.

— Сережа, ты стал худеть.

— Показалось.

— С тех пор как ты стал работать в «Новой эре», сдал.

— Ты вроде бы тоже похудела. — Сергей берет в руки чашку с кофе.

— Я балерина, мне полнеть противопоказано.

— Скоро начну полнеть, вот только окопаюсь получше в «Новой эре»…

— Сережка, ты исхудаешь до костей, облысеешь, а полнеть не станешь.

Галина засмеялась. Улыбнулся лукаво и Сергей.

Сергей залпом выпил кофе, торопливо стал совать бумаги в портфель.

— Идешь в театр или будешь дома заниматься? — спросил Сергей.

— Дома буду.

Галя приподнялась на носочки, заглянула в серые глаза мужа. Сергей поцеловал ее.

Галя занимается танцами ежедневно по пять — семь часов, сотни раз повторяя один и тот же экзерсис. Магнитофон устает, а она нет — все крутит свои фуэте. Бывало, лента рвется, и тогда Галя кусает себе губу, но продолжает делать то же под воображаемую музыку. Когда считает, что готова выступить на сцене, танцует перед Сергеем. Раз Галина изменила правилу — не танцевала дома, пригласила Сергея в театр. Ей аплодировали, ее вызывали, но и она и Сергей знали, что это не вся Галина. Когда пришли домой, она стала танцевать, — все было другим, все! Она точно со стен, с потолка, с окон, с цветов брала краски и от избытка пригоршнями разбрасывала нежность, ласку, радость.

Сверстников вышел из дому и вспомнил, как познакомился с Галей. Приехал на озера Селигер отдохнуть. Бродил, бродил и сел на пень, родились строки стиха, и он стал записывать.

— Вы приехали сюда, чтобы писать?

— А что же делать? — Сверстников оглянулся, увидел девушку с русыми косами.

— Идти танцевать.

Сверстникову понравилась веселая девушка.

— Если не шутите, пожалуй, пойдемте.

Галя запела и с Сергеем закружилась в вальсе, ноги тонули в траве.

Провели весь день вместе, сели на пароход, и Сергей загрустил, стал записывать строки в блокнот.

— Покажите, что вы черкаете.

Сергей показал написанное. Галя прочитала:

Мне с тобою грустно расставаться,

Сам не понимаю почему… —

и взглянула на Сергея.

— Вон оно что… Значит, я не одинока…

Галя и Сергей смотрели на пенящуюся волну…

С тех пор минуло семнадцать лет.

3

Только Сверстников появился в редакции, как его стали атаковать редакторы отделов, авторы статей. В этот день он нуждался в помощи Нелли. Звонил сотрудникам, многих не оказывалось на месте, и Нелля их отыскивала. Как это ей удавалось — трудно сказать, но не позже чем через пять минут нужный работник был в его кабинете.

Сверстников спросил Неллю:

— Где вы так быстро отыскиваете их?

— Я их сквозь стену вижу, — смеясь, ответила Нелля.

Позвонил писатель Петр Телегин. Сверстников его давно знал.

— Вы хотите меня поссорить с Маминым-Сибиряком? Почему изуродовали мою статью?

— Вначале хоть бы поздоровался. В чем дело? — недоуменно спросил Сверстников.

— Как в чем дело? Ты что, свою газету не читаешь?

Сверстников сегодняшней газеты не читал, пообещал прочесть и позвонить Телегину. Как только взглянул — все понял: статья была сильно сокращена. Стал читать. Это уже был не Мамин-Сибиряк, а какой-то другой, малозаметный и бледный писатель, это уже был не воин. А вот это? Убрали абзац о том, что Мамин-Сибиряк не краевой, а всероссийский писатель.

— Нелля, пригласите ко мне Вяткину, — сказал Сверстников.

Вяткина Валерия Вячеславовна — давний работник газеты. В редакции ее зовут «Три В». Отец Валерии Вячеславовны, в прошлом сотрудник министерства иностранных дел царского правительства, после Октябрьской революции служил в советском посольстве в Лондоне, а затем в Вашингтоне. Здесь родилась у него дочь, которую назвали Валерией.

Вернулся Вяткин на родину после войны. Дочь его продолжала учение в восьмом классе. В Москве она окончила десятилетку и театральный институт. Валерия старательно изучала науки, чего не понимала, пыталась запомнить, и это ей удавалось. Она еще и ныне рассказывает, как ей на выпускном экзамене был задан вопрос: «Есть ли бог?» Она ответила: «Не знаю». Экзаменатор заметил: «Как же так, вы имели хорошие отметки по атеизму?» Валерия не смутилась: «Отметки мне выводили за то, что я знала, как говорили о боге Фейербах и Маркс, Энгельс и Ленин, моего мнения не спрашивали».

Русский язык она знала превосходно — дома говорили и на русском и на английском языках, читали и русские и английские книги.

Сверстников долго ждал Вяткину. Он негодовал и намеревался «всыпать» ей за вольное и бестактное обращение со статьей Телегина о Мамине-Сибиряке. Когда вошла Вяткина, Сверстников сердито спросил ее:

— Как это получилось со статьей Телегина?

— Что?

Вяткина удобно села в кресло, энергично втянула дым от папиросы и выдула его довольно красиво на Сверстникова. Он ладонью отогнал дым в сторону. Вяткина мило улыбнулась — на правой щеке образовалась симпатичная ямочка.

— Вы не курите? — спросила она.

— Лет пять как бросил, того и вам желаю, — пробурчал. Сверстников.

— Пробовала, не выходит. — Вяткина перекатила папиросу из одного угла рта в другой.

— Это же не он писал, — снова пробурчал Сверстников.

— Это вы о Телегине? — Вяткина пожала плечами. — Разве вы забыли, что завизировали статью?

«Да… Теперь сам на себя и пеняй», — подумал Сверстников, вспомнив, что завизировал, не читая, гранки статьи.

— Но ведь в оригинале все было по-другому.

— Между оригиналом и гранками бывает расстояние, как между небом и землей.

— Это почему же?

— Приходится сокращать материал, чтобы все уместилось на полосе.

— Я подумал, что вы сокращали со смыслом.

— И как это вам в голову могло прийти!

Вяткина выдула дым в сторону Сверстникова явно из озорства. Сверстников засмеялся.

— Поиграть захотелось, да?

— А чего дуться-то. — Вяткина улыбалась, ямочка на щеке вздрагивала и замирала. — Я свободна?

— Да.

Проводив Вяткину долгим испытующим взглядом, Сверстников покачал головой: «Хлопать ушами нельзя, вот ведь как подцепила — ее не осудишь, и себя не оправдаешь».

Редакционная жизнь захватила Сверстникова — ему нравился ее бойко бьющийся пульс. В редакцию текли все новости мира, радостные и печальные, и все требовали себе места на газетных полосах. Надо что-то прокомментировать, подать реплику, откликнуться статьей. И все это надо делать быстро, точно. Сверстников с уважением брал в руки еще мокрые гранки, пахнущий краской свежий номер газеты, с интересом читал письма рабочих и сельских корреспондентов. Он чувствовал, что ему не хватает дня для множества навалившихся на него редакционных дел.

На столе лежали телеграммы ТАСС. Перебирая их, Сверстников думал: «Мир живет в огне страстей. В странах Америки и Европы бастуют рабочие, в Африке и Азии народы борются за свою независимость и свободу, стреляют пулеметы и автоматы, рвутся гранаты, бомбы, льется кровь, томятся в тюрьмах коммунисты, последний раз сверкают ненавистью к поработителям глаза патриотов, приговоренных к смерти судом империалистов. А в это время ротационные машины печатают листы книг, журналов, газет, оповещающих человечество о классовом мире, народном капитализме, исчезнувшем империализме. Идеологи монополий и банков усыпляют человечество, а оно не усыпляется, негодует, страдает и борется».

Перед глазами короткая телеграмма о судьбе Тариты. Она снималась в фильме Голливуда, выказала незаурядные способности. Фильм вышел на экраны, а Тарита снова вернулась в отель работать судомойкой на кухне. О ней, о судомойке Тарите, американские газеты писали: «Просто удивительно! Как только кинокамеры начали работать, Тарита преобразилась, став олицетворением жизни. Ее улыбка была очаровательнейшей из всех, которые мы когда-либо видели, ее глаза были наивыразительнейшими».

Сверстников вспомнил куст сирени, который он видел в ноябре. Стояла теплая погода, сирень, защищенная от ветра, обласканная солнцем, выпустила листочки. Казалось, эта сирень удивленно смотрела на свою красоту и грустила, что ее подруги так голы. Но вот грянул мороз, листья сирени свернулись, увяли и висели на кусте, как лохмотья.

4

Было уже поздно. Сверстников неторопливо просматривал почту.

— Р-р-разрешите, — закрывая за собой дверь, заикаясь, проговорил высокий, худой юноша. — Д-давайте знакомиться. Васильев.

Сверстников еще не видел Васильева.

— Мне много говорили о вас, — сказал Сверстников.

— У-уже успели. Т-такой, с-сякой, конечно!

— Людей красят дела. — Сверстников улыбнулся.

— Р-раз дела, п-пойдемте ко мне в к-комнату, я вам к-кое-что покажу.

В небольшой комнате Васильева около стен стояли длинные, узкие столы, на них несколько макетов электростанций, использующих прибой морской волны, множество радиоприемников со спичечную коробку, модели каких-то удивительных прокатных станов, валы, шатуны. Принесли их Васильеву изобретатели. Он всех выслушивал, пытливо расспрашивал, записывал адреса и телефоны тех, к кому изобретатели обращались. За дельные изобретения начинал войну: звонил по телефону, ездил в командировки, упрашивал и ругался, выступал в газете. Статьи его жгли бюрократов, как раскаленные угли. Промышленность немалым обязана спецкору Николаю Васильеву — десятки изобретений, больших и малых, внедрены благодаря его энергии.

— Интересно. Самую неуемную фантазию нельзя гасить. Знания наши всегда относительны. То, что сегодня кажется плодом воображения, завтра может стать научным открытием. Надо быть очень прозорливым, чтобы выделить научную догадку. Кибернетику хоронили беспросветные догматики…

Васильев согласно кивнул головой.

— П-прошу вас, — сказал он, — почитайте. Вот уж неделю г-готовая статья л-лежит у Курочкина, а потом скажет: «у-устарела».

Сверстников взглшул на гранку и прочитал заголовок: «Откровенность».

— А что говорит Курочкин?

— Я р-рассказываю об одном секретаре парторганизации, к-который случайно з-занимает этот пост. Курочкин сомневается: «Как это мы выступим п-против секретаря парторганизации? Секретарь парторганизации — и вдруг склочник. Что-то тут не так, разобрался ли ты в деле?» — с-спрашивает он.

— Хорошо, я прочту.

Они вместе вышли из комнаты. Сверстников увидел Неллю.

— Вы еще здесь? Рабочий день давно уже кончился.

— Это она м-меня ждет — м-мы в к-кино идем.

Васильев взял Неллю под руку. Нелля покраснела.

— Счастливого пути.

Сверстников прочитал корреспонденцию Васильева. Она его взволновала искренностью, озабоченностью и совершенно новым освещением темы.

Васильев рассказал в статье, как рассматривалось персональное дело коммуниста Кириленко в парторганизации больницы города Широкова.

К поездке в город Широков Васильев готовился тщательно, беседовал с товарищами из Министерства здравоохранения, встречался с хирургами, внимательно прочитал письма секретаря парторганизации широковской районной больницы Гусева. Автор писем рассказывал, что с некоторых пор больницу возглавляет бюрократ, отменный чиновник Кириленко, он попирает все демократические начала, душит критику, устраивает гонения на неугодных ему людей, «зажимает рот даже мне, секретарю парторганизации. Парторганизация не в состоянии справиться с ним, ему покровительствуют местные власти».

Николай Васильев любил ездить по стране, возвращался из командировок веселый, свежий. Он любил и дни подготовки к отъезду, мысленно представлял себе людей, с которыми встретится, пытался предугадать их жизнь, их характеры… И теперь, когда перед ним лежало три письма секретаря парторганизации Гусева, он видел Кириленко, главного врача больницы: надменного, с холодным блеском нагловатых глаз. Васильев вчитывался в письма, и ему все больше не нравился Кириленко. Да и мог ли такой человек понравиться: сухой, грубый… «Вот хирург Чачин, — читал он в письме, — работающий у нас десять лет, человек общительный, приветливый, чуткий. Кириленко невзлюбил его за то, что заслоняет своей обаятельностью фигуру главного врача».

Васильев приехал в Широкое вечером и пошел на партийное собрание.

…Собрание проходит в небольшой комнате. Васильев сидит в заднем ряду и смотрит на Кириленко. Он оказался совсем другим: лоб высокий, глаза горячие, подбородок энергичный, упрямый. Где-то он уже видел такое лицо. Где? А-а, в мастерской художника Зорина. «Что же вы его не выставляете на обозрение народа?» Зорин улыбнулся: «Он еще живой». Тогда Васильев воскликнул: «Еще живой! К сожалению, в-верно».

«Живой», — вспомнил Васильев. Перед ним Кириленко — волевой, властный. О, этот растолкает всех, а проберется к цели, он растопчет милого, доброго Чачина, только дай ему волю. Васильев поглядывал на беззащитного, безоружного Чачина, и ему хотелось встать рядом с ним и защитить его от Кириленко.

Собрание разбирало дело Кириленко о зажиме критики. Секретарь парторганизации Гусев говорил:

— Кириленко не все рассказал, он не откровенен, он нам не открывает своих побуждений…

Вслед за Гусевым выступила врач Заикина.

— Кириленко, вам надо набраться мужества и хоть раз быть откровенным. Товарищ Гусев внес предложение объявить Кириленко выговор с занесением в личное дело. Я не согласна. Гусев либерал. Я предлагаю объявить Кириленко строгий выговор с занесением в личное дело. А может быть, исключить из партии.

К трибуне застенчиво прошел Чачин. Он не сразу начал говорить, присмотрелся к сидящим в комнате, в президиуме, на секунду остановил взгляд на Кириленко.

— Очень тяжело судить коллегу… Но что поделаешь — приходится. — Чачин потупил взгляд. — Да, приходится, приходится ради здоровья коллектива, ради успехов его деятельности. Исключить из партии предлагает Заикина. Можно подумать и об этом. Кириленко груб, не хочется этого слова употреблять, но придется — деспотичен. Не раз во время операции Кириленко выгонял сестер и врачей только за одно неверное действие. Сколько слез ими пролито!.. Хирург отсекает больное место. Заикина предлагает отсечь Кириленко. Что ж, стоит об этом подумать. Мы слушали Кириленко. Он один идет в ногу, а вся рота сбилась с ноги. Мы-то ведь не на луне живем и видим, как Кириленко травит уважаемого нами Гусева: он ему бросил обвинение в растранжиривании народного добра. Действительно, когда Гусев был главным врачом, лес, завезенный на строительство больницы, погнил, но ведь не было денег, чтобы продолжать строительство… Деньги на строительство были списаны районными властями. А как хитро обставляет дело: при нем, при Кириленко, построено то-то. Действительно, построено много за последние годы. А мы где были? Что, мы сидели сложа руки? Все, что сделано, — это труд коллектива. Вам, Кириленко, надо признаться во всем — в грубости, недостойной гражданина нашей страны, в насаждении культа своей личности. Мы требуем…

Вбежал дежурный врач:

— Пролом черепа, товарищ Чачин, на операцию!

Чачин стоял на трибуне, не шелохнувшись. Кириленко спокойно прошел к двери, сказал:

— Прошу прервать собрание, продолжим после операции.

Кириленко скрылся за дверью. За ним выбежали сестры и не торопясь вышел Чачин. Чачин сегодня дежурный хирург, он не должен волноваться.

В комнате тишина, громко тикают настенные часы, за окнами бесится вьюга, бросает охапки снега в стекла окон, стучит листом железа на крыше. Васильев вглядывается в сгорбленные спины сидящих. «Что делается там, в хирургической? Как ведет себя Кириленко, не дрожат ли руки у Чачина? Не коснулся ли скальпель мозга, не оборвет ли он жизнь человека?»

Васильев связывает в один узел письма в редакцию, это собрание, людей в операционной, хочет все просмотреть, как кинокартину, но не может, пока не может…

Через два часа все собрались. Чачин отказался от продолжения речи.

Поднялась хирург Киселева. Чачин ухмыльнулся.

— Все требуют от Кириленко признаться в чем-то. Но ведь мы его знаем, он ведь перед нами как на ладони. Чего же мы еще хотим от него? Лежал у нас в больнице прокурор, он говорил мне, что, когда перед тобой преступник, думай, что он чист, как слеза… А мы считаем: нет, ты хуже того, какого мы знаем, хуже… Не думаете ли вы, что этим мы рвем узы товарищества, братства? Почему мы должны требовать от коммуниста наговаривать на себя? Это от старого идет.

Васильев подумал: «Верно, воспитывалось недоверие коммуниста к коммунисту и, когда обсуждали проступок кого-либо, старались как можно больше сказать плохого о нем».

Васильев вздрогнул, когда Заикина выкрикнула:

— К делу! Ближе к делу!

Киселева будто и не слышала реплики.

— Я работаю здесь уже пятнадцать лет, видела многих главных врачей. Кириленко из них самый деятельный, самый строгий и самый человечный.

Чачин крикнул:

— Перестаньте хоть здесь подхалимничать!

Киселева резким движением сняла косынку, обнажив седую голову.

— Я плакала, не раз плакала, когда меня Кириленко выгонял из операционной… Ну и что же, раз я… — Киселева подыскивала слово, но решительно махнула рукой, — растяпа, что ли… Товарищ Чачин, меня не запугать обидными словами. Я была там, где стреляли, — долг не позволял мне прятаться…

Слезы покатились по лицу Киселевой.

— Разжалобить нас хотите? — Чачин пригладил и без того гладко зачесанные волосы.

Сидящих в комнате будто кто-то качнул — они почти все повернулись к Чачину. «Что-то произошло», — подумал Васильев.

Поднялся зубной врач Березин. Никто не помнит, чтобы он когда-либо выступал. Его бас заполнил комнату.

— Сегодня на повестке должно быть персональное дело не Кириленко, а Гусева. Был он у нас в районе десять лет заведующим райздравом, пять — главным врачом, а что сделал? Пятистенный дом себе построил, там, я вижу, бревна и доски с нашего двора.

— Вот что произошло, — заговорила сестра Крапивина тоже с места. — Операцию делал Кириленко, Чачин не решился, он был ассистентом, многое делал не в лад с хирургом. Я видела, как градом катился пот по лицу Кириленко, он не выдержал, выкрикнул: «Киселеву ко мне!» Видели бы вы, как они хорошо работали! Операция была тяжелая…

Кириленко сидел, прислонившись спиной к стене, лицо его было усталым, мягким и довольным.

…Партийное собрание, сообщал в статье Николай Васильев, оставило персональное дело Кириленко открытым, образовало комиссию для изучения обвинений, предъявленных коммунисту Гусеву. Васильев переговорил с десятками работников больницы, побывал в районных организациях, беседовал с Гусевым, с Кириленко, с Чачиным и уехал, когда уже было ему все ясно.

Кириленко строг, он действительно «прижимал» Гусева за плохую работу и откровенно высказал ему свое отношение к нему: «За срыв строительства больницы вас надо бы судить». Он раз или два отстранял от операции Чачина за невнимательность: «Хирург он был трусливый». С этого все и началось. Гусев и Чачин, как показалось Васильеву, придирались к каждой мелочи и намеревались изгнать Кириленко из больницы.

Сергей Сверстников отложил корреспонденцию Николая Васильева в сторону.

— Д-д-да… Теперь честного человека не дадут оклеветать. Что же Курочкина смущает в этой статье?

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Телефоны редакции газеты «Новая эра» работают с бо́льшей нагрузкой, чем обычно. Поступают новогодние новости о досрочном завершении годового плана, поздравления.

«Под новый год не дадут работать», — подумал Сверстников. Тут же снова зазвонил телефон.

— Слушаю… — Поздравлял товарищ из правления Союза композиторов. — Спасибо, вас тоже поздравляю и желаю в новом году новых хороших опер и песен… Что, что? Хаманэ? А кто он такой? Критик?.. Вспоминаю. За меня попросите извинения у Хаманэ…

Перевод статьи японского музыкального критика Гиндзи Хаманэ Сверстников прочитал почти месяц назад и направил в отдел литературы и искусства для подготовки в печать, а потом забыл об этом материале. «Вот и работенку подкинули».

Сверстников вызвал редактора отдела Вяткину.

— Где статья Хаманэ? — спросил он.

— Хаманэ? — Вяткина вопросительно подняла брови. — А-а-а, это токийский музыкальный критик? Сдала в архив.

— Почему?

— Почему? — Вяткина недоуменно пожала плечами. — Нельзя такую статью печатать, в ней высказываются довольно архаичные мысли.

Сверстников вспомнил, что ему статья чем-то понравилась.

— Разыщите, пожалуйста, статью, почитаем еще разок.

— Что же, сейчас откопаем, — вяло проговорила Вяткина и не торопясь вышла. «И чего это ему взбрело в голову читать статью Хаманэ? Может быть, есть дипломатические соображения?..»

Через некоторое время она вернулась в кабинет Сверстникова.

— Вот. — И Вяткина села в кресло, закурила.

Сверстников внимательно прочитал статью.

— Хорошая статья и по духу и по форме! Что же вас смутило?

Вяткина ответила не задумываясь:

— Разве вы не заметили? Музыка ставится в прямую связь с классовой борьбой…

Сверстников еще раз перечитал статью: «Из абстрактного комбинирования звуков, полностью лишенного национальной специфики и оторванного от традиций, не может получиться шедевр, способный тронуть сердце народа»… «но это нужно буржуазии»… «это нужно американскому империализму»… «Победа абстракционизма — смерть национальной музыки»… «Пролетариат — вот кто хранитель и создатель современной японской музыки»…

— Вроде бы все на месте. Пролетариат Японии, несомненно, самый прогрессивный класс социального развития, думаю, и культуры страны, достойный наследник японской культуры. Так это и у нас.

Вяткина спросила Сверстникова:

— А вы читали статью Камнева? Как он талантливо высмеивает тех, кто считает, что от цены на кирпич зависит мировоззрение героев!

— Если бы этот Камнев, — сказал Сверстников, — производил кирпич и потерпел крах на рынке, он понял бы, в какой связи находится сознание и живот! На баррикады выходят не только с оружием, но и с музыкой.

— Под вальс стреляют, — Вяткина засмеялась.

Сверстников искоса посмотрел на Вяткину: «Зубастая».

— С «Марсельезой» люди сильнее. Я только что прочитал стихи французского поэта Жака Превера «Под открытым небом». Знаете этого поэта?

— Я ведь французский слабо знаю.

— Скромничаете.

— Это вы свободно говорите по-английски и по-французски, а я только на английском — это почти мой родной язык.

— Послушайте, как эти стихи звучат на французском, в переводе на русский уже многое будет потеряно.

На бульвар Вожирар меня случай привел, и младенца увидел я там.

Он в коробке для обуви спал под кривым фонарем.

Спал он тихо (ах, прелесть!), так крепко он спал (о, кошмар!).

Спал последним он сном.

Вот счастливец, попавший тайком на бульвар Вожирар!

День за днем, ночь за ночью

Под небом открытым,

Под чистыми звездами

Жизнь я веду.

Где они, эти чистые звезды?

Не знаю.

Не видят их те, кто попал в беду.

День за днем, ночь за ночью

Под небом открытым —

Вот так мне приходится жить.

Это — странное небо и грустная жизнь,

Очень грустная жизнь.

Вяткина сразу же почувствовала музыкальность стиха Превера, будто наяву увидев коробку для обуви и в ней мертвого младенца, вздрогнула. Сверстников смотрел на встревоженное лицо Вяткиной. В памяти она повторяла: «Где они, эти чистые звезды?.. Не видят их те, кто попал в беду».

Сверстников прервал молчание.

— Я понимаю сложность мышления, восприятия жизни, понимаю, что жизнь в искусство входит не как простой фотографический отпечаток, но именно она, жизнь, велит художнику.

Вяткина улыбнулась.

— Значит, художник ее раб?

— Нет, подлинный художник ее творец, он ведет людей от рабства к свободе… Статью Хаманэ надо печатать, сдавайте в набор.

Услышав повелительный тон в голосе Сверстникова, Вяткина вспылила:

— Почему вы решаете это единолично?

— Статью Хаманэ отправили в архив, конечно, демократическим способом?

Вяткина покраснела, не ответив Сверстникову, ушла. У себя в комнате она подумала: «Разнервничалась, уйти бы молча — и все». Вяткина взяла в руки автоматическую ручку, ей хотелось вычеркнуть фразу, понравившуюся Сверстникову. «Не буду, пусть идет так в набор».

Сверстников быстро ходил по кабинету. «Такую статью в архив! Японский музыковед, беспартийный, пишет, как марксист, и это не радует Вяткину. Удивительно!»

Вошел Николай Васильев.

— В-вы чем-то в-взволнованы? — спросил он.

— Угадали, волнуюсь, больше — встревожен. — Сверстников рассказал историю со статьей Хаманэ.

— С-ставьте статью на обсуждение к-коллектива редакции. Вы у-увадите, как это полезно.

— Разве обсуждают в коллективе статьи?

— Нет, но в-ведь можно.

— Действительно, можно… Пожалуй, зайду к Вяткиной… Надо показать ей, что я не в обиде на нее.

— Это т-тоже полезно.

Сверстников постучал в дверь.

— Войдите… — услышал он голос Вяткиной.

Вошел.

— Вы? — удивленно спросила она.

— Я, — весело проговорил Сверстников.

— Статью Хаманэ я отправила в набор.

— Хорошо.

Вяткина в редакции, как говорят шутники, с доисторических времен, вначале работала литературным сотрудником, затем старшим, а когда появился Курочкин, — заместителем редактора отдела, а потом и редактором. Вяткина любит балет. Стены ее кабинета увешаны фотографиями скульптур Янсон-Манизер. Сверстников посмотрел на романтическую Тио Хоа в исполнении Галины Улановой, на порывистую и натянутую, как струна, полную дразнящей неги и страсти «персиянку» — Майю Плисецкую.

— Я люблю скульптуры Янсон-Манизер. Никому еще до нее не удавалось с такой силой запечатлеть могущество русского балета.

Сверстников перевернул лист бумаги, лежавший на столе.

— Голубь Пикассо. А это что? Пружина, что ли, нарисована?

Вяткина смутилась:

— Это, это так себе…

Сверстников понимающе кивнул головой: тоже «произведение искусства». «Пружина», действительно, называлась произведением искусства, она тоже висела долгое время на этой стене, пока к Вяткиной не заглянул Николай Васильев. Он так же пристально и неторопливо рассматривал каждую фотографию скульптур Янсон-Манизер, как сейчас Сверстников, а когда глаза его остановились на прыгающей пружине, значительно сказал: «П-п-превосходно!» — «Вам нравится?» — обрадованно воскликнула Вяткина. «К-как же! Эта картина не сковывает мысль. Я могу думать, что это изображено у-уставшее земное ч-человечество. Вот оно собрало силы и рванулось в космос, к новым мирам, в поиск счастья». Вяткина не удержалась: «Я и не подозревала: вы тонкий мыслитель!» Васильев улыбнулся. «А м-можно подумать так: д-добродетель, терпевшая всякие муки, вдруг сказала: «Б-баста, я свободна!», и в-выпрямляется, крушит все, к-кругом только щепки летят». — «Вы прекрасно понимаете своего сверстника». Васильев умолк и долго сосредоточенно смотрел на рисунок. «И н-на змею похожа… Хотите я вам шепну сущую п-правду об этой картине?» — «Шепните». Вяткина наклонила голову в сторону Васильева. «Знаете, что это? Это р-ржавая пружина от истлевшего д-дивана».

С тех пор Вяткина не всякому показывала прыгающую пружину, не хотела она ее показывать и Сверстникову.

Сверстников, держа в руке лист бумаги с изображением прыгающей пружины, говорил:

— Кандинский, Малевич, ну что же, в истории искусства и они есть…

Сверстников отвел взгляд от прыгающей пружины, пожал руку Вяткиной.

— Заблуждение… Болезнь обновляющегося века.

— Сергей Константинович! — тревожно позвала Вяткина, но Сверстников, должно быть, не услышал ее: дверь за ним закрылась.

Вяткина закурила… «Как трудно с этим человеком, как с ним сложно!» Она взглянула на часы и вскрикнула: «Боже мой, я опаздываю!»

2

Валерия Вяткина пришла на вечеринку к скульптору Зименко с опозданием. Ей помог раздеться ее друг поэт Алексей Красиков. Она бросила на руку ему пальто, Зименко подала шляпу.

— Какая прическа! — воскликнул Зименко.

Окинув взглядом гибкую фигуру Вяткиной, Алексей Красиков сказал:

— Опять другая!

Вяткина смутилась, ей показалось, что над нею смеются. Собираясь на вечеринку, она надела первое попавшееся под руку платье, нацепила какие-то серьги, причесаться толком не смогла. Вяткина потихоньку удалилась, посмотрелась в зеркало и поняла, что она действительно «опять другая».

Сегодня у скульптора Зименко друзья собрались по случаю окончания работы над скульптурой «Беременная».

Поэт Алексей Красиков прочитал стихи. Вяткина процитировала его:

— «Как странно, кажется, я вас люблю…» — это так неожиданно сказано.

Валерия сидела рядом с писателем Лушкиным — милым старичком. Он поддержал Вяткину.

— Справедливы ваши слова: Алексей Красиков очень даровит.

Зименко пригласил осмотреть «Беременную». Гости смотрели на скульптуру и молчали. Красиков, мастер на экспромты, рассеял тишину:

— К чему стремится мать, когда в ее утробе ребенок? К рождению нового. Она вся уходит в это рождение нового. Совершенно закономерно, что живот занимает центральное место, мы не видим или почти не видим лица, рук, ног беременной…

На Валерию смотрело опухшее, с расплывшимися чертами лицо. «И это — счастье материнства?.. — Дрожь пробежала по ее телу. — Нет, я не стану матерью!»

Друзья жали руки Зименко. Безвольно подала свою руку и Вяткина.

— К столу! — пригласил Зименко.

Зазвенел мелодично хрусталь, заблестели, заискрились глаза друзей, они улыбались и шутили. От коньяка стало тепло и весело.

Лушкин быстро пьянел. Он знал за собой эту слабость и решил высказаться, пока не одолел его Бахус.

— Имя Зименко засияет в истории… У меня свое восприятие. И в поэзии также. Что такое солнце? Раскаленная сковорода! Почему это не поэтично? Что такое лицо? Оно мне кажется пуговицей.

Все решили, что это самый подходящий момент для тоста и хором провозгласили:

— За Лушкина!

Алексей Красиков громко сказал:

— Валерия Вячеславна, мы гордимся выступлениями вашей газеты. Статья Зименко нас радует. Вы наша надежда. За нашу Валерию! — Красиков поцеловал ей руку.

Только одна Вяткина знала, как дорого ей стоило напечатать статью Зименко в «Новой эре». Она даже Алексею Красикову об этом не рассказывала.

Вяткина считала статью Зименко очень значительной. Курочкин вначале колебался — печатать статью или нет, но Вяткина его уговорила. На очередной летучке Вяткина заявила: «Зименко глубок и смел. Он с присущей ему даровитостью раскрывает проблемы нашего искусства».

Николай Васильев, одобрительно посматривая на Курочкина, заговорил: «Послушать Вяткину, так заслуга в напечатании этой статьи принадлежит только ей. А Курочкин Михаил Федорович вроде бы при сем присутствовал. Статья, я думаю, привлечет внимание. Она призывает учить зрителя высоко ценить произведения живописи, на которых люди, звери, деревья, цветы отдаленно напоминают живую природу. Сразу видно, что художники не копиисты. Я был бы наивен, если бы отметил только это достоинство статьи. Валерия Вячеславна, правильно ли я понимаю, на мой взгляд, его эстетические гипотезы простираются дальше этого ограниченного статута искусства?» — «Конечно!» — «Я так и понял. Когда будут усвоены идеи Зименко… Я забежал вперед, извините… Народ, массы сами не могут усвоить этих идей, их надо им вдалбливать. Каким способом — из статьи не ясно… Но это деталь… А вот, когда эти массы усвоят идеи Зименко, они сами будут творить необыкновенное… Чем сейчас эти массы заняты? Выпускают, как теперь говорят, красивые автомобили и тракторы, не уроды ботинки, хорошие в носке и приятные на вид костюмы. А вот когда массы усвоят идеи Зименко, они откажутся от этих несовершенных трудов и станут выпускать автомобили, передняя часть которых представит сочетание голов носорога и кабана, кузов — двугорбого верблюда. И опять-таки только на первом этапе. Когда эти массы станут интеллектуальными личностями, они будут творить не похожее ни на что реальное. В это время заблудшее искусство отойдет от изображения действительности, невоспитанное в прошлом человечество прозреет и склонит свои колени перед теми, кого оно отвергало».

Курочкин сердито одернул Васильева: «О серьезных вещах надо говорить серьезно». Николай Васильев доброжелательно посмотрел на него. «Правильно, Михаил Федорович, о серьезных вещах надо писать серьезно. Зименко и художники, которых он сердечно поддерживает, освобождаются лишь от традиций, которые их обязывают серьезно трудиться», — под дружный хохот сотрудников закончил свою речь Васильев.

Вяткина подала реплику: «Вы скоморох, вот что самое главное». — «Я скоморох? Вы шутите, я хотел провозгласить лозунг: «Вперед к изобразительному творчеству первобытных», но воздержался. Зименко и вы шагнули в безвременье».

3

Сотрудники редакции газеты «Новая эра» собрались на очередную летучку. В зале шумно, Курочкин постучал карандашом по графину.

— К порядку, к порядку! — прокричал он. В зале установилась тишина. — Надо развивать демократические начала в редакции. Вот мы, как только представился случай, вносим на обсуждение коллектива статью иностранного автора, японского музыковеда Гиндзи Хаманэ. Сергей Константинович, вам слово.

Сверстников хотел было изложить свою точку зрения, но передумал.

— Товарищ Вяткина пусть скажет.

— А мне думалось, с итога начнем, — проговорил Курочкин, — с черты, которую вы подвели. Мне рассказывали, что вы приказали ее печатать… — Немного помолчав, сказал: — Вяткина так Вяткина.

Вяткина не ожидала, что статью Хаманэ станут обсуждать в коллективе редакции, и не скрыла своего возмущения поступком Сверстникова: «Как будто ему было недостаточно, что со мной переговорил».

— Сверстников командует, — выпалила Вяткина.

Послышалась реплика:

— Суть дела излагай.

Всем нравилось, что статья поставлена на обсуждение коллектива.

— Вы читали статью, — нервно говорила Вяткина. — Неужели мы будем в газете проповедовать вульгарный социологизм! Слава богу, мы научились тонко мыслить…

Поднялся шум.

— Тише, тише же! — Вяткина пыталась утихомирить присутствующих.

Настойчиво призывал к порядку и Курочкин:

— Не шумите, не шумите!

Курочкин почувствовал, что управлять летучкой сегодня трудно.

— Что ты… чушь какую несешь?! — сердито проговорил он, обращаясь к Вяткиной.

Реплика достигла цели — все успокоились. Растерянно смотрела на Курочкина Вяткина. Она хотела выкрикнуть: «Ведь на статье твоя виза, там твоя маленькая «К»!», но не могла и слова вымолвить — волнение перехватило дыхание. «Курочкин, конечно, забыл, что дал согласие не печатать статью Хаманэ».

— Садись, — уже спокойно проговорил Курочкин.

Работники редакции говорили, что в Японии ведут бой классы, сражается и музыка, прогрессивное и консервативное в ней.

Вяткина, считавшая себя непререкаемым авторитетом в искусстве, вдруг обнаружила, что ее товарищи знают и любят музыку, разбираются в ней. Вяткина расстроилась: все сотрудники редакции одобрили статью японского музыкального критика.

— Глубже надо изучать проблемы и лучше писать. — Сказав это, Курочкин хотел было закрыть летучку, но увидел поднятую высоко руку Васильева. — Чего ты?

— Слово прошу.

Васильев занял надлежащую позицию для выступления — он видел Курочкина. У Васильева лирический бас, от этого речь его певучая.

— Товарищ Курочкин всегда нам говорит, что мы не т-так пишем, с-советует писать по-другому. Но как? Если бы я взялся за передовую, мне было бы легче: Михаил Федорович нам часто п-преподает пример. Следуя его испытанному пути, я бы н-написал, что означенной проблеме мы раньше и теперь придаем огромное значение. Дальше я бы сказал: «Но проблема ныне созрела». Виноват, так как в прошлом году в передовой писалось: «Проблема ныне созрела», я бы так сформулировал мысль: «Проблема ныне особенно созрела», в будущем году можно будет написать уже «гигантски созрела». В заключение я призываю читателей «приковать внимание, напрячь силы, засучить рукава». Последний абзац, конечно, лучезарный: «Нет сомнения, проблема будет решена в кратчайший срок». Но нам-то приходится писать статьи и очерки. Товарищ Кур-рочкин, нап-пишите что-нибудь. Дайте нам обр-разец того, как писать. Мы готовы следовать в-вашему примеру.

Посматривая исподлобья на Николая Васильева, Курочкин думал: «Артист, вот артист. Ишь ты, состроил наивное лицо, простодушную улыбку, вроде бы недоумевает: «Как это до сих пор не дошли до мысли, что надо написать образец статьи, очерка, корреспонденции, фельетона — и все будут так писать». Как доверчиво он на меня смотрит, будто уверен, что завтра заместитель главного выдаст «шедевр»…»

— Не думаешь ли ты, товарищ Васильев, что я буду за тебя статьи писать, а ты гонорар получать?

По этой реплике Васильев понял, что Курочкин исчерпал свое терпение, и стал еще собраннее.

— Нет, за меня п-писать не надо, вы п-публикуйте то, что я пишу, прекратите молчаливую войну против меня. Вы мне мстите за критику.

До такого жгучего разговора на летучках еще не доходило.

Курочкин сегодня почему-то не смог держать себя в руках, его нервы шалили. «Хорошо Васильеву болтать, — думал он. — Мне надо все гранки прочитать, побыть на десятке заседаний и совещаний».

— Вы клевещете! — выкрикнул Курочкин. — Мы посмотрим, на что вы способны.

Сверстников остановил Курочкина:

— Ты говоришь, что мы посмотрим, что пишет Васильев. Кто это «мы»? Мне нравится, как он пишет!

— Товарищ Сверстников, мы с тобой можем об этом поговорить, помимо летучки.

— Почему же не здесь? Васильев хороший журналист, и я, например, готов учиться у него.

Курочкин явно сердился:

— Тебе, поэту, здесь есть у кого поучиться. Статьи писать — не стихи латать. — В зале раздался смех. Курочкину это понравилось, он и сам засмеялся. — Думаю, школа газеты «Новая эра» бесследно для тебя не пройдет! — весело закончил он.

Одни сотрудники хмурились, другие с интересом слушали, третьи ухмылялись, но все думали об одном: баталия между Курочкиным и Сверстниковым началась.

В спор вмешался Коробов Яков Васильевич, секретарь партбюро, редактор отдела пропаганды марксизма-ленинизма.

— Спокойнее, спокойнее, Михаил Федорович. Я познакомился с последней статьей Васильева «Откровенность», думаю, ее надо печатать.

— Я тоже ее читал — она бьет по остаткам культа личности, — подтвердил Сверстников.

— Я так же думаю, — согласился Коробов. — Я давно наблюдаю за Васильевым — это хороший коммунист, человек дела. Вспомните, мы его посылали на целину — он неделю работал на току со всеми наравне. И какой материал привез! Вспомните, мы его посылали за очерком в милицию — он вместе с милиционерами участвовал в ликвидации банды воров. Такие корреспонденты, как Васильев, во время войны вместе с солдатами шли в атаки.

Раздались аплодисменты.

— Черт знает, — улыбаясь, сказал Курочкин, подумав, что на летучках до сих пор не аплодировали. — Может быть, я ошибся, что не печатаем «Откровенность», может быть. Раз коллективное мнение «за», я тоже «за». Мнение коллектива превыше всего. — Курочкин прикинул: «Коробов друг Невского, того и гляди пойдет к нему ябедничать и тот даст указание печатать».

Когда-то Яков Коробов предстал перед Невским, уже редактором железнодорожной газеты. В кабинет вошел он худеньким мальчишкой, в плаще, серой кепке, в туфлях. Одна туфля была перевязана бечевкой, носок ее выглядел, как ощеренная пасть щуки. Под плащом виднелась поношенная шерстяная шаль, укутавшая щуплое тело Коробова. Юноша, несмотря на приглашение, не сел.

— Я хочу работать в газете, — сказал он.

Невский улыбнулся: перед ним был персонаж из нашумевшей картины «Путевка в жизнь».

— Хочу работать в газете, — вторично убедительно проговорил Коробов, и ему нельзя было не поверить.

— А что ты умеешь делать?

— Я из детского дома — там писал статьи в стенной газете, буду писать статьи у вас.

Невский еще раз оглядел Коробова с ног до головы: «Легко одет, а на дворе минус тридцать». Он остановил свой взгляд на туфле с оторвавшейся подошвой. Коробов заметил взгляд Невского и пояснил:

— Это я сейчас перед входом в ваше здание запнулся и, вот видите, оторвал подошву. — Он покачал толовой. — Ничего, вечером починю.

Невский взял Коробова литсотрудником. Коробов начал писать. Принесет заметку, Невский заставит ее переделать. Второй раз покажет, снова потребует переделать. Однажды Коробов взмолился:

— А вы сами поправьте, как другим.

Невский вышел из-за стола, положил руку на плечо Коробову:

— Легкого хлеба захотел.

Яков Коробов пошел, в который раз уже, переделывать статью.

После этого дела у него пошли лучше. Писал он много и бойко — слава могла вскружить голову. Тогда Невский рассказал ему, как Чавга Зулын стал Батором.

На берегу Буир-Нур в юрте родился мальчик. Мать его назвала Чавга Зулын. Мать его хорошо кормила своим молоком, он рос не по дням, а по часам. Потом мать сказала ему, хотя он еще и не все понимал: «Теперь будешь пить кумыс». Чавга стал расти еще быстрее, но от матери не отходил, она его таскала на своей спине, а когда подрос, становила позади себя в седло, и он привык к верховой езде. Однажды Чавга сказал: «Я сам хочу ехать на лошади». Мать не возражала, Чавга хватался за стремя, подпрыгивал, но луки седла не мог достать. «Подожди, сынок, я тебя подсажу»; Мать подсаживала его долго, пока он не подрос. «Ну, а теперь садись сам на коня и скачи».

Чавга Зулын вырос сильным, он лучше всех скакал, лучше всех стрелял из лука, его в сомоне (деревне) называли тархан таян аврага — чемпион чемпионов. Сын сказал матери: «Я самый сильный на всем свете». Мать огорчилась такими словами. «Ты видишь, мать, я выше всех ростом, я шире всех в плечах». — «Верно, — сказала мать, — в нашем сомоне нет тебя сильнее, а свет — это весь мир, он очень большой, там есть сильнее тебя». — «Я их всех одолею!» — запальчиво воскликнул Чавга Зулын и побежал седлать коня. Мать вышла к нему, взяла в руки повод и сказала Зулыну: «Нет, сын, ты не одолеешь их, ты подрос, чтобы достать луку седла, но ты еще не набрался скромности». — «А что такое скромность?» — спросил Чавга. «Это от мудрости, она удваивает силы». — «А где мне ее взять?» — «Будешь любить людей, уважать их, прислушиваться к их советам — у них и возьмешь».

Чавга Зулын долго искал скромность и не заметил, как люди его стали звать «Батор».

Вначале Коробов обиделся на Невского, а потом сообразил, что скромность, которая пошла на пользу Чавга Зулыну, и ему не будет обузой.

В январе 1940 года Яков Коробов, как он говорит, «знакомился с линией Маннергейма». Тогда Коробов был корреспондентом «Правды». Потолкался он в штабе фронта, побыл в армейских соединениях и потом очутился в роте. В своем блокноте он написал: «Мое появление здесь дружно приветствовала артиллерия финнов, подкрепляя довольно организованный хор пулеметным и ружейным огнем». Появились и унылые строки: «День, а тишина, как ночью. Тоскливо». А что дальше было, можно прочитать в «Правде». Он не писал и не рассказывал только о себе, а рассказать было что.

…Генерал Марецков вручил орден Ленина лейтенанту Зиганшину и пожаловался:

— Мы так и не нашли того солдата.

На одном участке в начале боя пуля сразила командира. Все залегли и лежали, потеряв счет времени. Это были томительные и позорные минуты. И вот в белом халате солдат, который лежал рядом с Зиганшиным, сказал: «Рванем, что ли!» Поднялся во весь рост и крикнул: «Вперед!» Потом этого солдата потеряли.

Когда Зиганшин вышел от генерала, в приемной увидел того солдата без всяких знаков различия. Нарушив все уставы, он вбежал к Марецкову, схватил его за руку и потащил за собой.

— Он, он! — кричал Зиганшин.

Это был Яков Коробов, которого Марецков знал лично.

— Он нас повел в бой, он! — кричал возбужденно Зиганшин.

Генерал Марецков с удовольствием обнял Коробова и поцеловал.

— Тебе ведь орден надо дать…

Сергей Сверстников вспомнил, что этот же Коробов в 1940 году пробрался в осажденный Париж. Он имел собственную машину, с разрешения немецких властей поехал на фронт и не стал ожидать, когда фашисты войдут в город. Его больше интересовало, как будут парижане отстаивать честь и независимость своей родины. И он пробрался через две линии фронта, пробрался с помощью бывшего белогвардейца — того, может быть, которого отец Коробова выгнал из России. Он много видел, много слышал и написал о предательстве Петэна и мужественной душе французского народа… Его скромные записки еще понадобятся французским историкам.

Этот Коробов сейчас и вмешался в спор.

4

После летучки Курочкин задержал Сверстникова.

— Ты не обращай внимания на текущие разногласия. Работа: ты мне скажешь неприятность, я тебе… Мало ли что бывает, мне статья нравится, а тебе нет. Это, брат, в порядке вещей. Главное, камня за пазухой не таскай.

Сверстников поднял руку и выпятил вперед ладонь, точно оборонялся.

— Что ты! Что ты!

Сверстникову было неприятно, что он впервые разошелся во взглядах с Курочкиным, и сейчас обрадовался, что Курочкин нашел возможность объясниться.

— Я так и думал, что ты незлопамятный. — Курочкин на секунду умолк, переложил бумаги на столе. — Американцев принимаешь? Смотри, как бы опять насчет бани не задали вопроса.

До прихода в редакцию Сверстникова прием иностранцев был монополией Курочкина, он любил поговорить с гостями. Но с приходом Сверстникова Курочкин решил, что сам будет встречаться с государственными и общественными деятелями, а Сверстников — с журналистами и писателями. Курочкин тогда напутствовал своего коллегу: «С ними очень хлопотно». Сверстников скоро в этом убедился. Один американский журналист спросил его: «Ходят ли в России в баню?» Он весело ответил: «Я уже двадцать лет не был в бане». Через некоторое время в научно-популярном американском журнале «Мэканис иллюстрейтед» появилась корреспонденция Лоуренса Сендерса. Он сообщал об ответе Сверстникова и добавил: «Это, естественно, в характере русских. Человек, посетивший недавно Верхоянск, рассказывает, что с наступлением декабря все в Верхоянске — люди, быки, свиньи, олени — забираются в хижины. Люди начинают пить особый сибирский спиртной напиток, который называется «запой» и который, как утверждают, изготовляется из старого мха, обрезков рогов и газет, настоенных на картофельном спирте. Мужчины, одурманенные «запоем», в течение двух самых холодных месяцев находятся в сладкой спячке… За ними ухаживают их преданные трезвые жены. Когда приходит весна, все, пошатываясь, встают на ноги, и раздается громкий клич: «Эй, люди, пора собираться в степь!»

По инициативе Сверстникова в «Новой эре» был напечатан очерк о Верхоянске.

— Ты думаешь, они заметят этот очерк? — спросил Курочкин Сверстникова.

— Найдется же там честный редактор!

— Не для того они печатали, чтобы замечать наш очерк, — смеясь, заметил Курочкин и замолчал: он завидовал Сверстникову — тот свободно читал и говорил по-английски, по-французски, читал по-немецки, редко прибегая к словарю.

«Жаль, что в свое время не изучал языков», — вздохнул про себя Курочкин и полез руками в стол, давая этим понять, что разговор окончен. Потом, чтобы не оставалось между ними «шероховатостей», сказал:

— Я восхищаюсь, что ты знаешь три заморских языка.

Сверстников посмотрел на часы:

— Да, мне пора, американцы уже ждут.

— Ни пуха ни пера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Пришли в редакцию литературный критик Гарри Хемфри, писатель Франклин Хаузер, журналист Сидней Филикман.

— Видите, какая стоит чудесная погода! — сказал Сверстников, пригласив гостей к окну. Улица была залита солнцем, голуби купались в его лучах. Мальчишки лепили снежки и кидались ими. — Миром все довольны, как этим ясным и теплым днем.

Гарри Хемфри, высоченный, с худой длинной шеей, взглянул на сияющую улицу.

— Я был здесь во время войны. Солнца тоже много было, а праздника не видел.

Принесли кофе. На столе в вазах — печенье и тонкие сушки. Сидней Филикман взял печенье, осмотрел с обеих сторон.

Заметив это, Сверстников сказал:

— Вполне реальное, чистейшая пропаганда наших пшениц и пищевкусовой промышленности.

Все засмеялись.

— Нам рассказывали, что вы поэт, — начал деловую беседу Франклин Хаузер. Костюм его был хорошо отутюжен, галстук завязан тонким узлом, волосы напомажены и приглажены, будто только что побыли под утюгом.

— Да, пишу стихи, только вот времени не хватает.

— Пишете по заказу? — спросил Хаузер.

Сверстников понял, что Хаузеру не интересно знать, хватает ли Сверстникову времени на поэтические занятия, и решил уточнить вопрос:

— Что значит по заказу?

— Вам говорят писать о том-то и писать так-то, у вас социалистический реализм, — охотно пояснил коллега Хаузера Сидней Филикман.

Сверстников с усмешкой посмотрел на Филикмана, заложившего за обе щеки сушки.

— Слышал, слышал, ваш Браун, действительно, утверждает, что нам, писателям, предлагают темы для романов, что Константина Федина вылудили написать трилогию «Первые радости», «Необыкновенное лето» и «Костер». У вас тоже будут писать по методу социалистического реализма, если уже не пишут.

— Вы не отвечаете на прямой вопрос, — перебил Хаузер.

Сверстников рассмеялся.

— Метод социалистического реализма предполагает свободу мышления, суждения. Я буду отвечать на все ваши вопросы, хотя вы мешаете мне, перебиваете.

Американцы не смутились.

— Кстати, у вас есть принцип партийности? — задал вопрос Хемфри.

— Как и у вас. Линкольн не отрицал его. Не верите? Да, да, Авраам Линкольн был ярым сторонником партийности. Вот что он писал: «Пастух отгоняет волка, вцепившегося в горло овце, за что овца благодарна пастуху, как своему освободителю, а волк обвиняет его за этот же поступок, как нарушителя свободы… Точно так же мы рассматриваем процесс, ежедневно избавляющий тысячи людей от ярма рабства, — одни приветствуют его, как наступление свободы, а другие оплакивают, как уничтожение всех свобод».

— Не помню, — заметил Хемфри.

— Партийность? Социалистический реализм? — Сверстников хитро улыбался. — Вы говорите, что это директива. Знаете, что я вам скажу? Если меня не взволновало что-то — я писать не могу. Я вас спрошу: бывают ли волны без ветра? Сердце говорит, когда его коснутся пушинкой соловья, сердце молчит, когда его обливают медом, сердце говорит, когда где-то лед застонал. Я вам задам вопрос: разве станет буржуазная идеология воевать с тем, что ей не опасно?

Гарри Хемфри быстро повернул дынеобразную голову на длинной шее и опередил с ответом всех: — Мы защищаем общечеловеческие идеалы.

— Играете вы на общечеловеческих идеалах, а не защищаете. Я не ошибаюсь, господин Хемфри, статья «Уйти в себя» написана вами?

— Да, — гордо ответил он.

— Вы, конечно, знакомы с мексиканским экзистенциалистом Хосе Рошано Муньес. Так вот, он о вашей статье пишет: «…Вырвать из человеческого сердца надежду, единственное, что дает ему возможность противостоять ударам судьбы, лишать жизнь вечной цели, всякого смысла — это безумие, это дьявольский замысел, граничащий с развращенностью».

Хемфри сердито буркнул:

— Болтун! Я стою выше классовых интересов.

Сверстников ему напомнил:

— Ваш великий Линкольн думал по-другому. Вы уже слышали, как он думал. Нет, буржуазия не станет расходовать бумагу, содержать людей, если это ей не приносит пользу. Ей нужен бизнес, все равно какой, моральный или материальный. Вы знаете силу социалистического реализма, потому и воюете против него.

Хемфри поглядывал на картину с резвящимися медведями и морщился.

— Это, наверно, социалистический реализм? — спросил он, глядя на репродукцию.

Сверстников давно намеревался снять со стены эту очень неудачную копию с творения Ивана Ивановича Шишкина «Утро в сосновом лесу».

— Это всего лишь бездарная копия. А если хотите посмотреть социалистический реализм в живописи, поедем к художнику Павлу Архипову.

— Мы не возражаем, — ответил Хемфри.

Сверстников позвонил художнику.

— Ты можешь нас принять? Да человек пять… американцы… Все в порядке, едем. Не эта, а настоящая картина Шишкина хороша. Знаете, медведей написал не Шишкин, а другой художник — Савицкий.

Вяткина пошла провожать американцев в гардероб. Хемфри взял ее под руку.

— Нам хотелось бы видеть Зименко и Лушкина.

— Они мои друзья, думаю, они охотно встретятся с вами.

— Вы говорите на чистейшем английском языке моей страны, — похвалил Хемфри и подал Вяткиной визитные карточки. — Здесь указан телефон.

Вяткина доброжелательно приняла визитные карточки, ямочка на ее щеке трепетала.

— Я долгое время жила у вас…

— Вот как?!

Американцев встретил коренастый, широколицый, лет сорока пяти мужчина, с приветливой улыбкой.

— Проходите, господа.

Из окна во всю стену широким потоком вливались лучи солнца.

— Здесь, — Сверстников весело обвел рукой мастерскую, — здесь капелька России, здесь теплый луч ее.

Со стен смотрели люди России. Девушка устремила вперед полный решимости взгляд. На ней еще платье школьницы. Завтра она его снимет: ей входить в жизнь. Рядом портреты Михаила Шолохова, Леонида Леонова, Константина Паустовского. Пейзажи: степи, леса, реки, озера.

— Я только что вернулся с Алтая. — Архипов показывает этюды. Горы утопают в синеве, пенятся горные реки, несутся куда-то олени.

Хемфри наигранно воскликнул:

— О, вы, господин Архипов, старомодный художник! У вас есть страшный соперник — цветное фото.

— Это я уже слышал не раз. Мы не боимся цветного фото, страшит оно абстракционистов. Оно страшно этим художникам, они не обладают мастерством, у них нет воли, выдержки. И не только этого у них нет. Глаз их не умеет видеть природу, людей, жизнь. Честно говоря, мне их жалко. Это несчастные люди.

— Вот как! — Хемфри засмеялся. — Но зато вас не жалеют. Новое время жестокое — абстракционисты растопчут вас.

— Грозилась синица море зажечь, — как бы между прочим сказал Архипов. Он накрыл стол скатертью, поставил рюмки, коньяк и водку. — Я вас не готовился встретить. Но по русскому обычаю я гостей встречаю хлебом и солью. — На столе были действительно хлеб, соль, зеленый лук, шпроты, селедка, буженина. — Ваше здоровье, господа!

Выпили и закусили луком с черным хлебом.

— Превосходно! — сказал Филикман.

— На здоровье, — Архипов улыбнулся. — Мы, реалисты, обязаны истории. Искусство родилось вместе с гончарами, кузнецами, плотниками, ружейниками, малярами, портными, ткачами. Мы от них. От кого же идут абстракционисты?

Филикман ответил:

— Ни от кого.

— Неужели вы верите в это? Дерева не будет, если нет корней, дерево не живет, если оно не связано с матерью-землей, не питается ее соками. Какое же может быть искусство, если оно не имеет корней в народе. У такого искусства нет прошлого, нет настоящего, какое же может быть у него будущее?!

Хемфри поднял рюмку, но не выпил, он смотрел на картину «На полевом стане». Его вниманием овладело солнце. Он где-то и когда-то видел такое солнце, но только один раз, оно так много обещало наступающему дню… Да, да, это было тридцать — тридцать пять лет назад, тогда утро он встречал на берегу озера Мичиган, это солнце было ласковое и теплое, как рука матери… И в этот день у него была удача — напечатали его первую большую статью… И не только это: в этот день Мэри, его теперешняя жена, сказала «да», и он стал солидным человеком. С «да» пришло большое приданое от ее отца, видного политического деятеля США.

Хемфри смотрел на девушку: «Черт возьми, она похожа на Мэри, на молодую Мэри…»

Павел Архипов запечатлел в картине полевой стан весной: юноши и девушки на переднем плане, пробудившаяся, в сиреневой дымке степь, огромные поблескивающие пласты перевернутой целинной земли, грачи позади тракторов, ярко-зеленые листья шиповника. С той стороны, где поле еще не вспахано, восходит солнце. Два тракториста заводят тракторы, другие выглядывают из палаток, они шутят — и по выражению лиц можно понять: шутка принята… За палаткой стоит девушка и смотрит в неоглядную даль… Ее и приметил Хемфри. Она ему напомнила Мэри…

Сели в такси. Филикман спросил Сверстникова:

— Вы читали «Историю русской литературы» Струве?

— Да, читал. Струве не поскупился на подтасовку фактов и охаивание советской литературы.

— Струве — это сын вашего знаменитого Струве.

— Народ его не знал и не знает, — ответил Сверстников.

— Не станем спорить, — примирительно сказал Хемфри.

— Я был в Сан-Франциско и присутствовал на лекции Керенского. Много лживого говорил он о моей стране. Когда в сопровождении своих поклонников Керенский хотел покинуть зал, к нему навстречу вышла высокая, стройная, с седой головой женщина с букетом цветов. Керенский с достоинством хотел принять цветы. Женщина подошла и отхлестала цветами щеки Керенского. «Подлец, подлец!» — приговаривала женщина. Она графиня, в 1917 году была среди трех девиц, которые вместо лошадей везли в фаэтоне Керенского.

Хемфри выразил удивление:

— Поэтический вымысел?

Сверстников ответил:

— Нет, правда. Вымысел в книге Струве.

2

Вяткина не замедлила исполнить просьбу Хемфри о встрече с Зименко, Лушкиным и Красиковым. Она позвонила Алексею Красикову и изложила суть дела.

Выслушав Вяткину, Красиков сказал:

— Самое удобное место встречи — квартира Лушкина. Он был в гостях у Хемфри в Нью-Йорке, теперь Хемфри наносит ответный визит в Москве.

Договорившись с Алексеем Красиковым о встрече с американцами, Вяткина вдруг подумала: «Может, пригласить и Сверстникова?», но тут же прогнала эту мысль.

Лушкин волновался. Было так все необычно: иностранцы у него в квартире. Когда выпили по рюмке коньяку, Лушкин успокоился, непринужденно стал излагать свои взгляды:

— Мне нравится, когда поэт говорит: «Солнце — велосипедная рама». Собственно говоря, что такое луна? Медная тарелка. Что такое человек? Шпилька.

Хемфри спросил:

— Почему шпилька?

— Так я воспринимаю мир. Я уже давно пришел к выводу: человек должен искать освобождения от окружающего, замыкаясь в своем личном мире.

Хемфри пожал руку Лушкину:

— Выпьем за святое искусство. Телюмин организует выставку живописи и графики, думает ли господин Зименко принять в ней участие?

Зименко молчал. Хемфри обратился к Лушкину:

— Следует ли Зименко принять участие в выставке Телюмина?

Лушкин утвердительно тряхнул охмелевшей головой:

— Да!

Вяткина перевела сказанное Лушкиным:

— Безусловно, следует.

Была уже полночь, когда ушли от Лушкина. Ноги проваливались в пухлые сугробы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Нелля положила на стол кипу иностранных газет.

— Сергей Константинович, пока вы болели, видите, сколько накопилось, замучаетесь читать.

Сверстников неделю болел гриппом.

— Читать стану только самое важное.

Он листал газеты и думал: «У каждой страны свои заботы, свои волнения». В «Дейли уоркер» полоса о героизме забастовщиков, в «Таймс» коротенькое сообщение о том, что претензии забастовщиков вряд ли могут быть приняты.

Сверстников вызвал Вяткину.

— Полюбуйтесь. Читали?

Вяткина еще не читала «Таймс», но, взглянув на заголовок, все поняла.

— Видите, Лушкин в объятиях дьявола, — продолжал Сверстников. — Готовьте статью о Лушкине. И серьезно, глубоко вскрывайте корни его падения. Грубить не надо. Растолкуйте или разъясните, что он на неверном пути.

Вяткина смотрела на первую страницу «Таймс». Она думала, что сказал бы Сверстников, если бы узнал, что она, по сути дела, принимала участие в организации этого интервью.

Сверстников откинул три листочка календаря:

— Медлить нельзя.

— Хорошо.

В последнее время Лушкин ходил бодрый, веселый. Вслед за «Новой эрой» и газетой «Литература» в одном толстом журнале появилась статья какого-то Синькова. Уважительно говорил он в ней о новаторстве в живописи, в литературе, в театре, автор похвалил профессора-скульптора Зименко, художника Телюмина и его, Лушкина.

В первый раз имя Лушкина упомянули в газете «Литература» в статье «Мужественный голос писателя». Тогда он не поверил, но в газете черным по белому было пропечатано: «Лушкин», и именно он, а не другой, потому что никто другой не писал повести «Гибель паука в собственной паутине». Это произведение появилось на свет тридцать лет назад, упомянуто же было теперь в связи с рассказом «Как обламывают рога у взбесившегося быка», который он, Лушкин, написал. В свою очередь, к этому рассказу было привлечено внимание потому, что Лушкин выступил со статьей о поэзии Алексея Красикова, об его очерках «И туда и сюда», посвященных колхозной деревне. Это выступление и послужило поводом для написания статьи о Лушкине «Мужественный голос писателя».

Лушкина не покидало веселое настроение с тех пор, как ему неожиданно предложил-и переиздать «Гибель паука в собственной паутине», экранизировать рассказ «Как обламывать рога у взбесившегося быка» и подготовить к печати сборник литературно-критических статей.

В повести «Гибель паука в собственной паутине» Лушкин выразительно выписал портрет безымянного персонажа с прилизанными со лба к затылку волосами, маленькой реденькой бородкой и испуганными глазами.

Статья в «Таймс» была приятна Лушкину.

Поздно вечером Вяткина позвонила Лушкину:

— Только что пришли из Нью-Йорка газеты, опубликовано ваше интервью.

Лушкин тревожно спросил:

— Мое? Кому?

— Сиднею Филикману.

— Мою беседу с ним он подал как интервью? Как он смел?!

— Хотите, я вам прочитаю? — спросила Вяткина.

— Читайте…

Лушкин не думал, что в США и Англии будут печатать какое-то его интервью.

— Вначале о вас написано, что вы подлинный интеллигент, что вы далеки от догматизма, человек-новатор, что вашей эрудиции можно завидовать. — Вяткина слышала, как Лушкин сдержанно покашливал. — А дальше идет текст интервью. Читать?

— Читайте, — попросил Лушкин. За всю его жизнь — это первое интервью. Оно как-то приподняло его над всеми. Он нужен, к нему прислушиваются, его словом хотят кого-то убедить, кому-то сказать очень важное. Теперь его мысли облетят весь мир. «Кто это сказал? Лушкин. А кто такой Лушкин? Автор повести «Гибель паука в собственной паутине».

Американский журналист приводил подлинные слова Лушкина, но в трех или четырех местах приписал ему такие суждения, которые грубо вторгались в строй его речи. Заключительный абзац интервью ему совсем не понравился. Автор назвал Лушкина духовным отцом новаторов. Американец как бы взвалил на плечи Лушкина всю ответственность. Лушкин пригнулся, как ветка дерева от тяжести севшего на нее коршуна.

Лушкину позвонил Алексей Красиков:

— Знаком?

— Да, Валерия Вячеславна только что перевела материалы из американских газет.

— И американские газеты пишут? Я знаю только из английских.

— Американцы опубликовали мое интервью.

— А ты его давал?

— Нет, они наш разговор превратили в интервью. Вот так, брат… Алло, алло! Ты что молчишь?

Красиков ответил:

— Я думаю, надо протестовать. Я не хочу быть в этой компании.

— Чудятся, наверно, тебе классовые подвохи? Милый мой, мы в другую эпоху живем. Будто ты не знаешь, что у кошка с собакой могут мирно жить. Все от нас зависит. В наших силах укротить пыл идеологий.

Лушкин слышал в трубку, как Красиков тяжело вздохнул.

— У меня такое чувство, — проговорил он, — будто они наплевали мне в душу.

Вяткина пыталась отдать себе отчет в случившемся. Ее беспокоил шумный ансамбль английской и американской прессы вокруг имени Лушкина. Она об этом сказала Алексею Красикову. Закралась тревога и за себя. Она боялась, что бойкие американцы, чего доброго, назовут ее, и уж тогда ей несдобровать. Сверстников выгонит ее из газеты. Вяткина прикусила губу и решительно топнула ножкой: «Ох, как бы я хотела вышвырнуть Сверстникова из редакции!.. Вот уж не думала, что попаду в водоворот таких страстей… «Нью-Йорк таймс» и «Таймс» попусту ввязываться в дело не будут… Папа сказал бы, как быть, но папа уже умер». Вспомнила путешествие на пароходе от Москвы до Перми в первый же год по возвращении из США. «Отец днями стоял на палубе и смотрел, смотрел на крутые берега Камы, на рыбачьи лодки, а в Лаишеве выбежал на берег и повалялся в траве: «Какая роскошь!» На обратном пути я уронила платок, ветер его подхватил и понес вперед. Упал на том месте, где различается цвет камской и волжской воды. Папа видел, как вода закружила платок и унесла на дно. «Вот ты как обошлась, — обнимая меня, сказал папа, — платком своим связала Каму и Волгу». Папуля, папуля…»

Валерия Вяткина проснулась с мыслью о Сергее Сверстникове. Она во сне видела его, будто они вдвоем идут по парку. Идут и идут, ни о чем не говоря. Под тенью вековой липы сели на лавочку и обнялись. Она хотела поцеловать его, но не нашла его губ…

Неподдельная, горячая воинственность Сверстникова против идей, которые он не принимает, и сердили ее, и вызывали уважение к нему. Она иногда любуется им: «Искренен, как ребенок…» А статью против Телюмина надо писать, рассказать читателям газеты, «как он попал в объятия дьявола».

Вяткина встала с постели, села и курила одну папиросу за другой. Она брала карандаш и не могла написать ни одного слова.

Она решительно подошла к телефону.

— Сергей Константинович, простите, что так поздно звоню. Я не смогу написать статью о Телюмине.

— Не робейте, помогу.

— Нет. Ни вы, никто другой мне помочь не может. Телюмин и Зименко мои друзья.

Вяткина ждала, что скажет Сверстников, а он не торопился с ответом.

— Против своих друзей выступать сложно… Вы бы раньше мне об этом сказали, я нашел бы другого автора.

Вяткина неожиданно для себя сказала:

— Не решилась… струсила.

— Молодец. Честность прежде всего. Я вас уважаю. Спокойной ночи.

2

Сверстников рассказал Курочкину, что «Таймс» опубликовал интервью Лушкина.

— Пусть почешут языки, позабавятся. Пусть буржуазия тешит себя надеждой.

— Михаил Федорович, а не думаешь ты, что кое-кто у нас клюнул на буржуазную пропаганду? — спросил Сверстников.

— Топорно работают, их пропаганда никого из советских людей не тронет. Не беда, если кое в чем мы им потрафим… Наши идеи мы должны присыпать сахарком, сдабривать укропчиком, петрушкой и…

Курочкин говорил неторопливо и старался образнее передать мысли молодому в газетном деле коллеге. Сверстников хмурился.

— А на кого эта политика рассчитана? На капиталистов, на мелкую буржуазию, на пролетариат, на крестьянство?

— Там люди живут в условиях капитализма, — ответил Курочкин, — дышат капиталистическим воздухом, хоть они и не капиталисты, а в образе их жизни много буржуазного.

Сверстников скептически улыбался.

— Писатель Лушкин в последнем номере толстого журнала высказал мысль, что не только государства с разными политическими системами, но и разные идеологии могут сосуществовать.

— Чего ухмыляешься, пожалуй, можно.

— Вряд ли стоит овчинка выделки, — отрывисто сказал Сверстников. — Нет, никаких уступок в идеологии, никаких заигрываний! Игра в поддавки — опасная игра.

— Уж очень ты горяч, — спокойно заметил Курочкин. — В одних условиях это нельзя, в других можно. Все надо делать во времени и пространстве.

— Какое это время и где это пространство? — не без ехидства спросил Сверстников.

Курочкин тяжело поднялся с кресла и прошел к окну.

— Эх-хе… Солнце уже сильно пригревает, кругом лужи, текут ручьи.

— Да, весна широко шагает, ручьи щебечут, как жаворонки! — Радостная улыбка пробежала по лицу Сверстникова.

— Что-то спать хочется. — Курочкин зевнул.

— Ты сегодня дежуришь?

— Да. Надо еще полосы читать.

Сверстников встал с кресла и пошел к двери.

— Я тебя предупреждаю: будь осмотрительным с иностранцами.

Сверстников удивился такому совету.

— Мы хотим мира; если согласны с этим, давайте жить в мире. Мы не хотим атомной войны; если согласны с этим, давайте уничтожим атомное оружие. Мы хотим мирного сосуществования государств с различным государственным и общественным строем; если согласны, давайте торговать, обмениваться культурными ценностями. Ни слова о том, что мы хотим примирить социализм с капитализмом, ни слова! Так я понимаю наши взаимоотношения с буржуазией. Я считаю необходимым выступить со статьей о выставке Телюмина.

— К чему? Не преувеличивай опасности.

— Нельзя замалчивать ошибки, особенно ошибки талантливых людей, ошибки могут разрастись и погубить талант. Статью я сам напишу.

Курочкина поразило спокойствие и уверенность Сверстникова.

— Скромней бы надо быть.

— То есть сговорчивым?

Курочкин строго сказал:

— Забываешься.

— Я настаиваю на публикации статьи, — сказал Сверстников и ушел.

В свое время Курочкин был очень доволен, что заместителем главного редактора назначили Сверстникова, человека неопытного в газетном деле, и охотно стал его, как он выражался, «натаскивать на редакторские премудрости». Делал он это тактично. Сверстников заходил к Курочкину советоваться, часто звонил, чтобы узнать, как ему поступить в том или другом случае.

Главный редактор Невский года три болел стенокардией, и вот уже год прошел, как его свалил инсульт. Хотя лечение идет успешно и Невский заметно поправляется, но он уже не придет больше на работу. Врачи ему рекомендуют уйти на пенсию. Вначале он категорически отказался, но затянувшаяся болезнь подсказала, что он не прав.

В коллективе редакции любили Невского. Он был человеком инициативным, глубокого ума, первоклассным журналистом. Невский не жалел времени поработать с каждым сотрудником над статьей, корреспонденцией, очерком. Он щедро делился мыслями, тщательно редактировал материалы, тут же объясняя, почему он делает так. Иногда чье-либо самолюбие бунтовало против Невского, но недолго: редактор оказывался прав.

Курочкин не разделял пристрастия Невского к правке чужих материалов, он сам предпочитал на полях ставить вопросы и подчеркивать некоторые слова. «Пусть сотрудник думает, что к чему», — говорил он. В беседах с близкими ему людьми он посмеивался над главным: «Ему бы литправщиком работать, был бы незаменим». В Агитпропе ЦК он рассказывал, что «редактор милый человек, душа человек, но болен. Газета требует сил, подвижности».

Курочкин с Невским знаком уже давно. Невский представал Курочкина на должность заместителя главного редактора газеты «Новая эра». Курочкин передал Невскому слова своей жены: «Мы никогда не забудем близкого участия в нашей судьбе…» Невский лишь незаметно повел бровью. Работали вместе уже года четыре.

Невский дежурил по номеру. Внутренние полосы были готовы еще до окончания рабочего дня. Курочкин в пропагандистской статье увидел нелепую фразу. Вместо слова «Коммунизм» набрано слово «Капитализм». Заметил, подчеркнул и подумал про себя: «Такая ошибка проскочит — и голова долой». Затем он просмотрел другие статьи и сунул полосу в ящик стола.

Утром в редакции был переполох — газета вышла с чудовищной опечаткой. Невский ее не заметил, не заметили корректоры, не заметила и «свежая голова» (дежурный редакции, читающий первый экземпляр газеты). Встревожен был и Курочкин. Он вытащил полосу из ящика стола, посмотрел на нее, затем сложил вчетверо, разорвал на мелкие клочки и бросил в корзину. Курочкин пошел к Невскому и еле узнал его. Курочкин тяжело вздохнул и вспомнил слова из какого-то анекдота: «Лучше быть молодым и здоровым, чем старым и больным». Невский болезненно переживал неприятность в газете, сразу же дала знать себя стенокардия, через три дня случился инсульт. Курочкин был потрясен этим известием, ходил хмурый, замкнутый.

Текут дни, недели, месяцы, а Невского все еще держат в больнице. Несколько раз обещали выписать, но не выписывали. Курочкин теперь выполняет работу главного редактора, а должность у него — заместителя. Ему это доставляет много неудобств. Он бы со Сверстниковым покруче обошелся, но сделать этого не может. «Я зам, и он зам». Когда стало совершенно ясно, что главный редактор Невский уйдет на пенсию, Курочкин перебрался в его кабинет — он был просторнее и лучше обставлен.

Курочкин расстроился от неприятного разговора с Сверстниковым, ходил по кабинету и что-то обдумывал.

— Слушаю. — Курочкин взял трубку звонившего телефона. — Автобиографию? На какой предмет?.. Да, конечно, начальству виднее. Автобиография завтра у вас будет на столе.

Просьба из Агитпропа ЦК прислать автобиографию обрадовала Курочкина. «Видимо, скоро будет принято решение о редакторе». Он сразу успокоился. Сел. Взял ручку и вывел: «Родился я…» Нахлынули впечатления прошлых лет…

…Двухлетний Миша Курочкин стоит около двери в горницу и смотрит то на мать, то на тетю, то опускает глаза. Мать заметила топчущегося сына.

— Иди, — тихо проговорила она.

Миша взобрался на колени матери. Она накрыла его фартуком.

— А Мишеньки нет. — Мать подмигнула тете, расстегнула кофту. В тишине раздавалось чмоканье…

…Как-то вдруг все переменилось. Жили в просторном пятистенном доме с большим двором, садом, огородом. В глубине двора — конюшня, в ней стоят сытые лошади, рядом коровник с рогатыми пестрыми коровами, куры, гуси…

Потом почему-то стали жить в бараке, в городе.

За окнами барака свистит ветер. Миша сидит на коленях у матери.

— В селе рядом с домом была река, — рассказывает она. «Да-да, была река, он бегал туда встречать отца с рыбалки. В лодке много рыбы — щуки, окуни, красноперки, лещи…»

Маленькие мальчишки купались на песках, здесь речку им можно было перейти по грудь. Тут учились нырять и плавать. Повзрослее на купание ходили в низовье реки, на яры. Купаться здесь было мечтой каждого мальчишки.

Пришел черед идти купаться на яры и Мишке Курочкину вместе со своими сверстниками. Вначале ринулись ребятки посмелее, переплыли на ту сторону, отдышались, и обратно. Мишка Курочкин медлил, его уже начали подбадривать:

— Давай, Мишуха, прыгай!

— Совсем и не трудно, видел, как мы!

Мишуха не прыгнул, опустился в воду и поплыл. Тусторонний берег приближался медленно, уж не на месте ли барахтается, он ведь видел, как другие быстро переплыли яры. От этой мысли тело стало тяжелым, ноги еле двигались, руки еле слушались. Мишка испугался, стал погружаться в воду, хотел крикнуть, но только хлебнул воды. Все-таки собрался с силами, подплыл к берегу, цепко ухватился за корневище, вылез из реки, лег на спину и радостно посмотрел на голубое небо, на веселую тучку и теплое солнце.

Обратно Мишка не поплыл, он пробежал по берегу до песков, там и переплыл реку. …А лес рядом. Да-да, был лес высокий, дремучий, там с мамой собирали грибы, ягоды… Земляника пахучая…

Молоко парное… Миша смотрел на улыбающуюся мать. Она все вспоминала, вспоминала, глаза ее становились голубые-голубые, потом они темнели и слезились.

Миша обнимал тонкими ручонками шею матери.

— Поедем туда. Обратно поедем.

Глаза матери просыхали и жестко смотрели в замерзшее окно, на узоры на стеклах.

— Там злые люди, — тихо отвечала мать. — Зачем нам отсюда, из города, уезжать…

Миша перебирал в памяти всех, кого знал: дядю Гаврилу, он пахал и сеял и был тихим; тетю Дуняшу — она пела веселые песни, доила коров, мыла полы и молотила.

— Кто злой?

— Кто? — Мать смотрела на Мишу, что-то думала. — Спи, Миша, — и пела «Баюшки, бай». Пела тихо и тоскливо.

…Пришли из магазина. Миша сказал матери:

— Мне показалось, что кассирша передала тебе пять рублей.

— Что же ты мне раньше не сказал? — удивленно спросила мать. Пересчитав деньги, вздохнула: — Что с возу упало, то пропало…

…Умирая, мама сказала Мише:

— Ты найдешь свою дорогу.

Глаза матери в последний раз окрасились в небесный цвет.

Все это помнит Михаил Курочкин, но этого он не напишет в автобиографии, в ней все должно быть сказано очень строго…

«Биография моя начинается с избрания секретарем бюро комсомольской организации автодорожного техникума…» Зачем туда его потянуло — Михаил Курочкин теперь не может объяснить. Пришел, сдал экзамены и стал учиться. Там вступил в комсомол, там его избрали членом бюро комсомольской организации, а бюро — своим секретарем. Он здорово отплясывал барыню и за это пользовался уважением у ребят. Весь его выпуск отправился на Дальний Восток, Михаил Курочкин остался, получил назначение заведовать заводским клубом. Назначению никто не удивился, так как все знали его активным участником ансамбля пляски, но отчужденность ребят к нему Курочкин почувствовал. Все же пришел провожать ребят, и, пожалуй, на перроне станции он впервые рассказал какой-то анекдот. Все смеялись. Когда поезд тронулся, ребята высунулись из окон и кричали: «Прощай, Мишуха, прощай!»

Михаил Курочкин растрогался и пожалел, что не едет на Дальний Восток. Из клуба он перекочевал в заводскую многотиражную газету, вначале работал литсотрудником, потом редактором.

Михаил Курочкин положил ручку на стол. «Вяло пишется…»

К Курочкину зашел Васильев, принес сверстанную корреспонденцию «Откровенность».

— Статья получилась, — сказал Курочкин. — Читается. Чего только шум поднимал? Пришло время — печатаем.

«Васильев человек очень вредный…» — подумал Курочкин, а вслух сказал:

— У меня дел миллион, до всего руки не доходят. Я не успеваю всего читать.

— Статьи д-других читаете, а д-до моих руки не доходят.

— Пошел опять огород городить. Подсунут под руку, вот и читаю. А ты заходи ко мне запросто. Будто мы с тобой не найдем общего языка. Тогда с кем я буду иметь общий язык?

«Действительно, у Курочкина до всего руки не доходят», — подумал Васильев, но вспомнил, что раньше печатался в газете без каких-либо осложнений, а вот после критики в адрес Курочкина как-то все изменилось. Но, может быть, так показалось ему, может, Курочкин не ставит рогатин на его пути… Может быть, в суете он забывает Васильева и его корреспонденции.

После ухода Васильева Курочкин только было стал читать гранки, как вбежала Валерия Вяткина.

— Куда смотришь? Он тебя выживает, как пешку выкинет из редакции.

— Кто он? — спросил Курочкин, устало оторвав от бумаги глаза.

— Сверстников.

— Что такое?

Вяткина рассказала ему о разговоре со Сверстниковым, кое-что добавила, кое-что убавила. Курочкин узнал, что Сверстников смеется над статьей «Творчество молодых», поносит Курочкина, у которого-де за душой и грана бдительности нет, как такой человек может замещать главного редактора…

— Без году неделя в редакции и так зарвался?! Чистопробный карьерист.

Вяткина увидела: Курочкин сердился. Подумала: «Не лишнего ли наговорила?» Она опустила голову.

— Стоит появиться статье в газете — звонки, звонки… Видите ли, им не нравится то и это.

— Газета вообще беспокойное дело, вроде как на углях сидишь. — Курочкин исподлобья поглядывает на Вяткину.

— Не подумай, что я жалуюсь. Звонит один и спрашивает: «Почему в статьях не упоминается социалистический реализм?» Как будто мы в каждой статье должны отвешивать поклоны этому социалистическому реализму.

Курочкин думал: «Дело не в этом, не ясен этот принцип. Может, выдумали его, а у меня должна голова болеть. Ты начнешь этим принципом щеголять, тот же читатель, глядь, тебе и скажет: «Это, брат, пережиток». И так можешь влипнуть, и по-другому можешь влипнуть».

— Мы молчим, и все тут. Кто же может придраться?

— Говорю тебе, придираются.

— А криминала нет.

— И Сверстников придирается.

Вяткина шла домой расстроенная. Она злилась на Сверстникова, злилась на себя за то, что не удержалась и кое-что приврала Курочкину. Она знала, что Курочкин ее не выдаст, но сама себя терзала: «Это же клевета… Как это все у меня сорвалось с языка?»

Разговор со Сверстниковым был, конечно, неприятным. Шла Вяткина к нему с хорошим чувством, а он встретил ее сердито, она раздумала сказать ему что-то доброе — будто сквозняком выдуло все тепло из сердца.

— Значит, воюете? — спросил Сверстников.

Вяткина покосилась на него.

— Скажите мне откровенно: почему вы питаете любовь к одной части поэтов и отвергаете других, почему у вас вызывают восхищение одни писатели и отчуждение другие?

На лице Вяткиной появилось недоумение.

— Разве я дала вам повод задавать такие вопросы?

— А статья «Творчество молодых»?

— Что же там особенного?

— Подбор фамилий вас не удивляет? — Сверстников смотрел в глаза Валерии Вяткиной, она их не отводила.

— Автор вправе говорить об одних, умалчивать о других. — Вяткина исподлобья смотрела на него, как бы спрашивала: «Что вы скажете на это?»

— Верно, все это верно, но почему вы умалчиваете о поэтах, чье творчество имеет большое гражданское звучание?

Вяткина вспыхнула:

— Это уже политическое обвинение. Вы не имеете права так со мной разговаривать!

Сверстников не вскипел, как она ожидала.

— Я прочел все, что вы писали, что писали ваши друзья. Болезнь тоже может быть благом, нашлось время для этого. Почему вы боитесь упоминать в статьях социалистический реализм?

«Разговор принимает острый оборот», — подумала Вяткина, но нашлась, что ответить.

— Разве так обязательно об этом говорить? А если нет повода для такого разговора?

Сверстников понял Вяткину.

— Я хочу, чтобы вы твердо проводили партийную линию.

— Вы навязываете мне свои мысли, парализуете мою волю.

— Я толкую мысли партии.

— Ну уж, это слишком! Вы самонадеянно берете на себя роль толкователя мыслей партии, — выпалила Вяткина и хлопнула дверью так, что стекла в окнах зазвенели.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Сверстников случайно узнал, что Нелле исполняется двадцать пять лет. Позвонила ее подруга Катя, а Нелли не было на месте, ушла в библиотеку, телефонную трубку поднял Сверстников.

— Нелли нет, — ответил он.

— Как жаль, — сказала Катя. — Я вас прошу передать ей поздравление с днем рождения, сама не смогу, уезжаю.

— Сколько же ей стукнуло? — спросил Сверстников.

— Уже много, старушка. Четверть века завтра будет, — ответила Катя.

— Обязательно поздравлю такую старушенцию, — смеясь, ответил Сверстников.

Утром он забежал в цветочный магазин, там оказалось десятка три мужчин.

— Знаете, моей Нелле сегодня исполнилось тридцать, — проговорил мужчина.

— Какое совпадение — и моей Нелле тоже тридцать, — откликнулся другой.

— А моей тридцать пять!

Сверстников подумал: «Сколько же Нелль на свете!» Он отобрал пять веточек мимозы и попросил завернуть. В магазине не оказалось бумаги, пришлось воспользоваться свежим номером газеты. По пути он забежал в кондитерский магазин и обратился к кассирше:

— Какие вы предпочитаете конфеты?

Кассирша посмотрела в сторону кондитерского отдела — там в вазах стояли «Мишка косолапый», «Мишка на севере», «Петушок», «Салют», «Весна», «Трюфели».

— Все-таки конфеты «А. П. Чехов» лучше всех, — сказала она.

— Сколько платить?

Кассирша подала ему чек.

Когда Нелля пришла на работу, на ее столе стояли цветы и лежала коробка конфет с запиской: «Поздравляем с двадцатипятилетием! Катя и в придачу Сергей Сверстников».

«Откуда Катя знает Сверстникова?» — удивилась Нелля.

Конечно, о важном событии в жизни Нелли узнала вся редакция. Дверь в коридор не закрывалась, сотрудники крепко жали Нелле руки, приносили подарки: книги, открытки, милые безделушки. И Нелле было очень радостно. А ведь она хотела скрыть от всех сегодняшний ее праздник. Нелля не заметила, как прошел день. Николай Васильев зашел за ней, и они, попрощавшись со Сверстниковым, пошли в ресторан «София». Вышли в коридор, повстречали Курочкина. Он подмигнул и пропел: «А я люблю высокого…» Как только скрылась его широкая спина, Нелля выругалась:

— Вот черт, всегда мне на пути встречается.

— Чего попусту волнуешься.

— Как это попусту? — гневно спросила Нелля.

Когда уже вышли на улицу и их пальцы сплелись, она тихо заговорила:

— Любовь — это тайна двух, к ней никому-никому нельзя прикасаться. Ведь другой, он неосторожный, а может быть, неуклюжий, заденет и поранит… К чужой любви никому нельзя прикасаться… Я пугаюсь, когда нечаянно вижу целующихся, мне стыдно становится… Коля, к чужой любви прикасаться нельзя ни словом, ни взглядом. Там такое чистое, возвышенное и такое тайное… Ой, ну как же можно к ней прикоснуться! А он фальшивит: «А я люблю высокого». — Нелля замолчала, пожала крепко руку Николая, и от этого ему стало хорошо.

Неожиданно Нелля спросила:

— А Кириленко человечный?

— Он одержимый, такие могут быть аскетами, такой цепи на себя наденет ради торжества дела. Я видел его при обходе больных, шутит, смеется, грустит, ободряет и ворчит. «Смотрите, какая молодчина, а привезли зеленую», — показывает он на молодую женщину. Она непривычно поправила локон волос, ожила так, что казалось, спрыгнет с кровати и побежит. «Ну вот, недельку полежим — и на лыжи». Кириленко садится на край кровати другого больного. «Я его три часа ковырял, — говорит он, — думал, уж теперь полгода будет лежать, а месяца не пролежит, ей-богу». Больной спрашивает, а сможет ли он на прежней работе быть. «Разве я для того тебя оперировал, чтобы на пенсию отправить? Я не такой добрый, как некоторые. Без тебя коммунизма строить не будем». Я заметил, Кириленко слово «вы» не выговаривает, а «ты» у него ворчливо-добродушное.

— Со всеми говорить на «ты» нельзя, «ты» можно сказать близкому, — заметила Нелля.

— Близкому, другу, любимой, — продолжил Васильев мысль Нелли. — Как ты думаешь, он имеет право считать тех, кого оперировал, своими близкими?

— Думаю, они не обидятся.

— Обидеться скорей всего можно на «вы». Кириленко лечит на совесть. «Заплатки поставить полдела, — говорит он. — И будет человек ковылять, и будет мозолить глаза другим, доставлять им горе. Я того считаю хирургом, который дарит больному жизнь. Хирург — это жизнь, а не смерть».

Васильев с Неллей пришли в ресторан «София». Там было шумно, но как-то торжественно. Им принесли торт «Нелля. 25», заказанный заранее Васильевым. Официант ревниво охранял их столик. Как только кто-либо намеревался подсесть, он говорил: «Занято».

Николай пил коньяк, Нелля — шампанское. Говорили, смеялись, танцевали и пели вполголоса.

Васильев и Нелля познакомились на волейбольной площадке в однодневном доме отдыха года полтора назад. При очередной подаче мяч упал далеко за чертой. За ним побежала стройная девушка, она ловко носочком откинула мяч назад и пяткой другой ноги подбросила вверх. Николай залюбовался, как она приняла мяч на голову и послала его вперед, побежала за ним и левой ногой так ударила, что он с силой врезался в лицо Николаю. Нелля в два-три прыжка оказалась около него и виновато извинялась, а потом подхватила Васильева под руку и потащила к колонке. Намочила холодной водой свой платок и приложила к его носу.

— Надо бы медный пятак, — проговорила она, глядя на вздувшийся нос.

Николай Васильев смог улыбнуться.

— Где же вы в футбол научились играть? — спросил он.

— На дворе, у нас была мальчишечье-девчоночная команда.

— Здорово, — прогнусавил Николай.

— Ударила-то? — У Нелли заискрились глаза, появилась озорная мальчишеская веселость.

— Мячом хорошо владеете.

— А вы чей? — спросила Нелля.

— Как чей?

— Ну, тут наши, «Новой эры».

— Я тоже эрин.

— А-а-а! Давайте посмотрим, что у вас делается. — Нелля сняла платок с носа, он по-прежнему был красный и распухший. — Ничего, до свадьбы заживет! — Спохватившись, Нелля спросила: — Или вы женаты?

— Нет.

В игру Нелля больше не включалась, она сидела рядом с Николаем, и они говорили о футболе и кино, о поэтах, о «Костре» Константина Федина, о «Лесе» Леонида Леонова и «Первой любви» Ефима Пермитина, о «Секретаре обкома» Всеволода Кочетова, о мемуарах Ильи Эренбурга. Нелля попыталась завести разговор об авиации и парашютном спорте, но обнаружила, что в сих делах ее собеседник ничего не понимает.

С тех пор они нередко вспоминали:

— Как думаешь, Нелля, мы бы подружились, если бы ты не разбила мне нос?

— Может быть, я понравилась бы тебе не за то, что умею «квасить» носы.

Давно уже Нелля и Николай всегда вместе. Нелля научила Николая прыгать с вышки, Николай — летать на лыжах с трамплина. А когда отдыхали в Крыму, оба увлеклись подводной охотой. Скучали, когда оставались врозь.

Нелля иногда думала: «У нас, конечно, любовь, но не такая, как рассказывают девочки, — и тут же спрашивала себя: — А может быть, любовь бывает разная?»

Нелля присматривалась к Николаю Васильеву, и он все больше и больше нравился ей. В первый год его работы в газете «Новая эра» послали Васильева на целину. Прошли все сроки, от него не только статьи не поступило, но и известия, где он находится, не было. Редактор сельхозотдела Гундобин попросил Курочкина наказать Васильева. Тот согласился. Недели через две от Васильева поступила корреспонденция, тут же ее и напечатали. Кто читал статью, будто слышал шум молотилок, вдыхал запах свежего, только что обмолоченного зерна. Статья понравилась всем, и по возвращении Васильева из командировки поздравил его прежде всего Гундобин.

Вскоре, однако, Васильева чуть было не уволили из редакции.

Гундобин всегда разговаривал громко и резко, точно ругался.

Однажды по просьбе Гундобина Васильев позвонил Руллину — автору статьи «Значение прикатывания полей» — и попросил его зайти к Гундобину, доверительно добавив:

— Имейте в виду, Гундобин глухой.

— Сильно?

— Очень, устаешь, когда с ним говоришь.

— Хорошо, завтра я буду у него.

Васильев отправился к Гундобину:

— Руллин, — еле слышно сказал Васильев.

— Что?

— Руллин завтра будет, — еще тише проговорил Васильев.

Гундобин вознегодовал:

— Что вы бормочете под нос, говорите громче.

Васильев гаркнул:

— Руллин завтра будет.

— Все ясно, так и говори, а то бормочешь под нос.

— Товарищ Гундобин, имейте в виду — Руллин глухой, я с ним по телефону еле-еле договорился.

— Ладно.

Руллин явился вовремя и прошел в кабинет Гундобина.

— Здравствуйте! — крикнул Руллин.

— Здравствуйте! — еще громче прокричал Гундобин. — Как ваше здоровье?

Гундобин так кричал, что Руллин не понял, что он сказал.

— Повторите! — крикнул Руллин.

— Здоровы, здоровы ли?

— Статью-то будете печатать?

— Над ней работать надо.

— Чего?

— Работать, говорю, надо!

— Что?

— Статья плохая, ее надо сделать хорошей! — крикнул Гундобин.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Чего?

Руллин закричал:

— Издеваетесь!

— Вы что на меня кричите?

— А вы что на меня кричите?

После этого эксперимента Васильева перевели в другой отдел.

Николай Васильев осиротел семи лет, бабка заменила ему отца и мать. Сил у нее уже было мало, и ему без понуканий приходилось колоть дрова, добывать сено корове, чинить плетень, сажать огурцы, помидоры и капусту. Окончив школу, остался в колхозе.

Когда Колька похоронил бабку, ему сразу же пришлось доить корову. Он тянул соски изо всех сил, приговаривал, как бабка, «родненькая ты моя», но молока на донышке не прибывало. Измученная корова лягнула его. Васильев решил, что дояра из него не получится. В один из погожих дней он увел корову на базар, продал, а на вырученные деньги купил двуствольное ружье, боеприпасы, охотничий костюм и сапоги. Пересудам в селе не было конца: «Мыслимое ли дело — продать корову и накупить всякой безделицы!»

В свободное время Колька охотился, нет-нет да и приносил домой то тетерева, то утку.

В колхозе он, как и все, весной возил навоз на поля, летом пропадал на току, осенью и зимой доставлял скоту корм.

Николай Васильев тратил почти все заработанные деньги на книги. В избе по стенам он понаделал полки и книги расставил по отделам: «История», «Политическая литература», «Художественная литература», «Законы наши и чужие», «Животноводство и полеводство», «Стихи». Читал он всюду: когда томился от безделья дома — читал, вез навоз — читал, отдыхал на току — читал, ехал в машине — читал. В кармане пиджака у него обязательно была книга.

Потом Николай Васильев прижился на свиноводческой ферме. Здесь было тихо, люди редко появлялись. В свободные минуты Колька одолевал Чарлза Дарвина, завел на ферме голубей породы, которая описывалась в «Происхождении видов». Потом Колька поступил в педагогический институт. Будучи студентом, печатался в «Учительской газете».

2

Николай вышел из дому рано.

Весна нынче ворвалась в столицу стремительно и по-хозяйски шагала по улицам, садам и паркам. Все вокруг радовало.

Николай вспомнил стихи Сергея Сверстникова. В весенних ручьях купалось солнце. Оно играло с ручейками, ручейки весело звенели. Солнце шлепалось со всего размаху в лужи, и брызги летели во все стороны, садились на вздернутые носы мальчишек, на пунцовые щеки влюбчивых девчонок; оно отворяло двери в сердца людей, и туда влетали соловьи и пели там; оно затевало игру с ветрами, и они собирали тучи, — тогда метались по небу молнии и перекатывались грозные валы грома. От грохота лопались почки на деревьях, земля, точно живая, шевелилась от прорезающихся травинок.

Васильеву было радостно. Нелля ему сказала:

— Я выхожу за тебя замуж. Завтра в десять часов приезжай на Тушинский аэродром…

«Но почему на Тушинский? В память отца, наверное…»

Отец у Нелли был летчик-испытатель. Он дружил с семьей легендарной летчицы Марины Огневой. Ее дочка, играя, назвала Настю Неллей. С тех пор и укрепилось это имя. Марина Огнева подарила Нелле свою фотокарточку с надписью: «Дорогой Нелле, надеюсь, что ты будешь летчицей». Когда Неллю спрашивали после того, кем она хочет быть, она отвечала:«Мариной Огневой».

Взрослея, она все больше и больше понимала, что быть Мариной Огневой очень трудно, — Огнева была не только летчицей, не только командиром, но и разносторонне образованным человеком, хорошо знала военную теорию, не уступала литературоведу в знании художественной литературы, увлекалась точными науками и музыкой. Все считали ее превосходной пианисткой. Нелле приходилось много раз слышать ее вдохновенную игру.

Нелля хотела быть Мариной Огневой и добивалась этого. Она уже была парашютисткой, имела значок и Почетные грамоты, готовилась стать летчицей.

Нелля взяла на два дня отпуск за своей счет. К концу дня к Сверстникову зашел Васильев и попросил отпуск тоже за свой счет на один день.

— Меня Нелля пригласила на Тушинский аэродром в десять часов, — пояснил он Сверстникову. — Ни раньше, ни позже на аэродроме быть нельзя.

Вечером позвонила Нелля и упросила Сверстникова в десять часов прибыть на Тушинский аэродром.

— И меня?

— И вас, и Коробова, и Васильева.

— Это по какому поводу?

Нелля по-мальчишески смеялась, не удостоив Сверстникова ответом. Перед уходом домой он встретился с Коробовым.

— Обязательно поедем, обязательно!

Коробов заметно волновался. Он знал отца Нелли, дружил с ним и после его смерти много хлопотал о девочке, потакал ее затеям, радовался ее забавам. У него был сын, но во время Великой Отечественной войны погиб, и Коробов всю отцовскую любовь перенес на Неллю.

— Завтра обязательно быть! — И, уходя, Коробов погрозил ему пальцем.

На другой день в десять часов Сверстников встретил на аэродроме Васильева. Они поздоровались. Поблизости Нелли и Коробова не было. Сверстников и Васильев наблюдали, как взмывают самолеты, как из них высыпают парашютисты и небо загорается разноцветными облачками.

Вскоре подошел Коробов в сопровождении усатого летчика. Летчик всматривался вдаль.

— Пошла, пошла, смотрите!

Самолет все быстрей и быстрей бежал по дорожке, оторвался и устремился к горизонту, потом развернулся и стал выполнять команды.

Усатый летчик время от времени говорил:

— Хорошо!.. Хорошо!..

Самолет развернулся и пошел на посадку, мягко коснулся дорожки и побежал.

— Ну, друг, поздравляю еще с одним летчиком! — Коробов обнял усатого.

Из самолета выскочила ловкая, сияющая Нелля. Она доложила командиру о выполнении задания. Командир поздравил ее и разрешил подойти к своим друзьям.

— Нелля Алексеева выполнила поручение Марины Огневой, — волевая складка на секунду появилась у переносицы Нелли.

Сверстников смотрел на нее. «Секретарша-то моя… Ух и скрытная же!» — думал он.

Васильев с Неллей отошли в сторону и шушукались о чем-то.

— Приглашаем к нам на свадьбу, — сказала всем Нелля.

— Выходит, ты сегодня приобрел жену. — Сверстников поздравил Васильева и Неллю.

Сверстников весь день был в возбуждении, точно кто в него поставил агрегат, излучающий энергию. «Вот сидела тут девчонка, а я не знал, какая она сильная». Совсем недавно, как-то утром Сверстников открыл дверь на лестничную площадку и увидел, как Нелля, взглянув вверх и вниз по лестнице, вмиг защемила юбку между ног, села на перила и понеслась. Через какую-то секунду она уже была внизу и с опущенными глазами поздоровалась с появившимся неожиданно в дверях Курочкиным. Проходя мимо нее, Курочкин сказал:

— Глаза-то, как у мальчишки, озорные.

Нелля прошла мимо него, обернулась и высунула язык. «Девочка еще…»

3

— Коля, я не пойму, как ты обходился без половника, как суп наливал в тарелку?

Николай Васильев подошел к Нелле, она ложкой разливала суп в тарелки.

— Это же так просто: через край. — Николай из кастрюли разлил суп. — Картошку и мясо вылавливай ложкой.

— Не годится, придется купить половник, — твердо сказала Нелля.

— Тогда два, нам одного не х-хватит.

Николай Васильев и Нелля поместили в «Вечерней Москве» объявление об обмене двух однокомнатных квартир на одну двухкомнатную, а пока живут они на квартире то Николая, то Нелли.

Нелля засмеялась:

— Есть выход — половник ты будешь носить в портфеле. Понадобится в моей квартире или в твоей — половник будет под рукой.

— П-превосходно! Прихожу к г-главному, р-раскрываю п-портфель — и н-на первом плане п-половник.

Николай и Нелля смеялись, представляя себе, какое впечатление это могло произвести на Курочкина или Сверстникова.

— С-суп ты готовишь б-бесподобно.

После обеда Николай сказал:

— Нелля, н-не находишь ли ты, что мы з-забурели. В-вот «Правда» сообщает: с-сегодня открыта в-выставка художника Серова Валентина.

Всю неделю Нелля и Николай были заняты неотложными делами, возвращались домой поздно.

Нелля села на диван рядом с Николаем.

— Правда. Поехали, Коля, на выставку.

Сели в автобус, Николай озирался. Пассажиры читали газеты: «Правду», «Известия», «Новую эру», «Юманите», «Дейли уоркер», книги.

— Без газеты, без книги просто неудобно ехать в автобусе, — сказала Нелля.

— В-верно, вроде бы мы б-бездельники.

Васильев услышал над ухом голос кондуктора:

— Гражданин! Вы будете брать билет или поедете зайцем?

— П-прошу прощения, я т-такой, могу и з-зайцем.

Васильев отыскал в кармане десять копеек и подал кондуктору. Она улыбнулась.

— Чего зеваете, глазами туда-сюда, а меня не видите?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Курочкин встретил Сверстникова в коридоре редакции, с укоризной сказал ему:

— Влипли мы. Сердце мне подсказывало: не печатай «Откровенность». Справедливость — это, брат, штука такая. Так справедливо, а этак — несправедливо. Покрутишь, покрутишь, выходит: этак справедливо, а так — несправедливо. А ты мне бубнишь, бубнишь: «Печатай, печатай!» Вот и напечатали. Кому отдуваться?

— Что случилось?

— Клевета сплошная, вот что, читай! Вошли в кабинет Курочкина.

Сверстников читал гневные письма из Широкого, Кишинева, Керчи, Ижевска. Авторы утверждают, что корреспондент Васильев пристрастно отнесся к Гусеву, оклеветал честного врача и хорошего секретаря парторганизации, они возмущаются безответственным поведением корреспондента «Новой эры» и невзыскательностью редколлегии: «Заголовок статьи «Откровенность» звучит злой пародией, попранная справедливость вопиет».

— Похоже, что напраслину возвели на честного человека, — возвращая письма, сказал Сверстников.

Курочкин вызвал Васильева.

— Как это ты умудрился оклеветать честного человека?

Васильев удивленно поднял брови.

— Я-я оклеветал? К-кого вы имеете в виду?

— Гусева.

— Гусева?

— Вот письма с мест, в один голос их авторы пишут, что вы клеветник.

Васильев без приглашения сел в кресло.

— Я м-мог ошибиться и ошибся бы, если бы п-похвалил Гусева и возвел несправедливые о-обвинения на Кириленко.

— Но вот же письма! — Курочкин бросил письма на стол около Васильева.

— Это т-только письма, а не доказательства.

— Демагог!

Сверстников спросил Васильева:

— Ты хорошо разобрался в деле?

— Н-не сомневаюсь.

Васильев сказал эти слова искренне и убежденно.

— Пиши объяснение, — потребовал Курочкин. Возьми письма, почитай и пиши объяснение.

Через час Васильев положил на стол Курочкина лист бумаги: «В «Откровенности» написано все правильно».

— А где же объяснение? — воскликнул Курочкин.

— Т-тут.

— Мальчишество у тебя не прошло. Я еду слушать лекцию Солнцева, ты тем временем подумай.

«Несерьезный человек, такой запросто подведет — и клади голову на плаху» — с этими мыслями Курочкин поехал в Политехнический музей послушать лекцию Солнцева.

Солнцев хороший оратор, эрудированный, глубокий человек. Аудитория, как всегда, была внимательна к нему. Поаплодировав со всеми, Курочкин ждал Солнцева у выхода из музея. Когда тот появился в дверях, Курочкин сказал:

— Умеете вы подбираться к сердцам людей, так их тронуть, что они сливаются с вашим. Вы куда едете?

— Садитесь, довезу до редакции, — сказал Солнцев. Он не удивился похвале Курочкина — это ему многие говорят.

Солнцев сел рядом с шофером, Курочкин — на заднее сиденье. Он облокотился на переднюю спинку и вполголоса рассказывал всякие истории. Время от времени Солнцев и шофер смеялись. Курочкин тяжело вздохнул.

— Знаете, со статьей «Откровенность» получился прокол.

— Почему? — спросил Солнцев.

— Васильев подвел, натаскал всяких непроверенных фактов. Я не хотел печатать, да вот Сверстников настоял.

— Жаль, — сказал Солнцев. — Статья по духу очень верная, она защищает достоинство советского человека, воюет с наговором, наветом. После XX съезда партии справедливость, доверие — государственная политика. Такими вещами играть нельзя. Жаль, очень жаль. Как это мог Васильев повернуть оружие партии против наших людей, вывернуть все наизнанку?

— Такой человек ради карьеры все сделает, — сказал Курочкин.

— Как это он мог все выдумать? Возврата к методам культа личности не может быть.

— Долго я присматриваюсь к нему, вертится на языке слово «демагог», а выговорить его не могу.

— Странно, странно, — прощаясь, говорил Солнцев. «Как же поступить с Васильевым?» Курочкин то ходил по кабинету из одного угла в другой, то садился за стол, безотрывно смотрел в окно и стучал пальцами по столу. «Как же поступить? Возврата к методам культа личности нет».

— Пусть зайдет Васильев, — сказал Курочкин секретарше.

Васильев вяло шел к столу Курочкина.

— Я в-вас с-с-слушаю.

— Слушать буду я. Что надумали?

— В-в-все то же.

— Пеняйте на себя.

2

Письма, рассказывавшие, как Васильев оклеветал Гусева, стали поступать во многие учреждения. Васильева вызывали инспектора, инструкторы, замы и помы, задавали ему множество вопросов, внимательно выслушивали и вежливо просили написать объяснение на все пункты писем. Он пытался противиться, ссылался на свою статью «Откровенность», но ему объяснили, что она служит ему не оправданием, а криминалом.

Наступила пора, когда письма с его объяснениями стали стекаться в редакцию. Их аккуратно уложили в зеленую папку и доставили на стол Курочкину. Из комитета профсоюза позвонила рассерженная дама:

— Корреспондента Васильева надо предать за клевету суду, а вы все медлите.

Курочкин сказал ей:

— Нельзя с маху решать вопрос, время другое, надо чутко относиться к человеку. Мы рассмотрим дело Васильева, не беспокойтесь.

От резкого звонка правительственного телефона Курочкин вздрогнул.

— Слушаю. Здравствуйте, товарищ Солнцев.

— Получили телеграмму партбюро широковской больницы, — сказал Солнцев, — требуют реабилитировать Гусева, публично извиниться перед врачом.

Курочкин грустно сказал:

— Вот дело-то какое, прошляпили. Я ведь сомневался, месяц задерживал статью, а тут как нажал Сверстников…

Солнцев сердито прервал Курочкина:

— Нечего прятаться за чужие спины. Ты и Сверстниковым должен руководить, что он тебе — губернатор? В редакции, наверное, не в качестве мебели находишься. Кстати, автобиографию нам послал?

— Да, послал.

Курочкин ходил по кабинету взволнованный. «Как обругал… И власть дал». Нажал кнопку звонка, вбежала секретарша.

— Созовите редколлегию.

— Завтра?

Курочкин с недоумением посмотрел на нее.

— Сказал я: соберите редколлегию. Чего тут неясного? Сегодня, сейчас.

Члены редколлегии обратили внимание, что Курочкин необычайно оживлен.

— Только что звонил Солнцев. Все о Васильеве. Оклеветал хорошего врача, честного человека. Я вношу предложение уволить Васильева из редакции.

— Я против, — сказал Сверстников.

— «Я против»… Вроде бы редколлегия и есть Сверстников. Мы уже убедились, что стоит твое «за». Ты ведь был за «Откровенность», ну и что получилось? — Курочкин засмеялся.

— Я верю Васильеву.

— «Верю» — аргумент не из сильных. Вот где аргумент! — В руках Курочкина была папка с письмами.

Курочкин не любил, когда сотрудники газеты доставляли ему беспокойство своими выступлениями. «Ну, я недоглядел, а отвечаешь, как провинившийся. Это несправедливо». Курочкин вспомнил, что когда хвалили какие-либо материалы газеты, то лавры доставались и ему, как творцу хорошего. «Но за эти материалы медали и ордена не выдают, а за ошибку «тягают», того и гляди выговор влепят. А выговор вроде трудовой повинности, отрабатывать надо».

Васильев слушал перепалку Курочкина со Сверстниковым, и ему на память пришел Зловещий пруд. Цвет воды его трудно определить, но мрачный тон красок не ускользает от взора. Поражало же всех отображение в пруду окружающих деревьев. Будто лиственницы, липы, елки опрокинулись в озеро глубоко-глубоко, и макушки там тонули. Когда сядешь у берега и всмотришься в воду — любая травинка и каждый цветок видны, как живые, руку опустишь, пойдут темные-темные круги, и ломают эти травинки, рушат цветы…

Васильев встрепенулся, взглянул на Курочкина: голова блестела от падавшего на нее света.

— Что нам скажет Васильев? — спросил Курочкин.

— Н-ничего.

— Тогда проголосуем.

При одном «против», при трех «воздержавшихся» редколлегия приняла предложение Курочкина об увольнении Васильева. Сверстников не унимался.

— Прошу записать мое особое мнение: я оставляю за собой право лично проверить факты и доложить редколлегии.

Выслушав Сверстникова, Курочкин усмехнулся, взял снова в руки пухлую папку и покачал на ладони.

— Против этого? — Курочкин медленно, как будто под огромной тяжестью, опустил ладонь на письменный стол. — При наличии такого обилия писем в защиту Гусева, быть против решения редколлегии? — Улыбаясь и обращаясь только к Сверстникову, Курочкин заметил: — Мы уважаем твое мнение, но правда дороже его. А вообще, если тебе так тягостно наше коллективное мнение, ты можешь подать заявление в ЦК о предоставлении тебе другой работы.

— Там умеют разбираться и не в таких делах, — с оттенком непреклонной воли проговорил Сверстников.

Курочкин усмехнулся:

— Кончим дебаты.

От Васильева не ускользнул быстрый, но любопытный взгляд Курочкина, как бы спрашивавший: «Как себя чувствуешь, товарищ Васильев?»

— Товарищ Васильев, вы свободны. Теперь обсудим статью Сергея Сверстникова о выставке Телюмина. Кто желает высказаться?

Члены редколлегии единодушно одобрили статью Сверстникова. Курочкин не рискнул выступать против.

— Значит, будем печатать, — сказал он.

Васильев сидел у себя в комнате один в тягостном раздумье, Нелля пришла к нему, пожала руку и шепнула: «Тебя зовет Сверстников. И не тужи. Я верю тебе». Она взяла Николая под руку и прижалась к нему.

У Сверстникова на столе лежала пухлая папка, он ее забрал у Курочкина.

— Знакомясь с письмами, я обратил внимание… — Сверстников оборвал фразу. — Впрочем, об этом пока ни слова.

— Я н-никому не скажу.

— Просьба к тебе будет такая: созвонись с кем следует и выясни — авторы этих писем были в больнице или нет. А сейчас иди домой и ложись спать. — Он подошел к Васильеву. — Иди домой, отдохни.

Сверстников начал еще раз перечитывать письма, подчеркивать отдельные фразы. «Письма пришли из разных городов, написаны разными людьми, почему же в них содержатся почти совпадающие фразы? Допустим, что такие совпадения возможны, корреспонденция «Откровенность» навеяла одинаковые мысли, и выражены они одинаковыми словами. Все это возможно. Но откуда в письмах появились детали, которые не упоминаются в корреспонденции? Называются фамилии сотрудников больницы, о которых не писалось в газете? Может быть, авторы писем были в больнице, какие-то судьбы их туда забросили, и они стали свидетелями событий? Может ли так быть? Собственно говоря, почему я должен верить Кириленко и не верить Гусеву, тем более, что не Кириленко, а Гусев секретарь парторганизации?»

3

Сверстников читает рецензию писателя Лушкина на очерки поэта Алексея Красикова «И туда и сюда» и покачивает головой. Автор в начале статьи заметил, что советские читатели будут благодарны Алексею Красикову за правдивое изображение деревенской жизни: «Смело и поистине правдиво изображены незадачливые руководители колхоза, показаны во всей неприглядности колхозники, над которыми властвует дух частного предпринимательства… Очерки заставляют задуматься над будущим нашего земледелия. Читая их, я все время вспоминал Глеба Успенского и нашел, что ныне по праву его преемником может быть назван поэт, а теперь и прозаик Алексей Красиков».

Сверстников написал на статье: «Вяткиной В. В. — Лушкин заведомо плохую книжку расхваливает» — и попросил Неллю отнести Вяткиной.

Вяткина взглянула на резолюцию и зло выговорила:

— Чудовищно! Я с ним работать не могу.

Она побежала к Курочкину. Нелля ей вслед сказала:

— Не волнуйтесь, спокойнее.

Курочкин, прочитав резолюцию и выслушав Вяткину, позвонил Сверстникову:

— Вяткина говорит, что ты зря бракуешь рецензию Лушкина. Книжку похвалили газеты. Наверно, там люди не глупее нас сидят.

— А ты читал ее?

— Нет.

— Это же пасквиль на колхозный строй.

— Да уж не трусишь ли ты? Не дай бог, книжка разложит наших людей. Так, что ли? А может быть, ты против этой рецензии, потому что опубликовал уже свою?

Сверстников молчал. Курочкин положил трубку телефона.

— Слышала? — спросил Курочкин Вяткину.

— Слышала.

— Иди к толстокожему и докажи ему, что он не прав. Упрется — не сдвинешь. Вот и на редколлегии уперся как бык: «Я против», «Я против».

Курочкин рассказал Вяткиной, как прошло заседание редколлегии. Он говорил о Васильеве, о себе, о Сверстникове, и ее, как ни странно, тревожило, что Сверстников ошибся, защищая Васильева.

Курочкин наклонился через стол, вполголоса сказал:

— Смотри, молчи. Это я тебе только говорю. Я написал в ЦК представление освободить Сверстникова от занимаемого поста.

Вяткина вскрикнула:

— Что ты делаешь!

Курочкин сел и застыл в кресле, потом с усмешкой спросил:

— Уже спелась?

Вяткина от Курочкина пришла в кабинет Сверстникова, робко прошла к креслу, несмело села.

— Можно я закурю? — Впервые за все время их знакомства она попросила у Сверстникова разрешения закурить.

— Что с вами поделаешь, курите.

— Почему вы против рецензии на очерки Алексея Красикова «И туда и сюда»?

— Я вам объяснил.

— Мне понравилась в очерках грубоватость тона и правда, может быть, преувеличенная, но правда, — проговорила Вяткина.

— Для кого и для чего эта преувеличенная правда, какая у нее цель?

— Поднимать гнев народа, — не задумываясь, сказала Вяткина.

— Гнев? — переспросил Сверстников.

— Да, гнев.

— Против кого?

— Не против кого, а против чего, против плохого. Помните «Гроздья гнева» Стейнбека, помните? Этот роман был издан миллионным тиражом, и правительство США было вынуждено предпринять меры в защиту интересов фермеров.

— Валерия Вячеславна, вы всерьез верите, что капитализм можно улучшить путем издания гневных романов?

— Разве не факт, что «Гроздья гнева» — талант одного человека — заставили правительство пойти на уступки фермерам?

— Вот именно на уступки, на временные. И не талант одного человека, а движение фермеров принудило их. Завтра это же правительство отберет «дарованные» блага.

Этого Вяткина не понимала. Сверстников разъяснял ей старательно, но она не понимала. Студенткой ее не волновали Смит и Рикардо, она с опаской посматривала на три тома «Капитала» Карла Маркса. Некоторые цитаты она знала назубок, но не понимала их смысла. Руководитель семинара, всматриваясь в ее лицо, думал: «Зачем ей политэкономия, выскочит замуж и научится считать деньги». Но она замуж не выскочила, заведует отделом газеты «Новая эра». Преподаватели были недогадливы и не подготовили ее к ноше, которую взвалили на ее спину обстоятельства. Преподаватели тянули ее, тянули изо всех сил и вытягивали. И после таких трудов удовлетворенно потирали руки. Как-никак чести института не посрамили, в зачетной книжке одним «неудом» меньше. Никто не задумывался, что беспечная тройка проходила мимо сложившегося мировоззрения девушки.

Вяткина силилась понять Сверстникова — и не могла, она верила в то, что «Гроздья гнева» улучшают и капитализм, и его правительство.

— Валерия Вячеславна, не злоупотребляете ли вы словом «правда»?

— Не понимаю.

— Тенденция, историческая тенденция — победа социалистического земледелия над капиталистическим. Скажу прямее — такая тенденция неотвратима. Это правда. Вы мне говорите: «Вот смотрите — плохой колхоз, плохой совхоз». Я задаю вопрос: «Ну и что же?» Вы мне отвечаете: «Это правда». Правда? Да, такой колхоз и совхоз есть, и не один, сотня, другая, третья. А правда все же не в этом, правда в том, что колхозы и совхозы превзойдут капиталистическое земледелие. В очерках Красикова, хочет он того или нет, господствует мысль — частный предприниматель сильнее коллективиста. Лушкин это заметил и написал: «властвует дух частного предпринимательства».

Сверстникову хотелось растолковать Вяткиной, чтобы все было ясно.

— Вы, — говорил он, — как будто не видите разницы в строе нашей страны и США? Вы не видите разницы литератур. Назначение нашей литературы — строительство. Да, да, строительство, как и у всего нашего народа. Литература «строит» здание идей человека, «строит» волю человека, «строит» его духовный мир. Наша литература вырабатывает энергию созидания, творчества, подвига, героизма. Она и разрушает все вредное, все мешающее нам, но, разрушая, она творит активные силы преобразования. Если книжка делает человека горбатым, если она отнимает у него волю к борьбе, делает его рабом порока, — этой книжке не место на прилавке. Когда на поле появляются сорные травы, их выпалывают. Я люблю книги, которые возбуждают гордость за человека.

— Раз в жизни есть уродливые явления, имеют право на существование и книжки о них, — уверенно заявила Вяткина.

— Книга в США, настоящая, хорошо бьет главного врага людей — капитализм. Хорошая книга у нас строит коммунизм даже тогда, когда бичует плохое.

— Книги пишут, когда найдут что-то.

— Все писатели и поэты ищут, а находят не все. Надо ответить обществу, для чего написал о плохом.

— Раз в жизни это есть — должно быть и в литературе, — с чисто женским упорством отстаивала она свою мысль. Она ничего не хотела принять из суждений Сверстникова.

— Если это в жизни есть — об этом надо написать. Обязательно написать, чтобы все поняли, что подлое, плохое умирает и непременно умрет! А светлое будет жить, пусть это светлое еще слабое, но будет жить! Писатель должен растить полезные людям плоды, а не чертополох.

— Вы говорите «правда», я говорю «правда». Разве правду можно спутать с ложью? — спросила Вяткина.

— Вы мне тлеющую головешку суете в глаза, ослепляете и кричите: «Правда». Что от этой правды толку, если я от нее слепну? Вы меня толкнули в лабиринт, и я там заплутался. Я слышу, как вы кричите: «Правда!» — а дороги к ней у меня нет. Люди недаром придумали для сказок живую воду. Колхоз — это живая вода, и вы не убедите меня в том, что это сточные воды. Правду в нашем обществе творит тот, кто вскрывает недостатки нашего строительства и показывает путь их устранения. Без окна к солнцу в доме будет вечно мрак.

Вяткина вспомнила стихи Сверстникова «Березовая роща». В этой роще деревья тоже умирают и рождаются: тут старушки в зеленых платках, девушки с тугими косами и голенастые смешные девчонки. Роща грустит, каждый листочек роняет на землю слезу, когда со скрипом падает старая береза. Роща соловьиной трелью отзывается на рождение стройной, с белым бантиком в косичках, березки.

…Сергей Сверстников всегда с волнением встречается с лесом. А почему? Кто знает… Может быть, листик березы коснулся листика дуба, как смычок струны, а ему слышится песня; может быть потому, что иволга свистнула, и ей грустно отозвалась синичка, может быть, Сергея тревожат кукушкины слезы; может быть, потому, что ему чудится, будто кукушка не годы считает, а зовет своего сына, свою дочь: «Где вы, где, летите ко мне, сядьте рядышком на ветку и вместе со мной кликните на весь лес: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку»; может быть, встревожил душу, лукаво выглядывая из-под листьев, моховичок; может быть, ранила сердце фиалка, уронив последний лепесток; может, этот ручеек спешит к речке и зовет Сергея в дорогу.

Лес тревожит Сергея… Где-то недалеко от соловья старается канарейка, стрекочет кузнечик, жужжит шмель, на просеке свистит, встав на задние лапки, суслик. Муравьи затеяли великое переселение, сцепились ножками, хоботками и перекинули живой мост через ручей, тащат личинки, соломку. Спотыкаются, падают, роняют ношу, снова ее поднимают и тащат, срываются с моста, и ручей их уносит. А это что? Муравьи осторожно несут на своих спинах муравьев, уж не лазарет ли эвакуируют?

Мало ли чем лес тревожит Сергея Сверстникова.

Вяткина, посматривая на Сверстникова, говорит:

— Роща скрипит, когда береза умирает.

— И с каждого листочка роща роняет слезы на землю, когда старушка береза падает. Слезы — штука горькая, — добавляет Сверстников.

— А дальше слащаво: соловьиной трелью отзывается роща на рождение стройной, с белым бантиком в косичках, березки. — Вяткина вздохнула. — Неужели вы не знаете, что соловьям в это время не до песен. Им надо кормить детей.

Сверстников смеялся, но не как всегда, заливисто, — какой-то холодок шел от этого смеха.

— Что ж я вам могу сказать? Соловьи не справляют панихид. Только глухие не слышат песен соловьев, когда они кормят детей. Что ваш Красиков сделал? Он невольно развенчивает идею коллективизации, идею, которой много работы в Азии и Африке, Латинской Америке да и в Европе.

— Сергей Константинович, я читала вашу рецензию на очерки «И туда и сюда». Вы обидели Красикова.

Сверстников вспомнил, как Красиков откликнулся на рецензию. Он был взбешен: «Ты безнадежный догматик, — сказал Красиков Сверстникову, — оторвался от жизни и ни черта не понимаешь в деревенских делах. Поезжай туда и посмотри». Сверстников безмятежно ему ответил: «Почему ты бранишься, как базарная торговка? Я туда еду, буду и в твоей родной деревне. Кому передать привет?» Вначале из трубки раздался хохот, а затем короткие гудки.

Вспомнив этот разговор с Красиковым, Сверстников сказал Вяткиной:

— Вы несправедливы. В рецензии нет ни одного ругательного слова, насмешки, издевки. Верно?

— Верно.

— В рецензии отмечены и положительные стороны очерков, сказано о хорошем языке автора. Верно?

— Верно.

— Рецензия спокойно анализирует идейные и художественные достоинства очерков. Верно?

— Верно… Вы обидели его тем, что он будто бы развенчивает идею коллективизации.

— Это факт. Но я не вижу в его поступке злого умысла. Подумайте обо всем.

Сверстников, как показалось Вяткиной, тепло взглянул в ее глаза. Вяткину это растрогало.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали.

— Надо ехать.

У Сверстникова была на руках командировка в область, чтобы написать очерки о современной колхозной деревне и выяснить, прав ли Васильев, правдива ли его «Откровенность».

— Надо ехать. Я буду иметь возможность узнать, что вдохновило Красикова написать такие очерки, проверю и себя. Себя тоже надо всегда проверять, чтобы не ошибиться.

Вяткина ушла от Сверстникова с мыслью: «У нас всегда остается так много недосказанного. Ссоримся, а когда миримся — не замечаю».

Сегодня она несколько раз была у Сверстникова, находила повод за поводом, чтобы поговорить с ним. «Что со мной случилось?» — задала Вяткина себе вопрос. Кончился рабочий день, она вышла в коридор и ждала Сверстникова.

— Пройдемтесь пешком, сейчас свежо, — предложила она.

Они пошли улицами, на которых тишина охраняется многолетними липами, высокими и широколистыми тополями. Вдоль тротуаров тянутся ряды густых акаций и пышной сирени, по улице струится воздух, напоенный запахами цветов.

— Можно закрыть глаза и догадаться, какие здесь цветы растут, — сказала Вяткина.

— По запаху, что ли?

— Ну конечно же. Слышите, запах сирени. — Вяткина и в самом деле прикрыла глаза, повернулась лицом к ветру. — А это запах черемухи.

Вяткина остановилась и посмотрела на противоположную сторону улицы, где готовили площадку под строительство кинотеатра.

— Вчера еще здесь домик стоял, такой беленький, с окнами, вросшими в землю, а сегодня, видите, — развалины.

Сверстников увидел рыжую дворняжку. Она лежала на груде развалин и поводила глазами по сторонам. Чуть вдали на кирпичной глыбе, около яблони, сидел в соломенной шляпе с черным бантом белобородый старик. Он склонил голову и о чем-то сосредоточенно думал, не шевелясь, лишь ветерок полоскал его бороду.

— Грустно, — сказал Сверстников. — Это ведь прощание с прошлым. У него была длинная жизнь и волнения… Он страдал и радовался… Он, наверно, любил. Его, наверно, любили.

И Вяткиной, смотревшей на эти развалины, на пса, на покинутые яблони, стало грустно. Она молчала, как и тот старик, подавленный разлукой с насиженным местом.

Здесь десятилетиями ютились в тени деревьев маленькие домишки, теперь на их месте высятся многоэтажные дома. Строители сохранили лишь деревья. Во время стройки некоторые яблони получили ранения, на них заботливая рука наложила цементные повязки. Весной по-прежнему цветут яблони и вишни, сирень и черемуха, но только их ветки больше не касаются ветхих стен бревенчатых приземистых домиков.

Сверстников прижал руку Вяткиной:

— Слышите?!

Из широких окон новых домов несся голос Огнивцева, вырывалась джазовая музыка, слышался смех.

— Вот и мой дом. — Валерия остановилась. — Зайдемте ко мне.

— Ненадолго, мне надо собраться, а завтра в путь.

— В этой берлоге я живу.

Уютная, чистая, светлая однокомнатная квартира с невысоким потолком обставлена во вкусе хозяйки. На столе разные безделушки. На стене висела в рамке картина: изломанные черты лица и спутанные волосы на голове, выпученные страдающие глаза, кричащий рот, безвольно опущенные бескровные руки.

— Это же противно! — воскликнул с возмущением Сверстников.

— Да, но настоящая, сермяжная правда жизни. А вам подай прилизанного, подкрашенного, сладенького… — Валерия не закончила фразы.

— Интерес к положительному герою иным кажется прилизыванием, лакировкой и людей и жизни. Но мне всегда думается, что противники социалистического реализма страдают патологией шершавого, гнетущего, бездушного. Главное, чем дорог мне положительный герой, — он мой вождь, он всегда впереди меня, зовет меня… Что будут делать нынешние нытики в коммунизме? Коммунизм — это радость труда, радость бытия. Выбить у меня из сердца, из головы оптимизм, отнять у меня веру в сегодня и завтра? Этого я вам не позволю. Не позволю, как не позволяют люди терзать их тела вшам и другим паразитам. Мы тоже критикуем наши недостатки, критикуем, но не черним нашего строя.

Валерия села на стул. Она в первый раз видела Сверстникова в гневе: движения четкие, глаза уже не теплые, а горячие, черты лица отчетливые. Она не соглашалась с ним, но она не могла и не хотела возражать, она слушала его, любовалась им.

— Вам все так улыбается, — сказала она.

— Без улыбки я жить не могу… Революция — это заряд оптимизма многим поколениям людей. Как было бы трудно, да, пожалуй, невозможно жить, если бы утром не всходило солнце. Я иногда задаю себе вопрос: кто вы, хулители доброго и поэты мрака? Черт возьми, да кому захочется продолжить жизнь, чтобы копаться в вашей грязи?

Сверстников остановился перед Вяткиной. Она встала со стула. Он вспомнил, что многие годы ее прошли в США, и с жалостью сказал:

— Как вас искалечил капитализм, такую милую, интересную женщину!

— Не надо жалеть! — прошептала Валерия и закрыла ладонями лицо.

Сверстников стоял растерянный, беспомощный. А Валерия плакала. Он обнял ее.

— Не плачьте, не надо… Ну успокойтесь, — нежно говорил он и гладил ее голову.

Она перестала плакать, большие голубые ее глаза смотрели на него доверчиво и преданно. Сверстников не знал, что делать, собирался отстранить ее, но боялся нового взрыва истерии.

Успокоившись, Вяткина неожиданно для себя сказала:

— Сергей Константинович, вас ждет неприятность.

— Какая?

— Курочкин внес предложение освободить вас от работы заместителя главного редактора.

— Он мне ничего не говорил.

Вяткина нахмурилась.

— Прошу вас, не выдавайте меня…

Сверстников не верил новости — три часа назад Курочкин напутствовал его: «Очень-то не задерживайся, одному тяжело. Посмотри — и айда обратно». Курочкин жал руку и приветливо улыбался.

4

На следующий день после отъезда Сверстникова Васильев зашел в приемную Курочкина. Тот был занят, и Васильеву около часа пришлось ждать. Николай стал волноваться и попросил секретаршу переговорить с Курочкиным. Она пошла доложить о Васильеве и через несколько минут вернулась:

— Он вас принимать не станет, у него нет к вам вопросов.

— То есть как так п-принимать не б-будет?

— Вот так, как я вам сказала.

В самом деле, все так просто: «Вас принимать Курочкин не будет и извольте уходить куда вам вздумается».

— Он еще сказал, — вспомнила секретарша, — что вас ждут на новой работе.

Зазвонил один телефон, другой. Секретарша интересовалась, кто спрашивает, и вежливо сообщала: «Его сейчас нет, позвоните позднее». Наконец чья-то фамилия в телефонной трубке прозвучала авторитетно, и секретарша соединила звонившего с Курочкиным.

— Как же вам не стыдно сообщать, что Курочкина нет, когда он сидит в кабинете?

— Вас принимать не будут! — отрезала она.

Васильев вышел в коридор, ему не хотелось больше быть свидетелем обмана жаждавших переговорить с товарищем Курочкиным. Неужели он, Васильев, раньше этого не видел? Нет, видел, но его тогда это не тревожило. Васильев, размышляя, дошел до лестничной клетки, вспомнил командировку в Ереван. Два электровоза втащили поезд на Сурамский перевал, он выглянул в окно и выставил вперед руку. «Смотрите, товарищ, — сказал Васильев соседу по купе, — отсюда до неба рукой подать, а вы говорите, что правильно жить трудно. Всего мы можем добиться, если захотим». Сосед ответил: «До правды, товарищ, далеко. Приходится поступаться принципиальностью, если не хочешь нажить себе хлопот». Васильев горячо запротестовал: «Нет, ни в коем случае нельзя поступаться принципиальностью. Беспринципность плодит новую беспринципность, а за этим падение. Быть только принципиальным. Правда в наших руках!» — «Не спорю, и мне противна беспринципность, но я повременю быть принципиальным». Васильев не мог понять соседа: «Понимаете ли вы, что делаете? Принципиальность — это крепость, защищающая нас от враждебной идеологии. Беспринципность — это брешь в крепости…»

Вспомнив этот разговор, Николай решительно открыл дверь в приемную, двумя шагами пересек ее и ворвался в кабинет Курочкина. Он успел услышать испуганный шепот секретарши: «Куда вы?!»

— Что вам нужно? — холодно спросил Курочкин.

— Почему вы отказываете мне в разговоре, почему отказываете в разговоре тем, кто вам звонил по телефону? — возмущенно допрашивал Васильев Курочкина.

Курочкин был спокоен.

— У меня к вам вопросов нет, оставьте кабинет, — сказал он.

Васильев засмеялся.

— Нет, я с вами п-поговорю. Вы з-злоупотребляете властью. Люди звонят к вам — значит, вы нужны им и обязаны с ними разговаривать. Не можете сейчас — назначьте другое время, не мучьте людей. Не народ для вас, а вы для народа.

Курочкин окинул Васильева презрительным взглядом:

— Уж не думаешь ли ты воспитывать меня?

— По крайней мере безразличным к вашему поведению не могу оставаться, вы занимаете большое общественное положение и можете много вреда принести своими необдуманными и неверными действиями.

— Не вы мне власть вручали, не вам и судить о моих действиях.

— Верно, не я вам вручал власть. Но только ваш ум, ваш талант, ваша энергия меня могут убедить, что эта власть вам принадлежит не случайно.

Курочкин побагровел и закричал:

— Вон из кабинета!

На крик вбежала испуганная секретарша. Васильев сидел и спокойно говорил:

— Я еще хочу вас спросить, товарищ Курочкин: скажите, для вас положение Программы КПСС о том, что человек человеку друг, товарищ, брат, ничего не значащая фраза? Или, может быть, вы полагаете, что это просто декларация партии? Вы ко мне отнеслись, как товарищ, как брат, как друг? Отвечайте!

Но Курочкин отвечать не мог, он вскочил из-за стола и выбежал из кабинета. Васильеву тоже ничего не оставалось, как уйти.

— Товарищ Васильев, — сказала укоризненно секретарша, — разве можно так расстраивать Михаила Федоровича, он человек больной.

Васильев написал заявление и передал в партбюро, просил вмешаться в его взаимоотношения с Курочкиным.

Михаил Федорович Курочкин возвратился в кабинет, сел в кресло за стол, но даже не взглянул на ворох гранок, был весь поглощен думой. «Ишь ты, чего делается, как Васильев-то разошелся. Гидра демократии подняла голову». Из этого состояния его вывел телефонный звонок.

— Васильев у нас не работает, — отвечал Курочкин. — Подвел нашу газету. Чем он привлек твое внимание? Статью для вас написал? О чем? Можно ли его печатать? Как тебе сказать? Сам знаешь, у нас, журналистов, есть этические нормы. Не мы с тобой их устанавливали, они выработаны жизнью… В этом весь вопрос: имеет ли он моральное право выступать в печати? — Положив трубку телефона, Курочкин снова погрузился в размышления. «Я Васильеву отвечу на все вопросы».

Михаил Федорович перечитал гранки, кое-где на широких полях поставил вопросы, еле видимые глазом таинственные птички, а на самом верху, над заголовком, — «К». Это «К» качалось то в одну, то в другую сторону, и лишь на гранках, запечатлевших постановление Совета Министров СССР, было выведено крупно и четко, а под ней ясно было написано: «Хорошо ли считано с восковками ТАСС?»

Часы показали, что пора кончать рабочий день. «Волга» за тридцать минут докатила его до дачи. Вместе с женой они поужинали и пошли бродить по лесу. Ноги по колено тонули в траве, птицы пели и пели, точно наперебой хотели доставить радость. Курочкин снял рубаху и, предоставив бархатному ветерку поработать над своим телом, останавливался, глубоко вдыхал воздух.

«И чего человеку еще надо? — думал он о Васильеве. — Зарплата на двадцать рублей больше, чем он получал в редакции «Новой эры». Должность, пожалуй, такая же — претензий не может быть. Персональной машины у него не было и не будет. Тут он ничего не потерял и не приобрел. Дачи мы ему не давали, там тоже не дадут. Обижаться не на что. Чего же человек хочет? Есть такие натуры — любят склочничать. Склочник и есть. Я бы, не задумываясь, ушел из редакции, сказал бы только: «Наше вам с почтением». А он… Он еще упирается, не идет».

Жена обратила внимание на то, как, сняв шляпу, поклонившись до травы, Курочкин элегантно расшаркался.

— Чего это ты?

— Да вот, обскользнулся, — ответил Михаил Федорович.

Они шли молча. Жена не хотела нарушать то ли покоя, то ли глубокого раздумья своего мужа. И лишь на обратном пути, когда пролезли в дыру дачного забора, проделанную мальчишками, она спросила:

— Как себя чувствует Невский?

До Михаила Федоровича не сразу дошел ее вопрос.

— Невский? — Курочкин уверенно шел впереди жены по широкой аллее дачного сада. — Теперь от него нечего ждать — развалина.

Михаил Федорович остановился и посмотрел вниз на купающихся в мелкой речушке: «Охота ползать на брюхе по гальке!»

— Невский много хорошего нам сделал, — сказала жена.

Курочкин вспомнил, как пришел к Невскому, когда тот уже устроил его своим заместителем, и сказал: «Жена просила передать тебе: до конца жизни не забудем благородного твоего дела». Потом добавил: «Считай, что я лично преданный тебе человек». Вспомнилось Курочкину сейчас и то, как он, прочитав полосу газеты, подчеркнул красным карандашом ошибку, положил полосу в ящик и ушел домой спать.

Михаил Федорович хмурился, ему было тяжело вспоминать все это. Гадкий поступок терзал сердце. Курочкину хотелось, чтобы тот день вернулся, тогда он поступил бы совсем по-другому: побежал бы к Невскому и спросил: «Заметил, какая дикая опечатка?» А если бы не было Невского, спустился бы вниз и через двор, не одевшись, побежал в типографию и крикнул: «Остановите машину, на третьей странице дикая опечатка!» И Невский, может быть, был бы здоров до сих пор…

Курочкин, погруженный в мрачные свои думы, зашагал еще торопливее.

— Михаил Федорович, к нам в команду! — крикнули с волейбольной площадки.

Он вяло согласился и стал посылать мяч. Жена села на скамью и наблюдала за игрой. Скоро Михаил Федорович повеселел и стал бойко покрикивать: «Мазила», «Сапожник!», «С утра каши не ел!», а когда сам «мазал», что-то ворчал поднос.

5

Коробов прочитал заявление Васильева и обратился к Курочкину:

— Надо бы нам с вами обменяться мнениями о Васильеве.

— Хорошо, днями и обменяемся. Как только буду свободен, приду к тебе.

Прошла неделя. Коробов после заседания редколлегии предложил Курочкину поговорить о Васильеве. Вошла секретарша:

— Михаил Федорович, вас пригласили на совещание, вы не забыли?

Курочкин озабоченно развел руками:

— Видишь, только редколлегию закончили, уже надо идти на совещание. Утром, кажется, никаких дел нет — вот мы и встретимся.

Курочкин приехал на работу во второй половине дня. Коробов зашел к нему.

— Я уж было собрался на работу, — оправдывался Курочкин, — позвонил врач, диагнозы-де плохие, приезжайте… Ну вот побыл у одного, у другого врача, крутили, вертели.

— Что же врачи нашли?

— Вроде бы сахарок в крови обнаружился. Сейчас я полосы посмотрю, а завтра, пожалуй, мы встретимся.

Коробов нахмурился:

— Раз у вас времени нет — обсудим заявление Васильева на бюро парторганизации.

Курочкин переложил бумаги на столе.

— А чего обсуждать?

— Надо восстановить Васильева на прежней работе.

— Это почему? — удивился Курочкин. — Человек без работы.

— А вред какой он нанес газете? Это ты учел? Такие ошибочки Васильевых отгораживают нас от народа.

— Сверстников разберется, кто прав, а пока пусть Васильев работает.

Курочкин переложил бумаги на прежнее место.

— Тогда вроде бы и положено будет рассмотреть вопрос о Васильеве.

— Я настаиваю восстановить Васильева на работе, уверен, безвинно страдает.

— Готов пойти тебе навстречу, но я не могу единолично отменить решение редколлегии.

— А что на редколлегии рассматривать — факты все те же. Раз выхода не находишь, будем обсуждать заявление Васильева на партбюро.

— Так ты решил?

На очередное партбюро Курочкин не пришел. Секретарь сообщила Коробову:

— Михаил Федорович еще перед обедом почувствовал недомогание и уехал.

Партбюро приняло решение «Поручить коммунисту Курочкину М. Ф. рассмотреть вопрос о восстановлении Васильева на работе специального корреспондента».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Сверстников поехал в командировку с боевым настроением. Накануне газета «Литература» опубликовала отвергнутую им рецензию Лушкина на повесть Алексея Красикова «И туда и сюда». Появилась в статье новая мысль — Сверстников боится правды, поэтому в своей рецензии на книгу «И туда и сюда» осуждает автора.

Сборы были недолгими. Он взял с собой небольшой чемоданчик, уложил в него две пары белья, сорочки, полотенце, мыло, зубную пасту и щетку и, непременную во всех командировках, толстую в дерматиновой обложке тетрадь.

Через два часа он был в областном центре. С аэродрома позвонил первому секретарю обкома партии Фролову. Помощник секретаря пообещал подослать машину и сообщил, что Фролов «мотается по области». Помощник знал, что Сверстников и Фролов вместе работали в Лесной области, оба там были вожаками районных комсомольских организаций, потом избирались секретарями райкомов партии. Позже Сверстников работал секретарем обкома партии по идеологическим вопросам в одной области, а Фролов — председателем облисполкома в другой.

В обкоме Сверстников задержался недолго: отделы были пусты, даже в промышленном и строительном дежурили лишь технические секретари.

— Теперь до осени в обкоме будет пусто, — сообщили они.

Сверстников сел рядом с шофером. Проехали одно село, другое. Сверстников спросил:

— А где же соломенные крыши?

— Соломенных крыш теперь меньше, Но есть, и еще немало, — ответил шофер.

Сверстников видел новые избы, свеженькие срубы. Подъехали к колхозу «Красная заря». Шофер сказал:

— Здесь все новое.

С горы как на ладони показался маленький городок. На прямых широких улицах дома под черепичными крышами, с палисадниками и небольшими дворами с огородами, садами и хозяйственными постройками. Тротуары выложены кирпичом, а кое-где залиты асфальтом, около них, как солдаты на страже, стоят тонкие, только что надевшие зеленые платки березки. Проезжая часть главной, Октябрьской, улицы покрыта асфальтом, а боковые, параллельные ей — мелким гравием.

— Когда-то здесь не спасали от грязи сапоги. Теперь колхоз славится детским садом и музыкальной школой имени Глинки, общественной столовой с трехразовым питанием, Домом пенсионеров. Детский сад здесь называют «Соловьиные голоса».

— Это редкость, но так будет везде, — сказал Сверстников.

Отъехали от колхоза «Красная заря» километров десять и за перелеском увидели деревню с валящимися набок домишками. Колхоз «Восход». Бесполезно искал Сверстников хотя бы одну новую доску в заборе или на крыше.

— Как же это сюда ветерок не заглянул? — спросил он шофера.

Шофер молчал.

В Широкое приехали еще засветло. Сверстников не стал терять времени, пошел знакомиться с Гусевым.

— Из газеты «Новая эра»? — удивленно спросил Гусев. — А я решил, что никто не приедет.

— А почему вы не ожидали кого-либо?

У Гусева было неподвижное бледное лицо. Густые рыжие свисшие брови прикрывают глаза, как щитом. Перед Сверстниковым был широкоплечий, с сильными руками, среднего роста мужчина.

— Не ожидал, потому что считал: Кириленко и Васильев свели счеты с честным человеком, умыли руки и были таковы. — В приглушенном голосе Гусева прислушивалось негодование.

«Кажется, действительно обидели человека, незаслуженно оскандалили на весь свет». Сверстникову захотелось подойти к нему, пожать руку и сказать: «Не волнуйтесь, разберемся». И он сделал шаг к Гусеву, и опять бросилось ему в глаза неподвижное бледное лицо Гусева.

— Если разрешите, я вам ничего рассказывать не буду, — заговорил снова Гусев. — Подумаете еще, что выгораживаю себя. Вы уж меня не спрашивайте ни о чем, так все надоело, очень надоело, даже жить не хочется.

— Не отчаивайтесь, — сказал Сверстников.

— Пусть другие говорят. — Гусев отвернулся, смахнул слезу. — К несчастью, медицински образованный человек все видит, все понимает. Зашли мы с Кириленко в палату, больная обращается к нему: «Доктор, что мне можно есть?» Кириленко отвечает: «Кроме жареных гвоздей, все». — «Вы шутите, доктор, — говорит она ему, — разве мне не нужна диета?» Кириленко посмотрел на нее высокомерно и изрек: «Вам нужна диета — пятнадцатый стол». Ну, что вы скажете?

Долго Сверстников слушал Гусева и в глубоком раздумье ушел в гостиницу. Утром Сверстников обнаружил под дверью подсунутые два письма. «Берегитесь, — читал он, — кириленковской банды, обворожат вас, как цыгане». В другом письме сообщалось, что «Васильев имел тайные связи с медицинской сестрой А. П. Она не раз была у него в номере гостиницы. Будьте осторожны, люди Кириленко за вами следят». Обе записки без подписи.

Сергей Константинович взял список сотрудников и по нему отыскивал медицинскую сестру с инициалами «А. П.». Их оказалось семь. «О которой же написано в записке?»

На третий день пришла Заикина. Она очень волновалась, руки ее, положенные на колени, тряслись, собиралась что-то сказать, но не могла начать разговора.

— Чего волнуетесь, говорите, не волк перед вами.

— Я буду откровенна. Записку о банде Кириленко писала я, записку о медицинской сестре писал он, Гусев… Я не могу больше лгать… Не могу больше подличать… Нас с Гусевым связывала двадцатилетняя интимная дружба… Вы меня будете слушать? Хорошо. Вы знаете, что партийное собрание больницы взяло под защиту Кириленко и предъявило обвинение Гусеву в расхищении строительных материалов, назначив комиссию по проверке. Николай Васильев в статье «Откровенность» об этом писал. Секретарь парторганизации нашей больницы Гусев, встревоженный решением собрания, пришел тогда к Васильеву в гостиницу и принес справку о том, что за строительные материалы уплатил деньги. «Почему принесли эту справку мне, вы ее предъявите комиссии», — сказал Васильев. «И вам она нужна, а то еще напечатаете, что Гусев вор». Васильев ответил: «Без проверки я ничего не напечатаю». Я знаю, что Васильев досконально изучил все обстоятельства дела и снова встретился и выслушал Гусева. Гусев неторопливо почти два часа рассказывал, как ему трудно работать с Кириленко. Васильев на прощание ему сказал: «Все закономерно, ваши поступки в духе вашего характера, по-другому вы поступить не могли». Гусев понял эти слова по-своему. «Значит, корреспондент газеты считает, что был прав я, а не Кириленко», — сказал он мне. Я подумала: «Ну, пронесло». Радужное настроение не покидало Гусева до появления статьи в газете. Прочитав статью Васильева «Откровенность», Гусев долго бродил по городу, домой пришел ночью, полный решимости вести бой с Кириленко и Васильевым. Он в одну ночь сочинил опровержение, написал письма родным в Кишинев, Ижевск и Керчь, приложил к ним тексты писем в редакцию «Новая эра» и умолял подписать и немедленно направить по назначению. Гусев мне вручил текст письма от больных. Я его переписала и уговорила тяжелобольных поставить свои подписи, они и не знали, что там написано.

— Как вы могли решиться на такой шаг? — с горечью спросил Сверстников.

Заикина плакала.

— Товарищ Заикина, перестаньте, ну, не плачьте, прошу вас — не плачьте. — Сверстников не терпел слез.

— Я сейчас, я сейчас.

Заикина успокоилась, она подошла к окну, села на стул.

— Вы должны понять, что я с Гусевым жила двадцать лет. Это много, это целая семейная жизнь. Сложность наших отношений вы легко поймете, ведь у него жена, дети… — О чем же я еще хотела вам сказать?.. Да, Кириленко сделал операцию и пришел на собрание, я смотрела на него… Мы говорили, мы очень много говорили о том, какой он плохой, но я не знаю, слышал ли он нас… Наверно, не слышал. Он думал о чем-то другом. Я очень тогда много грязного сказала о нем. И, наверное, в этом я бы не раскаивалась, если б не видела, сколько он сил положил, чтобы жил тот, кому проломили череп… Операция была на редкость сложная, и душевная теплота Кириленко была тоже на редкость безмерная…

Утром Сверстников поехал встретиться с человеком с проломанным черепом — Березкиным.

Сверстников застал Березкина за книгой «Тракторы». Березкин оказался парнем двадцати одного года, самым молодым бригадиром производственной бригады колхоза «Прогресс». Он подал Сверстникову левую руку с широкой ладонью, правая отнялась и пока, как он говорил, предназначалась для физкультуры. Врачи советовали ему делать необходимые упражнения, чтобы возвратить ей работоспособность.

— Теорией занимаюсь. Теперь каждый колхозник должен уметь водить трактор и ездить на автомашине. Раньше, при конной тяге, крестьянин сам пахал, сам сеял, сам жал и молотил. Так и теперь должно быть. Ремесло не коромысло — плеч не оттянет.

Сверстников, посмотрев на Березкина, сразу в него поверил. Упрямый взгляд, широкий энергичный подбородок обещали, что он-то будет водить и трактор и автомашину.

— Когда сам одолею эту премудрость, всех колхозников бригады засажу за книжку. Мы за зиму разочка два разберем да соберем трактор, гляди, и кумекать в деле станем. Лиха беда начало, чем больше науки, тем умнее руки. В прошлом году тракторист ногу вывихнул, так мы неделю трактором любовались, стоим около него и охаем — завести его даже не можем. Поля-то, вон они какие! — Березкин хотел было правой рукой показать, какие поля широкие, но она не поднялась. — Теперь дубинушка-матушка не очень-то выручает, ухнуть-то ухнешь, а дела и с наперсток не сделаешь.

Сверстников вглядывался в открытое лицо Березкина. На сердце забота — и на лице забота, на сердце тревога — и на лице тревога; такому человеку трудно скрыть свое настроение. Слово за словом, и Сверстников узнал, как случилось, что Березкин оказался в больнице.

— Вот за этим забором живет Поля. — Березкин посмотрел в окно на невысокий дощатый забор, покрытый от времени сизым пушком. — В детстве зимой, когда наметет сугробы, на салазках друг к другу ездили. Потом в один год пошли в школу, матери наши упросили посадить нас вместе за парту. Я всегда за нее заступался, она за меня. Если мальчишка посильней обижал меня, она его ноготками… До восьмого класса хоть и вместе были, а я как-то и не замечал ее, по привычке, что ли. В комнате цветок стоит и стоит, в порядке вещей. И вдруг зацвел, и ты на него смотришь, как на диковинку. Я как-то взглянул на Полю и увидел совсем другую — смуглую, большие черные глаза и толстую длинную косу, отливающую грачиным крылом. А она будто знала, о чем я думаю, глядит на меня и говорит: «Глаза-то, Витя, какие у тебя голубые и бездонные, даже смотреть боязно». Мы кончили школу, надо было решать, что делать дальше. Был я комсоргом и стал подбивать ребят всем классом в колхозе остаться. Так и сделали. Через год я стал бригадиром. Силантий не ахти как охоч в колхозе работать. У него во дворе теплица: рассадой и ранними овощами торгует. Стал он Полю посылать на рынок, а она на дыбы; запрещать стал на колхозные работы ходить, а она наперекор, еще азартней за колхозную работу бралась.

У Силантия хорошие семена овощных культур. Поля почти все их в колхоз снесла. Наступила пора рассаду готовить, Силантий хватился, а семян нет. Прибил он тогда Полю. Пошел я к нему и говорю: «Дядя Силантий, ты Полю не трогай, жаловаться никому не стану, а тронешь, сам с тобой поквитаюсь». Посмотрел он на мои руки и ничего не сказал. Видите, в кулак сожму, ого-ого!

Летом Пелагея во двор завезла телегу с зерном в мешках, — продолжал рассказывать Березкин. — Жена Силантия глянула на воз: «Это все нам?» Пелагея радостная такая. «А кому же, мама? Пять мешков я заработала. А вон там, наверху, недомерок отцовский». Силантий побагровел, как заорет на дочь: «Шлюха, что стоишь! Снимай мешки!» Полюшка распрямила плечи — и к отцу, лицо стало грозное. «Ты кому это сказал?! — и гневно смотрит на него. — Кому ты это сказал?»

Силантий все багровел, сжал руку в кулак, мать вскрикнула: «Убьет!» Не помню, как я перемахнул через забор, как схватил Силантия за руку, потом сцепились и давай друг друга дубасить. Силен оказался, чертяка. Такие мужики плечом угол избы подымают. Прибежали соседи и розняли нас.

Ни он, ни я картуз не ломим. Я стал нажимать, чтобы он со всеми наравне работал, а ему надо торговлишкой заниматься. Поджал я и других. Навалился на Максима Овсянкина. Ни сам, ни жена, ни дети в колхозе не работают, а землей пользуются. У него и огород и теплица. Поставил мотор и качает воду. Вот я и внес предложение лишить его всех прав колхозника.

С тех пор точно приворожил я этого Максима к себе, он еще на собрании с меня глаз не сводил. Вижу, что-то уж внимательно все время присматривает за мной. Повадился он к Силантию, а тот к нему, водку пьют, вместе на базар и с базара.

Как-то я возвращался из правления вечером. Пурга была. Вдруг по голове кто-то как ахнет! «Получай свое», — только я и слышал.

Ну, еще когда я без памяти был, началось следствие, все улики на дядю Силантия; видели, как он, хмурый, вышел вслед за мной. Он отнекиваться, а свидетели свое. Посадили, конечно. Поля в больницу ко мне чуть не каждый день приходила и отца осуждала.

Начал я выздоравливать, память совсем возвратилась и вспомнил голос того, кто меня ошарашил. Вспомнил! Пришла как-то Поля, я ей говорю: «А отец твой не виноват». — «Прощать такие вещи и отцу родному нельзя!» — «Нет, не дядя Силантий, а Максим это сделал, его голос был, его». Но недельки три все-таки Силантий посидел в тюрьме. «А мог бы, — говорит Поля, — и мой отец тебя ударить, уж очень у него натура единоличная… Такие ради денег много плохого могут сделать. — Говорит это она с грустью, с досадой, больно ей, бедной, ведь отец родной. — Правда есть правда, она дороже золота, правда на огне не горит и в воде не тонет».

Березкин держал в руке толстенную книгу «Тракторы», смотрел в окно.

— Весна, а я сижу, книжками забавляюсь. Кириленко не пускает.

С улицы донеслась дружная песня. Березкин подошел к окну. Прошли три грузовые автомашины с колхозниками.

— Наши сев закончили. Теперь часто песни поют.

— А я вот проехал колхоз «Восход», там избы валятся.

— У нас нет… «Восход», говорите? А-а, это где председатель пьяница был.

— Разве от одного человека все зависит?

— Не колхоз же виноват, не земля. И между прочим, вы правы, не один председатель… А вот давайте скатаем туда.

Сверстников согласился. Сделали километров двадцать лишнего, не заезжая в районный центр, добрались до колхоза «Восход». Сверстников попросил хозяйку в третьей избе от выгона сварить десяток яиц и чугунок картошки.

— Проголодались, малость закусить надо, деньги сейчас же на стол.

Хозяйка принесла из погреба крепких ядреных огурцов и миску рубленой квашеной капусты. Сверстников попросил добавить репчатого лука.

Пока варилась картошка, успели разговориться. А когда она сварилась, сели все за стол. Сверстников, не снимая кожуры, порезал картошку на ломтики. Кожура сама соскочила. На каждый ломтик картошки он клал ломтик лука, присыпал его солью. Ел неторопливо.

— Ох и хороша! — похваливал он. — Колхозная?

— Нет, со своего огорода, — ответил хозяин. — В колхозе не уродилась.

— Почему?

Хозяин старательно прожевал картошку, вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Вроде бы неурожай, говорили. Только, по-моему, сеяли поздно, не удобряли да и семена не ахти какие были. Рядом, в соседнем колхозе, пшеница сто пудов с лишком дала, а у нас и полсотни не было. Там высевают на гектар почти двенадцать пудов, а мы шесть, само боле — восемь. У них кукуруза вымахала аршина на четыре, а у нас только выклюнулась. Они посеяли ее поздненько, а мы раненько, да с уходом не управились — сорняк ее задушил.

В голосе хозяина слышалась обида и осуждение кого-то.

— Говорят, председатель пьяница? — спросил Сверстников.

— Поначалу-то не пил. Из района прислали. Там, видно, дело свое знал, а наше — нет. У нас тут такие в правлении сидели, что любого вокруг пальца обведут, а его-то… Выписывали зерна на посев полтора центнера, а в сеялку засыпали один. А он ушами хлопал… Ну, стали его звать на именины, на крестины, на свадьбы… И завязали ему глазыньки-то. Да, завязали… Чего же осталось делать — вот сняли его…

— Ну, а этих… — Сверстников не договорил фразы.

— Судить, говорят, будут.

— Как же это вы недоглядели?

— Приезжал тут один писатель, Красиков, нашенский он, Петрухи сын. Понаписал он о нас. Мы и такие, мы и сякие. И пьяницы-то мы, и спекулянты, и лодыри. Ни стыда у нас и ни совести. Вроде бы все такие. Чего говорить, плохо мы живем. Что же, от нелюбви к колхозу мы зимой обогревали и откармливали ягнят да телят колхозных, вроде бы как детей, у себя на печке? Ведь и трудодни не просили! А он чего понаписал? Колхоз растаскивают, единоличным устремлениям потакают. Балаболка и есть балаболка. Читал я, читал его статьи и понял: не болеет он за колхоз. Фыркает-то здорово, да толку мало… Народ такое не любит.

— Я гляжу, вы защищаете свой колхоз от критики, — вставил Сверстников.

— А как же, колхоз свой — и беда своя. Он приехал, набалаболил и уехал, а нам здесь жить. По его выходит, в колхозе-то и жить нельзя, а по-нашему — можно. В председатели теперь агронома дали, да и своих людей с умом избрали… Я с войны возвратился с осколком от мины. Железину я таскал лет пятнадцать. Резали меня раз пять. Порежут, порежут, ан этот осколок не там, или там, а его достать несподручно. Что я ему скажу? Он дохтур. А осколок на месте не лежит, ходит и ходит в моем теле, ходит он не в шерстяной обувке, а с подметками на гвоздях… Как он зашагает, житья нет. Ну сразу в больницу, а там резать.

Тут как-то прижало, меня снова в больницу повезли. Дохтур и говорит: «Резать тебя буду». — «Пять раз меня резали, — отвечаю ему, — ты, мил друг, не робей, мясо-то мое не жалей, вырезай побольше вместе с железякой». Дохтур как засмеется, как засмеется. «Что, — говорит, — тебе своего мяса не жалко?» — «Режь, режь!» — кричу я ему. «Ты, — говорит, — подожди денек, мы тебя на рентгене посмотрим». Посмотрели, я жду, нет, не режет. Пришел дохтур опять и говорит: «Еще разок посмотрим». Посмотрел, опять я жду. Вдругорядь пришел дохтур не один — и пошли меня слушать, вертеть, смотреть. Железяк опять как заходит, как заходит, я это стонать. Дохтур и крикни: «В операционную!»

Что дохтур делал, сказать не могу, но он достал железяку из-под самого сердцу. Раньше ненастье — мне плохо, солнце — мне плохо, ни зимой, ни летом покоя нет. Теперь-то я уж молодец.

Хозяйка отозвалась:

— Что правда, то правда, теперь он молодец.

— Кто вас оперировал?

— Кириленков.

— Может быть, Кириленко?

— Да, да, по-нашему-то Кириленков. Вот, видишь, было у меня пять дохтуров, а с делом справился один. Председателей тоже много было… Долго ждать, когда железяку вырежут, а уж вырежут, так легко дышится.

Возвратились в Широкое. Сверстникову все время приходили на ум слова хозяина: «Набалаболил и уехал». На сердце легла какая-то горечь, и слова «набалаболил и уехал» как будто были сказаны и о Сверстникове.

Сверстников решил обязательно встретиться с инструктором райкома партии Кирюхиным, который был постоянным представителем в колхозе «Восход». Застал он его уже дома, в полосатой майке, брезентовых шароварах. Сверстников подал руку.

— Извините, в навозе. — Кирюхин подошел к сорокаведерной бочке, сполоснул руки и обтер их о шаровары. — Вот теперь поздороваемся. — Он крепко пожал руку и виновато показал на гряды. — Упустишь, без овощей останешься. Вечерами только и можешь заняться. Еще денек-два — и управлюсь. Картофель еще посажу.

Сверстников не без любопытства рассматривал Кирюхина: он еще не остыл от работы, лоб влажный, щеки в румянце. Кирюхин довольно поглядывал на грядки, они походили на хорошо взбитые перины.

— Помешал я вам?

— Нет, товарищ Сверстников.

Кирюхин наслаждался заслуженным отдыхом и был доволен сделанным. Он изредка наклонялся, подбирал трухлявые палки и камешки и откидывал их к забору.

— Час, два, как вернулся из колхозов.

— И много за вами закреплено?

— Три, но больше всего бываю в «Восходе», колхоз отстающий, не выполняет директив, не справляется с государственными заданиями.

— Говорят, там председатель был пьяница?

Кирюхин сердито и осуждающе смотрел из-под насупившихся бровей.

— Это верно… был такой… Но другие тоже не без греха, а дисциплину знают. А у этого то сырые настроения — «мокро, сеять нельзя», влажно — «хлеб молотить нельзя», то преступная беспечность — этого «не предусмотрел», того «не предвидел», или ничем не оправданная спячка — не раскачаешь. «Подождем да успеем». — Кирюхин говорил на басах, резко жестикулировал, все равно что рубил дрова.

— А он способен был управлять колхозом?

— Ему ничего не стоило подвести район. — Кирюхин с усмешкой посмотрел на Сверстникова. — Этот председатель потерял чувство ответственности за порученное дело, не оправдал надежды руководящих органов. Вот и все. Способен был лет десять руководить райстрахом, а тут вдруг занемог.

— А как же вы?

— Что я? Что я… Я и записки в райком писал, и секретарям говорил, и на бюро выступал. Я не молчал, а беспощадно разоблачал ротозея. На бюро райкома все отмечали, что Кирюхин вовремя сигнализировал. На заседании бюро говорили, что председателя вовремя сняли, — закончил Кирюхин.

— Вовремя?

Уже второй раз за эту беседу Кирюхин одарил Сверстникова недоумевающим взглядом.

— Что же, по-вашему, руководящий орган не вовремя вмешивается в дела подчиненных ему организаций?

Из соседнего двора над забором показалась седая голова с загорелым лицом.

— Владимир Петрович, — сказала седая голова Кирюхину, — ты завтра поедешь в «Красную зарю», прихвати и мне помидорной рассады и кустов пятьдесят клубники.

— Хорошо, Архипыч, привезу, — улыбаясь, ответил Кирюхин. Седая голова скрылась за высоким забором. — Вот он, Архипыч, был председателем «Восхода». В колхоз-то и не переезжал, видите — дом, огород, сад.

— В «Красной заре» председателем работает бывший инструктор райкома? — спросил Сверстников. — Хвалят, говорят, что, еще когда инструктором был, любил хозяйством заниматься, колхоз тогда в гору пошел.

— У того стиль совсем другой, он по натуре хозяйственник. Партийный работник должен со своего конца подходить, а хозяйственник — со своего. Чуть спутаешь функции, и ты уже не инструктор райкома. — Кирюхин вдруг застеснялся. — Надо бы вас угостить, да жены нет дома, в родильный ушла. Третий будет. — Кирюхин засветился, обмяк. — Намотаешься день-то, придешь домой, вот под этой яблоней давай с ребятками кувыркаться, усталость как рукой снимает. Да и огород забава — сегодня приметил огурчик-пупырыш, утром встал, посмотрел, уже вырос с большой палец. А помидорка? Сорвешь ее, а она горит в руках, как спелая рябина. Вы летом приезжайте, Надюша, жена моя, вареньем угостит, она мастерица варить. Ее варенье с медом спорит.

— Спасибо, — проговорил Сверстников.

Кирюхин на прощание заверил:

— Теперь мы за «Восход» взялись, вытянем из отсталых в ряды передовых… Есть тут и наша недоработка.

2

Петр Дмитриевич Фролов, как только помощник доложил, сам вышел из кабинета навстречу Сверстникову. Они обнялись и расцеловались. На пленуме ЦК КПСС они виделись мельком, поговорить так и не удалось.

Давно отгремели годы юности, перед Сверстниковым был уже не Петька Фролов, а седовласый Петр Дмитриевич Фролов, член ЦК, первый секретарь большой области. От того Петьки сохранился умный, пристальный взгляд и задорный хохот. Крепкий загар лица подсказывает, что этот человек лишь на часок-другой задержался в просторном кабинете. Сверстникову подумалось, что сейчас Фролов выйдет из-за стола и скажет: «Я буду здесь завтра», — и уедет в колхозы.

Сверстников поделился этой мыслью с другом юности.

— Честное слово, показалось: вот встанешь, пожмешь руку и был таков.

Фролов заливисто захохотал.

— Мне рассказывали: приехал ты, а в обкоме шаром покати. Сельское хозяйство всех забирает. Наезжать-то сюда надо, ведь не одним колхозом руководишь, а областью.

Фролов имел сельскохозяйственное образование, кончил Тимирязевскую академию и, уже будучи секретарем райкома, заочно кончил Высшую партийную школу.

— Значит, не понравился Кирюхин? — спросил Фролов.

— «Не понравился» не то слово. Я видел ведь и раньше кирюхиных, — раздумывая, говорил Сверстников. — Без всякого сомнения, я уже с ними встречался. Но тогда я его не успел рассмотреть, и он мне казался деловым, безусловно, деловым. Кирюхины ведь радеют за дело, а вот другие сводят их радение на нет…

— Ты, Сережа, очень осторожно говоришь о Кирюхине… Кирюхин — это… Конечно — показная озабоченность. А на деле? «Я сигнализировал». Мещанин.

— Что ты?! Разве можно так о нем?

— Можно, можно! — гремел Фролов. — Если в тебе горит огонь большевика, ты не будешь болтать, сигнализировать, ты станешь действовать, а этот: «Я писал», «Кто меня может упрекнуть, я сигнализировал»… Кирюхин — это бедствие в любом деле… Извини, я его, кажется, мещанином назвал? Найди в очерках Красикова заботу о нашем деле, искреннюю заинтересованность в нем? Тоже сигнализирует. А ведь мог бы сказать: на этих обопрись, этих приблизь, а этих… Что ты, разве можно! Силантий, Кирюхин, Красиков — это один фронт, неорганизованный, без штаба, но это фронт старого, обывательщины…

— А ты все такой же злой, — заметил Сверстников.

Фролов вздохнул:

— Только на практическом деле видишь, какие это страшные люди — кирюхины. У нас есть еще отстающие колхозы, совхозы и даже целые районы. Стало быть, не вывелись еще и руководители, способные по-маниловски рисовать блестящие перспективы, но не способные организовать и возглавить живое дело. Это и есть Кирюхин…

— Ты мне разреши этот разговор включить в очерк.

— Включай.

Беседовали с паузами: Фролова то и дело отвлекали телефонные звонки.

— Приветствую, друг! По всем признакам вы собираетесь нас обогнать… Вы больше нас сдали молока и мяса.

Но невидимый собеседник из другой области, чувствовалось, задавал вопрос:

— А сколько вы заготовили?

— Да, кажется, на уровне прошлого месяца…

Ни тот ни другой цифр не называли. Фролов улыбался, подмигивал Сверстникову. Он не против, чтобы сосед ушел вперед, но он не хочет, чтобы своя область осталась позади. По всему видно, телефонный звонок соседа — разведка, какое место займет область по стране.

— Он, конечно, знает, как у нас дела обстоят, и я знаю, ревниво следим друг за другом. Что ж, стремление не сдавать завоеванных позиций даже друзьям — хорошее стремление… Откровенно говоря, хочется быть всегда впереди. Как ты думаешь, не зазорно это? — Он с хитрецой посмотрел на Сверстникова.

— Слушая тебя, и мне захотелось быть впереди.

— Значит, не зазорно? Ты знаешь доярку Анну Федоровну, вся страна ее знает. Кто-то из нашего начальства неодобрительно отозвался о ее коровах… «Коровки, говорите, неважные? Не согласна! Коровы добрые будут. Они же только третьим телком. По первой лактации больше двух тысяч девятисот литров дали, в прошлом году — три тысячи шестьсот литров, нынче еще больше дадут, а там видно будет: у них все впереди». Чуешь, как говорит! И она стала получать свыше четырех тысяч литров от этих коров. Гордость-то какая! И урок начальству хороший: если знаешь — суди, не знаешь — молчи. — Фролов придвинулся к Сверстникову и заговорил шепотом: — А начальник-то этот был первый секретарь обкома, Фролов. Анна Федоровна — это настоящий государственный деятель, лидер. Вспоминаю первое ее выступление. Вышла на трибуну и сказать ничего не может. А посмотри теперь!

Фролов умолк. Сверстникову пришла на ум беседа с колхозником в «Восходе», и он сказал:

— В «Восходе» тебя вспоминают.

— В каком смысле?

— О начальстве в плохом смысле не так просто говорить.

Фролов насупился.

— Начальство начальству рознь.

— Будто бы так… Ты в этом колхозе, говорят, много раз бывал?

Сверстников заметил, что Фролову неприятно подсчитывать, сколько раз он был там.

— Приходилось.

— А таких колхозов, как «Восход», в области много?

— Уж не думаешь ли ты распатронить меня в своем очерке? Вот, мол, встретился с Фроловым, беседуем о том, о сем. Как задал ему вопрос о плохих колхозах, он и смолк.

— Вижу, не молчишь, но и на вопрос не отвечаешь. Эх-хе-хе, друг ты мой! Вон как Кириленко работает: целится, целится, хвать — и человек здоров.

Фролов оживился.

— А ведь мудрец, честное слово, — вставил он.

— В «Восходе» один колхозник мне рассказывал — пять раз его резали, а осколок от бомбы не могли вырезать. Кириленко взялся…

— Ну и что?

— Порядок, железяку как ухватил, так и выволок. Ясно?

— Ясно-то ясно. — Фролов склонил голову. — Понимаю, куда клонишь… Учту… А его там зря прижали. Кириленко — это золотые кадры.

— Чего же этим золотым кадрам портят жизнь, мешают работать, из Москвы надо приезжать, как будто власти на месте нет.

— Хо-хо-хо! Вот это да, критикнул, критикнул… — Фролов искоса посмотрел на Сверстникова. — Мне хочется, чтобы везде был порядок, а вот везде-то его и нет. «Восход» был хорошим колхозом, стал плохим. Возьмет верх Гусев или Чачин. Что говорить, была река глубокой, стала мелкой. — Фролов взял папиросу и закурил. — А ты, Сергей, куришь?

— Пять лет как бросил.

— А водку пьешь?

— С секретарями обкомов пью.

Фролов захохотал:

— Все такой же догадливый. Поехали ко мне ужинать. Сегодня утром парочку уточек подстрелил, сам разделал их. Никому не доверяю дичь готовить — портят.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Сверстников на машине доехал до Ленинского проспекта.

— Езжай в гараж, я пешком пойду, соскучился по Москве, — сказал он шоферу.

Весна и в Москве почти уже встретилась с летом. Солнце щедро дарит свет и тепло выстроившимся в стройные шеренги кудрявым липам, застенчивым березкам, медовым тополям.

Празднично поглядывают на улицы дома, чем-то ласкают взор. На хорошо обработанных клумбах буйно цветут нарциссы, пионы и непременные, так веселящие душу анютины глазки.

Сверстников остановился у театральной рекламы и с удивлением посмотрел под ноги на развороченный бетон.

«Какая силища!»

Под бетонной плитой живут корни, оставленные отступившим с этих мест лесом. Всем ли им пришлось вести схватку с непроницаемой, холодной плитой, сказать трудно, но совершенно бесспорно, что отважился на подвиг вот этот дубок. Он настойчиво толкал и пробивал плиту. Плита вначале упиралась, потом стала кряхтеть и вдруг в какую-то секунду развалилась: большие куски бетона опрокинулись и обнажили парную землю, мягкую и сочную, как творог. Зеленый прутик с упругими прожилками на листочках легко вздохнул, свободно глянул на синее небо.

«Какая силища!»

Сверстников взял кусок бетона в руки и попытался разломить, — как ни старался, не отломилось даже крошки. Тогда он со всей силой бросил кусок бетона на лежащий камень. Бетон зазвенел, скользнул по камню и высек пучок искр, но не потерял ни одного кусочка.

Сверстников сказал дубку:

— И ты это сделал?!

Проспект жил под куполом свежего весеннего неба.

Через Ленинский проспект лежит путь от Внуковского аэродрома к центру Москвы, к Красной площади, к Кремлю, к Мавзолею Владимира Ильича Ленина. По этой широченной магистрали столицы промчалась не одна озаренная ликованием народа молодая слава. По этой магистрали ехали делегации коммунистических и рабочих партий на съезды КПСС. Для многих известных и безызвестных людей знакомство с Городом Солнца не по Кампанелла, а в жизни начиналось с Ленинского проспекта.

Мимо Сверстникова неслись один за другим экспрессы с Внуковского аэродрома: англичане, французы, немцы, арабы, африканцы повернулись к открытым окнам автобусов и всматриваются в улицу. На их лицах он читал: «Москва, вон она какая!» Из окон автобусов нередко приветливо махали руками, и Сверстников вместе со спешащими москвичами отвечал им улыбкой: «Добро пожаловать!»

В редакции «Новой эры» все окна были открыты, и ветерок свободно прогуливался по комнатам.

— С приездом! — еще издали крикнул Курочкин Сверстникову. — Удачно съездил?

Курочкин немного пополнел и, что особенно бросилось Сверстникову в глаза, обрел уверенную походку.

— Статья Васильева «Откровенность» и в основе и в деталях отображает действительность, — ответил Сверстников. — Первый секретарь обкома Фролов находит, что это очень удачное выступление «Новой эры».

— Приятно слышать, будем считать ее в активе нашей газеты. — Сверстников чувствовал крепкое рукопожатие Курочкина и отвечал тем же, а сам думал: «Курочкин не подозревает, что я знаю о его ходатайстве снять меня с работы». — Каждый год весна, в сущности, все одно и то же. Одно и то же.

Сверстников быстрым взглядом окинул Курочкина, ходившего вдоль окон и подставлявшего всего себя весеннему солнцу. «Давно голову не брил: от уха до уха выросла кромочка рыжих волос».

— Я бы этого не сказал: понятие «весна» одинаковое, а сама весна никогда себя не повторяет, — заметил Сверстников. — Природа очень мудрая, она не терпит стандарта.

Курочкин остановился около окна, зажмурился и принимал все солнце на свое одутловатое лицо.

— Так что же, выходит, у тебя с Вяткиной снова скандал? — спросил он.

— Скандала нет, а взгляды не всегда сходятся.

— Я уж давно замечаю, что Вяткина гнет не в ту сторону. На днях я полистал подшивку нашей газеты, взвесил, обмозговал: не туда она клонит.

Сверстников насторожился.

— На верхах-то не одобряют всякие выкрутасы в искусстве, модерн, формализм и прочее. Она может подвести газету и нас поставить под удар.

— Может, — согласился Сверстников.

— Может, может! Выдвинуть ее, что ли?

— То есть?

— Ну, в смысле освободиться от такого редактора отдела.

Сверстников склонил голову.

— Твое мнение какое? — настойчиво спросил Курочкин.

— Вяткина способный человек. Она заблуждается — это верно. Но, мне думается, ее можно поправить.

— Вяткину поправить?! — Курочкин захохотал. — Вижу, вижу, она из тебя скоро станет веревки вить. Отсечь, отсечь!

— Не то время и не те люди, чтобы отсечением решать дела. Ты говорил: «Мы должны бороться за душу каждого сектанта». Правильно сказал. А почему нам отсекать душу коммуниста? Разве за душу коммуниста мы не можем и не обязаны вести бой?

— Усложняешь дело. Вяткина руководящий пост занимает. Из партии мы ее не исключаем.

Сверстников встал и уперся руками в стол.

— Если дорога душа сектанта, то душа коммуниста стоит много больше. Как теперь поступим с Васильевым?

Курочкин укоризненно посмотрел на Сверстникова.

— Все уже забыли Васильева.

— А справедливость?

— Да, кстати, — вспомнил Курочкин, — получено решение обкома партии и завтра публикуем. Статья «Откровенность» признана правильной.

В кабинет вошел редактор сельхозотдела газеты Гундобин. В это время Сверстников сказал:

— Нет, так не может быть. Мы восстановили справедливость там, в городе Широком, мы восстановим ее и здесь, в редакции «Новой эры». Партия этого требует.

Гундобин вдруг закричал, чем немало удивил Сверстникова:

— Что ты все кричишь — партия, партия? Что, мы хуже тебя? Что, мы не коммунисты, что ты нас все поучаешь?

Сверстников заметил одобрительный взгляд Курочкина, обращенный к Гундобину, сдерживая себя, проговорил:

— Кто вам позволил на меня кричать, товарищ Гундобин?

Гундобин остановиться уже не мог, губы его дрожали, руки тряслись, он срывался с баса на дискант, с дисканта на бас.

— Ты хочешь свои порядки в редакции установить. Привык в обкоме командовать.

Сверстников понимал, что поведение Гундобина пахнет провокацией. Понимал это и Курочкин, но он не вмешивался в пылкий разговор — решил предоставить событиям развиваться самим («Там сообразим, что дальше делать»).

— Я был доверенным лицом партии, секретарем обкома партии, а не секретарем обкома Сталина. Между прочим, в то время меня некоторые товарищи называли свидетелем их честности, верности и преданности перед партией. И я тогда на военной коллегии говорил о них, что они верные ленинцы. Этого требовала справедливость. Справедливость требует, чтобы и Васильев был огражден от произвола.

Гундобин нервно рвал лист бумаги. Он уже лет двадцать работает в газетах, и все в сельхозотделах, и уже поднаторел, как говорил Курочкин, в вопросах сельского хозяйства. Ему удавалось иногда ставить на страницах газеты крупные вопросы.

Его страсть — ловить новости на лету и делиться ими. Стоило поздороваться с кем-либо, как он уже спрашивал: «Ты слышал, говорят…» Мясистые его губы вышлепывали слова округлые, ребристые, плоские и колючие, из которых составлялась правда, полуправда и ложь. Очередную новость Гундобин заканчивал: «За что купил, за то и продаю». Так или иначе, Курочкин от него узнавал нередко совершенно точные новости.

Курочкин не раз предупреждал своего друга не говорить громко и не волноваться, но тот ничего с собой поделать не мог. Так и теперь он «взвинтился» и накричал на Сверстникова.

— К чему так горячо спорить? — Курочкин нашел нужным вмешаться в разговор. Как он угадывал, когда нужно подать реплику, когда вмешаться в спор, это трудно сказать, — он обладал чутьем птицы: она знает, куда и когда лететь. — Публикацией ответа обкома мы подтверждаем правильность выступления газеты. Васильев перейдет на другую работу. Прежнее решение редколлегии мы найдем несостоявшимся… Вопрос-то выеденного яйца не стоит.

Сверстников понял, что Курочкин на попятную не пойдет. Он хорошо знал, что Васильев испортил отношения с Курочкиным года два назад. На летучке очередной критик Гундобин вначале сказал, что его тронула глубиной и формой передовая статья, написанная Михаилом Федоровичем Курочкиным. Не вдаваясь в рассмотрение существа статьи, Гундобин добавил, что «она могла бы служить примером».

Васильев выступил вслед за Гундобиным и доказывал теоретическую несостоятельность некоторых положений статьи, сослался на небрежно написанные фразы. Васильев не ограничился рассмотрением только передовой статьи, он заявил: «У Михаила Федоровича нет морального права на редактирование газеты».

Курочкин вскочил со стула, закричал:

— Это безобразие! Анархизм! Подрыв авторитета руководства!

Главный редактор газеты Невский успокоил Курочкина.

— Мы сами с тобой подрываем свой авторитет, — сказал он. — Каждая моя ошибка не прибавляет, а уменьшает вес моего авторитета.

Слово «вес» кольнуло Курочкина, как иглой, он перед началом редакционного совещания громогласно произнес остроту: «Э-э, тот товарищ имел сто килограммов веса, не считая общественного».

Ошибки в статье были явными, но резкость Васильева тоже бросилась в глаза. Вот с тех пор и теплилась, а иногда и пламенела гласная и негласная война Курочкина с Васильевым.

К себе Сверстников пришел взволнованный. Нелля заметила на его лице красные пятна.

— Зайдите, Нелля.

— Я вас слушаю, — сказала она.

Сверстников не поднял головы, рассматривая оттиск полосы, лежавшей на столе.

— Где Васильев? — спросил он отрывисто.

— Я его не сторожу.

Сверстников поднял голову.

— Что вы сказали?

Нелля не изменила холодного выражения лица.

— Вот бумаги, читайте, они давно ждут вас. — Нелля положила на стол три папки. — Читайте, если потом будут вопросы, позвоните… — Нелля вышла из кабинета.

«Что-то произошло», — подумал Сверстников, тревога вселилась в его сердце, но он все же принялся разбирать почту.

Были письма, обращенные к нему. Из Румынии муж и жена просили принять слова признательности за радость, доставленную его стихами. Из Франции откликнулся художник — русский эмигрант, подаривший поэту, когда он там был, рисунок «Кактус». Сверстников позже написал стихи «Кактус». «Я прочитал ваши стихи «Кактус». Будто вы бросили меня в бушующее море, не нахожу я теперь покоя… Тянет на родину».

Телеграммы ТАСС. В США белые подбросили в негритянскую школу ядовитых змей, они покусали детей. Обезьяна — художник. За ее картины платят столько долларов, сколько ста художникам-реалистам за всю жизнь не выплачивали. Еще одна африканская страна освободилась от колониальной зависимости. Письмо из той же Африки: «Я прочитал книгу «Детская болезнь «левизны» в коммунизме». Превосходная книга. Расскажите, как длинен путь до полной свободы?»

Он читал и читал письма, радовался, грустил, негодовал.

Письмо короткое, на листке школьной тетради, написанное неуклюжими печатными буквами, без подписи. Он уже держал такое письмо там, в Широком, о тайной связи Васильева с медицинской сестрой. Такое же письмо выпало сейчас у него из рук.

Сверстников нажал кнопку. Нелля вошла.

— Это? Да? — Он стоял около стены и показывал пальцем на письмо.

Нелля хмурая вышла из кабинета.

«Что сейчас делает Гусев? — тяжело вздохнув, задумался Сверстников. — Наверное, он с детками сидит в гостиной и рассказывает им что-то смешное. Ему радостно, что к нему прижались младшие дочери, а другие жадно вбирают его слова… Видят ли дети его глаза?.. Оживляется ли лицо Гусева, когда он с ними, с детьми? А может быть, он сидит мрачный в углу гостиной и страдает? Может быть, он мучается, что совершил подлость? А может быть… может быть он и не догадывается, что совершил подлость».

2

Только уехал Сверстников в Широкое, как в редакцию поступило оттуда письмо без подписи, компрометирующее Васильева. Он будто бы в Широком имел интимную связь с медицинской сестрой. Курочкин прочитал письмо и ехидно проговорил: «Моралист!» В уголке письма он написал: «Сверстникову. Вот он какой, Васильев! К.».

Секретарша сказала Курочкину:

— Сверстников не скоро приедет, бумага будет его ждать, может быть, ее положить в голубую папку?

— В голубую? Нет, пусть лежит у секретаря Сверстникова.

У Курочкина была голубая папка, он хранил в ней бумаги, над которыми надо было подумать или которым, по его мнению, не следовало давать быстрый ход. Почему Курочкин избрал для таких бумаг папку голубого цвета, секретарша понять не могла. В этой папке вот уже третий месяц лежит письмо заведующего отделом кадров энского завода о том, что Сверстников рекомендовал на завод, выполняющий особо важные задания, человека, который привлекался к судебной ответственности и был в ссылке. Тогда Курочкин повертел бумагу в руках, хотел было начертить резолюцию: «Сверстникову. Для сведения», но раздумал и приказал секретарше положить бумагу в голубую папку.

Анонимку на Васильева Курочкин не хотел держать в голубой папке:

— Пусть бумага идет по всем инстанциям.

Секретарша знала, что это значит: бумагу нужно записать в книгу, размножить и ознакомить всех членов редколлегии и редакторов отделов. «Михаил Федорович делу Васильева придает всеобщую гласность и особую важность», — подумала секретарша.

Подлинное письмо со штампами и номерами пришло к Нелле для доклада Сверстникову. Сортируя бумаги по пачкам, Нелля прочитала анонимку. У нее будто что-то в сердце оборвалось. Нелля удивилась, что до сих пор не спросила себя: «Какие недостатки имеет Васильев, чем он плох?»

«Это ужасно, как ослепил он меня!» Анонимка как бы сорвала маску с Васильева и показала подлинное его лицо. Ей не хотелось этому верить, но от правды не уйдешь — Николай не тот, за кого она его принимала. Нелля была осмотрительна, видела в ухажерах то, что они старательно скрывали. И вот, все же не уберегла своей любви от грязного прикосновения.

До приезда Сверстникова она уже приучила себя быть без Васильева, не вспоминать его. В первый же день, когда познакомилась с анонимкой, чтобы не встретиться с Николаем, Нелля жила у подруги. Николай приходил много раз на квартиру, но никто не откликался на звонок, а ключ был у Нелли.

Николай зашел к Нелле в редакцию, но она только сказал ему: «Уходи, не показывайся мне на глаза». Николай не уходил. Нелля сама ушла. А вот сегодня, когда появился Сверстников и она не услышала от него: «Все это ерунда, Васильев честный человек», она растерялась, пала духом. И все это очень некстати: завтра в девять часов надо быть на аэродроме в Тушине, а ей не спится, надо быть бодрой, собранной, а сон не идет. Она требовала от себя покоя, выдержки и забывалась на какое-то время, потом снова начинала волноваться и снова приказывала быть спокойной.

На аэродроме все видели Неллю не как всегда веселой, бодрой, а сосредоточенной, утомленной. Ее спрашивали: «Здорова ли?» Отвечала: «Здорова. Буду прыгать».

Ей предстояло сделать затяжной прыжок с парашютом. Не надо бы, нервы напряжены. «Ну, а если когда-нибудь понадобится прыгать, когда будет еще хуже…» Последовала команда. Нелля не шелохнулась. «Неужели струсила? Прыгай!» Командир повторил команду. Нелля сделала шаг и… провалилась в бездну. С земли следили за ней. Вот уже пора парашюту раскрыться, секунда, другая, третья, нет, не раскрылся. Сирена протрубила тревогу. Санитарная машина ринулась к месту приземления… Парашют вырос мгновенно в воздухе, однако спуск был стремительным. Санитарная машина подоспела к моменту приземления Нелли. «Ничего!» — сказала она врачу и стала складывать парашют. Только через несколько минут поняла, что ушибла бедро и локоть.

3

После возвращения Сверстникова из командировки Вяткина встретила его с искренним радушием. Нашла в нем перемены, отметила, что он загорел и стал еще более привлекательным. Сверстников в Вяткиной тоже нашел перемену, какую-то необыкновенную внимательность к его особе. Она принесла ему журналы и газеты.

— Это я вам приготовила, прочтите. Вы как-то сказали мне, что я имею взгляды на литературу и искусство, далекие от партийных. Я могу теперь сказать, что я ближе к партийной позиции, чем вы.

— Вот как?!

— Да, да, прочитайте газету «Литература» и этот журнал.

Сверстников заметил среди принесенных газет и номер «Литературы» со статьей Лушкина. «Все в том же духе», — подумал Сверстников и сказал:

— Вам хорошо известно, что писатель не может творить произвола над героями своей книги, как не может его быть в жизни. Насилие над героями неминуемо ведет к разрушению художественного образа, к снижение художественного уровня всего произведения. Согласны?

— Допустим, — сказала Вяткина, не зная, куда выведет мысль Сверстникова.

— Пусть будет так: допустим. Но если мы такой взгляд допускаем, то и критик не может творить произвола над произведениями литературы и искусства, наделять героев разбираемых им произведений качествами, о которых нет и слова в произведениях, или делать выводы, которые не вытекают из поступков героев, из строя всего произведения.

Валерия Вячеславна чувствовала какую-то сильную правду в суждениях Сверстникова. Все, что он говорит, вообще кажется убедительным, но стоит коснуться конкретных произведений литературы и искусства, обнаружатся их расхождения. Он одобряет одно, она — другое, она испытывает наслаждение от того, что у Сверстникова вызывает протест.

— У нас разные вкусы, — сказала Вяткина.

— Если бы речь шла только о вкусах… Но нам-то с вами надо иметь одни идейные и эстетические позиции, мы с вами выпускаем не частную газету. Газета — часть партийной литературы, и делать ее надо по-партийному, без поддавков нашим идейным противникам.

— Вы прочтите все, что я вам принесла, может быть, вы примете что-то от них.

— Обязательно прочитаю. А теперь поговорим о картине Павла Архипова.

Членам редколлегии по просьбе Вяткиной разослали статью «Картина Павла Архипова». Художник изобразил встречу Ленина с крестьянином в деревенской бревенчатой избе. Выписаны сучки и трещины на сосновых бревнах, всамделишная медь самовара на столе, покрытом узорчатой клеенкой, копоть в стекле висячей керосиновой лампы.

— Вам нравится эта картина? — спросила Вяткина у Сверстникова.

— Нет.

— Тут же Ленин.

— В том-то и дело, что Ленина на этой картине нет.

Вяткина положила на стол фотографию с картины Архипова.

— Это — Ленин.

— Нет, это не Ленин.

— Схожесть, смотрите, какая схожесть.

Сверстников встал из-за стола и сел в кресло напротив Вяткиной.

— Это не Ленин. Всмотритесь внимательнее в картину. Крестьянин склонил слегка голову набок и лукаво смотрит на Ленина. Крестьянин — настоящее искусство. А Ленин? Будто и не видит хитринки крестьянина. Извините, я не знаю Ленина-толстовца, я знаю Ленина-революционера. Схожесть — заявка человека на талант художника, но схожесть еще не искусство.

Вяткина не ожидала протеста Сверстникова. Она не была восхищена картиной Павла Архипова, но решила похвалить ее, чтобы порадовать Сверстникова.

— Архипов ваш друг, — сказала она.

— Тем более я должен быть строг.

Сверстников рассказал ей, что видел еще первый вариант картины Архипова. Тогда крестьянин выглядел чуть ли не вождем. «Павел, ты написал неправду», — сказал тогда Архипову Сверстников. «Все здесь истина», — подумав немного, ответил Архипов. «Ты сказал хорошее слово «истина». Вот крестьянин у тебя истина. Он у тебя очень зорок, а Ленин изображен не живым, без глубокой мысли».

Снова шесть месяцев Архипов работал над картиной. Он показал Сверстникову новый вариант, который и отнес на выставку. О нем и написана теперь статья. Сверстников опять раскритиковал картину, но Архипов не принял критики.

Вяткина глубоко задумалась.

— Рассорились?

Сверстников засмеялся:

— Нет. Я ему сказал: крестьянину с таким Лениным не о чем беседовать.

Вяткина ушла от Сверстникова, в коридоре остановилась: «Вернусь к нему, вернусь и скажу: «Я вас люблю». Она постояла какое-то время, а потом, раскачиваясь, опустив голову, побрела в свой кабинет.

Сверстников раскрыл журнал. С репродукции картины Телюмина смотрели какие-то тощие, удрученные, раскисшие люди… Автор статьи не скупился на похвалу: «Картина Телюмина привлекает к себе своим яростным темпераментом», «взрывчатой силой характеров», «высоким пафосом». Сверстников протирал глаза и смотрел на репродукцию, он вставал и ходил по комнате, до одури жмурил глаза и опять смотрел… «Ни темперамента, ни взрывчатой силы».

Автор статьи говорил о тех, кто с ним не соглашается, называл их «дремучими невеждами», «вульгаризаторами», «догматиками». Сверстников усмехнулся, подумал: «Сильные аргументы!»

Сверстников добросовестно перечитал все, с чем Вяткина советовала ему ознакомиться. В газете «Литература» и в одном толстом журнале хвалили книги, которые ему откровенно не нравились, захваленные картины казались ему намеренным искажением жизни, музыка — душераздирающими воплями.

В командировке он читал статьи в «Правде», в толстых журналах Москвы и Ленинграда с другими взглядами на литературу и искусство, но этих статей Вяткина не предложила ему.

Сверстников вспомнил дядю Степана, старого большевика, подпольщика. Уже давно это было. Подписав Сверстникову рекомендацию для вступления в партию, он сказал: «Сергей, трудно ли, легко ли тебе будет, советуйся с Лениным, а потом решай». И еще он говорил: «Партия у нас могучая, призывай ее к делу. Другой силы такой, как партия коммунистов, нет на свете». Будто живой встал сейчас дядя Степан перед Сверстниковым: с бородой и длиннущими сивыми усами. Будто он положил сейчас, как тогда, на плечо Сергея натруженную тяжелую руку слесаря и говорит: «Посоветуйся с Лениным и решай, подумай и решай».

4

Вот уже неделю в газете «Новая эра» из номера в номер печатаются очерки Сверстникова. Вяткина читает их с интересом. Раздумья Сверстникова об отстающих колхозах отличались от мыслей Красикова. Сверстников обнаруживает в деревенской жизни те же недостатки, что и Красиков, но глубоко и со знанием дела вскрывает причины появления плохих колхозов.

— Не перегибаете ли вы палку, напирая в очерках на развитие материального интереса колхозников? — спросила вчера Вяткина Сверстникова.

— Колхозник бежит из деревни не от колхоза, а от плохой жизни. Жизнь сурово убеждает нас, что без удовлетворения материального интереса колхозника мы не двинемся вперед.

— Разве этого председатели колхозов не понимают?

— Не все от них зависит. Вы успели прочитать очерк «Руководство и опека»?

— Да, читала.

В этом очерке Сверстников писал: «К сожалению, во многих случаях спутаны понятия «руководство» и «опека», и, чего греха таить, есть руководители, которые мелкую опеку считают руководством. Опека убивает в зародыше инициативу, сеет пренебрежение к коллективному мнению… Все говорят о применении принципа материальной заинтересованности, но не все подводят материальную базу под его основание. Воздвигается дом без фундамента».

— Я не поняла мысли. Что значит — воздвигается дом без фундамента?

Сверстников с горечью ответил:

— О каком применении принципа материальной заинтересованности может идти речь, если себестоимость продукции выше приемочной цены?!

Вяткина ждала появления очерков Сверстникова, и когда брала в руки газету «Новая эра», читала в первую очередь их. Заголовки привлекали внимание и обещали рассказать что-то необычное.

Сейчас перед Вяткиной новый очерк — «Техническое мужание крестьянства». В нем Сверстников рассказывает о стремлении колхозников овладеть механизаторскими профессиями. «Индустрия, по его мнению, завершает победу коллективизма над индивидуализмом в деревне».

Вяткина зажмурила глаза, и перед ней встал Сергей Сверстников — плечистый, с серебряной головой и совсем-совсем молодым, энергичным лицом. В последнее время она о нем думает и днем и ночью, мысленно устраивает встречи, разговаривает, ласкает и принимает горячие и порывистые его ласки.

Красиков начал замечать в Вяткиной перемены. Он предложил ей встретиться, она отказалась. Раньше она этого не делала — сама свиданий не назначала, но от его приглашений не отказывалась. «У тебя новый роман?» — спросил Красиков. Вяткина ему не ответила, только удивленно повела плечами. Красиков был настойчив: «Ты в кого-то влюбилась?» — «А где она, эта любовь?»

Вяткина этот вопрос уже задавала Красикову три года назад, когда он сказал, что любит ее. Она не верила в любовь других, и сама никогда и никого не любила. Валерия слышала и много читала о первой любви, но была убеждена, что первую любовь люди выдумывают. У нее не было и привязанности. Бездумно и послушно подчинялась она Красикову, ходила за ним, как собачка, но если он уезжал на месяц, на два, даже не вспоминала о нем. Как только он возвращался из поездки, она опять шла с ним — в кино, в театр, в парк. «Не он, так другой, но кто-то рядом должен быть. И уж лучше пусть будет Красиков».

Красиков объяснил Вяткиной: «Ты ведь моя, да?» — «Да». — «Безропотное удовлетворение моих желаний и есть любовь, я даже осмелюсь сказать — преданная». Красиков смеялся, Вяткина горько улыбалась. «Тогда я не ошибаюсь — любви нет», — говорила она. Красиков сердился: «Тогда ты холодная как лед». — «Ты меня этим не обидел».

И вот через три года она снова задала ему этот вопрос: «А где она, эта любовь?» Новых аргументов у Красикова не было, и он не знал, что Валерия уже близка к открытию любви. Про себя она произносила: «Возьми бесценный жемчуг, а мне любовь отдай», и начинала понимать глубокий смысл этой поэтической и музыкальной фразы. Ей осталось сделать еще шаг, два, чтобы увидеть сияние любви, как рудокопу остается сделать еще одно усилие, чтобы открыть золотоносную жилу. «Больше мы с тобой не встретимся», — резко и зло сказал Красиков и ушел. Вяткина приняла разрыв хладнокровно.

Она уже узнала, что может радоваться, как ребенок… Когда шла по коридору редакции, ее под руку подхватил Сверстников.

— Я к вам, — сказала она.

— Я уезжаю.

— Опять? Не надо, останьтесь!

Ей не хотелось, чтобы уезжал Сверстников, как когда-то она не хотела, чтобы от нее уезжала на курорт мать. Тогда наполнилось глубоким смыслом слово «разлука», теперь оно вспомнилось, и горечь разлилась по сердцу.

— Мне скучно будет, не уезжайте.

Сверстников этим признанием был немало удивлен. Пристально смотрел он в лицо Вяткиной, видел в нем тревогу, ласку, думал: «Боже мой, неужели она мне симпатизирует?»

— Я ведь еду к Солнцеву, — растроганно сказал он.

— Так это совсем рядом. — Вяткина тихо и довольно засмеялась. Она слышала, что, если придет любовь, с нею не управишься. Рассказывали ей, какие чудеса она творит. Но тогда Валерия Вяткина только смеялась: «Все это сказки!» Теперь она задумалась.

Вечером к ней домой приехал Красиков. Вяткина удивилась его появлению, ведь сказал же он ей, что «больше никогда не встретимся». Он ввалился в ее квартиру в сопровождении шофера такси, оба нагружены свертками, коробками, бутылками и цветами.

— Будет у нас с тобой праздник.

Красиков протянул Вяткиной пухлый томик своих стихов под бойким заголовком «Мир вихрастый». Валерия раскрыла книгу: «В. В. В. С любовью и надеждой. Твой А. К.». Она взглянула на поэта. Ей не понравился его вздернутый и острый, как у бабы-яги, подбородок, белесые волосы…

Вяткина расставила на столе тарелки, рюмки. Красиков суетился и, ставя цветы в вазу, уронил ее и пролил воду, неуклюже стал вытирать пол шарфом.

Выпили по рюмке коньяку, веселье не приходило, молчала она, молчал и он. Вяткина удивилась: оказывается, ей не только безразличен, ей просто неприятен Красиков. Он попытался ее поцеловать, она отстранилась.

— Ты очень похорошела, — сказал через некоторое время Красиков.

— Разве? — Она уже от многих слышала, что за последний месяц помолодела и стала красивее.

Красиков заметно хмелел.

— Читала статью обо мне?

— Читала.

— Очень много пишут о моих стихах, я не успеваю читать, да, собственно говоря, я и не знаю, где что печатается.

Валерия вспомнила статьи об Алексее Красикове. Впечатление от всего, что писалось о нем, было такое, будто в мир пришел гений. Это впечатление усиливалось хвалебными, броско поданными эпитетами, вроде «новатор в поэзии», «бунтующий гений», «талантливый поэт», смело ломающий старые формы стиха. Авторы статей этих обещали ему бессмертную славу.

В поэзии Алексея Красикова оставалось ей много неясного, форма, в которую он облекал свои мысли, казалась нарочито замысловатой. Лушкин сказал Вяткиной: «Глубоко не ройтесь в его творчестве. Он оригинален — это бесспорно. И умен. Но не дай бог узнаете, что он от многих поэтов взял по нитке…» — «Шутите», — сказала тогда Вяткина и только теперь вдумалась в смысл его слов. «Что же, выходит, Лушкин не искренний почитатель таланта Красикова?»

Ей стало жалко Алексея.

Он налил коньяку в рюмки и пригласил Валерию выпить.

— Ты не хочешь выпить за мой успех? Тебе не доставляет радости моя слава? Ты хорошо знаешь, что многие стихи навеяла ты, твоя ласка рождала мою музу.

Ты в общем — чья-то и ничья,

Как щедрость трепетного лета,

Как родниковый

зов ручья,

Как непонятная комета.

Я за тобой по временам

Готов лететь покорной тенью.

Пусть не дает покоя нам

Магнит

взаимотяготенья.

Твержу —

то дерзостный, то злой:

Приди, звезда моей печали!

И все условности —

долой,

Во имя крыльев за плечами,

Во имя нас, и только нас,

Торящих путь к духовным высям,

Во имя счастья — хоть на час,

Без длинных фраз и глупых писем.

Валерия благодарно улыбнулась.

— Ладно. За твои успехи выпью.

Коньяк вершит свое дело, он ослабляет волю, развязным делает язык. Валерия смеялась. Алексей заметил перемену, подсел ближе к ней и обнял. Валерия улыбалась, но сняла с талии его руку. Красиков силой хотел ее поцеловать, но она выскользнула из его рук и снова смеялась. Это дразнило Красикова, и он еще с большей настойчивостью стал добиваться ласки. Она хохотала и хохотала. Красиков обнял Валерию, она пыталась его оттолкнуть, но поняла, что не хватит для этого сил, и ударила по щеке.

— Не смей прикасаться!

Красиков не ожидал ничего подобного. Он привык к бессловесной податливости Валерии и теперь был поражен ее гневным протестом.

— Что все это значит?

Красиков, не простившись, ушел, а она все сидела в кресле с давно потухшей папиросой в руках и улыбалась. Какая-то душевная теплота наполняла ее, когда она вспоминала Сергея Сверстникова. Как будто не два месяца назад, а вот в этот миг она обвила руками его шею, плачет… Она чувствует его тело и робкую застенчивость рук. И чем нежнее она касалась его, тем ласковее становился он.

Валерия Вяткина решила в день рождения Сверстникова поставить в его кабинете букет цветов, но подумала, что на это обратят внимание сотрудники редакции и, чего доброго, кто-нибудь обвинит ее в подхалимстве. «А может, произнести приветствие на летучке? Но Курочкин, пожалуй, скажет: «Обойдемся без этих почестей…»

Теперь Вяткина не сомневалась, что любит Сергея Сверстникова, — она ощущала незнакомую ей раньше радость жизни, ожидание какой-то еще новой, еще большей радости. И она уже не пыталась затушить это чувство, да и погасить его было бы вряд ли теперь возможно.

— Грустно… А если я поеду к нему домой?

Повод для посещения дома Сверстниковых был основательным. Как-то в театре она смотрела спектакль и была поглощена темпераментным и каким-то очень душевным исполнением роли Галиной Сверстниковой. «Да ведь это жена Сергея Константиновича». Вяткина много раз видела Галину и ни разу не подумала о том, что ее начальник муж этой балерины. В антракте Валерия познакомилась с ней, и та пригласила ее в гости.

Вяткина позвонила.

— Здравствуйте, Галя, я решила воспользоваться приглашением и приехать к вам.

— Буду рада. Жду.

Через полчаса Вяткина уже беседовала с Галей. Галя ей показала белку — та без устали крутила колесо; познакомила с кенаром — он пел с наслаждением, чуть склонив набок головку.

Галя посмотрела на часы:

— Скоро Сережа придет, сейчас я накрою стол, и мы вместе поужинаем.

Валерия Вяткина оглядывала стены. Ее внимание привлекла фотография, с которой смотрела девушка лет двадцати с солнцем на протянутой руке. Она подошла и прочла надпись: «Вам, Сергею Сверстникову, дарю это утреннее, доброе, нежное Солнце за любимые мною стихи».

— Правда, хорошая фотография? — спросила Галя. — Ее зовут Маша, каждый год присылает Сереже цветы. В августе раздается звонок, и летчик, ее муж, кладет на стол охапку крымских цветов. А обратно Сережа отправляет ей новые стихи.

Валерия видела, с какой добротой Галя посматривает на фотографию. «Чему радуется?» — подумала она.

Звонок оповестил, что пришел Сверстников. Он немного смутился, когда увидел у себя дома Вяткину. Она смело подошла к нему:

— Скрываетесь, с вами и поговорить невозможно.

Сверстников только улыбнулся.

— Попируем? — весело позвала Галя к столу.

— Попируем.

Сели. Сверстников положил руку на плечо Галине. Валерия, обратив внимание, как ласково лежит его рука на плече Галины, помрачнела, опустила низко голову.

Сверстников налил Вяткиной рюмку коньяка. Она выпила.

— Ой, у меня слабость! Как выпью, хочется целоваться, — со смехом проговорила Вяткина. — Выпьем, Сергей Константинович, на брудершафт?

Сверстников не знал, что ответить. Галина смотрела на него испытующе: «Ну, как ты поведешь себя?» Вяткина протянула руку через стол. Сверстников улыбнулся и погладил Галю по голове.

— Галина, тряхнем стариной, что ли.

Сергей Сверстников напевал вальс, и они кружились. Валерия курила и бросала жесткий взгляд на Сергея и Галю. Сообразила, что ей нужно превратить все случившееся в шутку. Откуда что пришло, ни неловкости, ни излишней наигранной веселости, ни чрезмерной радости и горя — ничего не было. Отбив Галю от Сергея, она стала с ней танцевать.

— Как приятно идти в паре с балериной. Подарите мне фотографию.

Когда Валерия вернулась домой, она спросила себя вслух:

— Валерия, что ты делаешь?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В отремонтированном кабинете Невского Курочкин чувствовал себя превосходно.

Сверстников пришел к нему поговорить о Васильеве, понимал, что этот разговор, будет неприятным, и не знал, как его начать. Сел в кресло, оглядел кабинет.

Кабинет показался Сверстникову просторнее, в нем стало больше воздуха, обращала на себя внимание мебель в духе модерн. За длинным столом сидел Курочкин. Он помешивал ложечкой чай.

— Света больше стало.

— Да. Может, чайку выпьешь?

— Спасибо. Я зашел узнать, когда восстановим Васильева на работе? Есть решение партбюро.

— Восстанавливать не станем.

— Почему? Что ты скажешь партбюро?

Курочкин отхлебнул глоток чая.

— Во-первых, моего мнения партбюро не спросило. Во-вторых, с хулиганами я работать не могу. Ты бы слышал, как он со мной разговаривал! Вопрос о Васильеве я согласовал с кем следует.

— Он же не работает!

— Какое мне дело до него, — сердито буркнул Курочкин.

— Васильев не болванка, а человек. Болванку можно бросить — и дело с концом, а человека бросать на произвол судьбы нельзя. Ты знаешь, что Васильев без копейки денег?

— Я бы на его месте пошел работать грузчиком. Что у нас, работы в стране нет?

— Это демагогия, он лишен любимого дела.

Курочкин допил чай. Он волновался, но не хотел выдать этого.

— Тебе бы, Сверстников, не следовало занимать позицию прокурора. Я тебе не подчиненный.

— Ты очень много придаешь значения субординации. Я считаю, что в любой организации должен быть порядок и дисциплина, но прежде всего в любой организации должна быть товарищеская и доверительная обстановка. Не страх за себя должен руководить поступками, а добрая воля, инициатива и талант организованных людей. Партия разрушает иерархию чинопочитания, созданную культом личности, она восстанавливает ленинский демократический принцип взаимоотношения людей. Не секира, а ум, талант, организаторские способности, знания, жизненный опыт могут создать авторитет руководителю. В наших условиях нетерпим, совершенно нетерпим руководитель, достоинство которого в том, что он умеет раздавать тумаки. Такому человеку не место быть руководителем, его назначение быть боксером.

— Наговорил, брат, всего, что и сам теперь не разберешься. — На лице Курочкина заиграла ироническая улыбка. — Добрая воля… Ты только распусти вожжи, не успеешь оглянуться, как тебя вынесет к самой что ни на есть разухабистой анархии.

— Ты не веришь в наших людей, — сказал Сверстников.

Курочкин откинулся на спинку кресла, он не мог скрыть своего превосходства над Сверстниковым, ироническая улыбка не сходила с его лица.

— Людьми надо управлять, а управлять без принуждения пока нельзя. Если над человеком не будет висеть страх — я не боюсь этого слова, — он распустится, он будет плевать на твою дисциплину.

— А сознание?

— Воспитывать надо, это само собой разумеется, но без дубинки не обойдешься.

— И я считаю, что принуждать кое-кого надо, но зачем распространять этот порядок на людей, которые выполняют свои обязанности сознательно. Дубинкой надо умело пользоваться, не избивать верных и честных людей. Надо знать, кому доверяется дубинка, иной, имея ее в руках, творит произвол.

— На кого ты намекаешь?

— По отношению к Васильеву ты совершил произвол, избавился от хорошего работника, честного журналиста и стойкого коммуниста.

— Ты не имеешь права мне бросать такие обвинения. Я перенесу рассмотрение этого вопроса в высшие инстанции. — Курочкин угрожающе посмотрел на Сверстникова: Сверстников, как заметил Курочкин, был настроен воинственно.

— Что же, может быть, придется перенести разговор и в высшие инстанции, если сами не управимся, — отпарировал Сверстников.

Напористость Сверстникова насторожила Курочкина.

— Видишь, как дело повертывается: из-за какого-то Васильева мы с тобой чуть не ссоримся, а ведь нам с тобой работать. Давай-ка, брат, кончим это дело. Что было, то быльем поросло. Васильеву дают хорошее место.

— Разве речь идет о хорошем месте?

Сергей Сверстников быстро вышел из кабинета. Его внезапный уход обескуражил Курочкина, он растерянно развел руками.

Через некоторое время Курочкин пошел к Сверстникову с намерением «сгладить острые углы». Нелля сказала, что Сверстникова вызвал Солнцев.

«Вызвал ли? Чего он туда его позвал? Может быть, новую работу ему предложит. А может быть, Сверстников напросился на прием и наябедничает на меня. Раз он там, наябедничать может…»

Курочкин решительно нажал кнопку звонка.

— Дайте мне голубую папку, — сказал он секретарше.

Он раскрыл папку и медленно листал бумаги, пристально всматриваясь в написанное. Он извлек письмо заведующего отделом кадров завода о том, что Сверстников рекомендовал на завод Марию Андреевну, которая сидела в тюрьме и была в ссылке, на углу бумаги написал: «Тов. Коробову. Считаю необходимым рассмотреть это письмо на партбюро о возмутительной политической беспечности Сверстникова. М. Курочкин».

Курочкин через каждый час посылал секретаря узнать, не возвратился ли Сверстников, но он так и не пришел в редакцию. Курочкин уехал домой часов в одиннадцать вечера с мыслью: «Если что, Солнцев бы мне уже звякнул. Скорей всего Сверстникову предложили другую работу».

2

Солнцев пригласил Сверстникова на беседу — ему хотелось ближе познакомиться с ним, чтобы пользоваться не только отзывами Курочкина о нем. Курочкин говорил Солнцеву: «Сверстников подает надежды и со временем станет подходящим журналистом. Я обеспокоен личными качествами Сверстникова: Сверстников долгое время был на руководящей партийной работе и привык повелевать людьми, не терпит подчинения и везде выпячивает свое «я». В редакции он уже успел поскандалить со мной, с редактором сельхозотдела Гундобиным, взял под защиту критикана и склочника Васильева. По натуре Сверстников был и остался партийным работником провинциального толка. Надо, конечно, быть объективным — Сверстников энергичен, напорист…»

Солнцев по многолетнему опыту знал, что самое трудное — характеризовать людей. Сам он всегда опасался субъективной оценки, не раз говорил, что кадры партии — государственное достояние и к оценке их надо подходить с позиции не одного человека, а всей партии. Ни в коем случае нельзя допускать предвзятого отношения к людям.

По опыту прежних встреч Сверстников нравился Солнцеву, ему казалось, что он человек с открытой душой, правдивый, честный. Курочкин поколебал этот взгляд. Теперь Солнцеву даже легкий прищур одного глаза Сверстникова показался выражением хитрости.

С противоречивым чувством Солнцев встретил Сверстникова. Беседа началась чересчур официально. Сверстников, человек с чутким сердцем, сразу это подметил, и ему стало неприятно. «ЦК — святейшее место партии, — думал он. — Могут ошибаться везде, а здесь найдут правильное решение. Могут где-то неправильно отнестись к человеку, здесь будет восстановлена истина». Строгий порядок в здании, тишина в коридорах, как в научном учреждении, — все вызывает уважение и доверие. И вот это чувство беспрекословного авторитета как-то вдруг было задето несвойственным официальным тоном и тотчас замкнуло открытое сердце Сверстникова.

Солнцев тоже был недоволен началом разговора и упрекал себя в неумении вести его. «Совсем выпустил из вида, что дело имею с партийным работником, умудренным жизненным опытом, — ругал он себя. — И что значит какая-то фальшь в начале разговора! Она сразу бросилась в глаза Сверстникову. Поэтому он не идет навстречу, выжидает, когда я скажу ему самое главное, ради чего пригласил… Ощетинился, как еж».

— Вы курите? — Солнцев пододвинул Сверстникову коробку папирос «Казбек», хотя сам не курил и держал папиросы для посетителей.

— Нет, — односложно ответил Сверстников.

Солнцев вдруг расхохотался и перешел на «ты».

— Слушай, я забыл, что ты был секретарем обкома партии. Ты вошел, я смотрю на тебя и думаю: «Не огреет ли нас и этот поэт каким-нибудь фортелем?» От замечательных очерков вдруг повернешь куда-нибудь.

Солнцев и Сверстников взглянули в глаза друг другу, сверили искренность улыбок и заговорили.

— Ты ведешь бой с Вяткиной, а тебе надо сражаться…

Сверстников секунду поколебался и тоже перешел на «ты».

— А ты думаешь, это так просто?

— А что тебя сдерживает?

— Не что сдерживает, а кто держит.

— Кто же?

— Ко мне обратилась редакция газеты «Литература» с просьбой написать статью. Согласился, написал. Три месяца не печатают.

Солнцев набрал номер телефона.

— У вас статья Сверстникова? Что же не печатаете?.. А разве вы не знали, что он придерживается другого взгляда… Что же с ним поделаешь, может быть, где и грубовато скажет… Сверстников — партийный поэт… Что, что?.. Такого термина нет? Ну вот я его ввел в обиход, считайте меня новатором.

Солнцев и Сверстников уселись в кресла около журнального столика. Солнцев положил перед Сверстниковым ярко оформленную книжку:

— На английском языке Алексей Красиков «И туда и сюда»? Кто же это издал? — заинтересованно спросил Сверстников. Он стал листать книжку. — О, узнаю! И предисловием снабдили.

Подобие улыбки пробежало по лицу Солнцева.

— И предисловие дали, и оперативно издали. Такую книжку наши противники сразу берут на вооружение. Твои очерки, конечно, за рубежом публиковать не будут. У тебя будет вроде «Анти-Красиков».

— Вроде бы так. — Сверстников стал рассказывать о колхозах, о людях деревни, о партийных работниках.

— Меня очень радует, — сказал Солнцев, — что в трудных условиях, даже когда наворочена куча ошибок, колхозники видят свою дорогу правильно. Смотри, как говорят: «Я защищаю колхоз, а не плохих руководителей, не колхоз виноват, а плохой руководитель». Да, народом осознана великая и непобедимая сила социалистического строя. А как этот товарищ из колхоза оценивает Красикова! «Балаболка!» Метко.

Сверстников засмеялся:

— Кое-кто пытается оправдать Красикова тем, что он молод.

— Рано или поздно зрелость назначит свидание каждому. И, представь себе, никто не может, не в силах прийти раньше или позже к ней. Не явиться на это свидание просто невозможно. Взглянешь в глаза зрелости, все поймешь. Если ты герой, то назовет героем, если ты Человек, назовет Человеком, если ты мокрица, назовет мокрицей… Мы обязаны помочь любому человеку прийти на свидание со зрелостью без стыда за свое прошлое…

Сверстников горячо откликнулся:

— Без стыда перед отцами, перед теми, кто погиб. Мне нравятся слова поэта Луконина: «Убитый солдат в бою вечно на страже». Да, он оберегает нас, как часовой, своей нравственной силой. Наверно, он был зрелым в юности… Я так представляю… Мужество от погибших улетает к живущим… К сожалению, не в каждом сердце оно может свить себе гнездо. Счастлив тот, в чьей душе оно поселится… Мужество не закажешь, не купишь, не вымолишь, его воспитывают с детства.

Солнцев раскрыл папку и подал Сверстникову письмо:

— Красиков, кажется, многое понял. Вот, почитай.

Сверстников стал читать.

«Товарищ Солнцев!

Посылаю копию письма господину Керзону.

Мне мучительно стыдно, что мой труд недруги смогли так ловко использовать против моей Родины.

С уважением — поэт Алексей Красиков».

«Господин Керзон!

В моих руках книжка моих очерков «И туда и сюда», изданная на английском языке вашим издательством. Я бы, пожалуй, и не узнал об издании этой книжки в вашей стране, если бы друзья не прислали ее мне. Вы же не сочли нужным испросить моего разрешения на ее издание, поставить в известность об ее выходе в свет и прислать мне, хотя бы для сведения.

Книжку вы снабдили предисловием без указания, кем оно написано. Неосведомленные читатели могут думать (так оно составлено), что автором его являюсь я.

И все же, господин Керзон, я вам благодарен. Не удивляйтесь, именно благодарен, благодарен за то, что помогли мне остро, нелицеприятно взглянуть на себя. Вы мне подарили зеркало, и я вижу в нем себя, как ни в каком другом.

Я писатель, книжки мои издаются чуть ли не каждый год, меня знают в моей стране, одни хвалят, другие ругают, нет, не верно — критикуют. И, вы знаете, я был глух к критике, похвалы так меня радовали, точно броней ограждали от всякого разумного критического слова.

Недоставало вашей похвалы. И вот я читаю: «Алексей Красиков, пытливый и талантливый (пройдет время, может быть, скажут: гениальный) писатель, в предлагаемой читателю книге в образной форме показывает, что социалистический эксперимент (то есть коллективизация сельского хозяйства) в деревне провалился».

На Родине меня критиковали, критиковал меня, в частности, поэт Сергей Сверстников, я не особенно обращал на эту критику внимание. Около меня были люди, они не утешали меня, они просто говорили: «Тебя не поняли, поймут позднее. Ты очень талантлив и видишь дальше Сверстникова…»

Ваша похвала словно бы вернула мне зрение… Горько это сознавать, но это правда. Я вдруг увидел себя в ваших объятиях… Я принимаю ваши ласки…

— Стоп! — сказал я себе. — Что происходит? Где я? С кем я?

Я ведь думал, что еду на белом коне…

Господин Керзон, вы мне вернули зрение…

Как же это случилось, что я иду с вами чуть ли не в одном строю… Это же страшно, я, Алексей Красиков, сын Петра Красикова, с вами вместе… Отец мне показывал свою спину, избитую раскаленными шомполами солдатом экспедиционного английского корпуса в Архангельске…

Мои братья погибли в Великую Отечественную войну с немецким фашизмом. Они мне завещали защищать Родину…

И я буду защищать Родину. Критика недостатков в нашем строительстве — это тоже бой за мою Родину, за коммунизм.

Что вы сделали, господин Керзон? Вы мое, наше оружие обратили против нас… Я много думал над тем, как это вы смогли сделать. Я думал над тем, издадите ли вы очерки о деревне Сергея Сверстникова. Он ведь тоже критикует, остро, смело… Нет, не издадите, не издадите потому, что там критика на крыльях победы нового общественного строя… Я теперь хорошо знаю, что мне нужно делать: показывать, может быть, очень неприглядные стороны нашего строительства вместе с силами, которые устранят плохое, создадут хорошее.

Господин Керзон, вам, может быть, чуждо чувство патриотизма — барыши ведь в вашем обществе нередко дороже Родины.

Мне, Алексею Красикову, сыну Петра Красикова, поротого шомполами в Архангельске английскими солдатами, дорога моя отчизна, и я требую опубликовать мое письмо.

С почтением

поэт Алексей Красиков».

Сверстников возвратил письмо Солнцеву.

— Алексею Красикову надо помочь найти свое место в литературе.

— Это верно… Я вспомнил письмо Карла Маркса Иоганну Беккеру. Маркс подготовил первый том «Капитала» к печати и был очень рад. Маркс писал другу: «Это, бесспорно, самый страшный снаряд, который когда-либо был пущен в голову буржуа…» Вот что его радовало.

Солнцев и Сверстников задумались.

— Что делает Васильев? Мне звонил Фролов. Он целиком на стороне Васильева. Как ты оцениваешь Васильева? — спросил Солнцев.

— Партийный человек, подающий большие надежды журналист, талантлив.

— Один зам хвалит Васильева, другой зам дает ему самую плохую характеристику. Курочкин считает Васильева тупым как пень.

— Не скупился, значит, на оценку?! — вырвалось у Сверстникова.

— Как слышишь. А как относишься ты к Курочкину? — неожиданно спросил Солнцев Сверстникова.

— Я не могу дать ему сейчас характеристику, надо подумать…

— Что же, подумай. — Солнцев посмотрел на часы. — Время идти к секретарю ЦК. Потолковали мы с тобой, кажется, вдосталь, почти три часа.

Сверстников тоже взглянул на часы:

— Да, почти. А для чего ты меня вызывал?

Солнцев хитро подмигнул.

— Я вызывал? Просто у нас с тобой возникла необходимость поговорить.

От Солнцева Сверстников уехал на дачу. Там он сразу же ушел в лес.

Сергей Сверстников подумал, что дни бегут и бегут… Давно ли вот здесь май рассыпал синеву незабудок, а на этой лужайке звенели серебряные колокольчики, ландыши, а теперь уже цветут ромашки и лесные фиалки.

3

На другой день Курочкин зашел к Сверстникову.

— Обещают дождь, — сказал Сверстников.

Курочкин сел.

— Дождь — это хорошо… Что нового?

— Ничего.

— Я тебя вчера искал.

— Я был у Солнцева.

— Что он говорит?

— Так, обменялись мнениями.

— По каким вопросам?

— По самым разным, без программы.

Курочкин понял, что Сверстников о беседе с Солнцевым не имеет намерения рассказать.

— Ну что ж, давай закрутим машину и еще один номерок «Новой эры» выдадим свету. Пусть будет он лучше, чем вчерашний.

Курочкин ушел к себе и вызвал Коробова.

— Ты что вопрос о Сверстникове не ставишь?

— Какой вопрос? — спросил Коробов.

— Забыл? Письмо о Сверстникове из отдела кадров завода помнишь? То-то. Кому нужна волокита? Сверстников станет нервничать, гляди, и ошибку допустит. Поторапливайся.

Коробов пошел к Сверстникову, помявшись, спросил:

— Ты знаешь Марию Андреевну?

— Знаю.

— Ты ее рекомендовал на работу на завод?

— Да, рекомендовал. А что?

— Возможны неприятности.

Сверстников вспомнил, как он познакомился с Марией Андреевной. Он с Галей был тогда на даче Петра Телегина. Показывая на женщину, усердно мотыжившую землю в саду, Телегин сказал: «Пригласил ее помочь привести в порядок сад, а теперь жалко отпускать. Она нигде не работает, ей просто некуда идти. Оставил бы у себя, да есть домработница. А работник — золото». — «Пусть к нам идет, как, Галя, смотришь?» Галя сразу же согласилась.

Мария Андреевна стала помогать Гале, она стирала, убирала комнаты, ходила на рынок. Заметила, что одни туфли потускнели, сходила купила краски и покрасила, увидела — тапочки у Сергея разорвались по шву, починила. Гале она сообщала, что в ближайших магазинах продают то необыкновенные свитеры, то затейливые женские халаты. Иногда Галя и Сергей долго смеялись над ее поступками.

Мария Андреевна отправилась со срочным поручением, но вернулась только через три часа.

— Что случилось? — спросила ее Галя.

— Пожар смотрела. — И начала рассказывать подробности.

Как-то Мария Андреевна сообщила:

— Я в тюрьме сидела, поваром там была.

— За что?

— За спекуляцию, на семь лет была осуждена, за хорошую работу через два года выпустили. Потом там жила вольнонаемной. Хорошо жила.

Сверстников, явно рассерженный, спросил:

— Разве можно обкрадывать своих людей?

— Я ничего не украла, я продавала.

— А сколько на этом наживала?

— Хорошо зарабатывала, я все себе купила: в комнате был диван, радиоприемник, на себя я купила котиковую шубу — шесть тысяч рублей уплатила. Жила — как сыр в масле каталась…

— И докаталась. Что же не продолжаете свое дело?

— Я-то? Нет, я не буду больше. Деньги большие, текут сквозь пальцы. Нет уж, боже меня упаси, не хочу этой спекуляции.

Сергей Сверстников смотрел на худую, жилистую женщину.

— А может быть, попытаешь еще счастья? — ехидно спросил ее Сверстников.

— Нет. Я хочу на заводе поработать.

— Хочешь?

— Хочу.

Сверстников порекомендовал ее на энский завод. И стала она там работать.

Рассказав все это Коробову, Сверстников спросил:

— Говоришь, возможны неприятности. Что же она набедокурила?

— Я еще толком ничего не знаю, мне Курочкин переслал бумагу из отдела кадров завода. Ты что, поручился за нее? — спросил Коробов.

— Да, поручился, сказал, что буду отвечать своей собственной головой.

Коробов засмеялся.

— Доверчивый ты человек.

Как-то Сверстникову позвонил главный редактор газеты «Литература».

— Привет поэту Сергею Сверстникову. Твою статью «Столбовая дорога советской поэзии» запустили в производство.

Но прошла неделя — статья в газете не появилась. Сверстников зашел к заведующему отделом критики и библиографии.

— Как хорошо, что вы зашли! Хотел вам звонить. Случилось невероятное в практике нашей газеты — потеряли оригинал вашей статьи.

Сверстников отдал второй экземпляр статьи, хранившийся у него.

Дня через три поздно вечером его попросили приехать в редакцию прочитать гранки. Приехал, прочитал. Статья оставалась боевой, отстаивала идейные и эстетические позиции советской литературы, но острие ее направлялось лишь косвенно против поэтов и писателей, «клюнувших» на буржуазную пропаганду. Сверстников запротестовал:

— Такую статью я подписывать не буду.

— Исправлять поздно, главный редактор подписал номер в печать. Надо было раньше приехать.

— Позвонили бы утром.

— Обзвонили все телефоны в поисках вас, но нигде не обнаружили.

Сверстников вспомнил, что из редакции никуда не выезжал.

— Тогда снимайте статью.

По требованию Сверстникова полосу все же переверстали, исчезнувшие абзацы из его статьи восстановили.

На статью «Столбовая дорога советской поэзии» никто не откликался, с неделю царило молчание. Затем стали появляться в газете «Литература» мелкие заметки то об одном, то о другом сборнике стихов Сверстникова. Начинались они обычно так: «Появление Сверстникова в литературе поначалу обещало что-то, но, пусть это горько сознавать, его умение рифмовать было ошибочно принято за талант».

Как ни крепился Сверстников, а день ото дня становился все мрачнее. Он старался остаться один и думал о том, не ошибся ли, может быть, в самом деле стихами зря бумагу марает. Перечитал многие свои стихи и поэмы, ему они нравились. Тогда он строго сказал себе: «Каждому автору нравится, что он написал». Сверстников сел за стол, пододвинул к себе стопку чистой бумаги, взял в руки ручку. Он просидел полчаса, час, но не складывалось ни одной строки. Сверстников пробурчал: «Вроде бы вывихнул ногу и не можешь ходить, вроде бы оборвал сухожилие правой руки и она беспомощно висит».

Друг поэта писатель Петр Телегин, читая эти заметки, негодовал. Он встретил Сверстникова в Доме литераторов, обнял и горячо начал убеждать, что такую по искренности и темпераменту статью Сверстникова ему было радостно читать, а эти укусы — ерунда. Писательница Марина Колосова позвонила по телефону и спросила: «Сережа, ты не перепугался?»

Но удар следовал за ударом. Мелкие заметки сменила огромная статья. Все было в ней убедительно и доказательно, приводились строфы стихов, цитаты из статей Сверстникова. Получилось так, что герой его поэмы «Вершители» не искренен, не энергичен в жизни. «Это не случайно», — писалось в статье, и ставились отточия. И уже совсем бесцеремонно автор судил Сверстникова, когда речь коснулась эстетических проблем. «Сверстников нетерпим ко всем, кто думает иначе, хотя бы в частностях, в деталях… Но ведь имеет право человек на свой взгляд хотя бы в частностях!.. Статья Сверстникова изобилует не только намеками, но даже личными выпадами против замечательных писателей. Чувствуется и в тоне статьи, и в подборе слов, и в оценках яростный азарт, здесь уже самое большое преувеличение для Сверстникова не есть преувеличение. Он противопоставляет понятие идейности мастерству, идейное начало — художественности».

Встретив Сверстникова, Вяткина, улыбаясь, взяла его под руку.

— Грустите?

— Не то что грущу, а уж очень муторно.

— Муторно? Может быть, моторно?

— Муторно — русское слово. Даль и Ушаков его объясняют одинаково: на душе неприятно, тревожно, беспокойно. В лесники, что ли, податься?.. — глубоко вздохнул Сверстников.

Выслушав Сверстникова, Вяткина воскликнула:

— Ужас! Сверстников — лесник. Да вы что, с ума сошли?

Вяткиной было тяжело видеть Сверстникова грустным. Облыжное отрицание поэта ей было противно, она нервничала, грубила своим друзьям.

Сверстников грустно посмотрел на Вяткину:

— Буду писать цветочки, птичек, любовь… В детстве я пристрастился собирать коллекцию яиц, выискивал гнезда и брал одно яйцо, протыкал с обеих сторон иголкой и выдувал жидкость. Много уже я собрал. Однажды присмотрел гнездо филина, полез на дерево и хотел было засунуть руку в дупло, как оттуда со свистом вылетела птица и села рядом на сук. Один парнишка снизу стрельнул из рогатки дробью, и филин тяжело свалился.

Я спустился с дерева с богатой добычей: яйца филина — это гордость мальчишек. «Ребята, смотрите!» Я протянул к ним руку с яйцом и увидел около своих ног огромную птицу, распластавшую крылья по земле… Уже начали рыбачить, как рядом в лесу заулюлюкало. Я понял, филин плакал по своей подруге. Разгоревшийся костер отогнал птицу, но, когда заглох, опять заулюлюкало… Ребятишки, что с нас возьмешь, испугались. Мы прижались друг к другу, дрожали и кто уж знает, когда заснули… Больше я не собирал яиц… После долго снился филин, и я в тревоге просыпался. И если мать говорила: «Тоска какая-то», то я будто слышал плач филина.

— Говорят, любовь бывает однажды… Я заметила, чувство безграничного восторга тоже бывает одно.

— Радость и грусть, любовь и ненависть могут повторяться, но они имеют, ну, что ли, разное напряжение… При одном напряжении они взволнуют, при другом — поразят… Высокое напряжение… это и есть капля, в которой отразились чувство и солнце, и она, эта капля, кипит…

— Нет, вы не сможете быть лесником, это ведь чувство покоя?

Сверстников откинул со лба прядь седых волос, обнажился широкий лоб, и лукаво улыбнулся.

— Я не смогу быть лесником?.. Красная гвоздика — цветок революции.

— Я знаю, вы очень волнуетесь на редколлегии. Я сидела недалеко от вас и видела, вы все писали одно слово: «Туман, туман, туман…»

— Я уже забыл. — Сверстников склонил голову.

Пришли домой к Вяткиной, сели на диван и говорили, говорили. Она положила ему руку на плечо.

— Не надо.

И Вяткина не могла не послушаться. Она проводила Сверстникова. Вернулась в квартиру, раскачиваясь, медленно подошла к дивану, порывисто села, осмотрелась, будто что-то поискала, и заплакала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Вяткина вошла в кабинет Курочкина, села в кресло, закурила, поглядывала по сторонам, как будто не замечала его.

— Ты чего пришла? — сердито спросил Курочкин.

— Я… я пришла сказать — снимаю статью о Павле Архипове.

— Это о Ленине, что ли?

— Нет, о Павле Архипове. Он хотел изобразить Ленина.

— Ну и что же?

— Ленина там нет.

— Ты что, белены объелась? Я видел эту картину.

— Ленина там нет.

— Кто тебя сбил с толку?

— Ты хочешь спросить: кто наставил на толк? Сергей Сверстников, — раздельно сказала Вяткина.

— О-о-о… Я говорил, что он скоро из тебя станет веревки вить.

— Сверстников удивил меня. Я предложила статью о его друге, понимаешь, похвальную статью о его друге, и он ее отклонил.

— Наверно, Архипов ему скандал учинил, вот он и отклонил.

Вяткина скептически посмотрела на Курочкина.

— Тебе все заранее известно… Априори — хороший человек, априори — плохой человек…

Курочкин сжал тонкие выцветшие губы.

— Поссориться со мной хочешь?

— В вашем споре со Сверстниковым должно присутствовать товарищество… Ну, хотя бы, доброжелательство.

— А если он мне норовит по уху ударить?!

— Это уже сложнее…

— Ты доверчивая, — Курочкин исподлобья оценивающе поглядывал на Вяткину.

— Он искренний человек.

Курочкин захохотал:

— Искренность… Искренность… Есть еще конъюнктура.

Вяткина смяла сигарету.

— Конъюнктура, безусловно, делает погоду, но я думаю — она не делает климата. Сверстников честный человек.

— А разве я не честный? Отвечай, честный я или не честный?

— Не терзай меня хоть ты… — Вяткина ушла.

Курочкин пригласил к себе Сверстникова. Когда Сверстников пришел, он похлопал его по плечу.

— Очерки вполне на уровне.

— Спасибо, — поблагодарил Сверстников.

В «Новую эру» на очерки Сверстникова, печатавшиеся из номера в номер целую неделю, стали поступать отзывы. Читатели звонили в редакцию и присылали письма, выражая солидарность с автором очерков. Курочкин видел, как растет популярность Сверстникова. Им интересовался и Солнцев. «Партийные работники, — сказал он Курочкину, — оказывается, и в журналистике борозды не портят. Сверстников некоторым писателям нос утер».

— На очерках ты больше популярности заработаешь, чем на стихах. А сколько гонорара получишь!

Курочкин всегда жаловался, что не хватает денег. «Жена модница, денег много требует». И он лез из кожи вон, чтобы побольше заработать, нередко наспех писал статьи и отдавал подчиненным сотрудникам «на доработку»: «Я тут набросал передовую, но спешу на совещание, поковыряйся в ней немного». И сотрудник редакции ковырялся весь день. Со временем работники редакции привыкли к этому, хотя вначале кое-кто, как сам Курочкин выражался, и «фыркал».

Курочкин посматривал на Сверстникова, улыбался, а про себя с досадой думал: «Его голыми руками не возьмешь».

— Слышал, Вяткина снимает статью о Павле Архипове? — спросил он. — За этим и звал, собственно.

— Сняла? Сама сняла? — не поверил Сверстников.

Курочкин заметил его удивление, сказал про себя: «Как играет, прожженный политикан!»

2

Думы Курочкина прервал телефонный звонок.

— Только в выходной день и отдохнешь, — отвечал он. — Покупался, рыбку половил. Что ты говоришь? Окуня, на килограмм! Сорвался… Какая жалость… Вообще устал как дьявол… Сверстников месяц по области ездил, а я торчал в четырех стенах.

Курочкин выслушал собеседника, потом пояснил:

— Над его очерками работал Гундобин, да и мне пришлось повозиться.

Кончив разговор по телефону, Курочкин опять задумался.

В полдень Курочкин забежал к Коробову.

— Я еду к Невскому. Не теряй времени, готовь персональное дело Сверстникова на бюро парторганизации.

3

Курочкин еще от порога протянул руки к Невскому для объятия.

— Как я рад, как я рад тебя видеть! С тобой как было хорошо, придешь, спросишь, все ясно. А без тебя? Ломаю, ломаю голову. — Курочкин обнял Невского и терся своей бритой щекой о его небритую.

Невский похудел и изрядно поседел, лишь кое-где виднелись русые волосы, глаза ввалились и затуманились.

— Как идут дела в редакции? — торопливо спросил Невский, как будто хотел одним рывком кончить с волнением.

Курочкин докладывал и посматривал на вытянутую правую ногу Невского. Нога вышла из повиновения. Во время беседы Невский позвал Леню, но вместо него вошел Дима, младший сын Невского. Какая-то клеточка его мозга потеряла имя младшего сына, другая клеточка назвала имя первого сына — Леню, погибшего на фронте. Курочкин подумал: «Не дай бог такая штука стукнет».

— Сверстников работает? — спросил Невский.

— Приживается, годочка два покрутится в газетной машине, гляди, и журналист из него выйдет, и, наверно, хороший. — Курочкин боялся повысить голос, сделать лишнее движение, говорил тихо.

Невский задумался, потом стал рассказывать:

— У орленка отец и мать орлы, и ему самому быть орлом, а посмотрел бы ты, как он несмел перед первым полетом. Орлица выведет орленка из гнезда и показывает ему, как надо летать. Взмахнет крыльями, поднимется немного вверх и поплывет. Орленок смотрит на нее с завистью, но боится подняться. Орлица покружит, покружит над ним и сядет рядом… Сидят и посматривают друг на друга. Орлица встрепенулась и камнем полетела в пропасть, перед самой землей расправила крылья, взмахнула ими и стала набирать высоту, со свистом пролетела мимо орленка и гортанно что-то крикнула. Может быть, она ему сказала: «Чего трусишь, смелее за мной!»

Орленок следит за полетом матери, она уже поднялась высоко-высоко. Он видит гряду гор, ущелье, а его мать видит за этими горами новые горы, долины, леса, море. Он слышит зов матери: «Сюда, сюда лети!» Орленку хочется взмыть туда, к ней, вверх, он перевалился с ноги на ногу, трепыхнул молодыми крыльями, но не взлетел.

Орлица стрелой с огромной высоты падает к орленку, он поднимает голову… Над головой орленка пролетела она, покружила и села рядом. Сидят и поглядывают на снежные горы, на глубокое бездонное небо.

Орлица повернулась к орленку и грудью двинулась на него. Орленок пищит, тесним к пропасти. Орлица гортанно прокричала и со всей силой грудью толкнула орленка в пропасть.

Представь себе, научившись падать, орленок научился взмывать вверх, со свистом проноситься мимо матери.

— Интересно! — забывшись, воскликнул Курочкин.

Невский положил голову на спинку кресла, закрыл глаза. Курочкин вглядывался в его бледное лицо.

— Я уже больше не приду на работу, — проговорил Невский. — Был у меня Солнцев… В добрый час, работайте дружно.

Курочкин сдвинул брови, подбородок обвис.

— Мне тоже скоро уходить на пенсию. На пенсию лучше уходить генералом.

Невский не отозвался, голова его лежала на спинке кресла, глаза полузакрыты.

— Эх-хе-хе! — вздохнул Курочкин. — Подумаешь, подумаешь, а ведь и в пенсионные годы есть своя услада, а? Я думаю, ты поправишься — и на охоту. Ни звонков к тебе, ни выговоров тебе, ходи, смотри, увидел, прицелился и — бах-бах…

Невский оживился:

— Да-да, а потом к закату солнца удочку закину, пошел ершишко, и ведь всего-то с ноготок, а рыболову радость.

— И тут нечаянно судачок клюнул, а? — Курочкин тихо засмеялся.

— В заповедное охотничье хозяйство не пойду, палкой меня туда не гони, не пойду… Страшно подумать, что тебя, провоевавшего всю жизнь, вдруг в заповедник… Лучше смерть! Я говорю о физической смерти, духовная уже свершилась у тех, кто ершишка подсек.

Курочкин увидел прежнего Невского, прямого, как мачтовая сосна. На прощание он опять обнял Невского:

— Поправишься, писать-то небось будешь нам?

— Сложа руки сидеть не стану. Не дамся я костлявой без бою.

Впервые за всю беседу проступил на лице Невского легкий румянец и заискрились глаза. Он протянул руку к столу, там лежала исписанная стопка бумаги.

— Книга? — спросил Курочкин.

— Да, пишу.

Неистребимая страсть действия всегда покоряла и друзей и противников Невского. Невский мог ошибиться, но не мог плохо работать. О нем говорили: «Невский? О, этот работать умеет», «Неистощимой энергий человек».

— Сверстникову помогай, — напутствовал Невский.

— Вот беда — он впутался в какую-то историю. — Курочкин почесал за ухом.

— Что такое?

— Толком-то я еще не знаю, но вроде бы в грязное дело втюрился.

— Сверстников?

— Я тоже удивляюсь. Коробов докладывал, вроде бы Сверстников запутался с какой-то Марией Андреевной.

— Не похоже на него.

— Я тоже сомневаюсь.

Состояние приподнятости не оставляло Курочкина до самой редакции. Теперь он поверил — будет главным редактором.

Курочкин нажал кнопку, и лифт бойко и весело понес его на пятый этаж. Тут он вспомнил день, когда обнаружил в полосе смысловую опечатку и никого не предупредил об этом, вспомнил, как утром вытащил полосу из стола, посмотрел на зловещую пометку красным карандашом возле ошибки и разорвал оттиск на мелкие части. Всплыло все это в памяти, и ему стало страшно тяжело, сердце заныло, лицо налилось кровью. Мрачный вошел он в кабинет и сел в кресло. Сердце вдруг больно, как иглой, кольнуло, и Курочкин вскрикнул. Через какое-то время тупая, давящая боль завладела всей грудью. Курочкин положил под язык таблетку валидола и лег на диван. Пролежал, наверное, с час, боль прошла, и он приступил к делу.

Сотрудникам Курочкин рассказывал:

— У Невского одна нога беспомощная, да и сам…

Курочкин был мрачен, и все видели, как он переживает за своего друга Невского. К вечеру он повеселел, распоряжался в редакции как полновластный хозяин, позвонил в отдел кадров и приказал трудовую книжку и личное дело Васильева отправить по месту новой работы, хотя знал, что там Васильева нет; представил Гундобина на утверждение членом редколлегии. Курочкин вошел в азарт и за вечер столько дел выполнил, сколько в другой раз хватило бы на неделю. В пять часов вечера он сказал секретарше:

— Сажусь писать передовую, и, пока не подам сигнала, не беспокоить.

Курочкин сегодня был безжалостен, вычеркивал из написанного целые абзацы, вписывал новые. Когда передовая была закончена, уже было одиннадцать часов вечера. Ответственный секретарь редакции принес Курочкину чистые полосы.

— Все в порядке?

— Да, все вычитано, проверено, — ответил ответственный секретарь.

— Подписываю, в случае чего, все на твоей совести.

К Курочкину заглянул Гундобин, они посовещались о плане работы отдела сельского хозяйства. Будто сам черт тыкал своими кулачищами в бока Курочкину и науськивал сказать о скором назначении на пост редактора. Как ни крепился, а к концу беседы сообщил:

— Скоро придет решение о назначении меня главным.

Гундобин встал, подошел к Курочкину и пожал руку:

— От всего сердца поздравляю.

Курочкин оторопел:

— Да подожди ты!

— Болтать я не стану, а поздравить тебя хочу первым из первых. — И Гундобин еще крепче пожал ему руку.

— Ты имей в виду, в случае чего, я тебя замом буду выдвигать, — сказал Курочкин.

— Думаешь, справлюсь?

— Ты-то? А что, боги разве горшки обжигают?

— А Сверстников?

— Задерживать его не станем, уйдет. Скоро партбюро будет, там рассмотрим его персональное дело. Понял?

Гундобин утвердительно кивнул головой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Рабочий день уже кончился. Сверстникова не было. В его приемной Валерия Вяткина и Нелля, усевшись с ногами на диван, шептались.

— Курочкин рассказывал мне, что Васильев бросил тебя. Вы поссорились, да?

Нелля не отвечает, она думает, почему Вяткиной нужно это знать. «Только бередит душу». Нелля склонила голову, и ее подбородок уперся в грудь. «Бросил» — слово-то какое придумали обидное». Нелля исподлобья посмотрела на Вяткину: «Доброе, симпатичное лицо, доверчивый взгляд».

— «Бросил» — слово это мне не нравится, я в нем вижу купеческую старину… И еще скажу я вам, Валерия Вячеславна, не люблю, когда чужие лезут в мои личные дела.

Вяткина встрепенулась, положила свою руку на руку Нелли, в глазах появилась тревога.

— Нелля, я не хотела вам сделать больно.

— Мне не нужно утешения, мне не нужно соболезнования…

— Нелля, я сама ищу утешения. Я полюбила человека. Я не знаю, придет ли ко мне его любовь… Не знаю, как мне быть…

— И вас не утешу… Я люблю Николая. У меня будет сын.

— Ребенок будет? Я чаще стала думать о материнстве. У меня, наверно, не будет детей.

На глазах Вяткиной появились слезы.

Нелля села ближе к ней и сказала:

— Что вы, Валерия Вячеславна, будет любовь, будут и дети…

— Я ведь не знаю, любит ли он меня.

— Спросите.

— Я? Первая?

— Любовь равна.

Вяткина закурила.

— Я полюбила Сверстникова.

Нелля удивилась:

— Его?.. Сверстникова не трогайте, — прошептала Нелля, встала с дивана и, как бы заканчивая разговор, почти угрожающе сказала: — Его трогать нельзя.

2

Нелля сидела на скамейке в Пионерской аллее.

Аллея поднимается от Калужской заставы к Ленинским горам, к университету. Широкие кроны лип укрывают тротуары от лучей солнца. В их прохладе забавляются дети из ближайших детских садов, коротают время пенсионеры, зубрят книги будущие студенты университета, заботливые мамы катают грудных детей в колясках.

Идут загорелые девочки. Одна из них с двумя вздыбившимися косичками с тоской сказала:

— Я хочу, чтобы ко мне вернулись кудри.

Нелля взглянула на ее вздернутый облезлый носик, на содранную худую коленку и подумала: «Кудри испортили бы лицо этой девочки. Но девочка хочет вернуть кудри, ей грустно без них».

Мимо идут юноша и девушка. Она говорит ему:

— Догони меня. У-у-у, не догонишь! — И побежала, и он побежал.

Нелля прислушалась: нет, на этой полянке не стрекочут кузнечики, не поют птицы, лишь молодые воробьи надоедливо чирикают, перелетая с ветки на ветку. Нелле захотелось, чтобы здесь в траве на полянках жили кузнечики, летали стрекозы, в выси пели жаворонки.

Так хотелось, чтобы по аллее шел Николай Васильев и искал ее, а она, озорничая, спряталась бы за скамейку, а потом, крадучись, подбежала к нему и закрыла руками его глаза.

«Нелля!» — угадал бы он.

Его нет, и она не знает, где он. Его нет, и она не знает, думает ли он о ней. А ей хочется, чтобы он думал о ней.

«Может быть, погорячились». Об этом говорил Нелле и Коробов: «Вижу — любишь ты его, плачешь». — «Как же теперь быть?» — спросила она его тогда. «Почему ты позволяешь себе хлопать дверью? Почему ты, не выслушав человека, обвиняешь его? Знай, дочка, нечаянно и орлу можно крылья обрезать».

От Коробова Нелля ушла с твердым намерением помириться с Николаем. На другой день Нелля узнала, что Николай был в редакции «Новая эра», но не зашел к ней. «Значит, примирения не может быть. Забыть его», — так решила она. Нелля очень старалась забыть Николая, уходила к подругам, шла в кино, театр, оставалась одна, брала в руки книгу или искала интересные передачи по радио и слушала концерты. Но он снился ей во сне, его имя приходило на память, когда пели «Подмосковные вечера» и «Далеко, далеко», когда о нем сочувственно говорили в редакции. А недавно утром Нелля сделала открытие — забеременела.

В то утро все делала она так быстро, что удивилась, когда врач спросил ее:

— Почему вы решили делать аборт?

Врач ждал ее ответа.

— Я не хочу ребенка, — вяло проговорила она.

— Потом не будете раскаиваться?

Она еще не мыслью, а только чувством восприняла сказанное врачом. Нелля встала и робко пошла к двери врачебного кабинета.

Только вечером она стала отвечать на его вопрос, не ему, не людям — себе, своей совести.

«Какой он будет? Дочь или сын?»

Появилось необыкновенное, доселе неведомое ей чувство: теперь она нужнее людям, чем когда-либо. И это чувство вселил ей тот, кто еще не мог ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни мыслить. Он ей властно сказал: «Ты мать!»

«А отец? Отец где-то там, он уже бросил ребенка… Аборт!»

Погруженная в раздумья, Нелля сидела на скамье в Пионерской аллее.

«Ребенок без отца?.. А разве лучше ребенок при плохом отце?»

Валерия Вяткина читала статьи и заметки о Сверстникове и все больше возмущалась. Ей казалось чудовищным, что в споре забываются элементарные условия порядочности. Она не могла понять, почему нужно вырывать из текста статьи две-три строки и ссылаться на автора, что он несет именно такие идеи, почему позволительно вначале обеднить мысли автора, а затем обрушиться на него, обвинить в примитивизме, идейной скудости. Конечно, если бы она не знала Сверстникова, не читала его стихов, очерков, статей, она могла бы представить его кретином. И, если бы она не общалась три года с Алексеем Красиковым, она приняла бы всерьез все сказанное о нем.

Она вспомнила, как после крутого разговора со Сверстниковым побежала к Курочкину и наговорила ему о Сверстникове такого, что и придумать трудно. Ослепление злобой, недоброжелательством — очень плохой советчик. Но, если она тогда могла так поступить, почему не могут сейчас этого сделать противники Сверстникова?

Валерия Вячеславовна позвонила Лушкину.

— Вы дома? Я сейчас буду у вас.

Лушкин хотел сказать, что он-де дома, но, возможно, скоро уйдет, но не успел этого сделать, и после того как Вяткина бросила трубку, размышлял: «Остаться дома или уйти гулять?» Решил ждать прихода Вяткиной, сел за журнальный столик и, раскрыв журналы, газеты, в который уж раз стал просматривать статьи о себе.

Лушкин, не вставая с кресла, протянул руку вошедшей Вяткиной:

— Садитесь. Что вас привело в мой дом?

Вяткина не решилась выложить сразу, зачем пришла.

— Давно не видела вас.

— Кажется, давно… Видите, что тут понаписано?

Вяткина пробежала заголовки уже знакомых ей статей о Лушкине в газете «Литература», полистала один толстый журнал.

— Давно ли вы жаловались, что вас замалчивают.

Лушкин положил руки на поручни кресла.

— Нет спасу от звонков, от писем, литературных дел невпроворот, а тут еще присылают рукописи, разве их все прочтешь!

— И как же вы?

— Пересылаю в издательства.

— С отзывом?

Лушкин ответил:

— Не всегда…

— Вы влиятельный теперь человек. Силой стали.

— Возможно. — Лушкин отвел взгляд от Вяткиной, опять как-то по-особенному облокотился.

— Я хотела спросить вас… — Вяткина с непонятной ей робостью не закончила фразы.

Видя ее нерешительность, Лушкин подбодрил, не меняя позы.

— Спрашивайте, спрашивайте.

— Не придерутся ли к вашей статье о Сверстникове?

— Почему?

— Есть места из Сверстникова, вырванные как будто для намеренного его избиения.

— Святая наивность. — Лушкин захохотал. — Мы не играем, а ведем борьбу.

— Литературный спор, — поправила Вяткина.

— Борьбу, — настойчиво повторил Лушкин. — Это между нами.

Лушкин встал, заложил обе руки в карманы пиджака.

— А если придерутся?

— Чепуха! — резко проговорил Лушкин и неторопливо прошел к письменному столу на зов телефона.

— Слушаю, — баском процедил Лушкин. — Живу в трудах и заботах. А твои дела как идут?.. Хорошо… Забавно, забавно… Ох и шутник ты, Алексей.

Вяткина поняла, что позвонил Красиков.

— Что, что? Не может быть! Из-за моей статьи? — Лушкин как-то сразу сгорбился, побледнел.

— Может быть, врача вызвать? — обеспокоенно спросила Вяткина.

Лушкин вытирал пот со лба.

— Этот… застрелился.

— Кто?

— Этот…

— Кто «этот»?

— Сверстников.

— Мямлите как мокрая курица!

Вяткина схватила пальто, на ходу надела его. Выбежав на улицу, она вскочила в первый попавшийся автомобиль и крикнула шоферу:

— На Ленинский проспект!

3

Обеспокоенные необоснованными обвинениями Сверстникова, писатели Марина Колосова и Петр Телегин пришли к Солнцеву.

— Почему взираете с олимпийским спокойствием на то, как поносят Сверстникова? — Гневные цыганские глаза Марины не обещали ничего доброго.

Солнцев внимательно слушал Колосову и Телегина, их волнение передалось ему, но он хранил на своем широком, добром русском лице спокойствие.

Телегина и Колосову поразила невозмутимость члена ЦК, ответственного работника. Они переглянулись, решительно поднялись и направились к выходу. Солнцев как можно спокойнее сказал:

— Вот уж от вас я не ожидал мальчишества.

— Как это мальчишества? Мы о серьезном деле говорим.

— Пришли бы мальчишки и девчонки, — Солнцев внутренне ликовал, он сумел остановить Колосову и Телегина. — Да, да, не делайте большие глаза. Пришли бы ко мне мальчишки и девчонки и со слезами на глазах просили: «Дяденька, нас обижают, заступись».

Колосова и Телегин вернулись, чинно уселись в кресла.

— Почему вы боя не принимаете? — доверительно спрашивал Солнцев. — Знамя социалистического реализма несет вся писательская организация, а фыркают на него пяток свихнувшихся поэтов и недоучившихся писателей. Разве это дело — бежать к нам, просить помощи? — Солнцев спрашивал и, не ожидая ответа, продолжал говорить: — Вот смотрите — свежие номера журналов Москвы, Ленинграда, Воронежа, Ростова-на-Дону, Новосибирска… Смотрите, как они воюют за социалистический реализм. Я не вижу ваших выступлений, может быть, я проморгал ваши статьи?

Колосова и Телегин склонили головы.

— Что, не нравится? Тоже воюйте, — заключил Солнцев.

Телегин взъерепенился.

— Ты это что на нас взъелся, что?

— Да уж замолчи! — Колосова подала руку Солнцеву и, сердито оборвав Телегина, сказала: — Пойдем.

Колосова и Телегин в молодежном кафе выпили крепкого чая и отправились писать письмо в редакцию «Литература». Письмо было уже написано и отправлено, а из памяти все не уходил разговор с Солнцевым. Колосова проворчала:

— Ты чего меня подбил идти к Солнцеву?

— А ты?

Колосова вспоминала, подбивала она или нет Телегина идти к Солнцеву.

Телегин взял со стола книгу и механически перелистывал страницы.

— Ты поняла, о чем шла речь?

Настойчиво зазвонил телефон. Колосова подняла трубку.

— Не можете потише звонить… Что?! — выкрикнула она.

Телегин ее спрашивал, она пыталась что-то сказать и не могла.

— Что случилось?

Колосова обеими ладонями стирала слезы.

— Застрелился.

— Кто?

— Сверстников.

Телегин остолбенел.

4

В этот день Сергей Сверстников после завтрака пошел гулять в лес: до отъезда на работу оставался еще час. Ноги тонули в опавших листьях. «Скоро надо с дачи возвращаться в Москву», — подумал он. Сверстников остановился перед кленом. «Напропалую горит». Ветер неистово рвал листья, они плыли миг, другой, порывисто взмывая вверх и оттуда падая вниз. Сверстников поймал один лист, словно жар-птицу. «Сохраню, ты еще будешь жить. Жить?»

Листья падают на землю, гонимые ветром, резко скачут по дороге и шуршат. С просеки на дорогу гнедая кобыла вытянула телегу, нагруженную валежником. Колеса обволоклись желтыми, красными, рыжими, черными листьями. На ухабах колеса тоненько скрипят, и кажется, будто это стонут листья.

А умирают ли листья? Нет, не умирают, а перевоплощаются, смешиваются с землей и зачинают новую жизнь. «Приду весной на эту поляну и услышу шорох. Увижу, как поднимается подснежник, вгрызаясь в пористый снег… Это будет первый взгляд осеннего листа в новую жизнь, первая улыбка проснувшейся полянки. А потом и другие листочки дадут себя знать — появится стайка незабудок и будет играть любовь».

Сверстников ворошит ногами листья. У самых его ног выскочила зазевавшаяся мышь и тут же утонула в разноцветном ворохе.

А вот стоит совсем голая липа-сирота — все листочки уже опали, будто покинули дети мать. «Тук-тук-тук». Дятел стучит в ствол, сообщает липе: «Не горюй, в беде не оставлю».

Листья падают и падают, ветер гонит их, они несутся вдоль дорожки, шуршат и шуршат…

На работу ехал на машине. За всю дорогу Сергей Сверстников не сказал ни одного слова шоферу — на сердце было тревожно… Начинали складываться строки нового стихотворения:

Товарищ ветер,

Ныне слишком рано ты

Шумишь под сенью лиственных хором.

В редакции, только сел за стол, позвал Курочкин. Он встретил Сверстникова у двери, обнял и доверительно сказал:

— Особенно не волнуйся, бюро завтра будет, проработаем тебя. Поговорим, поговорим, какое-то решение примем — и дело с концом. Не волнуйся, ты ведь сильный человек. Я это знаю, поймешь все правильно. Придется покритиковать, что сделаешь.

— Какое бюро?

— А… насчет Марьи Андреевны.

— Ты думаешь — я виновен? По-моему, теперь время другое.

Курочкин сморщился:

— Ты это зря — время, эпоха, народ… Это все очень высокопарно. Речь будет идти о тебе, о Марье Андреевне. Ну причем тут время, эпоха, народ!

— За что?

— Без дела-то вроде бы выговоров не выносят.

Под впечатлением этого разговора прошел весь день. Тягостное чувство, как ни старался, Сверстников отогнать не мог, работа не спорилась. Сверстников решил побродить по Москве. Уходя, он сказал Нелле:

— Я ушел. — Нелля услышала в его голосе грусть, в глазах увидела тревогу.

— Что-то случилось?

— Нет, все нормально, все в порядке.

Сверстников вышел на улицу, поежился. Ползли тучи, задевая крыши. Студеный ветер бросал в лицо горсти озябших капель. «Ну и погодка!»

Сверстников шел солдатским шагом, тяжело шлепал ботинками с толстенными подошвами по мутным лужам, брызги летели по сторонам. Встречные девушки осуждающе смотрели ему вслед, как захмелевшему мужику.

Сверстников переходил улицу, не осматриваясь.

— Куда ты, чертов сын? — перед ним с визгом остановилась «Волга». — В рай, что ли? Если туда, то пусть кто другой тебя везет, а не я…

— Не сердись… — проговорил Сверстников и побрел на Гоголевский бульвар.

Он остановился около памятника Гоголю. У подножия стояли свежие астры, белые и розовые, маленькие и большие, чем-то схожие и чем-то разные. Стоял Николай Васильевич Гоголь, всем-то довольный. Сверстников вспомнил другого Гоголя, который сидит и с грустью смотрит на огонь камина, пожирающий лист за листом его «Мертвые души», думает о письме Белинского. «Только этот Гоголь может понять и принять критику неистового Виссариона…» «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что вы делаете!» Как он разговаривал, и с кем? С самим Гоголем!

Вспомнив гневные слова Белинского, обращенные к Николаю Васильевичу, Сверстников посмотрел на памятник и вслух проговорил:

— Нет, не этот, а тот настоящий Гоголь — думающий, страдающий. А есть еще третий, он, говорят, стоит в мастерской скульптора Терентьева. Какой он, тот, третий? Почему его не пустили на этот пьедестал, к этим живым астрам? Может быть, тот, третий, мчится на тройке?

Сверстников вздрогнул, капля дождя упала за воротник. «Ну и погодка!» — поежился он и направился к метро.

Никогда еще Валерия Вяткина так не волновалась. Шофер такси мчал со скоростью шестьдесят километров в час, а ей казалось, что автомобиль еле ползет.

Она позвонила. Дверь открылась. Валерия недоуменно смотрела на Сверстникова.

— Входите, — предложил он.

Вяткина плакала.

— Не плачьте, прошу вас, не плачьте.

Успокоившись, она рассказала ему все, что слышала от Лушкина о его гибели. Сверстников расхохотался.

— Я этого удовольствия моим противникам не доставлю… Застрелишься — и не сможешь поблагодарить «Скорую помощь» за немедленный приезд. Нет, уж извините, я еще поживу, поживу и повоюю!

Любители сплетен

И темной молвы,

Мнение кого

Выражаете вы?

Я коммунист. Коммунисты сражаются до последнего вздоха, они умирают не по своей воле. Жить, жить! Но жить не значит только дышать.

Вяткина подошла к Сверстникову. Он видел ее счастливое, мягко улыбающееся лицо, голубые глаза светились радостью.

— Сергей… Сережа… я тебя люблю, — прошептала она.

Перед Сверстниковым стояла ожидающая Валерия, тонкая, как былинка. Им владело смешанное чувство нежности и тревоги. Он протянул руку, бережно коснулся плеча Вяткиной.

— Любите? — взволнованно спросил он и отошел к окну, бессознательно сорвал цветок фиалки. «Что это я?»

Позвонили в квартиру. Сверстников положил цветок на подоконник и быстро пошел открывать дверь.

— Вот ты где скрываешься? На даче тебя нет, телефон у тебя не работает, говорят, на ремонте… И ты тут, — сердито говорила Колосова, увидев Вяткину…

— Я приехала, когда узнала, что он… застрелился, — объяснила Вяткина.

— Что он — жалкий трус, что ли?! — возмущенно проговорил Телегин. — Ты почему от нас скрываешься? — обратился он к Сверстникову.

— Обдумываю житье-бытье.

За спиной кольчужной дым алтарный,

Слезы вдов, дорог сиротских нить.

Лишь бы вышел в поле враг коварный —

Надо с ним сразиться, чтоб разбить.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

На заседание бюро парторганизации газеты «Новая эра» пригласили всех партгрупоргов и редакторов отделов. Обсуждается персональное дело Сверстникова. Курочкин атакует его вопросами:

— Знал ли ты, что Мария Андреевна сидела в тюрьме за спекуляцию?

— Да, знал.

— Знал ли ты, что она была под следствием за кражу?

— Нет, не знал.

— Знал ли ты, что она уличалась в краже сапог во время заключения?

— Знал.

— Давно ли ты знаком с ней?

— Примерно с год.

— Как ты мог проявить такую непростительную беспечность и рекомендовать ее на завод, который выполняет особые заказы?

— Я поверил Марии Андреевне и взял на себя ответственность за нее.

— Видный общественный деятель ввязывается в устройство жизни какой-то Марии Андреевны, подбирает ее, можно сказать, на улице, и ради нее пренебрегает государственными интересами. Не пойму я этого. — Курочкин развел руками.

Вяткина волновалась. Курочкин обвинял будто ее. Она искала ответы на вопросы Курочкина и мысленно отвечала за Сверстникова. Ее ответы защищали Сверстникова. Ответы же Сверстникова, как ей казалось, обвиняли самого Сверстникова, но он не замечал этого и не искал объяснений, смягчающих его вину.

— В армии-то до какого чина дошел? — спросил Курочкин.

— Гвардии рядовой, — отчеканил Сверстников.

— Наверно, наградами наделен?

— Медалью.

У Курочкина шея осела, голова сравнялась с плечами, покачалась справа налево и обратно.

— Так-так, тк… тк… тк… — выдавил он. — А теперь Иванова бывает у вас на квартире?

— Вначале, когда я устроил ее на завод, она жила у нас, потом ей предоставили место в общежитии. Каждый выходной день у нас бывает.

— Что вас влечет к ней?

— Это очень простой, бесхитростный человек, и так хочется оградить ее от обид.

— Какая лирика! — Курочкин многозначительно посмотрел на Гундобина.

— Кто еще имеет слово? — спросил Коробов.

— Я, — сказал Гундобин. — Меня не удовлетворяют объяснения Сверстникова, какие-то они мелкие, построенные на эмоциях. Перед нами выступал заместитель главного редактора большой газеты, бывший секретарь обкома партии, а поверить этому трудно, я вижу его незрелость, рыхлость принципиальных позиций…

Валерия Вяткина издали, из-за плеча Коробова, наблюдает Сергея Сверстникова. Вот он широко раскрыл глаза и не отводит их от оратора. Засмеялся вместе со всеми и осмотрелся кругом. Поймал пристальный взгляд Вяткиной и задержался. Выступающий сказал что-то важное, и Сверстников резко повернулся к нему. Слушает, на лбу собрались складки, у переносья сошлись две глубокие морщинки. Вяткина думала: «И зачем его надо освобождать, пусть работает… Курочкин — его не тронь, укусит…

Он идет товарищем названным

С медоносной лжой на языке.

За что судят человека?» Она со Сверстниковым спорила, видела, как он беседовал с идейными врагами из-за границы, и Сверстников ей казался бескомпромиссным, а тут свободно так бросают: «незрелый», «беспринципный». «Это Сверстников-то беспринципный!» Вяткина вспомнила его рассказ.

Он со своими друзьями одни каникулы путешествовал по горьковским местам в Молдавии… Долго они всматривались в противоположный берег Днестра, и Сверстникову казалось, что там множество искр горело и гасло, а около далекого костра сидела, склонив усталую голову, старуха Изергиль. «Подумать надо! — говорил кто-нибудь из ребят. — Здесь, вот этой пыльной дорогой, шел Горький». — «Этой дорогой шел и Пушкин, спешил на свидание с декабристами». — «Бескомпромиссный поэт и человек. Горжусь им, — сказал тогда Сверстников. — Хочу быть похожим на него».

Снова в путь. Гурьба ребят бойко шла по дороге, и пыль мелкими облачками поднималась за ними. На палках, перекинутых через плечо, болтались ботинки.

Едва успели они обуться, как двинулись снова в долгий и тяжелый солдатский поход. Сверстникова не призвали в армию по болезни. Проводив друзей, он пошел в военкомат:

— Не уйду отсюда, пока не пошлете на фронт.

И он не уходил день, другой, третий. Его зачислили в армию. Сверстникову посчастливилось: в дни московского наступления на фашистскую армию он оказался в гвардейской дивизии. Войну начал рядовым, закончил гвардии рядовым. «И это он-то беспринципный?!» — про себя крикнула Вяткина. Гундобин в начале выступления волновался, а теперь голос его звучал твердо.

— Когда наблюдаешь Сверстникова в официальной обстановке, можешь обмануться. Но я уже давно заметил, что он жидковат, лезет в споры с людьми, у которых надо бы поучиться, старается поучать, а еще и опыта газетной работы кот наплакал. Теперь видим — спутался с воровкой Марией Андреевной.

Позицию Коробова узнать было трудно, хотя Курочкин к нему давно уже присматривается.

Редактор отдела промышленности и транспорта Селиванов сказал «спасибо» Коробову, когда он предоставил ему слово. Начал он речь неторопливо:

— Я по поручению партбюро был на заводе, где теперь работает Мария Андреевна. Встретился там с мастером Федоровым, который знал Марию Андреевну еще по заключению. В то время он работал в геологической партии, и Мария Андреевна была прикомандирована в качестве повара. «Готовила она хорошо, — рассказывал Федоров, — много радости доставляла геологам, то одно придумает, то другое. Помимо этого, она чинила одежду, стирала. Старательная женщина. Ходила она в старых ботинках, и захотелось мне отблагодарить ее — я пообещал ей новые сапоги. Сапоги доставили без меня, был в отлучке. Она увидела сапожки в связке, такие ей обещали, и взяла их. Мне она сказала: «Так хотелось в новых сапожках пройтись».

Работает Мария Андреевна под его началом и теперь. Видите, как судьба свела их. «Приходит она ко мне на завод, — рассказывает Федоров: «Ба, знакомая! Мария Андреевна, какими судьбами?» — «Работать у вас буду». — «Ты что, слесарь, токарь?» — «Ни то ни се». Взялись мы ее обучать. И ведь какая въедливая, все досконально хочет знать. Свое дело сделает, за чужое берется. Фу ты, какое слово-то: «чужое»!..

— Так и втираются в доверие! — бросил реплику Курочкин.

Селиванов не смог скрыть удивления:

— Почему вы, Михаил Федорович, выступаете в роли судьи последней инстанции? Хоть вы и член партбюро, но вас никто не уполномочивал резюмировать ход обсуждения вопроса.

— Я избран, это дает мне право выражать мнение коллектива, коммунистов. — Курочкин склонился над листом бумаги.

— Я тоже вас избирал, но я не согласен с вами, — продолжал Селиванов. — Факты можно было крутить туда и сюда при культе личности, сейчас факты надо рассматривать объективно. Не пора ли рассмотреть заявление коммуниста Васильева, не пора ли нам поговорить об организаторе дела Сверстникова. Товарищ Коробов, я обращаюсь к вам.

Коробов не ожидал, что рикошетом и ему может влететь, и стал смущенно покашливать.

За Селивановым выступили другие и стали допытываться, какую позицию занимает партбюро.

Выступил Коробов.

— Не всегда молчание бывает золотом, — сказал он. — Молчал я и, как видите, нарвался на упрек. Но я, секретарь парторганизации, должен был выслушать всех. Когда вы выступали, я думал, что до XX съезда партии дело Сверстникова загремело бы. Полетел бы он с занимаемого поста как «шляпа с партийным билетом в кармане», а с ним заодно и некоторые другие, не «шляпы», но сочувствующие. Я не знал, как будут обсуждать вопрос на бюро, но я предполагал, что так именно, как обсуждали.

Товарищ Курочкин, вывод напрашивается один: вы отстали от нас. И вы не одиноки, с вами тот начальник отдела кадров, написавший вам письмо о «преступлении» Сверстникова. Я не ошибусь, если скажу, что он написал письмо на всякий случай, ради страховки, а вы, вы, Курочкин, дали ход страховочному письму.

Чем вы руководствовались, когда намеревались нанести удар единомышленнику по партии, честному коммунисту? — Коробов ожидал ответа. Курочкин багровел, но молчал: он знал, что в гневе можно сказать глупость. — Почему вы так старались вызвать подозрение у всех нас к Сверстникову? Он ведь наш друг, наш товарищ, наш брат, разве мы можем к нему быть злыми? Мне доставляет радость, что у нас теперь нельзя опорочить человека по наговору, по навету.

— И меня это радует! — воскликнул Курочкин.

— Я бы поверил вам, если бы не знал истории с Васильевым. Мы ведь вас предупреждали: будьте к нему внимательным. А как вы поступили? Же-с-то-ко!

— Но-но, осторожней! — сердито и угрожающе проговорил Курочкин.

Коробов на секунду замолчал.

— Васильев должен быть восстановлен. Товарищ Курочкин, у вас есть время исправить ошибку, попробуйте, может быть, получится.

Послышались реплики:

— Мягкий вы человек.

— Поддались.

Вяткина забыла обо всем на свете, как только начал выступать Селиванов. Она увлеченно его слушала и думала: «Есть же люди честные, смелые, верные правде». Коробов тактично говорил, чутко относился к явно виноватому Курочкину.

Коробов не стал отвечать на реплики, внес предложение:

— Отклонить обвинения к Сверстникову как необоснованные. Предложить коммунисту Курочкину восстановить Васильева в прежней должности с выплатой компенсации за вынужденный прогул. Информировать ЦК о положении в редакции. Голосую: кто «за»?

Руки подняли все, кроме Курочкина. Коробов обратился к нему:

— А вы?

— Я… Я тоже «за», — растерялся тот и потянул руку.

Вяткина невольно вспомнила строку из стихотворения Сверстникова:

Он уйдет в обход тропою лисьей,

Он не взглянет в зеркало мечей.

После заседания партбюро Сверстников с Коробовым приехали на квартиру к Нелле. Ее глаза были заплаканы.

— Полюбуйся на эту героиню, раскисла, разнюнилась. Спроси, почему, толком и ответить не сможет, — сердито говорил Коробов. — Видите ли, она ошиблась в Васильеве, а основания для такого вывода где? По глупости, по молодости, глядишь, и действительно беду на себя накликает… Собирайся, поехали к Николаю.

2

Николай Васильев решил сражаться до конца, но на место новой работы не идти. Собственно говоря, и работы новой нет — он был там, но никто ему не предложил должности.

Время шло, и деньги в кармане Васильева таяли, он стал отказывать себе то в одном, то в другом. В столовой брал самые дешевые обеды, от белого хлеба совсем отказался. Затем стал с выбором покупать черный. Он уже брал ржаной не за 16 копеек, а за 14. Настал день, когда взял последние десять рублей со сберегательной книжки. Но, как ни экономил Николай, денег хватило только на неделю.

Из домоуправления пришли и потребовали уплатить квартплату. Магазины торопили взять подписные издания с предупреждением — в случае, если книги не будут выкуплены в срок, их продадут. Пришлось отказаться от автобусов и троллейбусов, когда надо было ехать недалеко. Вскоре и ботинки износились и потребовали срочного ремонта, а денег осталось всего двадцать копеек. Все переговоры вел по телефону, но этот вид связи прервался: телефон без предупреждения отключили за неуплату абонементной платы. Васильев сдал новый костюм в комиссионный магазин.

Так и жил…

Коробов, Сверстников и Нелля застали Васильева за сапожным занятием: он подбивал совсем отвалившиеся подметки ботинок.

Коробов вспомнил, как тридцать лет назад пришел он к Невскому с отвалившейся подошвой на одном ботинке и соврал: «Только вот перед зданием редакции запнулся, и пришлось бечевкой подвязать».

— Угощай гостей, — обратился Коробов к Васильеву. Николай покраснел, уши горели, как будто кто отодрал за них. — Чего раскраснелся?

— Я сейчас, посидите. — Нелля выбежала, она все поняла.

Мужчинам пришлось ее ждать около часа — надо было ей забежать в один магазин, другой. Возвратилась с покупками.

Сверстников поднял рюмку:

— Будьте счастливы!

Коньяк выпил только Сверстников.

— Трезвенники, черт бы вас побрал! — заворчал Сверстников. — Не мужики вы, кисейные барышни.

Коробов смеялся и грозил Сверстникову пальцем:

— Смотри, смотри, как разошелся.

Сверстников рукой растрепал волосы Васильеву.

— Веселей смотри на жизнь!

Разговора не получалось. Сверстников сообразил:

— Гостям пора и честь знать, пусть хозяева отдохнут. — Сверстников взял Коробова под руку, и они, попрощавшись, ушли.

Николай и Нелля не могли освободиться от сковывающей неловкости, обменивались короткими фразами, без надобности переставляли стулья в комнате, предметы на столе. И все же нужное слово кем-то было сказано…

Васильев перед сном сказал Нелле:

— Мне завтра рано вставать: я устроился грузчиком на железнодорожной станции.

— Это еще для чего? Тебе завтра надо быть на работе.

Васильев улыбнулся:

— Корреспонденцию напишу со знанием дела.

3

— Мы ждем тебя к семи часам вечера, — сообщил Лушкин Вяткиной по телефону.

— Я не могу.

— Без тебя не обойдемся, обязательно приезжай.

— Не могу.

Через полчаса позвонил художник Телюмин.

— Все дела в сторону, ждем у Лушкина.

— Не могу.

Вяткина не могла поехать к Лушкину: у нее назначена встреча с Сергеем Сверстниковым. Она так значительна в жизни Валерии, что отложить ее нельзя.

В условленное время Вяткина вышла из редакции, взяла под руку Сверстникова.

— Правда, приятно чувствовать рядом с собой друга? — не то спрашивала, не то утверждала Вяткина.

Сверстников ускорил шаг.

— Куда вы бежите?

— Может быть, начнем разговор, — предложил Сверстников.

До этой минуты Вяткиной казалось легко начать разговор, а теперь она не знала, с чего начать.

— Совсем уже рядом дом, — протяжно сказала она.

Сергей Сверстников тяготился как-то ненароком складывавшимися отношениями с Вяткиной. Он не мог отдать себе отчета, почему приходил к ней домой, ругал себя за это. «И Гале я не осмеливаюсь сказать об этом… Нечестно, противно… Снова иду к ней. Почему?» Рядом с ним шла тоненькая, небольшая Валерия, она была задумчива и в этой задумчивости трепетно красива, как только что появившийся подснежник. Сергей подумал: «Нежная и незащищенная».

Они зашли в ее квартиру.

Валерия не знала, как приступить к разговору.

— Может быть, выпьем чаю? — спросила она.

— Я не хочу.

Вяткина подошла к Сверстникову. Он сказал ей:

— Только не сердитесь: я не люблю вас.

— А я люблю!

Вяткина хотела обнять Сверстникова, он отвел ее руку.

— Меня ждет Галя, — сказал Сверстников и ушел.

Вяткина опустилась на диван. Такого чувства она еще не знала. Бывало, ее посещала тревога, но такой, как сейчас, не было — сердце, мозг, все тело охвачено ею. В мире будто больше не светит солнце, нет тепла, дует леденящий душу ветер. Ею овладела обреченность, безнадежность. Она застонала. Хоть бы выплакаться, но слез не было. С улицы светились фонари, они качались от ветра, и тени прыгали в комнате. Вяткина вскочила с дивана, побежала в ванную, умылась, напудрилась и поехала к Лушкину.

Вошла и ни с кем не поздоровалась. Зименко усадил ее рядом с собой. Все видели грустное, обиженное лицо Вяткиной. По поводу какого-то тоста она выпила.

— Статьи Сверстникова, Колосовой и Телегина — частные выступления. Мы можем и должны с ними полемизировать, мы должны бороться, — сказал художник Телюмин.

— Бояться нечего, теперь не время, когда людей исправляли могилами, — поддержал Зименко. — Я на днях беседовал с писательницей из-за границы, она сообщила, что нами восхищаются в зарубежном мире.

Лушкин воскликнул:

— Валерия! Почему вы, дорогая наша подруга, последнее время не смелы? Может быть, вас сбивает с позиции Алексей Красиков?

Вяткина встала и пристально посмотрела на Лушкина: реденькая бородка, прилизанные со лба к затылку волосы, испуганные глаза. Вяткина читала письмо Алексея Красикова господину Керзону, но не встречалась с ним и не разговаривала по телефону. Только сейчас, после вопроса Лушкина, она обнаружила отсутствие Красикова в этой компании.

Взглянув еще раз в испуганные глаза Лушкина, Валерия Вяткина заговорила:

— Кто говорит о моей трусости? Кто? Лушкин. Всего несколько дней назад на протяжении часа я видела вас надменным барином и презренным трусом. И вот вы бросаете мне слова: «Вы не смелы». Я слушаю, смотрю на всех вас, и выглядите вы жалкими наполеончиками. Я давно уже с вами и только и слышу, как вас поддерживает Запад, а народ, наш народ-то с вами? Писатели, критики, художники — с вами? Нет. Плакать, глядя на вас, надо. Вы трусите сказать правду даже себе… Я дружила с Алексеем. О чем он мне рассказывал? О загранице. Ездит и ездит по всему свету, который раз уже пересек океан. С Россией вы общались понаслышке. Что вы мне о Родине рассказали? Вы говорите о свободе. Свобода не истукан. Я видела свободу в камне — Америка без цепей рабства. Свобода? Что такое свобода? Унизить человека, крикнуть на него, задавить неприязнью? Это не свобода. Я не могу быть с вами.

Все молчали, хотели они слушать или нет, но они слушали, они не были готовы к такому выступлению их бывшего единомышленника и молчали. Они не смели ее прервать.

— Вы говорите о красоте искусства и правде, — продолжала Вяткина, — а на деле глумитесь над красотой и изменяете правде. Я была глупой, назвав тогда вас, Лушкин, силой… Поднимаю бокал… Пейте! Что вы съежились? Пейте! Радуйтесь, что вас хвалят капиталисты. Позор! — выкрикнула Вяткина и бросила на пол не выпитую свою рюмку.

4

После бюро, проходя мимо своего секретаря, Курочкин сердито сказал:

— Ни с кем не соединять по телефону, никого не пропускать в кабинет. Пригласите Гундобина.

Секретарша заметила, что Курочкин был мрачен.

— Хорошо, — сказала она.

Курочкин уселся в кресло и уставился в угол: «Сейчас же надо сообщить Солнцеву обо всем случившемся». Он набрал номер телефона.

Выслушав Курочкина, Солнцев спросил:

— Что ты предлагаешь?

— Пишу записку в ЦК, буду просить срочно рассмотреть вопрос об освобождении Сверстникова с занимаемого поста.

— Что же, пиши, это твое право.

Пришел Гундобин, стали обсуждать план записки.

— Перво-наперво напишем: Сверстников потерял бдительность. Как там ни крути, а ведь ни одного пункта обвинения отвергнуть он не мог. Иванова сидела в тюрьме — сидела, в тюрьме воровала — воровала, знал это Сверстников — знал. — Курочкин рассуждал и ходил по кабинету.

— Тут надо сразу написать, что Коробов по приятельским отношениям выгораживает Сверстникова, — вставил Гундобин.

— А может быть, о Коробове в конце, вначале массированный удар по Сверстникову.

— Можно и так. Тогда надо написать о приеме иностранцев. Помнишь, ты мне рассказывал, как Сверстников разговаривал с американцами? По сути дела провокационно.

— Т-т-т-т… Это ты к месту вспомнил. Как это он им говорил? А, вспомнил: «Я еще буду приветствовать социалистическую революцию в вашей стране». Что еще?

— Не знаю, — проговорил Гундобин.

— Когда личное дело заводится, вспоминай все, так сильнее удар будет.

Курочкин и Гундобин вспоминали, где и когда Сверстников оступался.

— Может быть, нам историю со статьей о Павле Архипове включить? Ленина ведь Архипов написал. А Сверстникову не понравилась такая картина, — вспомнил Гундобин.

Часа через два пакет, скрепленный сургучными печатями, был отправлен по месту назначения.

На другой день в ЦК вызвали Сверстникова и Коробова. Узнав об этом, Курочкин ходил веселый и про себя говорил: «Теперь Сверстников попрыгает, там ему жару дадут».

К концу дня позвонил Солнцев:

— Номер газеты очень хорош. Правильно вы нацеливаете на производство конверторной стали. Меня просили сказать, что статья о специализации колхозов и совхозов превосходна.

— Спасибо.

— Михаил Федорович, — впервые Солнцев назвал Курочкина по имени и отчеству. — Михаил Федорович, завтра на два часа соберите сотрудников редакции. Ваша записка нам о многом сказала…

— Ждем.

Курочкин бойко заходил по кабинету главного редактора.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Все сотрудники редакции собрались в Большом зале. К столу президиума прошли Невский, Солнцев, Курочкин, Коробов, Сверстников. Коробов открыл собрание и предоставил слово Солнцеву.

— Я рад сообщить, что Президиум Верховного Совета СССР наградил главного редактора газеты «Новая эра» товарища Невского за долголетнюю и плодотворную деятельность орденом Ленина.

Дружными долгими аплодисментами встретили сотрудники это сообщение.

— Друзья, — сказал Невский, — я болен, отслужил свое, правительство назначило мне пенсию. ЦК партии нашел, что лучше всего может выполнить обязанности главного редактора Сверстников, Сергей Константинович. Мне тут вот пришла на ум строка из его стихотворения:

Хранить тепло, когда уходит лето,

Суровая обязанность поэта!

Во взорах сотрудников редакции, обращенных к Сверстникову, чувствовалось, что ЦК партии выразил и их волю.

Content

Справедливость

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА